Вызрели на яблоне груша и апельсин.

«Такого не бывает!» – успел подумать Сазонов и проснулся.

Он открыл глаза, прислушался к ровному дыханию спящей жены, но вставать не стал – рано еще. Осторожно, чтобы не потревожить Татьяну, поглядел на светящиеся стрелки часов «Командирские», которые не снимал даже ложась спать. Стрелки показывали пять утра. Можно еще подремать чуток. Сазонов закрыл глаза, попытался уснуть. Не вышло – в голове крутился странный сон про яблоню с необычными плодами.

Чего-чего, а яблонь за свою жизнь Сазонов перевидал немало. Только в отцовском саду в родном селе Пузос росло сортов пять, а то и больше: и китайка, и белый налив, и антоновка, и боровинка, и анис полосатый… Саженец канадской мелбы привез из Львова и лично посадил в саду двоюродный брат отца Макар Григорьевич, майор КГБ, а в прошлом сотрудник легендарного НКВД и МГБ, гонявший по лесам и селам Западной Украины бандеровцев и прочих фашистских недобитков… Сазонов тогда только в школу пошел. Плоды у мелбы крупные, округло-вытянутые, желто-зеленые с красноватым румянцем, а мякоть – белая, сочная, нежная, отдает хорошо настоянной брагой. Как-то еще в младших классах вместе с другими пацанами Сазонов стащил бутыль у деда Василия и попробовал этот дурманящий напиток. Но мелба показалась гораздо вкуснее. А вот у соседки бабы Мани рос пепин шафранный, выведенный селекционером Мичуриным. И непонятно зачем лазали мальчишки к ней в сад за этой кислятиной, когда свои яблоки и слаще, и ароматней! Наверное, только ради приключений: перелезть через забор, тайком пробраться к соседке в сад, набрать за пазуху яблок и сделать ноги, не получив от бабы Мани жгучей крапивой…

Сазонов улыбнулся этим счастливым воспоминаниям. А память тут же унесла его в восемьдесят четвертый.

Он учился тогда на Высших курсах КГБ СССР в Алма-Ате, где даже воздух был пропитан насквозь ароматом апорта. Учебные корпуса и общежитие располагались в огромном яблоневом саду, который тщательно пестовал, привлекая всех свободных от занятий слушателей, начальник курсов генерал-лейтенант Василий Тарасович Шевченко. Старого генерала несколько лет назад с поста председателя КГБ Казахской ССР, не без помощи тогдашнего партийного босса Кунаева, почему-то сняли, но тут же доверили руководство курсами. И Шевченко на новом месте развернул самую бурную деятельность: построил общежитие, учебный корпус и полигон, заложил яблоневый сад. Он оказался прирожденным мичуринцем – росли в этом чекистском саду яблоки самых невиданных сортов. Но ни у генерала-садовода, ни у самого академика Мичурина никогда не получилось бы вырастить на яблоне грушу и апельсин.

«К чему же мне такое диво приснилось? – размышлял Сазонов. – Ну приснилось и приснилось: чекисту обращать внимание на всякую мистику, эзотерику и прочую хренотень вообще-то не положено… Хотя почему бы и нет: может быть, как раз и стоит настоящему чекисту обращать внимание и на эзотерику, и на мистику, и даже на упомянутую хренотень. Ибо во всякой хренотени какое-то рациональное зерно или малая толика этого зерна обязательно имеется. Особенно в такое времечко, в которое выпало теперь жить. Иначе с чего бы в Службе безопасности самого президента целый генерал медитациями и телепатией занимается, и весьма успешно, между прочим… Да, если уж генералы гороскопы составляют, за привидениями гоняются, паранормальные явления ищут, то нам, простым смертным, сам Бог велел!»

На этом оптимистичном выводе Сазонов еще раз попытался заснуть, и тут неожиданно пришла разгадка сновидению: «Да это ж про нашу Контору Глубокого Бурения, и метаморфозы с нею». Только за время его службы секретное ведомство страны переименовывали столько раз, что сами сотрудники путались в наименованиях.

Эта катавасия с самой закрытой организацией Советского Союза началась шестого мая девяносто первого года, когда Ельцин убедил председателя КГБ СССР Крючкова в необходимости образования КГБ РСФСР. И КГБ в КГБ был образован. У председателя российского КГБ генерала Иваненко долгое время не было ни штата, ни нужного числа сотрудников, но его кадровик активно агитировал коллег из общесоюзной Конторы переходить к ним и многих с пути истинного если и не сбил, то серьезно поколебал…

Преобразование Конторы продолжилось уже после августовского неудачного путча. Путч этот, как вскоре выяснилось, никаким путчем не являлся, но оказался одним из главных гвоздей, забитых в крышку гроба уже дышащего на ладан, но еще живого СССР! Победивший в августовском противостоянии Ельцин тут же издал указ о приостановлении деятельности коммунистической партии, благодаря которой и совершил свою головокружительную карьеру от инженера-строителя до первого секретаря Московского городского комитета КПСС.

В ночь с 22 на 23 августа 1991 года толпа его сторонников снесла с постамента памятник первому чекисту, железному Феликсу – символу Лубянки, а 22 октября двурушник Горбачев, справедливо заслуживший в народе кличку «Мишка-меченый», подписал Постановление Госсовета СССР, по которому на месте единого КГБ Советского Союза образовались три самостоятельных учреждения: Межреспубликанская служба безопасности СССР, Центр службы разведки СССР и Комитет по охране государственной границы. И хотя Контора в тот момент вроде бы устояла, но перестала быть монолитом. Опытные аналитики ведомства уже тогда прогнозировали, что одной внешней атрибутикой дело не ограничится – упразднение руководящей роли партии в советском обществе и раскол единого КГБ – это шаги к полному развалу системы безопасности и правопорядка, и, значит, прямой путь к скорому краху самого Советского Союза…

Сазонов именно в ту пору и начал забрасывать руководство Управления Особых отделов КГБ СССР по Внутренним войскам, где он служил, рапортами с просьбой перевести в ГУБОП – Главное управление по борьбе с оргпреступностью.

Коллеги отговаривали: «В такие времена лучше не рыпаться, а держаться за насиженное место». Место у Сазонова и правда было неплохим – он служил старшим оперуполномоченным отдела кадров… Но Сазонов рвался на «землю», хотел заниматься не штабной, а настоящей оперативной работой. Рвался, рвался и вырвался под очередной Указ…

19 декабря 1991 года, в самый канун главного чекистского праздника и в день особых отделов, его наконец перевели старшим оперативным работником в Главное управление по борьбе с организованной преступностью Агентства Федеральной безопасности России (АФБ) – так КГБ РСФСР стал именоваться с некоторых пор. И в этот же день на Лубянке зачитали Указ Ельцина «Об упразднении МСБ СССР и создании Министерства безопасности и внутренних дел РФ (МБВД)».

Это «чудище обло, озорно и лаяй» одним махом объединило «Младших Внуков Дзержинского» из МВД и «Старших братьев» из КГБ. Видимо, именно этот «монстр» МБВД и приснился сегодня Сазонову в виде раскоряченной яблони с вызревшими на ней грушей и апельсином. Это соединение несоединимого – контролирующих и подконтрольных, надзирающих и проверяемых – и вызвало у него полное ощущение нереальности происходящего.

И на Лубянке, и на Житной, где располагалось МВД, восприняли тогда новость без энтузиазма. Новые коллеги Сазонова невесело шутили: «Теперь нам кроме плаща и кинжала выдадут еще и милицейские свистки». Ну, до свистков дело, конечно, не дошло, а вот путаницы и неразберихи в работе новоявленного «монстра» было так много, что он не просуществовал и одного месяца. 14 января 1992-го решением Конституционного суда Российской Федерации объединение было признано незаконным, и через десять дней появился новый Указ Первого лица об образовании Министерства безопасности России на базе АФБ.

Все эти преобразования и переименования происходили так стремительно, что управление кадров Конторы не успевало менять удостоверения личности сотрудников. Дело доходило до курьезов.

Четвертый отдел, где служил Сазонов, поехал на задержание бандитов из «чеченского криминального сообщества». Случилось это еще при бывшем начальнике отдела, офицере не робкого десятка и любителе шашкой помахать, самому впереди всех на задержание ломануться и весь отдел за собой увлечь, хотя для таких операций специально обученные силовые группы существуют. Впрочем, в тот памятный раз они и силовиков вызвали, и сами пистолетами обвешались, как ковбои из вестернов (хотя с оружием и так не расставались никогда!), и «броники» на себя напялили, и затрещавшие по швам куртки и плащи поверх надели, и двинули прямиком в элитную еще с советских времен гостиницу «Украина».

Швейцар в ливрее, очевидно, из БС – бывших сотрудников, на красные корочки отреагировал правильно, мгновенно пропустил их в помпезный вестибюль и лишних вопросов задавать не стал. А вот барышня-администратор навалилась высоким бюстом на стойку регистрации, называемую на западный манер – «рецепшн», и на требование дать ключи от номера 509, в котором, по сведениям «наружки», находились упомянутые «злодеи», строго потребовала документы и ордер на обыск и стала изучать их с въедливостью опытной сотрудницы прокуратуры.

– Ключи от номера я вам не дам, – возвращая документы, довольно дерзко заявила она, хлопая огромными, как у Мальвины, накладными ресницами.

– Это почему? – наглость администраторши обескураживала.

– А у вас документы недействительные…

– Как это недействительные? – возмутился бывший начальник. Он был выходцем из особистов знаменитой дивизии имени Дзержинского и не привык, чтобы всякие «мальвины» с ним так разговаривали.

Администраторша надула ярко накрашенные губы:

– Ну, посмотрите сами. Постановление на обыск – на бланке Министерства безопасности, печать на нем – Агентства федеральной безопасности. А у вас лично – удостоверение несуществующего КГБ! Вы, господа, сами-то понимаете, кто вы, откуда и зачем? Будьте добры немедленно покинуть гостиницу, иначе я вызову службу безопасности… – она потянулась к телефону, но Серега Нефедьев, могучий, как атланты, что держат небо на каменных плечах, нежно положил на ее руку свою тяжелую длань, а бывший начальник (тогда еще не бывший, а вполне себе действующий) вежливо, но твердо повторил:

– Ключи от номера и пройдемте с нами, гражданочка…

– Да никуда я с вами не пойду! Вы – самозванцы! – взвизгнула администраторша, вырывая руку. – Да вы хоть знаете, кто там живет?! Да у него охраны десять мордоворотов, таких, как ваш… – гневно зыркнула она на Нефедьева.

– А мы вот с вами туда сейчас пройдем и посмотрим на эту охрану… – Нефедьев шагнул за стойку, обхватил администраторшу за оплывающую жирком талию и развернул лицом в нужном направлении.

Всей группой они двинулись к лифту. Администраторша еще вяло упиралась и тихонько повизгивала, и только на пятом этаже, когда рядом с лифтом увидела бойцов из группы «Альфа», экипированных, как пришельцы с другой планеты, она несколько успокоилась и сумела безо всякого ущерба для собственного здоровья выполнить отведенную роль – коротко постучать в нужную дверь и попросить открыть ее для обслуживания номера…

С помощью «Альфы» Сазонов с коллегами быстро «упаковали» не успевших ничего сообразить чеченцев и вызвали в гостиницу коллег из МУРа – для транспортировки задержанных в СИЗО. С МУРовцами бывший начальник хорошо ладил: доблестная милиция никогда не отказывала в помощи, ибо и самим галочка шла в строку, да и «старшим братьям» оказанная вовремя помощь непременно когда-нибудь зачтется. Устройство задержанных в камеры, сдача вещдоков – процедура непростая. Милиционеры с ней справлялись куда быстрее, чем чекисты, и грех было этим не воспользоваться.

В номере честь по чести, с понятыми и составлением протокола, провели обыск. Отправили злодеев на нары. Во время обыска наткнулись на бар с баррикадой невиданных заморских напитков и не удержались: со старшим из ментов – майором – хорошо вмазали по случаю реализации. Посиделки затянулись. Домой ехать было уже поздно, да и бессмысленно: пока доберешься, уже рассвет. Как были в бронежилетах и при оружии, завалились на роскошные гостиничные диваны… И пока еще не захрапели, изрядно выпивший милицейский майор вдруг заныл:

– Ну вот мы же с вами недавно одной-единой конторой были. Вы вроде бы мужики порядочные, я лично ничего против вас не имею, но скажите, зачем вы мою жену вербуете?.. Хотите, чтобы на меня стучала?..

– Да нет, мы про тебя и так все знаем!

– Тогда и от жены моей отвяжитесь…

– Да ты что – с дуба рухнул? Кто она такая, твоя жена, чтобы мы ее вербовали!

– Она бизнес открыла… Туристов российских в загранку отправляет!

– Ну и что с того?

– Да вот повадился к ней один из ваших… Склонял к сотрудничеству…

– Ну, склонял – еще не значит, что склонил, – хмыкнул Сазонов. – А скажи-ка, друг любезный, твоя жена туристов перестала отправлять после подходов к ней, как ты выразился, нашего сотрудника?

– Нет, отправляет по-прежнему…

– Значит, спи спокойно. Никто твою жену не завербовал!..

Утром этот майор с бодуна никак не хотел просыпаться, стали его расталкивать, а он – ни в какую, тут Нефедьев и заорал благим матом:

– Подъем, мент, такой разэтакий! Просыпайся! Не позорь жену – агента службы безопасности!..

Над ухом Сазонова резко зазвенел будильник, напоминая, что у нового дня новые заботы. Останавливая назойливую трель, Сазонов нажал на кнопку и тяжело прошлепал в ванную.

Пока он мылся, брился, одевался, поднялись домочадцы: жена и дети – старшая Леночка и младший Денис.

Заспанная дочь чмокнула его в щеку и ушла в свою комнату досыпать – она училась во вторую смену, а Татьяна, собирая третьеклассника Дениса в школу, спросила:

– Доведешь?

– Прости, уже не успеваю… Да и что его отводить? Школа – в трех шагах. Денис у нас уже взрослый мужчина, сам дойдет… Правда, сын?

«Взрослый мужчина» кивнул:

– Угу, – и спросил: – Папуль, а в воскресение в зоопарк пойдем? Ты уже давно мне обещал…

Надевая реглан – кожаную куртку, подаренную знакомым вертолетчиком, Сазонов улыбнулся:

– Конечно, сынуля, обязательно сходим, – при этом он успел поймать себя на мысли, что, если бы Дениска знал, в каком «зверинце» ему приходится каждый день работать, наверное, лучше бы в московский планетарий сходить предложил.

Татьяна расценила его улыбку по-своему и неожиданно взорвалась:

– Ты бы хоть сыну не врал! Только все обещаешь… А самого месяцами дома не видим… Вчера вот опять за полночь явился, и амбре такое, как будто сутки пил, не просыхая… Что это за служба такая? Каждый день – одно и то же! И что на этот раз? Успешная поимка очередного шпиона, новое звание сослуживца или снова чей-то день рождения?

Сазонов попытался приобнять жену: ну, не при ребенке же выяснять отношения…

Но она отстранилась и, подтолкнув Дениса к кухне, мол, иди завтракать, продолжала выстреливать в лицо Сазонову злым полушепотом:

– В доме лишнего рубля нет, а на пьянку где-то деньги ты находишь… Лучше бы о нас подумал, о своей семье… У Ленки вон выпускной скоро, ей платье нужно. Дениска ходит в пальто, из которого давно вырос. Я уже про свои демисезонные сапоги просто молчу: каблуки все стоптались – глядеть стыдно…

Сазонов, не дослушав жену, вышел из квартиры, плотно закрыв за собой дверь.

Из подъезда новопеределкинской многоэтажки Сазонов вышагнул в раннее, необычно холодное майское утро. Птиц не было слышно, на зеленой траве – иней, изо рта – пар. А ведь уже двадцать второе число! Значит, пришли «черемуховые» или Николины холода. Он вдохнул полной грудью стылый воздух и как будто впрямь уловил запах черемухи.

«Хорошо, что реглан надел», – похвалил себя Сазонов и направился к безлюдной автобусной остановке: основной поток пассажиров здесь появится минут через тридцать. Этим Сазонов обычно и пользовался, чтобы добраться до метро пораньше и избежать там утренней толкучки.

За несколько лет службы в столице он приноровился, понял, что в суетливой московской жизни побеждает тот, кто на полголовы обгоняет толпу. Коренной москвич экономит каждое мгновение: знает, в какую дверь автобуса зайти, чтобы у ближайшей станции метро очутиться первым, в какой вагон необходимо сесть, чтобы на станциях пересадок оказаться поближе к нужному переходу, как двигаться в потоке людей, чтобы тебя не смяли и не сбили с темпа… Обязательно учитывается, из какого вагона лучше выйти на станции назначения, чтобы, обгоняя остальных, метнуться к эскалатору и подняться наверх, не простаивая длинную очередь внизу. Эти малые мгновения, складываясь на протяжении дня в минуты, а то и в часы, экономили массу сил, а значит и жизненной энергии, которой столичное людское скопище, как некое мистическое тысячеглавое чудище, питается. И этот вампиризм толпы, безо всякой мистики, вполне реально ощущал на себе Сазонов.

Вот и теперь на остановке, поеживаясь и ожидая, какой из двух проходящих здесь автобусов подойдет первым, он заранее прикинул, как поедет в каждом из возможных вариантов, где сядет, где перебежит, экономя пресловутую жизненную энергию, которая ему сегодня еще ой как понадобится.

Первым подошел практически пустой восемьсот десятый.

«Значит, поеду до проспекта Вернадского, а там по красной линии до самой Лубянки…» – входя в салон, определился он с маршрутом. Сунув под нос сонному кондуктору «мурку» – удостоверение сотрудника МУРа – один из имевшихся у него документов прикрытия, который к тому же еще давал право бесплатного проезда в общественном транспорте, Сазонов плюхнулся на свободное место в конце салона и уставился в окно.

Дорога до службы занимала полтора часа, что по московским меркам не так много. Но и это время Сазонов пытался использовать рационально. Сидя в автобусе и в поезде метрополитена, по оперативной привычке не выпуская из внимания переднюю и заднюю полусферы, он мог себе позволить думать обо всем, что душе угодно. Как правило, «дорожные мысли» были о службе, о том, что предстоит сделать с утра пораньше, а что потом… Такое планирование – сержантский навык, усвоенный еще со срочной службы и закрепленный в военном училище, где четыре года он был замкомвзвода курсантов, – сегодня как-то не пошло впрок. В голове Сазонова, как бы ни хотелось их сразу забыть, крутились в общем-то справедливые и оттого еще более обидные слова жены про безденежье и службу – без выходных и проходных.

«Права, конечно, Татьяна: мало бываю я дома и ей с детьми внимания почти не уделяю…» – запоздало согласился он с женой.

Во рту было сухо. Вчера с новыми коллегами из нового отдела, где служит Сазонов с прошлого года, в самом деле слегка усугубили по поводу: практически завершили дело «оборотней». И новый начальник Сазонова – Виктор Леонардович, курирующий его нынешний отдел в переименованном в очередной раз старом управлении, сказал, что теперь можно готовить дело к передаче в суд и даже пообещал Сазонова, как разработчика операции, к госнаграде представить. «Ну, представит или нет – это еще бабушка надвое сказала, но нечастая похвала начальника сама по себе стоила того, чтобы пропустить стопарик-другой в доброй компании… Вот и пропустили… Только в одном Татьяна не права: никаких семейных денег он не пропивал. Невозможно пропить то, чего нет! Вот и вчера глушили с ребятами спирт, который от чистого сердца и по доброй памяти подогнали земляки из Петровского спиртзавода. Закусывали яблочками из родительского сада и пирожками из буфета – их взяли вскладчину… Скромно, но душевно посидели прямо в служебном кабинете… Зажевали зернами кофе спиртовой выхлоп – и по домам. Хорошо еще, что догадался сегодня с утра водички не попить! А то спирт – штука коварная: вода на старые дрожжи попадет – и снова захмелел!» И еще подумал Сазонов в связи с этими, не шуршащими в его карманах дензнаками о том, сколько раз ему за постсоветские годы приходилось в руках держать изъятые на разных обысках упаковки, а то и мешки с валютой и с родными «деревянными» – в крупных и мелких купюрах. И ничего ведь к рукам не прилипло, и главное – мысли ни о чем таком ни разу не возникло – так крепко вошел в плоть и кровь наказ про чистые руки, горячее сердце и холодную голову, данный незабвенным Феликсом Эдмундовичем советским чекистам…

В новый отдел, под крыло к новому начальнику, перешел Сазонов не только потому, что здесь предложили подполковничью должность – он майором все положенные сроки уже года два как перехаживал, а скорее оттого, что надоело уже до чертиков гоняться по Москве за качками в малиновых пиджаках с золотыми цепями на бычьих шеях, и замаячила впереди настоящая чекистская деятельность в управлении по борьбе с контрабандой и коррупцией.

Поманил его тогда новый начальник «активными мероприятиями» по реальному противнику, тому самому забугорному «мистеру Ланкастеру», о котором пел когда-то Высоцкий, ибо Сазонову обрыдло уже на упреки руководства, дескать, мало результатов в работе, дерзко отвечать:

– Дайте мне, Виктор Леонардович, двух штатных понятых, и я вам каждый час буду спекулянтов и их бандитскую «крышу» прямо к кабинету доставлять… Вон их сколько в Москве толчется… А нам надо настоящей коррупцией заниматься! Ее на рынке среди утлых старушек и бандюганов не найдешь… Коррупция – в элитных банях и ресторанах, в министерских апартаментах и высоких начальственных кабинетах прописалась. Она с иностранными фирмами и холдингами связана, от которых тянутся щупальца к иноземным спецслужбам.

Да, переходя в новое управление, повелся Сазонов на то, что «активные мероприятия» – это вербовки, подставы, разработки, комбинации, что, наконец, он, как настоящий контрразведчик, будет заниматься безопасностью государства и доберется до иностранных советников и специалистов, среди которых немало штатных сотрудников ЦРУ. Эти новоявленные «партнеры» проникли в органы государственной власти и с ее же разрешения и при ее попустительстве чувствуют себя сейчас в правительстве России и даже в администрации Первого лица страны вольготнее, чем в родном Лэнгли… Да и как им себя вольготно не чувствовать, если считают они российское правительство уже колониальным, а Центробанк России – филиалом МВФ!..

Словом, поверил Сазонов, что Контора еще способна творимый в России своими и чужими беспредел если не прекратить, то хотя бы приостановить… Наивный! Едва только подал он новому начальнику Виктору Леонардовичу план оперативной разработки, в котором один из таких забугорных советников косвенно упоминался, как замахал на него руками новый начальник и даже отпрянул в сторону:

– Ты что, ты что, Михаил Иванович! Не лезь туда и из головы выбрось всякие подобные мысли! Не нашего это с тобой ума дело… Тут большая политика замешана…

– А что нашего ума дело? – включил «простака» Сазонов.

– А вот это! – не заметил скрытой иронии новый начальник и сунул в руки Сазонова дело «оборотней».

Дело еще – и не дело вовсе, а так, несколько листочков с оперативной информацией, из которой следует, что в Шереметьево группа сотрудников аэропорта и какие-то сержанты милиции занимаются контрабандой.

«Вот так опустил: со шпиона в министерстве на сержанта-мента… Все, как в учебнике по оперативной работе – переключение внимания на негодный объект», – подумал Сазонов и вопросительно посмотрел на нового начальника:

– Виктор Леонардович, ну нам же по статусу с коррупцией бороться надо, а не с сержантами… Какие из них коррупционеры? Это ж мелочь пузатая…

– А ты сядь и подумай! Коррупционеры – не коррупционеры, а контрабанда налицо… Наше управление как называется? Правильно – коррупции и контрабанды! Ну, что ты стоишь? Иди, работай!

Сазонов хотел было переспросить: так садиться ему и думать или идти и работать, но понял, что новый начальник подобного юмора не поймет, что принцип «стой там – иди сюда» в центральном аппарате столь же всесилен, как и в пехотной роте. Он сказал: «Есть!» – и поехал в Шереметьево, чтобы «определиться на местности», как учил его первый наставник в чекистском ремесле, старший оперуполномоченный майор Морозкин…

В аэропорту, в этом краю «непуганых дураков», как сразу окрестил Шереметьево Сазонов, обстановка для оперативной работы была самая благоприятная – целая куча потенциальных помощников из самых разных родственных структур: отряд погранконтроля, где свой разведотдел и особый отдел имеются; транспортная контрразведка и представитель родного управления по борьбе с коррупцией и контрабандой, которое выросло из управления «В» Третьего главного управления КГБ, курировавшего милицию и Внутренние войска… И в каждой из упомянутых структур у Сазонова, как будто специально, нашлось не по одному даже, а по несколько бывших сослуживцев… С одними встречался в особом отделе пограничного округа в Алма-Ате, с другими – во Внутренних войсках, с третьими – уже в Конторе…

И первые, и вторые, и третьи сразу дали наводки, помогли с контактами: с кем нужно поговорить, с кем в перспективе плотно поработать, на кого обратить особое внимание… Естественно, и первую, и вторую, и третью информации пришлось ему проверять и перепроверять. И не из недоверия к источнику, а потому, что без таких проверок никакой оперативной работы не бывает. Но все это происходило в одном, сравнительно небольшом здании аэропорта, где все друг у друга на виду, где, к вящему удивлению Сазонова, многие службы и процессы были уже компьютеризованы – такого еще и на Лубянке-то не было!

Немудрено, что, «роя копытом землю», изучив материалы в базе аэропорта о вылетах лиц оперативной разработки за рубеж и их возвращении в Россию, беседуя с сотрудниками шереметьевских служб и местной таможни, опрашивая милиционеров и пограничников, наблюдая, анализируя, сопоставляя и делая выводы, Сазонов вскоре обладал практически всей полнотой информации по ДОУ, то есть делу оперативного учета, которое вскрывало в аэропорту целую систему отлаженного контрабандного канала для вывоза за рубеж икры, лекарств и драгметаллов. Через несколько месяцев интенсивной работы ему стали поименно известны почти все участники криминальной цепочки: «крышующие» этот нелегальный бизнес сотрудники милиции и связанные с ними представители бандитской группировки. Обозначились выходы и на предприимчивых дельцов из числа иностранцев, торгующих с Турцией, что открывало для Сазонова перспективу уже в ближайшее время прокрутить комбинацию, позволяющую подставить своего агента представителям турецких спецслужб (вот они долгожданные «активные мероприятия»!) и через эту подставу, возможно, выйти на вербовку турецких коллег…

Так предполагал Сазонов, но все пошло вопреки его планам. Не зря учили Сазонова в молодости бывалые опера Морозкин и Моисеев, что всякий план чреват провалом. Возникла ситуация, про которую в армии говорят: все было хорошо, пока не вмешался генштаб…

Однажды, когда новый начальник, уже упомянутый Виктор Леонардович, находился в отпуске, заглянул в кабинет к Сазонову полковник, один из заместителей начальника службы Павел Михайлович, и с порога начал его выстраивать:

– Михаил Иванович, почему у вас преступники на свободе разгуливают?

Сазонов такие «наезды» не любил, поднялся из-за стола и довольно недипломатично ответил:

– Прошу вас выражаться яснее, Павел Михайлович. Какие преступники и где разгуливают?

– Вы занимаетесь проверкой?.. – полковник назвал фамилию одного из шереметьевских милиционеров.

– Я.

– Так что же вы тянете с реализацией?

– Жду, когда начальник вернется. Начнем вербовать…

– А куда вы их готовите? – немного сбавил тон заместитель начальника службы.

– Подстава турецким спецслужбам… План у меня имеется. Нужна виза начальника.

– Да какая подстава? – снова взъерепенился полковник. – Он – обычный контрабандист и его немедленно сажать надо!

Сазонов попытался разъяснить, что турки, то есть их спецслужбы, тоже знают, что имярек – контрабандист, а мы его завербуем и сделаем им подставу…

Полковник рукой махнул и головой покачал недоверчиво:

– Да нет, это – лишнее. Завтра же этого контрабандиста брать надо!

Сазонов взмолился:

– Павел Михайлович, дайте несколько дней, пусть хоть начальник мой вернется… Ему-то я что скажу?..

Полковник снова махнул рукой, мол, делай, что хочешь, и выскочил из кабинета.

Сазонов выдохнул: пронесло, а утром девчата из ОТМ – службы техподдержки – звонят:

– По вашим объектам в Шереметьево аресты какие-то непонятные пошли…

Сазонов метнулся в аэропорт, а там вовсю МВД и прокуратура орудуют, задержали несколько грузчиков и водителей, которые проходили у Сазонова по делу оперативного учета. Они, эти расхитители «криминальной собственности», вместе с дежурным нарядом милиции вскрыли несколько ящиков с нелегальной икрой, готовящихся к отправке за границу, взяли себе по десятку банок и решили их вынести из аэропорта. На этом их и повязали и лепят им теперь «контрабанду».

Следствие вела молоденькая и весьма симпатичная сотрудница прокуратуры. Сазонов стал ей объяснять, что контрабанда – это не тогда, когда что-то выносят из аэропорта, а когда икру за границу большими партиями переправляют:

– Вот вы сейчас, товарищ следователь, задержали несколько расхитителей, и один раздербаненный ящик им «шьете», а сколько тонн этой икры за бугор ушло, не знаете и знать не хотите, и нам, понимаете ли, всю малину портите…

У «следачки» аж слезы на глазах выступили – это у нее оказалось первое дело, как, впрочем, и у Сазонова в новом отделе:

– Что же мне делать?

Сазонов растолковал ей, отгоняя при этом тревожную мысль, что вовсе не его ипостась – учить уму-разуму пусть и неопытную, но все же сотрудницу прокуратуры, у которой в отличие от него самого высшее юридическое образование имеется:

– Вы главное – правильно протокол составьте и в нем отразите: так значит и так, икра не здесь, в аэропорту, производится и в банки расфасовывается. Как именно попала партия данной икры в Шереметьево, следствию пока не ясно. Но совершенно точно установлено, что собирается эта партия покинуть аэропорт незаконным образом, то есть – контрабандой. А контрабанда – это уже наша подследственность. Через три дня вы дело нашим следователям передадите, а мы уж как-нибудь разберемся, что да к чему…

– А мне в эти три дня чем заниматься? – изо всех сил попыталась улыбнуться юная сотрудница прокуратуры.

– Допрашивайте задержанных. Но при этом главных злодеев не спугните. Ведь грузчики и водители сейчас на допросах начнут свою «крышу» называть… Вы всех сразу станете арестовывать, а это пока делать не надо, поскольку именно эта «крыша» и есть предмет нашего пристального чекистского интереса.

– Так вы меня, товарищ майор, в случае чего защитите? Прикроете? – попыталась найти хоть какую-то опору своей дальнейшей деятельности следовательница.

– Защитим! Прикроем! Для этого и предназначены, – пообещал Сазонов.

Через несколько дней уже «конторские» следователи взялись за дело, и расследовалось оно быстро и как будто даже легко, обогатив Сазонова неоценимым опытом тесного взаимодействия и сотрудничества со следствием…

Хотя без курьезов и тут не обошлось.

Вернулся из отпуска новый начальник Виктор Леонардович и сразу начал с упрека:

– Ты зачем двадцать пять человек арестовал?

Сазонов пожал плечами, мол, не я арестовывал, а МВД. И удивился про себя, что этот новый начальник, который прежде огорчался, что раскрытых дел и зачетных «палок» мало, теперь спрашивает с него про арестованных милиционеров так, как будто он, Сазонов, у них замполитом является и за их политико-моральное состояние ответственность несет, как будто вовсе не его, Сазонова, дело – этих коррупционеров в погонах на чистую воду выводить и к ногтю прижимать.

Виктор Леонардович, словно на немой вопрос подчиненного отвечая, разволновавшись, заговорил вдруг не своим, высоким голосом и даже руками всплеснул:

– Если все они – контрабандисты, то есть государственные преступники, с нас же с тобой завтра и спросят: куда, мол, вы раньше смотрели? Они же менты, то есть наши с тобой непосредственные подопечные. Соображаешь? Вот что, Михаил Иванович, – перешел он почти на дружеский тон, – сядь и подумай, да поезжай-ка в «Лефортово», проинструктируй там своих арестованных ментов, пусть они больше друг друга не сдают! Иначе мы запурхаемся!

Сазонову и самому жалко было молоденьких сержантов и младших лейтенантов, попавших как кур в ощип и по причине собственной дурости и жадности оказавшихся «госпреступниками». Их не пришлось даже пугать расстрельной статьей – все рассказывали сами, добровольно и охотно, да так рьяно, что некоторым бы и остановиться в своем простодушном и покаянном словоизвержении не мешало бы…

Сазонов поехал в Лефортово и стал беседовать с каждым задержанным в отдельности, внушать по-отечески, мол, если сам попался, колись, как арбуз, а сдавать товарищей – это в общем-то не по-офицерски и не по-сержантски, особенно если сдавать не за что…

Одного младшего лейтенанта Сазонов спросил:

– Зачем ты своему коллеге Васе деньги давал?

Тот простодушно ответил:

– Так Вася очень бедно живет, вот решил ему помочь… Но он честный мент. Он никого не «крышует».

– Зачем же ты тогда его сдал, если он честный?

– Вы же сами сказали всю правду говорить…

– А ты, дурья твоя башка, разве не понимаешь, что безвинного коллегу в дело втягиваешь? Теперь придется на допросе признаться, что ты его оговорил…

– За что же я могу оговорить Васю, если он человек хороший? Мы с ним еще со школы милиции дружим…

– Вот и скажи на допросе, что оговорил Васю в отместку за то, что он тебе когда-то в школе милиции подножку на кроссе поставил…

Или еще смешнее. Стали этого Васю выпускать как невинно оговоренного. Позвонил Сазонову следователь конторский, предложил:

– Этот Вася в самом деле парень совестливый и служить дальше хочет. Может, пригодится тебе на будущее. Подойди, побеседуй…

– Добро, подойду. Но ты ему намекни, что своим освобождением он одному хорошему человеку обязан… Если, мол, этот человек обратится, будь любезен, ответь добром на добро…

Выпустили Васю. А Сазонов как-то завертелся, сразу побеседовать с ним не смог. Разыскал этого лейтенанта через неделю. Дескать, ты помнишь, что освобождением обязан одному хорошему человеку. Вот он, дескать, я…

Вася серьезно ответил:

– Я вас давно уже жду. Все делаю, как вы сказали, вашу литературу среди сотрудников аэропорта распространяю добросовестно…

– Какую литературу?

– Баптистскую.

Сазонов аж позеленел, как пограничная фуражка, вспомнив, как еще служа в погранавиации замполитом эскадрильи, сталкивался несколько раз с солдатами-баптистами, которых по указанию особистов приходилось срочно переводить куда-нибудь в стройбат, дабы остальной личный состав не разлагали:

– Дурило ты тещино, какие баптисты? – взвился он на Васю. – При чем здесь они? Вместо их книжечек ты мой портрет носить в кармане обязан и каждый день на него молиться!

Но Вася упрямо настаивал на своем:

– Я вам, конечно, благодарен, товарищ майор, но и баптисткой церкви тоже весьма признателен…

Оказалось, не успел этот Вася домой прийти, как теща ему выложила, что надо ему завтра с ней пойти в баптистскую церковь, отблагодарить тех, кто молился о его освобождении:

– Мне сегодня наш проповедник сказал, что ты вернешься… А потом, дескать, его отблагодаришь!

Вася и отблагодарил – снял с книжки все свои накопления и к баптистам отнес…

Сазонов только головой покачал – экую шутку с его потенциальным агентом баптисты сыграли. Пришлось ему намечавшуюся Васину вербовку отложить, дабы самому, как невесело шутил потом Сазонов, в сети сектантов не угодить…

И таких случайных персонажей, как этот непутевый Вася, оказалось среди арестованных «оборотней» предостаточно. Немало усилий пришлось потратить, чтобы их на свободу вернуть и на путь истинный наставить, равно как и добиться того, чтобы те, кто по-настоящему виновен, дошли в конце концов до скамьи подсудимых.

…Сазонову снова вспомнился вчерашний вечер и обещание Виктора Леонардовича представить его к госнаграде. И память, эта неуемная странница во времени и пространстве, уже собралась было подкинуть ему случай из далекого прошлого, когда начальник политотдела авиаполка Трубицын в сердцах порвал готовый к отправке наградной на него, тогдашнего замполита авиаэскадрильи Сазонова, но в этот самый момент репродуктор женским, с металлическими нотками голосом объявил: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Лубянка».

Вынырнув из метро, Сазонов оказался на Лубянской площади, которая вместе с ближайшими ее окрестностями всегда представлялась ему некой планетой, где существуют вроде бы независимо друг от друга, но накрепко друг с другом связанные континенты, материки и острова – все эти, находящиеся на некотором отдалении или стоящие впритык и образующие целые комплексы, здания и сооружения. Прежде скрытые от чужого интереса под условными номерами – от одного до пятнадцати, они в эпоху перемен всплыли из глубин «холодной войны», точно межконтинентальные подводные лодки, и находящиеся в них команды разных управлений, центров и служб теперь через окна, словно через перископы, озирают знакомую издавна округу. Смотрят и не узнают ее.

Такая фантасмагорическая картинка всего на мгновение встала перед глазами Сазонова, и он тут же отмел ее, ибо и он сам, и его сослуживцы, которых среди утренней еще не густой толпы сразу узнавал по неброским одеждам, деловой походке и сосредоточенно-хмурым лицам, ни в какой «подлодке» никогда не находились. Они постоянно крутились, вертелись, варились в самом центре этой новой, не укладывающейся в мозгу реальности, в которой нет уже перед домом-два памятника создателю ВЧК, а оставшийся после его свержения постамент стыдливо заколочен нестругаными досками.

Да и сама Лубянская площадь – центр служебной вселенной Сазонова, превратилась за прошедшие два года в подобие рынка, о котором хриплым голосом из всех репродукторов распевала с надрывом Маша Распутина. И Москва, некогда златоглавая и православная, а потом краснозвездная и вознесшаяся ввысь сталинскими высотками, точно птица, раненная в сердце, задыхалась и трепыхалась в сетях этого, чуждого ей «дикого» рынка, скукоживалась от въехавших на ее улицы и площади, словно танковые колонны «западных партнеров», многочисленных железных «комков» и валютообменников, стихийно возникающих торговых рядов, где продавалось все – от диковинных заморских «сникерсов» и «марсов» до самопальной водки и пива непонятного разлива, от поношенных вещей и до настоящего антиквариата…

Вот и сегодня, несмотря на зябкое утро, вдоль витрин «Детского мира» десятка два интеллигентного вида старушек и женщин помоложе уже расставили ящики из-под яблок и, расстелив на них газетки, раскладывали свой нехитрый товар: вязаные носки, шапки, банки с прошлогодними соленьями и вареньями. Между ними с видом «хозяев жизни», сплевывая шелуху от семечек на тротуар, прохаживались крепкие молодчики в однотипных спортивных костюмах «Адидас», пошитых явно в какой-то армянской мастерской.

Сазонов на ходу огляделся: и со стороны Мясницкой и Пушечной улиц, и со стороны Лубянского проезда происходило то же самое – в ожидании покупателей уже повсюду толклись продавцы и смотрящие за ними, открывались точки обмена валюты и «комки»… Спустя час-другой на улицах вокруг площади новоявленные торгаши и торгашки выстроятся в несколько рядов, и будут сновать меж ними туда-сюда толпы обнищавших и обездоленных сограждан в поисках того, не знают чего…

«Если бы не кольцевое движение машин, – промелькнуло в голове Сазонова, – так эти рыночники и вокруг постамента расположились бы, обвили его петлей Мебиуса, позволяющей мгновенно попадать из одного временного пространства в другое – из социализма да в полуфеодальный капитализм! И все это творится перед святая святых – его, некогда самой авторитетной, Конторой! Как будто в насмешку или, напротив, с немым упреком нам: мол, спасовали чекисты в девяносто первом, а теперь вот нате – базар под окнами, открытая, наглая торговля “зелеными”, за одно обнаружение которых в кармане в прежние годы советскому гражданину можно было запросто угодить в места не столь отдаленные, сколь мало населенные…»

Эх, была бы его воля, Сазонов мигом бы очистил площадь и вернул Феликса на его законное место. Хорошо, хоть лично Сазонова обошла стороной эпопея, когда после августовского путча только что назначенный руководить КГБ СССР бывший партийный бонза и министр внутренних дел Вадим Бакатин начал борьбу с портретами Дзержинского в кабинетах ведомства.

– Я пришел на Лубянку, чтобы навсегда покончить с «чекизмом»! – заявил он, вступив в должность, в первом же телеинтервью. И тотчас, прямо на камеру, приказал снять портрет «железного Феликса» в своем кабинете, а затем с маниакальным усердием, требующим совсем иного применения, стал еженедельно обходить кабинеты подчиненных и проверять выполнение этого своего дурацкого распоряжения.

В кабинете одного из сотрудников Второго главного управления Бакатин неожиданно напоролся на резкий отпор. На его приказ немедленно убрать портрет Дзержинского сотрудник встал из-за стола и, тяжело роняя слова, отчеканил:

– Феликс Эдмундович Дзержинский для каждого из нас есть незыблемый пример беззаветного служения своему народу и нашей Родине. А вы чей портрет хотите, чтоб я повесил на стену? Может, ваш? Или Ельцина?!

Бакатин почувствовал: этот и по скуле сможет врезать.

– Немедленно уволить грубияна! – завизжал борец с портретами, выбегая из кабинета в сопровождении свиты. А вдогон ему полетели слова, которые потом из уст в уста передавали чекисты:

– Да с таким дерьмом я и сам служить не стану… Рапорт хоть сейчас напишу!..

В те дни Сазонов еще числился в особом отделе внутренних войск МВД СССР, который располагался в отдалении, на Красноказарменной улице. И Бакатин до них доехал не сразу, а когда доехал, в кабинет к Сазонову не заглянул… И портрет Феликса Эдмундовича так и остался висеть у него на стене, а небольшой бюст первого чекиста, когда-то на день рождения подаренный ему сослуживцами, Сазонов забрал с собой, переходя на Лубянку. Он и сейчас стоит в его кабинете, невзирая на новую моду не помнить о прошлом.

Сазонов не однажды спрашивал себя, а как бы он поступил, загляни тогда новоявленный председатель КГБ и «борец с чекизмом» в его кабинет и прикажи снять портрет основателя ВЧК? И положа руку на сердце не находил честного ответа.

Скрепя сердце, чтоб не выругаться вслух по поводу безобразий, творящихся на его «Лубянской планете», Сазонов как-то пролетел мимо «церквушки», так называли сослуживцы проход в здание Конторы через бывшую Софийскую церковь, и на «автомате» свернул на Большую Лубянку, ведущую к парадному входу, которым обычно не пользовался. Пройдя вдоль серого цоколя дома один шагов пятьдесят, запоздало спохватился, что видел у одной из торгующих возле «Детского мира» теток женские осенние импортные сапоги.

«Может, Татьянин размер?.. Ну, да разве без нее купишь?.. Возьмешь, а они не подойдут – тогда вместо примирения еще больше надуется… Имел ведь уже печальный опыт: к новому году самостоятельно купил на толкучке две теплые байковые рубахи, так жена засмеяла: дескать, такие и в твоей родной деревне никто из стариков теперь носить не станет! Нет, рисковать не буду», – решил он и вошел в парадный подъезд.

Через двойные мощные двери с разделяющим их большим «тамбуром» Сазонов попал в холл и предъявил удостоверение прапорщику-контролеру, который знал его в лицо, но скрупулезно, как будто видел впервые, стал сверять его облик с фотографией в удостоверении и тщательно проверил наличие в нем необходимых отметок, дающих право входить в это здание через этот вход в определенные дни и часы.

Сазонов терпеливо дождался, пока процедура определения «свой – чужой» завершится, прапорщик вернет ему удостоверение и приложит руку к виску, пропуская вперед.

В огромном холле, с лифтами и лестницами с двух сторон, Сазонов принял влево и, проигнорировав лифт, не спеша поднялся на второй этаж по ступеням крутой лестницы, повернул направо и двинулся по коридору, застеленному широкой красной ковровой дорожкой. Дорожка была новой и идеально натянутой, надежно закрепленной по краям, чем выгодно отличалась от таких же дорожек в доме два, потертых и закрепленных кое-как, отчего временами они сбивались в складки, заставляя спешащих по делам сотрудников ненароком спотыкаться. Эта новая дорожка пружинила под ногами, заглушая звук шагов, и всем своим видом подчеркивала выпавшую ей почетную долю находиться в главном здании Конторы, где располагались и кабинеты руководства, и самые важные управления, среди которых на особом месте в прежние годы была «пятерка» – Пятое управление КГБ СССР, ответственное за контрразведывательную работу по линии борьбы с идеологическими диверсиями противника.

Так вышло, что вновь созданному управлению, куда перевелся Сазонов, достались кабинеты «пятерочников». И хотя ремонт был в них сделан первоклассный и мебель в кабинетах оказалась поновее той, какой пользовались сотрудники его бывшего отдела, особого восторга это обстоятельство у Сазонова и его новых коллег не вызвало: сотрудников «пятерки» в Конторе недолюбливали: полагали, что именно эти борцы с идеологическими диверсиями в советское время и просмотрели врага в зоне своей ответственности. Это они заставляли тех, кто работал на «земле», на каждый роток набрасывать платок за неосторожное слово или анекдот, якобы порочащий советский строй и советскую социалистическую действительность. А сами своим попустительством и сюсюканьем породили всех этих солженицыных, синявских, даниэлей, рыбаковых, коротичей, которые из года в год целых шесть лет гласности и перестройки промывали мозги согражданам россказнями о «кровавой гэбне» и отсутствии свободы в СССР… Причины просчетов в деятельности «пятерочников» виделись Сазонову в плохом подборе кадров. Будучи сам выходцем из политработников, он знал, что в Пятое управление, в этот «боевой резерв КПСС», сотрудников набирали нередко из бывших партработников, а как бывший кадровик – понимал, что выбирали в общем-то не самых лучших – лучшие продолжали руководить райкомами и горкомами, парткомами крупных предприятий и колхозов… Кто же хорошего партработника от себя отпустит? В КГБ партийные структуры отдавали кадры по остаточному принципу, зачастую – на тебе боже, что нам негоже! Вот незадачливые секретари и пропагандисты, попав в «пятерку», и наработали здесь, как умели, доведя сначала по собственной дурости и непрофессионализму борьбу с критиками советской идеологии до тупика, а после и всю страну до краха… Разбирая выделенный ему в новом кабинете сейф, нашел в нем Сазонов предметы интереса прежнего хозяина кабинета – борца с идеологическими диверсиями: какие-то ведомости по кассе взаимопомощи бывшего Пятого управления, несколько старинных икон, кассеты с порнофильмами и пачку журналов «Плейбой»…

Все это вспомнилось Сазонову ненароком, когда, минуя вход в столовую, он повернул еще раз направо и через переход оказался в своем корпусе, именуемом Башней, где прежде пресловутая «пятерка» и размещалась. Причем очутился Сазонов не на втором, а на третьем этаже Башни, и ему пришлось спуститься на один этаж ниже, чтобы попасть к двери своего кабинета.

Он явился на службу первым. Открыв дверь своим ключом, окинул кабинет быстрым взглядом: уборщица Дуся здесь уже прибралась – на столике, где вчера накрывали «дастархан», – ни единой крошки, и пол поблескивает после недавней помывки – еще не успел просохнуть.

«Опять наверняка Дуся ворчала, что мы в туалете вчера пустые бутылки оставили… Как будто не понимает, что мужикам надо стресс снимать! А ведь она же – чья-то теща…» – он прошел к шкафу, снял реглан и повесил его на плечики в отделение для верхней одежды.

Сазонов еще раз окинул тесный кабинет внимательным взглядом: четыре стола, четыре сейфа по числу сидящих здесь сотрудников, стулья, два кресла, массивная персональная ЭВМ – одна на всех, сейчас занимающая один из столов, но зачастую использующаяся вместо стремянки, чтобы достать что-то с верхних полок встроенного во всю стену шкафа.

Рабочий стол Сазонова располагался в правом углу, у окна, из которого хорошо был виден Дом работников искусств и помойка рядом с ним. Несмотря на раннее утро, возле помойки толкались несколько бомжей и бомжих, рылись в мусорных баках, ссорились меж собой, но как-то вяло, без особых эмоций. Это у них – излюбленный уголок. Некоторые тут, возле баков, и ночевали, соорудив себе из упаковочных картонных коробок спальные места. Здесь же пили, вступали в брачные союзы, дрались, что-то не поделив, и мирились…

И снова сердце Сазонова заныло: это же прямо перед его ведомством. «И никому нет дела ни до помойки, ни до бомжей… – пришла в голову шальная мысль, – а ведь под прикрытием рубища вполне может наблюдать за Конторой какой-нибудь иностранный агент, если, конечно, не испугается зловония, исходящего от помойки».

Сазонов уселся за стол с телефонами всех видов связи – от оперативной и закрытой до городской и внутриведомственной – и с огромным цветком с широкими развесистыми листьями, доставшимся ему от прежнего хозяина кабинета. Определить, что это за цветок, Сазонов так и не смог, хотя и перерыл весь цветочный раздел Большой советской энциклопедии: то ли планторама, то ли филодендрон или же совсем диковинный замиокулькас? Но за цветком старательно ухаживал: поливал, протирал тряпочкой пыль на листьях.

Сазонов потянулся за лейкой для полива и заметил, что к его цветку наведывался недруг – земля у корней была разрыта и один из мясистых побегов основательно подгрызен.

«Опять Лариска нашкодила! Точно ее лап и зубов дело… Кого же еще!..» – Лариской сотрудники прозвали крысу, поселившуюся в соседнем кабинете, где обитал подполковник предпенсионного возраста Володя по прозвищу Ключник: у него хранились ключи от явочной и конспиративной квартир, которые он выдавал сослуживцам при одном только условии, если не отказывались от стопаря спирта «Рояль», не переводившегося у него в шкафу.

– Выпей, получишь заветный ключик, – скалился Володя. А когда проситель выпивал, кивал на обгрызенный с двух сторон беляш или пирожок, лежащий на тарелке: – Закуси! Это не Лариска обгрызла, а я…

Но никто почему-то не закусывал. Этими недоеденными пирожками и беляшами из служебного буфета Володя, наверное, и привадил крысу. И ладно бы жила Лариска у него в кабинете, но эта хищная тварь прогрызла дээспэшную перегородку между кабинетами, сделала дыру в задней стенке встроенного шкафа и стала в кабинете Сазонова разгуливать, как у себя дома, облюбовав, между прочим, для своих набегов его любимый цветок.

Что только он не делал, чтобы осадить это ушлое чудовище: насыпал в шкаф крысиный яд, плотно затыкал дырку в перегородке банкой из-под импортного пива…

Все впустую. Лариска умудрялась как-то банку выбить и яд нетронутым оставить. Вот и опять набезобразничала…

Сазонов покосился на выглядывающий из-под листьев бюст Дзержинского: «А ты, Феликс Эдмундович, что же не бдишь?.. Так Лариска мне весь цветок на корню изведет, и сам ты без прикрытия останешься», – листья цветка, действительно, надежно скрывали бюст от случайных взоров: мало ли какой очередной высокий начальник из числа либералов в кабинет заглянет… Так что лучше уж пусть славный рыцарь революции в засаде посидит, пока наши не вернутся!

Сазонов строго погрозил бронзовому изваянию пальцем:

– Бди! – эту краткую и сочную формулу чекистского поведения когда-то подарил ему наставник в оперативном ремесле подполковник Моисеев – большой знаток изречений Козьмы Пруткова. За Моисеевым можно было ходить с блокнотом и мудрые изречения записывать. Например: «Завел корову, так дои ее сам, а то будет молоко по чужим заборам разбрызгивать!», или «В оперативной работе главное – спокойствие, естественность и хладнокровие», и уж совсем актуальное, коль речь зашла о крысе: «Деньги, выделенные на оперативные расходы, используй по назначению, а не на себя и на своих любовниц, а то крысой прослывешь».

Сазонов крыс, ни диких, ни ручных, не любил, а Лариска, которую он однажды застукал на месте преступления, своею мордочкой и повадками ему и вовсе напомнила бывшего сослуживца капитана Саню Литвиненко, заслужившего кличку Пургомет за то, что плел своим языком что ни попадя, и к тому же любившего крысятничать во время обысков: то понравившуюся красивую вещицу в карман сунет, то из пачки изымаемых долларов бумажку-другую тиснет: «Вот бы изловить гадкую Лариску и Пургомету подарить…», – Сазонов открыл отсек шкафа, где была дыра, проделанная крысой, загнал в нее пивную банку и вдруг улыбнулся неожиданному открытию: если Лариска до сих пор не покинула наш «корабль», значит, рано списывать Контору со счетов, мы еще не тонем окончательно, как бы это порой ни казалось…

Вот вчера Виктор Леонардович сказал, что нужно дело «оборотней» поскорее в суд готовить, а сегодня девчонки из ОТМ, словно услышали их вчерашний разговор, не трезвонят с новыми докладами, о чем говорили арестованные или находящиеся на подписке объекты его разработки. Значит, и правда дело подошло к концу.

Стоило только Сазонову про звонки подумать, как зазвонил телефон оперсвязи и в трубке раздался голос Виктора Леонардовича.

– Ну, что, Миша, приплыли мы с твоими «оборотнями»… – В дребезжащем голосе начальника опять прозвучали высокие и слезливые интонации, говорящие о том, что он сильно возмущен или встревожен.

– Здравия желаю, Виктор Леонардович, – отозвался Сазонов, еще не зная, радоваться ему или огорчаться такому началу разговора.

Начальник быстро ввел его в курс дела:

– Мне только что звонил начальник следствия. Прокуратура не утверждает обвинительное заключение по контрабанде и по валютным операциям. Контрабанду следствие доказать не смогло, потому что в Конторе не нашлось денег для командировки следователей за границу, а валютные операции с недавних пор вообще – не преступление. Остается только взятка.

– Так взятка – ведь не наша подследственность, а Прокуратуры? – пробормотал Сазонов.

– Так точно, не наша, но дело-то начинали мы! Значит, нам его и закрывать. Ясно? В общем, сядь и подумай, как мы из этой ситуации выкручиваться будем и чем следакам нашим поможем… И план дополнительных мероприятий мне на стол! – резюмировал начальник.

Вернув трубку на место, Сазонов открыл сейф, достал ежедневник и стал перелистывать старые записи, отогнав промелькнувшую мысль, что госнаграды ему в очередной раз не видать: «Да шут с ней, с наградой, не получить бы взыскание за напрасно потраченные усилия и неэффективное расходование сил и средств всех технических служб. Прав, конечно, Виктор Леонардович: прокурор дело о взятке без взяткодателя точно не утвердит!» – Он еще раз пролистал сообщения коллег, наблюдавших за шереметьевскими «оборотнями», прослушивавших их разговоры друг с другом, и несколько раз наткнулся на упоминание о некоем иностранце восточного типа, которого подельники называли между собой Майклом. Вспомнил также, что о Майкле упоминала и любовница одного из подследственных милиционеров, которую бывший ухажер попросил собрать деньги для найма хорошего адвоката и с которой Сазонову пришлось немало повозиться, прежде чем выудить из нее нужную для него информацию.

Теперь, вчитавшись заново в эти сообщения и быстро прокрутив их в мозгу, он хлопнул себя по лбу: «Почему же я сразу не понял, что этот Майкл у них за главного? Он – единственная ниточка, связывающая шайку “оборотней” с заграницей… Он и есть, по всей видимости, главный взяткодатель?» – Сделав логичный вывод, Сазонов сел писать план дополнительных мероприятий.

Отредактировав и переписав его набело, направился к выходу из кабинета. В дверях столкнулся с сослуживцами – майорами Сергеем и Андреем (четвертый их сосед – Николай с нынешнего дня находился в отпуске, который, кстати, вчера заодно и обмыли).

Сазонов на ходу пожал майорам руки:

– Привет! Привет!

– Здорово! Как дела?

– Кэгэбычно… – отшутился он.

– Куда летишь спозаранку?

– К Леонардычу… План дополнительных мер подписать.

– Ни пуха тебе! – в голос пожелали майоры.

Виктор Леонардович бегло просмотрел план и подписал, даже без своей обычной присказки «сядь и подумай»:

– Дерзай, Михаил… Найди мне этого иностранца-взяткодателя, да побыстрей!

Выйдя от начальника, Сазонов сразу же отправился к Володе-Ключнику, ибо первым пунктом только что утвержденного плана дополнительных мероприятий значилась «встреча с оперативным источником в заранее обусловленном месте», а для этого нужен был «волшебный ключик», которым и заведовал подполковник.

Володя в кабинете был один. Его сосед, тоже подполковник, по имени Григорий, уже привычно отсутствовал. Этот Григорий, или в обиходе – Гриша Андерсен, пришел в отдел вместе с новым начальником и пользовался непонятным с его стороны благорасположением. Был этот Гриша Андерсен сказочником, каких свет не видывал… Неделями он мог не показываться в Конторе, пропадая неведомо где, потом появлялся и приносил, как сам тут же публично объявлял, ценную информацию, которая на деле оказывалась переписанной статьей из какой-нибудь желтой газетенки, обещал, что завтра будет еще более крутая информация, которая позволит засадить самых крутых коррупционеров на самом крутом верху, после чего опять исчезал на неделю, чтобы вновь прийти на службу с новой сказкой или с загипсованной рукой, якобы после нападения некоего злоумышленника… И все Грише было как с гуся вода…

Володя, напротив, почти не покидал кабинет в течение дня. Сидел сиднем за рабочим столом, перекладывая из угла в угол какие-то бумаги. На этот раз он встретил Сазонова не традиционным: «Выпьешь – дам ключ!», а категоричным отказом:

– Опоздал ты, Сазонов, «кукушечка» нынче занята. Так что при всем уважении ничем помочь не могу, дуй на точку, но сначала все-таки – замахни! – вспомнил он запоздало и полез в заветный шкафчик, где хранил свой «рояль в кустах».

– Извини, коллега… Нет ключика от конспиративной квартиры, значит, и пьянству – бой! – Сазонов невольно обрадовался тому обстоятельству, что можно обойтись без «Рояля». Он хотел было пожаловаться Ключнику на Лариску и призвать его, в который уж раз, положить конец ее набегам, но передумал и возвратился к себе.

Сделав пару нужных звонков, он предупредил соседей-майоров:

– Я – на территории, – и отправился туда, куда послал его Ключник, то есть на точку, другими словами – на место конспиративных встреч.

В гостинице «Россия» один из номеров был приписан к Конторе. Сазонов поначалу любил назначать встречи информаторам именно здесь. Во-первых, от его кабинета на Лубянке до Зарядья минут двадцать-двадцать пять неторопливого хода. Во-вторых, в гостинице всегда толчется много народа: можно и самому незаметно прийти и уйти, и доверенному лицу проще появиться здесь, не привлекая к себе повышенного внимания окружающих. Так и было до тех пор, пока однажды вечером дежурная по этажу, очевидно «оборзевшая от мирной жизни» (именно так Сазонов и определил ее поведение), не начала стучаться в номер с требованием немедленно освободить его, ибо рабочий день уже закончен и ей надо заселить в номер нового постояльца.

«Денег хочет на карман срубить! Левого постояльца до утра поселит, а выручку прикарманит…» – Сазонов, конечно, такой наглости спустить не мог: выставил наглую дежурную за дверь, и, хотя номер ему был уже не нужен (разговор с «источником» закончен, и они уже собирались уходить), ключ дежурной не отдал, выйдя из гостиницы по служебному выходу. Наутро занес ключ от номера регистратору и хотя о вечернем происшествии прикомандированному к гостинице сотруднику сообщать не стал, но ходить в «Россию» как-то разлюбил.

Он и сегодня не пошел бы сюда, если бы «кукушка» не оказалась занятой и если бы встречу он назначил кому-то другому, а не Маркизе… Под таким оперативным псевдонимом проходила у него Анжелика – «ночная бабочка», путана, а проще – валютная проститутка, которую на самом деле звали Машей. Еще два года назад работала Маша инструктором в секторе учета одного из подмосковных райкомов комсомола. Была она стройная, миловидная, сообразительная и инициативная (иначе бы в райком и не взяли). Но поскольку с особистской юности уяснил Сазонов одно главное правило: источник информации надо беречь пуще собственной любовницы, а если таковой нет, то – жены, и ни в коем случае не подставлять и не раскрывать его ни при каких обстоятельствах, он относился к Маше-Анжелике с должным уважением, никогда не напоминал ей о славном комсомольском «вчера» и не акцентировал внимание на не совсем славном «сегодня».

Анжелика работала по вечерам здесь же в ресторане гостиницы «Россия» или в других злачных местах, где паслись иностранцы или так называемые «новые русские», у которых всех этих «гринов», «фунтов», «марок», «тугриков» и «шекелей» водилось, пожалуй, побольше, чем у любого заграничного гостя. Но любила она всегда и по-настоящему, как сама признавалась Сазонову в доверительной беседе, не эти денежные знаки и не их обладателей, а только Витю-милиционера – одного из фигурантов Шереметьевского дела, в котором Анжелика выступала свидетельницей. Так и попала она в поле зрения Сазонова и однажды сама выразила готовность сотрудничать. Все-таки от комсомольского прошлого остались в Анжелике некоторые принципы, никак не сочетающиеся с ее новым, довольно беспринципным, ремеслом. И поэтому информировала его Анжелика охотно, регулярно, да еще с таким усердием, как будто передаваемой информацией заглаживала свою вину перед страной и как-то пыталась оправдать перед собой свое нынешнее, сытое, но незавидное положение.

Сазонов появился в гостинице на полчаса раньше назначенного Анжелике времени. По дороге он купил бутылку «Советского шампанского» и «Сникерс» – все-таки к барышне на свидание идет, но на большее скромных средств, выделяемых на оперативные расходы и подлежащих строгой отчетности, не хватило. Пришлось даже какие-то рубли в своих карманах наскрести и добавить.

Анжелика неспроста заслужила свой почти королевский псевдоним – постучала в дверь номера точно в назначенный срок. Она стремительно впорхнула в номер, одарив Сазонова дежурной, но лучезарной улыбкой, скинула меховое манто на кровать и, оставшись в алой блузке и черной мини-юбке, без приглашения уселась в свободное кресло, закинув ногу на ногу и покачивая остроносой туфелькой на высокой шпильке.

Сазонов невольно залюбовался стройными ножками в черных колготках, на которых – ни складочки. Анжелика любила повторять: «Лучше иметь три морщинки на лбу, чем одну на колготках», – и всегда строго следила, чтобы так оно и было.

С профессиональным кокетством, но без свойственного ее товаркам жеманства она спросила:

– Кавалер угостит даму шампанским? – и подвинула к нему бокалы, загодя поставленные Сазоновым на журнальный столик.

Пока он открывал бутылку, Анжелика, источая аромат духов «Пуазон», вынула из дамской сумочки длинную женскую сигарету «More» и зажигалку, но прикуривать не стала, подождала, пока он нальет шампанское и высечет огонь, глубоко затянулась и выпустила струйку ароматного дыма.

«А ведь красивая баба… – в который раз отметил про себя Сазонов. – Ей бы замуж за настоящего мужика да детишек рожать таких же красивых, как сама. А она…» – дальше продолжать размышления в том же духе он не стал: не батюшка ведь, да и она не на исповедь пришла. Впрочем, последнее – это как посмотреть…

А еще подумал Сазонов, что пропахнет весь ее духами и табаком, и Татьяна опять будет ревновать и задавать глупые вопросы, хотя ведь много лет уже жена чекиста и понимать все должна. Как только Сазонова назначили особистом, начальник особого отдела Середа инструктировал Татьяну и просил к мужу не принюхиваться, а если возникнет какое-то непонимание, обращаться за разъясненьями непосредственно к нему, к руководителю, а не устраивать супругу сцены, ибо работа особиста специфическая и связана в том числе с женским контингентом. Но разве женщину такой инструктаж остановит или избавит от назойливых ревнивых мыслей?..

С Анжеликой у Сазонова ничего интимного не было и быть не могло. И не только потому, что служба службой, а все остальное потом, но и оттого, что ему как мужчине трудно было бы преодолеть природную брезгливость к женскому телу, находящемуся в столь постоянном употреблении. Хотя Анжелика как будто и не возражала бы перевести их отношения на более близкий уровень. Сазонов уверен, прояви он хоть малейший соответствующий интерес, и отдалась бы она ему, в соответствии со своим профессиональным статусом, самоотверженно и с осознанием патриотического долга, несмотря на то что любит, по ее собственным словам, только Витю-милиционера…

Он чокнулся с ней, сделал глоток шампанского и по-деловому спросил:

– Анжелика, скажи-ка мне, а твой Витя никогда не заикался при тебе о мужчине по имени Майкл?

Анжелика прищурила густо подведенные глаза:

– Он что, американец?

– Не знаю. На вид откуда-то с Востока…

– Значит, вьетнамец или камбоджиец… – Она смешно наморщила аккуратный носик, словно пытаясь что-то вспомнить, и вдруг пристукнула ладошкой по столу. – Слушай, точно! Однажды мы с Витей катались по Москве, и он заезжал в общагу, ну знаешь, этого института имени Патриса Лумумбы…

Она сделала паузу, снова затянулась, выпустила дым и отпила шампанское из бокала.

Сазонов не торопил ее. По опыту работы он знал, что торопить собеседника – значит заставить его фантазировать на ходу. Умеющий слушать терпеливо больше услышит.

И Анжелика не обманула его ожиданий.

– Меня Витюша тогда оставил в машине, а сам пошел в общагу, сказал, что ему к Джексону надо заглянуть… – Она усмехнулась. – А ведь Джексона звали Майклом…

«Ну, хорошо что хоть не Джоном Ленноном, которого двенадцать лет назад убили…» – подумал Сазонов и поблагодарил:

– Спасибо, это важная информация. Только мне нужен мужчина восточной наружности, понимаешь? А Майкл Джексон – негр.

– Так в этой общаге только восточной наружности мужчины и проживают. Мне наши девчонки рассказывали, они к ним часто на вызов ездят. Вся общага – вьетнамцы и камбоджийцы. Мелкие, но старательные… – хихикнула она. – И неутомимые…

Сазонов чуть заметно поморщился:

– Ну, эти подробности оставим. А ты не могла бы у своих девочек поразузнать что-то об этом Майкле… Может, это кличка у него такая, а имя совсем другое…

– Спрошу, – отозвалась Анжелика. Она все-таки была удивительно понятливой. – Могу даже сегодня спросить…

– Буду весьма тебе признателен. Узнаешь что-то, позвони мне по городскому телефону… Номер, надеюсь, не забыла?

– Никак нет, товарищ начальник! – вставая, она одернула юбочку, потянулась, демонстрируя все свои прелести, и отдала пионерский салют: – Партия сказала надо, комсомол ответил: сделаем!

Когда за ней закрылась дверь, Сазонов заткнул бутылку пробкой, зафиксировал ее проволочкой и убрал в холодильник, а так и не тронутый Анжеликой «Сникерс» засунул в карман реглана – будет Дениске подарок. Он еще с полчаса просидел в номере, выдерживая паузу из конспиративных соображений, чтобы не столкнуться внизу с только что покинувшей его Маркизой и ее подругами.

Глядя в окно на кремлевские рубиновые звезды, которые, как говорят, скоро заменят двуглавыми орлами, он размышлял над тем, что дает ему полученная информация о Майкле и сможет ли Анжелика разузнать о нем что-то еще.

К обеду Сазонов вернулся на службу, наскоро перекусил в столовой и стал ждать звонка. В кабинете никого не было, все «сокамерники», как он называл сослуживцев, работали сегодня вне Конторы. Пользуясь тишиной, Сазонов написал отчет о встрече с Маркизой, усмехнувшись пришедшим в голову воспоминаниям.

Когда его только перевели в особый отдел Уч-Аральского гарнизона, на вопрос тамошнего начальника, почему решил перевестись с партийно-политической работы в особисты, Сазонов простодушно ответил: «У политработников писанины слишком много, а бумажной волокиты я не люблю, предпочитаю живую работу с людьми». Знал бы он тогда, сколько писанины у особиста! На все случаи жизни подай план, схему, справку, аналитическую записку, донесение, отчет, характеристику, рапорт и так далее, и тому подобное… Словом, без бумажки ты – букашка, а с бумажкой – человек.

Анжелика не подвела. В начале седьмого в кабинете Сазонова зазвонил городской телефон.

– Слушаю, – сняв трубку, сказал Сазонов.

– Твоего Джексона зовут Иенг Манго, – прошелестел в трубке знакомый голосок и раздались короткие гудки.

«Хорошо хоть не Иенг Сари… Еще нам только красных кхмеров не хватало», – заключил Сазонов: значит, разыскиваемый им иностранец – камбоджиец, а прозвище Майкл, возможно, взято в честь популярного американского певца. Тоже мне меломан выискался! Сазонов усмехнулся в усы не столько собственному предположению о музыкальных пристрастиях Иенга, сколько тому, что использовал новомодные словечки «фанат» и «меломан», только-только вошедшие в постсоветскую жизнь…

Еще он прикинул, что теперь, обладая именем и фамилией главного взяткодателя, разузнать, где он находится, будет куда проще: «Надо же, имечко Иенг, а фамилия, как у дерева, – Манго. Вот посажу это “дерево”. Останется – только сына вырастить да дом построить и книгу написать…»

«Ну, сына-то точно выращу: в нашем отделе куда меньше возможности на бандитскую пулю нарваться! А вот дом пока строить негде, хотя мечта такая в сердце и живет, недаром родился в селе, в своем доме вырос… Только вот как эту землю в Москве или в ближнем Подмосковье получить? Значит, пока что дом – это только мечта! Впрочем, как и написание книги».

Книгу о своем дяде-чекисте Макаре Григорьевиче Кленове Сазонов задумал написать, когда только окончил военно-политическое училище. Причин для увековечивания дядиного имени было немало: Макар Григорьевич в семье Сазонова был легендой, и судьба у него была легендарной, и Сазонов мечтал себя посвятить чекистской службе, надеясь стать таким, как дядя.

Но как подступиться к написанию книги, он не знал. К тому же видел дядю Макара Сазонов лишь однажды, будучи еще дошкольником. Дядя приехал в родное село в отпуск, и ему в общем-то было не до маленького Миши… Что еще знал о нем Сазонов? Немногое. Отец с матерью на вопросы о знаменитом родственнике отвечали как-то уклончиво, а других сведений почерпнуть оказалось негде…

Да и времени свободного, честно говоря, для того чтобы заняться писательством, у Сазонова не было. Конечно, он ходил в офицерские отпуска, но тратил отпускные дни на сугубо земные дела: то родителям по хозяйству помочь, то жену с детьми на курорт свозить. А на курорте с малыми детьми разве до писанины? Да и то, как пресловутые книги пишутся, Сазонову, честно говоря, тоже было невдомек. Одно дело написать оперативное донесение или сводку, и совсем иное – роман, повесть или даже обыкновенный рассказ… Он пока не представлял, в каком жанре будет книга о дяде Макаре: в художественном или документальном…

Скорее всего, Сазонов так никогда бы и не решился начать писать, если бы не представился случай…

Осенью девяносто первого, когда в Конторе царили разброд и шатание, а сам Сазонов еще служил в Особом отделе КГБ по Внутренним войскам СССР, многие его сослуживцы, не понимая, чем им в такой обстановке заняться, просто-напросто били баклуши и балду гоняли: в кабинетах разгадывали кроссворды, дурачась, звонили по газетным брачным объявлениям и беззлобно разыгрывали пышнотелых бухгалтерш и отчаявшихся вдовушек, пытающихся устроить свою личную жизнь на фоне разрушающейся советской империи.

Тут какой-нибудь досужий писатель-беллетрист, доведись ему описывать, почему вдруг именно в этот момент вновь заинтересовала Сазонова история его дяди М.Г. Кленова, непременно выдумал бы, что в ту пору, когда рушилась великая страна и реформировалась Контора Глубинного Бурения, надо было душе простого опера на что-то опереться. А опираться человек в таких условиях может только на свой род, на семейную традицию, на что-то очень личностное и дорогое… И, наверное, то, что написал бы досужий писатель, было бы близко к правде, но Сазонову тогда некогда было даже подумать о таких высоких материях.

Он, служа в это смутное время в отделе кадров, судорожно пытался помочь нескольким бывшим сослуживцам перебраться из отделяющихся от братского Союза национальных республик в Российскую Федерацию. И некоторым успел помочь! И хотя размышлять о высоких материях ему в эти месяцы в самом деле было некогда, но давняя мысль о книге все же вновь возникла в нем, закрепилась и толкнула его на шаг, на который он прежде никогда бы не решился.

Пользуясь творящейся в его ведомстве неразберихой, Сазонов подготовил запрос и за подписью своего начальника отправил в Киевский архив КГБ УССР, испрашивая личное дело майора Макара Григорьевича Кленова, якобы для уточнения неких обстоятельств его биографии… Отправил и не надеялся даже, что получит ответ. Но, несмотря на творящуюся вокруг неразбериху и предчувствие краха советской системы, а может быть, именно благодаря этой неразберихе и тягостным предчувствиям, коллеги из Киева неожиданно быстро отреагировали на запрос, и дело дяди Макара пришло в Москву и попало в руки Сазонова.

Тогда-то он впервые прочел и узнал, чем занимался дядя Макар Григорьевич в годы войны и после нее, а прочитав, понял, как именно будет писать о нем свою книгу.

…Сазонову до конца было не ясно, каким образом дядя Макар Григорьевич Кленов стал чекистом. У самого дяди не спросишь, ибо давно уже нет его в живых…

Ответ на свой вопрос Сазонов надеялся найти в личном деле М.Г. Кленова.

Дело начиналось с заявления о приеме на работу в особый отдел НКВД Калининского фронта, которое Макар Григорьевич Кленов, курсант армейских курсов младших политруков, написал 8 июля 1942 года. В заявлении значилось: «Обязуюсь данную работу выполнять честно и добросовестно» – и ничего не было сказано о личном желании дяди работать в НКВД. Шла война не на жизнь, а на смерть, и о личных желаниях отдельного человека речи в ту пору просто не шло. Сказали: надо идти в особый отдел – и он пошел!

Да и вся предшествующая трудовая и военная жизнь Макара Григорьевича, отраженная в его послужном списке, была ярким подтверждением принципа: партия поручила, коммунист – выполняет.

М.Г. Кленов родился 22 июля 1914 года в семье крестьянина-бедняка. В 1930 году вступил в комсомол и с этого же времени начал свою трудовую деятельность. Работал в Пертовском совхозе разнорабочим и счетоводом, продавцом сельпо и председателем рабочего комитета совхоза, заведующим магазином, бригадиром полеводства и снабженцем. В 1936–1937 годах служил в РККА курсантом школы артиллерийской инструментальной разведки и артиллеристом в одной из частей Белорусского военного округа. После службы устроился завхозом, потом работал завскладом и председателем завкома на Пертовском спиртзаводе, а перед самой войной был назначен заместителем председателя колхоза «Красное знамя» и одновременно избран секретарем первичной партийной организации. С этой должности и ушел на фронт в самом начале Великой Отечественной войны.

С 24 июня сорок первого по июнь сорок второго года Макар Григорьевич служил фотолаборантом и заведующим делопроизводством вещевого обозного отделения 660-го батальона аэродромного обслуживания Калининского фронта.

В боевой характеристике, выданной Кленову при направлении на армейские курсы младших политруков и подписанной батальонным комиссаром военкомом Чернявским и секретарем парторганизации 660-го БАО батальонным комиссаром Сычом, сообщалось: «Товарищ старший сержант Кленов М.Г. идеологически выдержан, морально устойчив, во время пребывания в БАО проявил себя как дисциплинированный младший командир, с работой справлялся хорошо, активно участвовал в общественно-политической жизни, был агитатором и парторгом отдела интендантской службы. Среди товарищей общителен и пользуется хорошим авторитетом. Дисциплинарным и партийным взысканиям не подвергался и под судом не состоял, родственников за границей и репрессированных не имеет. Делу партии Ленина – Сталина предан».

Что же способствовало отбору дяди Макара в НКВД? Вероятнее всего, пролетарское происхождение, практически ничем не запятнанное, принадлежность к партии и склонность к партийно-политической работе, дисциплинированность и честность, ответственность и трудолюбие… Все это, действительно, было у него в наличии. И по состоянию здоровья М.Г. Кленов был признан годным для работы в чекистских органах. Об этом свидетельствует справка, выданная в июле сорок второго года начальником санитарной службы курсов военврачом 2-го ранга Демьяненко.

Что могло помешать переводу в органы? Отсутствие профессиональной подготовки и невысокий уровень общего образования. У дяди Макара Григорьевича за плечами была только семилетка. Впрочем, в стране, где еще в 1939 году оставались безграмотными восемнадцать и восемь десятых процента всего населения, а среди взрослых людей почти одиннадцать процентов, такое обстоятельство явно не являлось определяющим. Куда как более сдерживающим мог оказаться факт судимости тестя Макара Григорьевича – Сергина Александра Ивановича, который являлся председателем колхоза «Красный путь» и кандидатом в члены ВКП(б), но в 1939 году из партии и из колхоза был исключен за пьянство и плохую работу доверенного ему хозяйства. Советский суд приговорил Сергина к одному году принудительных работ, и в том же году он этот срок отбыл. Однако судимость оставалась несмываемым пятном на биографии тестя и вполне могла отразиться на чекистской карьере Макара Григорьевича. По счастью для него, кадровик особого отдела НКВД СССР Калининского фронта, проверявший биографию Кленова, не признал компрометирующим для проверяемого факт судимости его тестя.

19 июля 1942 года Макар Григорьевич Кленов, как всякий поступающий в органы НКВД заполнил обстоятельную анкету, содержащую пятьдесят два вопроса и более трех десятков подвопросов к ним со множеством уточнений и замечаний.

Эти вопросы касались буквально всех сторон биографии и поставлены были таким образом, что просвечивали кандидата на службу в органы НКВД как будто рентгеном, не позволяя скрыть даже малейший эпизод его жизни. Важно заметить, что переход дяди Макара Григорьевича в НКВД совпал с одним из самых напряженных периодов Великой Отечественной войны, когда враг рвался к Волге, а наши войска отступали. В эти самые дни появился знаменитый приказ № 227, известный еще как приказ: «Ни шагу назад!» В таких условиях, казалось, было совсем не до того, чтобы кандидата в чекисты заставлять столь подробно излагать историю своей довоенной жизни и так пытливо проверять ее с разных сторон. Но заведенный еще в первые годы существования ВЧК порядок соблюдался свято: без «чистой анкеты» дорога в органы НКВД любому из претендентов была закрыта.

Особое внимание уделялось идейно-идеологической проверке. Чекистом мог стать только человек, принимающий политику коммунистической партии без колебаний. Макар Григорьевич написал, что в оппозиционных и антипартийных группировках не участвовал, в других партиях не состоял. Участия в революции, как, впрочем, и в контрреволюционном движении не принимал. С 1931 года он состоял в союзе рабочих спиртоводочной и винодельческой промышленности СССР, а в 1938 году был избран членом областного комитета этого Союза. В Красной гвардии и в партизанских отрядах М.Г. Кленов не служил, под судом и следствием не находился, осужден, выслан или раскулачен не был, права голоса не лишался. Иностранными языками не владеет, за границей не был и родственников там не имеет. На территории, занятой белыми, не находился. В царской, белой и иностранных армиях не служил. В боях против Красной армии не участвовал. Не был он в плену и интернированным, на захваченной врагами территории не проживал ни одного дня.

Среди родственных связей М.Г. Кленова им были указаны мать и родители жены, как лица, с которыми поддерживается переписка, обусловленная семейными связями. На момент заполнения анкеты Макар Григорьевич был женат, но детей не имел. Его мать, жена и ее родители, как свидетельствовала анкета, в другом подданстве тоже не состояли, до революции наемной рабочей силы не имели и в своем хозяйстве труд батраков не использовали. И далее по списку на родственников распространялись все те же вопросы, что и на самого кандидата в органы. Из ответов следовало, что и они оппозиционерами и контрреволюционерами не являлись; в других партиях не состояли; в Белом движении не участвовали; не служили ни в старой, ни в новой царской, ни в белой, ни в какой иностранной армиях, ни в полиции, ни в жандармерии; ни при царе, ни при временном или ином буржуазно-национальном или интернациональном правительстве не находились в тюрьме…

Анкета все дотошно фиксировала и любые несовпадения и разночтения в ней могли трактоваться не в пользу проверяемого. В конце анкеты М.Г. Кленов расписался в том, что предупрежден об ответственности за дачу ложных и неправильных сведений, и на самый последний вопрос: «Что еще желаете сообщить о себе, жене, родителях и родственниках?» написал – «добавить нечего».

Пятнадцатистраничная анкета самым подробным образом освещала все стороны жизни и деятельности не только самого опрашиваемого и всех его близких, кровных родственников, но и родню жены…

Современное тестирование и проверка на детекторе лжи будущих сотрудников спецслужб и всевозможные психологические собеседования, по мнению Сазонова, на фоне той давней рукописной анкеты выглядели всего лишь жалким подобием…

После окончания проверки М.Г. Кленов был принят на службу в органы госбезопасности и направлен на ускоренные курсы подготовки оперативных работников при Высшей школе НКВД СССР.

Разыскиваемый Сазоновым главный взяткодатель «оборотней» Иенг Манго по прозвищу Майкл действительно оказался гражданином Камбоджи.

Сазонов тут же запросил сведения у погранконтроля. Оказалось, что Иенг Манго на протяжении последних лет неоднократно бывал в России и благополучно возвращался к себе на родину. Последний раз Майкл (Сазонов про себя называл его именно так) въехал в Российскую Федерацию пару месяцев назад и как будто растворился на ее бескрайних просторах.

Запросы, разосланные Сазоновым по гостиницам Москвы, ничего не дали. «Наружка», или на профессиональном сленге «ноги», выставленная к общежитию, о котором упоминала Маркиза, в течение двух недель Майкла тоже не обнаружила, и анализ продажи авиабилетов по внутренним линиям не принес ожидаемых результатов. Трудность была в том, что у Сазонова не было фотографии Майкла – и раздобыть ее ему никак не удавалось, да и со временем рождения у этого иностранца была какая-то путаница.

В таких обстоятельствах Сазонову ничего иного не оставалось, как ждать. Но ждать не пассивно, а подобно пчелке в медоносную пору, собирая по крупице информацию от всех задействованных служб, анализируя ее, очищая от лишнего, наносного и накапливая сущностное и полезное. Он неоднократно пересмотрел всю фото- и видеосъемку, проводимую «наружкой», перечитал, и не единожды, все отчеты и материалы допроса свидетелей, но никаких новых зацепок для себя не обнаружил…

Проводимая работа напоминала ему труд реставратора, который слой за слоем, медленно и осторожно, стараясь не повредить первоисточник, смывает почерневшие от копоти свечей и времени лакокрасочные покрытия, чтобы добраться до подлинного изображения. Сазонову вдруг пришла мысль, что так же работает и память у человека: чтобы заглянуть в прошлое, необходимо освободиться от наслоений ненужных воспоминаний, тогда, возможно, станут заметны детали давнего события, раскрывающего истину.

Сазонову удалось узнать, что мать у Майкла была вьетнамкой, а отец – китайцем. И что оба они оказались в Камбодже в 1978 году, где и познакомились. Невольно вспомнилось, что именно в тот самый год, когда Сазонов выпустился из Курганского высшего военно-политического авиационного училища и был назначен помощником начальника политотдела авиационного полка по комсомольской работе, а в 1979-м началась война между Китайской народной республикой и Вьетнамом.

Полк пограничной авиации, где служил Сазонов, базировался на аэродроме в урочище Бурундай под Алма-Атой и был оснащен самолетами Як-40 и вертолетами Ми-8. Внезапно полк подняли по тревоге и перебросили в Уйгурский район на границу с Китаем.

Оказалось, что шестисоттысячная группировка Народно-освободительной армии КНР только что вторглась в дружественный СССР Вьетнам. Два месяца продолжались ожесточенные боевые действия в северных провинциях этой страны, в ходе которых китайцы потеряли более шестидесяти тысяч своих солдат, сотни бронетранспортеров и орудий. И все это время вертолеты и самолеты сазоновского полка непрерывно барражировали вдоль границы с Китаем, проводя боевые стрельбы и сбор разведданных, мозоля глаза китайским военным наблюдателям и демонстрируя готовность к началу широкомасштабных боевых действий. Шесть военных округов СССР были приведены в боевую готовность, две воздушно-десантные дивизии перебазированы из западных областей на восток, одна из них – в Монголию, с аэродромов которой до Пекина не более полутора часов лету. В это же время выдворили из Москвы китайское посольство и нарочно отправили его персонал, среди которого были, конечно, и штатные сотрудники китайской разведки, в Пекин не самолетом, а по железной дороге. Китайские дипломаты смогли воочию увидеть идущие от Уральского хребта на восток железнодорожные составы с танками и другой боевой техникой. Активность боевой учебы на советско-китайской границе и мобилизационные приготовления СССР, несомненно, подтолкнули руководство КНР к прекращению агрессии против Вьетнама и отводу своих войск на исходные позиции.

В течение этих напряженных месяцев с Сазоновым произошел один показательный случай, научивший его тому, что в работе пограничников, как структуры Комитета государственной безопасности СССР, мелочей не бывает. Однажды, с разрешения начальника заставы, он взобрался на вышку, где нес службу коренастый сержант-пограничник, курносый, веснушчатый, с торчащими из-под фуражки волосами цвета соломы и слегка оттопыренными, загорелыми до черноты и местами облезшими ушами. Он время от времени припадал к окулярам ПДНК – прибора дальнего наблюдения – и озирал границу и подступы к ней с обеих сторон. О визите лейтенанта Сазонова сержант был заранее предупрежден, потому, поприветствовав, охотно уступил ему место у окуляров. Сазонов стал с любопытством новичка рассматривать сопредельную территорию КНР, до которой было не более трехсот метров. Активно вращая ПДНК, обладавший прекрасной оптикой, Сазонов смог до мельчайших подробностей разглядеть китайскую вышку с дежурившим на ней пограничником, строения китайской погранзаставы, нескольких китайских солдат у продовольственного склада, которые перебирали картошку и играючи перебрасывались ею… Вдруг до ушей Сазонова донеслись глухие звуки сирены, китайские солдаты оставили свое занятие и куда-то побежали, а сержант попросил уступить место у ПДНК ему. У китайцев началась какая-то суматоха. Тут на вышке зазвонил телефон, и дежурный передал, что Сазонову надо немедленно прибыть к начальнику заставы.

На столе у начальника заставы непрестанно трезвонили телефоны. Капитан, отвечая на очередной звонок, жестом указал Сазонову на стул. Положив трубку, посетовал:

– Наряды с границы докладывают, что китайцы по тревоге покидают места постоянной дислокации, расползаются по укрытиям, артиллерию выводят на боевые позиции… С чего бы это, е-кэ-лэ-мэ-нэ? У нас ведь договоренность с их погранцами, по которой ни мы, ни они активных мероприятий на границе сейчас обязуемся не проводить… Ничего понять не могу! До сего дня не было никаких поползновений… И чего это они всполошились?

Сазонов в легкой растерянности вертел в руках фуражку…

– Послушай, лейтенант, – вдруг спросил капитан, – а ты что, в этой фуражке на вышку поднимался?

– Так точно! У меня другой нет…

На смуглых щеках капитана проступили багровые пятна:

– Е-кэ-лэ-мэ-нэ, лейтенант… Так это же из-за тебя весь сыр-бор поднялся! Наши желтолицые соседи тебя за авианаводчика приняли! Наверняка подумали, что фиксируешь цели на их территории! – он указал на авиационные крылышки на зеленой тулье фуражки Сазонова. – Вот что, авиация, бери-ка мой уазик и дуй поскорее в гостиницу погранотряда. Сиди там, как мышь, пока офицеры разведки и комендатуры не нагрянули и не поняли, кто спровоцировал маоистов на активные действия… Да гляди, держи язык за зубами, а то и тебе, и мне за нагнетание обстановки на границе достанется на орехи…

И еще один случай навсегда запомнился Сазонову. Во время сборов комсомольских работников пограничного округа их повезли в музей погранотряда, рассказывали о подвигах пограничников на советско-китайской границе, а после на заставе «Чиндалы» радушный замполит приготовил для гостей баню и накрыл «дастархан».

В самый разгар комсомольских посиделок в баню влетел старлей, начальник заставы, и ошарашил завернутых в солдатские простыни и попивающих сухое винцо комсомольцев:

– Ребята, вы ключи от моего сейфа не брали?

Все отрицательно замотали головами, мол, в кабинет заходили, но только в его присутствии, никаких ключей не видели и, само собой разумеется, не брали…

– Значит, особист взял… – как-то сразу сник начальник заставы. – Плакал мой капитан…

Товарищи по посиделкам как-то стушевались и заерзали, стали прятать под стол бутылки с «сухарем», как школяры, впервые закурившие за углом школы, прячут за спину окурки, когда появляется строгий школьный завуч. Оказалось, что следом за комсомольскими работниками на заставу приехал майор Руденко, старший оперуполномоченный, обслуживающий эту часть. А при нем распивать спиртное – себя не любить. Сазонову тут же растолковали, что на границе даже самое безобидное сухое вино запрещено, здесь действует строгий сухой закон.

А ключи, действительно, незаметно унес из кабинета начальника заставы особист, проведя таким суровым образом практическое занятие по бдительности: в сейфе начальника заставы хранились совсекретные документы, а он оставил ключи без присмотра на рабочем столе и вышел из своего кабинета, не закрыв дверь.

К чести майора Руденко, провинившийся начальник заставы не пострадал. Особист после строгой нотации вернул старлею ключи от сейфа и не стал о происшествии сообщать по команде, дав тем самым и Сазонову урок на будущее: чекист – не слепое орудие возмездия, а советский человек, для которого главное – не карать, а профилактировать, а если уж поступать сурово, то только во имя бдительности и безопасности государства.

И еще одна памятная встреча состоялась тогда. В восьмидесятом году Сазонову довелось быть участником форума советской и вьетнамской молодежи в городе Алма-Ата. Его поразили молодые вьетнамцы – вчерашние дети. Все они в свои шестнадцать-семнадцать лет уже участвовали в боевых действиях с китайскими агрессорами, совершали подвиги, были награждены…

Все эти воспоминания, конечно, не имели прямой связи с Майклом – вьетнамцем и китайцем одновременно, к тому же – не героем, а преступником, которого Сазонов должен был непременно найти. Но заставили его задуматься над национальными особенностями представителей этих народов, поискать в них те самые подсказки, которые помогли бы ему в поисках неуловимого взяткодателя…

Как-то, анализируя снова и снова документы по делу «оборотней», Сазонов в очередной раз засиделся допоздна в своем кабинете. Он, наверное, просидел бы так всю ночь, не загляни к нему Виктор Леонардович.

Начальник окинул кабинет зорким взором:

– Чего домой не идешь, Михаил Иванович?

– Работаю, – привстал из-за стола Сазонов.

– Давай закругляйся… Мне надо, чтоб у тебя с утра голова свежей была… – то ли отчитал, то ли похвалил его начальник и прикрыл за собой дверь.

Сазонов сложил бумаги в папку, вышел из-за стола, потянулся, расправляя усталые мышцы, положил папку в сейф, достал из него вальтер – немецкий миниатюрный газовый пистолет, который носил с собой на всякий пожарный… Привычными движениями надел кобуру для скрытного ношения оружия, сунул в нее вальтер и потянулся за пиджаком, но ему показалось, что курок у пистолета взведен.

Сазонов удивился этому обстоятельству, ибо по давней, армейской еще, привычке всегда оставлял оружие в сейфе, поставленным на предохранитель. Он вынул вальтер из кобуры: так и есть – предохранитель не снят, а пистолет на взводе.

Сазонов извлек магазин, и так как затвор он не передергивал, посчитал, что патрона в патроннике нет, снял предохранитель и нажал на спусковой курок.

Хлопнул выстрел. Кабинет наполнился едким слезоточивым газом, от которого сразу в носу засвербело и слезы брызнули из глаз. Сазонов опрометью выскочил из кабинета и захлопнул за собой дверь, помчался в туалет, где долго промывал глаза и лицо под струей холодной воды из-под крана.

Затем, намочив носовой платок и закрыв им нос, он вернулся в кабинет, распахнул окно настежь и снова выскочил в коридор.

По счастью, в управлении уже никого не было, и его выстрел не устроил переполоха.

Прохаживаясь по коридорчику перед дверью в кабинет, Сазонов, хлюпая носом и вытирая слезящиеся глаза, размышлял, как могло случиться такое происшествие: «Кто же меня так проучил и дослал патрон в ствол? Неужели кто-то из сослуживцев?»

Он припомнил, что выбегал за какой-то бумагой в соседний кабинет, оставив свой сейф открытым, но в кабинете в это время были оба майора, которые никому чужому рыться в его сейфе не позволили бы…

«А вдруг это так глупо подшутил кто-то из них? Нет! На Сергея и Андрея совсем не похоже… – но, видать, неспроста вспомнился ему сегодня майор Руденко и случай с начальником заставы. – Да, чекисту расслабляться никогда нельзя: ни на работе, ни дома! Равно, как безоговорочно верить тем, кто рядом… Но как же без доверия? Нам ведь приходится не только в кабинете сидеть, но и навстречу настоящей опасности идти».

Выждав полчаса, Сазонов вернулся в кабинет. Газ уже выветрился.

Сазонов закрыл окно. Оделся и поехал домой, продолжая прокручивать в голове тот же вопрос: кто все-таки заставил его умыться слезами и соплями?

Дома на кухне, когда домашние уснули, он разобрал вальтер и нашел-таки причину. Виноватым оказались вовсе не люди, а конструкция самого пистолета и его очень тесной кобуры.

У затворной рамы оказалась слишком слабая пружина, а предохранитель и вовсе снимался от одного прикосновения к нему.

«Выходит, я сам передернул затвор, когда прятал вальтер под мышку!» – с облегчением подумал Сазонов, но выговор себе все же сделал: быть внимательней и заповедь «Бди!», сколько бы ни прослужил, не забывать!

В детстве Сазонов играл с соседскими мальчишками в «стукалочку». Незатейливая забава состояла в том, чтобы к длинной леске привязать металлическую гаечку, затем это нехитрое приспособление незаметно прикрепить к ветке дерева под окном у бабы Мани, гонявшей их крапивой при набегах на ее сад, а вечером спрятаться в отдалении и, то натягивая, то отпуская леску, стучать в окно и хихикать, когда баба Маня выглянет и, никого не обнаружив, огласит округу возмущенным криком: «Кто тут? Кто озорничает?» – и захлопнет окошко. А они снова постучат, и все повторится опять: распахнется окно, выглянет баба Маня, закричит… И так до тех пор, пока старушка не обнаружит «стукалочку» и не пойдет по леске прямо к их укрытию, которое надо успеть, ломая кусты, с диким гоготом быстренько покинуть и скрыться в темноте, пока не узнан, не пойман и не отдан отцу на «расправу».

Но игра – игрой, как ты ее не назови, а то, что доносить и наушничать, жаловаться и ябедничать на товарищей (да и не на товарищей тоже) – дело последнее, это Сазонов запомнил с детства. Когда он учился во втором классе, одна учительница, всегда такая ласковая и улыбающаяся, застукала его с пацанами-одноклассниками за школой, пытающимися раскурить сигарету «Памир». Она прошла мимо и даже замечание им не сделала, но тут же доложила обо всех курящих директрисе. А у той был такой нрав, что школяры давали кругаля, если видели, что она идет навстречу по дорожке, только бы с ней лицом к лицу не столкнуться. Директриса, конечно, сразу вызвала их в кабинет, стала выпытывать, откуда сигареты, откуда спички… Один из товарищей Сазонова признался, что сигарета была одна, и ту они подобрали у местной туберкулезной больницы, а спички Миша Сазонов принес из дома.

Что тут началось…

– Да вы с ума сошли: подбирать что-то возле туберкулезной больницы, да еще – в рот к себе тащить! – ужаснулась директриса. – Как вы туда попали? А ты, Сазонов, – сын уважаемого человека, заведующего колхозным складом, разве не знаешь, что спички брать из дому нельзя? От спичек пожар случается! Огонь может все уничтожить! А табак уничтожает ваши легкие, выжигает их, как самый настоящий пожар…

Но как директриса ни разорялась, как мозги им ни промывала, а родителям ничего не сообщила, чем заслужила себе немалое уважение в их мальчишеском кружке. Ведь расскажи она о происшествии отцу Сазонова и другим отцам, те в сердцах могли кого ремнем, а кого и дранкой поперек спины отходить…

А вот наябедничавшую на них миленькую с виду учительницу они с той поры невзлюбили… Нечего было стучать!

С презрением к стукачеству и доносительству, пронесенным через юность и срочную службу, Сазонову не сразу, но удалось примирить главные принципы работы с агентурой, когда он перешел служить в особый отдел энского погранотряда.

Старшие товарищи быстро разъяснили ему разницу между стукачеством и добыванием информации при помощи источника. Стукач или доносчик – это тот, кто информирует начальство или органы, преследуя шкурные цели, и делает это инициативно, поставляя, как правило, малоинтересную и зачастую недостоверную информацию. Негласный источник, находящийся в максимальной близости от объекта оперативного интереса, сотрудник разыскивает сам, затрачивая на это массу усилий и времени. Далеко не каждый из тех, кто может быть полезным органам безопасности, под воздействием бытующего в обществе стереотипа о доносительстве, воспринимает предложение о сотрудничестве с восторгом. Искусство оперативника в том и заключается, чтобы убедить человека негласно поработать на свою страну и не потерять при этом уважение к себе самому и к органам безопасности. Именно поэтому приобретение надежного источника – настоящий праздник для оперативника. И чтобы этот «праздник» был долгим, сотруднику приходится непрестанно заботиться о своем источнике, учить его, оберегать, сопровождать по жизни…

Сазонов все это зарубил себе на носу. И все-таки, приняв разумом работу с источником как суровую профессиональную необходимость, он некоторое время, пока не обвыкся, чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Наверное, нечто подобное испытывают первокурсники мединститута, которых обязательно водят в анатомичку, чтобы посмотрели, как препарируют тела умерших. Кое-кто после таких посещений отсеивается, понимает, что медицина – не его призвание. Молодых же оперов никто в анатомичку не водил и подобным суровым образом на профпригодность не проверял… А и стоило бы. И дело тут не в наблюдении за препарированием мертвой плоти (Сазонов к этому времени уже не однажды побывал «за речкой», то есть – в Афганистане, и вдоволь нагляделся на убитых и изувеченных войной пограничников), а в том, что сами приемы чекистской работы, несмотря на наказ про «чистые руки и горячее сердце», не всегда чисты и моральны с точки зрения обычного человека. И вот с этой специфической «аморальностью» Сазонов как бывший политработник, воспитанный на моральных принципах строителя коммунизма и пацанско-солдатских представлениях о чести и достоинстве, примирился не сразу. Не будь профессия чекиста его собственной, еще детской мечтой, а согласие перейти служить в особый отдел добровольным, он мог бы даже усомниться в верности такого поведения. Но высокие цели защиты государственной безопасности обязывали специфику новой службы принять, несмотря на все былые представления о сущем и должном.

Он, конечно, и виду не показывал, что у него на душе кошки скребут, когда его наставник Морозкин рассказывал ему о правилах вербовки и взаимоотношений с информаторами, предупреждая, что лучшими агентами, как правило, являются казарменные хулиганы, а вовсе не комсомольские и партийные активисты, которых по негласной установке вообще привлекать к агентурной работе нельзя. Сазонову же с такими солдатами, на кого имеется какой-то крючок или ниточка, за которую можно подергать, доверительное общение давалось на первых порах непросто. Но действовать по принципу «цель оправдывает средства» не хотелось, а пришлось…

Однажды возникла острая оперативная необходимость приобретения источника информации в негативной среде. Старший опер поставил Сазонову задачу подобрать и подготовить такого помощника из числа военнослужащих, склонных к нарушению воинской дисциплины. Изучая одного из кандидатов, он установил, что этот солдат является неформальным лидером группы земляков, призванных из Казахстана и Киргизии, уже здесь, в части, умудрился поучаствовать в хищении наркотических средств из аптеки, вел себя нагло, провокационно: дерзил старшим начальникам, демонстративно нарушал воинскую дисциплину и всеми способами добивался перевода в другое, не чекистское подразделение, дескать, «ему западло здесь служить, что лучше прийти домой с зоны, как два его подельника по воровству, которых осудили, а его почему-то нет»…

Сазонов долго доверительно беседовал с ним и сумел добиться откровения, что именно этот солдат и сдал своих подельников по воровству наркотиков. Бравируя перед Сазоновым, он признался, что они тогда не только наркотики похитили, но и проститутку привели в часть и надругались над нею, пригласив еще нескольких сослуживцев. Факт изнасилования проститутки он вообще преступлением не считал: дескать, проститутка – она и есть проститутка… Сазонов попросил его письменно зафиксировать все сказанное, а когда корчивший из себя этакого уркагана молодой дебил изложил на бумаге и обстоятельства кражи, и случай с девицей легкого поведения, сменил тон разговора с ним, пообещал обратиться в военную прокуратуру и ходатайствовать о направлении дела на пересмотр и доследование. Тут же он нарисовал в цветах и красках перспективу, которая ждет этого «героя» и всех его подельников в местах не столь отдаленных, когда выяснится неуважаемая статья, по которой они будут осуждены, и еще намекнул, что подельникам обязательно станет известно, кто дал на них показания. Несостоявшийся урка тут же задергался и сник: «Что же мне делать, товарищ капитан? Я на все готов, только бы они не узнали…» – и согласился сотрудничать. Впоследствии Сазонов не только регулярно получал от него ценную информацию о состоянии дел в роте, но и передал этот «источник» коллегам-территориалам, которые уж точно нашли, как использовать его с пользой для Родины.

В другой раз Сазонов обратил внимание на молодого солдата, призванного в погранвойска после окончания техникума. Парень был коммуникабельный, общительный, имел обширные земляческие связи в разных подразделениях. Но первые встречи и попытки поговорить с ним, заинтересовать и склонить к сотрудничеству ни к чему не привели. Солдат начинал замыкаться, щетинился, как еж, и наотрез отказывался выполнить любые, даже самые безобидные просьбы, скажем, дать самую обычную характеристику своим сослуживцам.

Сазонов направил запрос по месту жительства и выяснил, что коллеги – территориалы (или «театралы», следуя сленгу) в том самом техникуме, где этот солдат учился до призыва, выявили и провели профилактирование некой молодежной группы неофашистской направленности… С каждым из студентов техникума чекисты проводили долгие беседы, давили на них, запугивали и угрожали… Вот у кандидата, изучаемого Сазоновым, и сложилось устойчивое представление, что от сотрудников органов госбезопасности добра не жди! Долго и безуспешно Сазонов пытался переубедить его на предмет сотрудничества, для этого оставил в гарнизоне, переведя в одно из курируемых им инженерных подразделений, и даже попросил однажды своего наставника Морозкина поприсутствовать при беседе с кандидатом.

Опытный Морозкин выбор Сазонова сразу одобрил:

– Кандидат что надо! Работай с ним!..

И Сазонов стал работать, неторопливо и внимательно. Занимаясь своими повседневными задачами, он не упускал этого кандидата из вида. Снова и снова беседовал с ним на отвлеченные темы, прощупывал его настроение. Солдат постепенно становился разговорчивее, но по главному вопросу чувствовалось, что он все еще не готов к сотрудничеству. Время шло, и надо было выводить инженерные подразделения на границу, а кандидат продолжал держать глухую оборону…

– Что мне делать с ним, Александр Васильевич? – спросил Сазонов у Морозкина.

– Активизируй процесс, – посоветовал наставник и на пальцах объяснил, как именно это сделать.

Следуя мудрому совету, Сазонов через одного офицера попросил назначить выбранного им кандидата водителем на новую машину. А вскоре после этого уговорил другого офицера, с которым по стечению обстоятельств жил по соседству и находился в приятельских отношениях, найти предлог и снять упрямого кандидата с этой машины и пересадить его на старую, стоящую в ангаре без колес…

Спустя какое-то время Сазонов встретился с кандидатом, спросил участливо:

– Ты понимаешь, что происходит, солдат? Почему служба у тебя не складывается? Все твои однопризывники уже автотракторную технику к выходу на границу готовят, а ты все со старой развалюхой возишься… Может, чем-то надо помочь?

Тот в ответ только усмехнулся:

– Чем вы мне поможете? – и сказал, как отрубил: – А если и возьметесь помогать, я все равно стукачом ни за что не буду!

В конце концов, опять же не без участия Сазонова, оказался его кандидат на гарнизонной гауптвахте для наведения там порядка, уборки в камерах, пока в них нет арестованных, так сказать, на своеобразной экскурсии. И эта «экскурсия на губу» вдруг повлияла на него, ибо попадание на губу навсегда закрывало любому солдату дорогу на границу – кандидат знал эту непреложную истину. А на границе служить он очень хотел!

Беседа, состоявшаяся с ним после рабочего дня на гауптвахте, принесла нужный результат, и Сазонов приобрел себе ценного информатора, которому присвоил оперативный псевдоним Сынок.

В дальнейшем из Сынка вырос отличный помощник, участвовавший во многих проверках и разработках солдат, склонных к нарушению воинской дисциплины. Благодаря информации, полученной от Сынка, многих из потенциальных нарушителей перевели с заставы в гарнизон и не допустили больше к несению службы на границе, предотвратив тем самым не одно правонарушение. Сынок хорошо проявил себя и во время ЧП, случившегося в работавшей на границе инженерно-саперной роте летом восемьдесят третьего.

Это происшествие стоило Сазонову первых седых волос. Тогда сержант Сериков, над которым издевались старослужащие, изготовил и взорвал в палатке самодельное взрывное устройство. В результате взрыва погибли два солдата второго года службы, около десятка было ранено и получило контузии. Сериков скрылся, и о его местонахождении ничего не было известно. Сазонова срочно отозвали из отпуска. Он приехал к месту происшествия тогда, когда там уже работали следователи военной прокуратуры.

На месте бывшей большой ротной палатки громоздились искореженные и причудливо переплетенные друг с другом солдатские двухъярусные кровати, на земле перемешались пепел, битое стекло, личные вещи военнослужащих и обломки табуреток, повсюду – кровь. Сазонов немедленно начал опрос уцелевших саперов, среди которых был и Сынок. Все солдаты в голос утверждали, что наблюдали незадолго до взрыва метеоритный дождь. Сазонов понимал, что это – бред сивой кобылы и никакого дождя видеть они не могли, так как в три часа ночи спали без задних ног, а вовсе не любовались красотами звездного августовского неба. Но опрашиваемые все, как один, стояли на своем: видели метеоритный дождь. И только Сынок в конфиденциальной беседе прояснил ситуацию.

– Михал Иваныч, – по-свойски обратился он к Сазонову, который разрешал своим подопечным наедине называть его по имени и отчеству – так беседа получалась более задушевной. – За два часа до вашего приезда сюда примчался какой-то майор из погранотряда. Он всех, кто уцелел после взрыва, собрал и строго проинструктировал, что палатка загорелась от метеоритного дождя, а мы это видели своими глазами…

Сазонов тут же проверил эту информацию. В самом деле, первым на месте происшествия оказался майор Максимов, офицер инженерного отдела погранотряда, курирующий эту роту. Он вроде бы человек с высшим инженерным образованием и неглупый, а выдумал сущую нелепицу, пытаясь списать на «метеоритную версию» случившуюся трагедию, за которой, как был убежден Сазонов, стояли не только неуставные взаимоотношения в роте, но и безалаберность в хранении боеприпасов, в частности, аммонала, выделенного роте для проведения взрывных работ. А это ни много ни мало, а десять тонн!

Сазонов еще полмесяца назад в своей информационной записке командованию погранотряда сообщал о том, что взрывчатые вещества в роте хранятся с нарушением инструкций, что выдачу их для ежедневных взрывных работ никто должным образом не учитывает. Проведенная сразу же после ЧП ревизия этот факт подтвердила. Так что немудрено, что злополучному сержанту Серикову легко удалось спрятать утаенную взрывчатку и сделать из нее самодельную бомбу.

К вечеру удаленная горная застава стала напоминать крупный штаб перед решающим сражением. Из Москвы и Алма-Аты прилетели высокие чины с лампасами, начала работу специальная комиссия. Причиной столь пристального внимания к ЧП стало то обстоятельство, что главный виновник – сержант Сериков после взрыва сразу не был найден. Прочесывание окрестных гор ничего не дало. Собаки след сержанта взять не смогли, так как вокруг было пожарище, да и солдаты носили бушлаты, пропитанные едко пахнущим креозотом, к тому же зачастую менялись ими. Местные начальники предположили худшее: Сериков, совершив преступление, рванул за границу. А такой побег – это уже деяние по «Ивану Романовичу» (так шифровали между собой особисты статью «Измена Родине»), то есть – особо опасное государственное преступление, напрямую относящееся к подследственности КГБ. Потому-то и понаехало столько высоких чинов, и стали разбираться в происшествии они с таким пристрастием.

Уже глубокой ночью Сынок нашел способ сообщить Сазонову о случайно услышанном им разговоре сослуживцев, что кто-то ходит по территории заставы в грязной форме. Это Сазонова насторожило, так как к приезду начальства всех солдат переодели в новую… Сазонов тут же пошел на заставу и, обследуя все помещения одно за другим, нашел сержанта Серикова в котельной:

– Сергей, ты меня узнаешь? Помнишь, мы с тобой беседовали недавно?..

– Да, товарищ капитан, узнаю, – ответил Сериков и внезапно всхлипнул. – Простите меня, что я вам не сказал, что меня деды бьют. Решил сам за себя постоять, по-мужски отомстить им…

– Ну, вот отомстил по полной программе… – Сазонов и без Серикова знал, что происходит в роте. Сынок и другие информаторы подробно и не раз уже сообщали ему о казарменных хулиганах, да и собственные задушевные беседы с саперами не оставляли сомнений, что в подразделении вовсю царит дедовщина, к тому же поощряемая ротным. Сазонов полмесяца назад специально приезжал в эту роту, чтобы решить с ее командиром вопрос об отправке распоясавшихся «дедов» с границы. Ротный тогда уперся, мол, мне план взрывных и дорожных работ выполнять надо. И хотя нескольких ярых хулиганов он все же откомандировал в гарнизон, но с десяток их сообщников и подражателей оставил в подразделении. Они-то и стали жертвами мести Серикова.

– Теперь плакать бесполезно, Сергей! Пошли со мной, – Сазонов с жалостью посмотрел на сержанта, взял его, как маленького, за руку и повел к выходу из котельной. Сериков не сопротивлялся, покорно поплелся следом.

– Где же ты прятался, что тебя найти не могли? – спросил Сазонов.

– Когда все вышли окрестности прочесывать, я пробрался в кочегарку. А потом, когда поиски закончились, ушел в горы и бродил там. Сюда вернулся снова, когда совсем стемнело…

В канцелярии заставы, где восседали члены высокой комиссии и куда Сазонов привел виновника ЧП, их появление вызвало нечто похожее на немую сцену в конце гоголевского «Ревизора». Сазонов доложил, что это и есть тот самый сержант Сериков и что он во всем раскаивается и готов дать показания. Генералы с явным облегчением переглянулись – теперь происшествие сводилось только к общеуголовному преступлению, но не к измене Родине.

– Идите, капитан, – сказал начальник особого отдела округа, – теперь мы сами… С вами будем разбираться позднее…

Служебное разбирательство и расследование ЧП в особом отделе округа и в прокуратуре шло долго. Сериков был осужден на пятнадцать лет, сняты со своих должностей начальник политотдела и начальник штаба, а начальник погранотряда был предупрежден о неполном служебном соответствии.

Сазонов же тогда отделался легким испугом, так как в его действиях нарушений выявлено не было. Он дважды и, главное, своевременно информировал командование погранотряда и свое прямое руководство по фактам неуставных отношений в роте. Но должных и эффективных мер по устранению недостатков принято не было. Более того, на момент совершения ЧП информация Сазонова находилась в сейфе начальника политотдела и была там обнаружена проверяющими. А вторая информационная записка по тому же вопросу находилась в сейфе у начальника особого отдела погранотряда, который посоветовал молодому оперу не торопиться с выводами и тоже не предпринял ничего, чтобы на факты, изложенные Сазоновым, отреагировать…

Почему вспомнил об этом Сазонов десять лет спустя, летом 1993 года? Наверное, от обратного: нынешний его руководитель Виктор Леонардович рвал и метал, требуя скорее разыскать иностранца-взяткодателя, а это у подчиненных никак не получалось, несмотря на все предпринимаемые меры. Были эти меры по своему характеру – профессиональными и далеко не «чистоплюйскими». Доведись подполковнику Сазонову теперь рассказать о них себе самому, образца 1983 года, вряд ли бы он, тогдашний, себя, нынешнего, за некоторые шаги и предпринятые меры одобрил бы…

Но Сазонов был теперь уже тертым калачом и мог бы многое рассказать себе – молодому оперативному сотруднику в назидание. Например, о том, что вычитал у запрещенного в СССР, а сейчас очень даже модного эмигрантского философа и монархиста Ивана Ильина, о противостоянии злу силой. И это философское суждение многое объяснило Сазонову в его понимании профессии чекиста и весьма четко обосновало ее суровую необходимость. Сила, останавливающая зло, не может в конце концов не напитаться им и не стать в какой-то мере злою силою, так как использует для борьбы со злом все формы противостояния, в том числе и не всегда вяжущиеся с общечеловеческой моралью. Но являясь злом, вынужденным и неизбежным, эта сила способна остановить зло куда большего размера, зло, могущее нанести непоправимый ущерб его Отечеству и всем живущим в нем людям. Ведь и вторжение скальпеля в тело пациента приносит боль и страдание, но при этом спасает ему жизнь, удаляя злокачественную опухоль или пораженный ею орган. Чем-то похожим на такое оперативное вмешательство занимались Сазонов и его сослуживцы, выполняя при этом свою главную профессиональную задачу – обеспечение государственной безопасности страны, которой они присягали.

Почти месяц искал Сазонов неуловимого Майкла. За это время успел вернуться из отпуска Николай – сосед Сазонова по кабинету, и тут же по его наводке улетел в Сочи, где «территориалы» заприметили иностранца, напоминающего Иенга Манго. Сазонов предположил, что именно через их аэропорт камбоджиец может вылететь из страны, но иностранец при проверке оказался гражданином Таиланда.

Чтобы перекрыть другие возможные каналы вылета Майкла из России, Сазонов послал ориентировки в Санкт-Петербург, Калининград и даже во Владивосток. Вместе с майорами Сергеем и Андреем он ежедневно просматривал оперативные милицейские сводки и несколько десятков раз выезжал в районные управления милиции, где задерживались выходцы из Юго-Восточной Азии. Проверка этих личностей тоже не дала положительного результата.

Сазонов под прикрытием легенды, по которой он представлял интересы сидящих в СИЗО «оборотней», несколько раз встречался с представителями «ореховской» организованной преступной группы. Эта ОПГ крышевала в Москве иностранцев-бизнесменов. Выходить на криминальных лидеров Сазонову пришлось хитроумным способом. В московских милицейских ВУЗах учились отпрыски криминальных авторитетов. С некоторых пор у братвы стало модным пристраивать своих детей в такие учебные заведения, дабы в будущем иметь своих людей в правоохранительных органах. Через сотрудников Конторы, курирующих эти учебные заведения, Сазонов сначала познакомился с сыном одного авторитета и через него установил контакт с его отцом и его окружением. Осторожно выспрашивал у бандитов о Майкле, сетовал, что у этого «косоглазого» денег «куры не клюют» и эти деньги надо у него вытрясти для благой цели выкупа подельников. Как бы невзначай задавал вопросы о связях Майкла с другими московскими преступными группировками, с ментами и представителями таможни, рассчитывая при помощи новых фигурантов напасть на след… Выяснилось, что один из «ореховских» оказался недавно призванным в погранвойска. Факт сам по себе вопиющий и в прежние времена немыслимый: каждый призываемый на границу проходил строжайшую проверку. Но теперь нужно было воспользоваться и этим обстоятельством. Пришлось Сазонову звонить своим старым сослуживцам по пограничному ведомству. Однако и доверительная беседа с этим «ореховским» ничего нового о Майкле не принесла.

В пору было опустить руки. Но последовательно проводимая оперативно-разыскная работа даром не пропала. Все казавшиеся на первый взгляд напрасными командировки, выезды, проверки, беседы и допросы в конце концов принесли результат. Правда, он оказался не совсем таким, какой ожидал получить Сазонов.

Однажды, отправляясь в очередное РУВД на проверку задержанного вьетнамца, Сазонов захватил с собой слушателя академии, находившегося у них в отделе на практике. Этот младший лейтенант знал южноазиатские языки, в том числе и камбоджийский, и вьетнамский. Поприсутствовав на допросе, он сообщил Сазонову:

– Товарищ подполковник, а приглашенный милицией переводчик делает весьма приблизительный перевод… Не знаю, умышленно или по незнанию, но он допускает неточности… – И прочитал Сазонову целую лекцию, объясняя, чем отличаются друг от друга языки жителей разных провинций Вьетнама и соседних с ним стран.

Из объяснений этого полиглота Сазонов мало что понял – для него все азиатские языки с их мяукающими, плавающими интонациями и изменяющимися тембрами голоса в зависимости от того, о чем и по какому случаю говорит их носитель, представлялись чащобой непролазной, но сторожок себе все же поставил: а так ли точно расшифрованы записи «прослушки» по делу «оборотней». И еще одно неожиданное открытие сделал для него стажер – знаток юго-восточных языков:

– Настоящие вьетнамцы не считают день, в который они родились, достойным для запоминания. По традиции во Вьетнаме все жители страны отмечают свои дни рождения в Новый год, который они называют Тет. Именно Тет и считается днем рождения всей вьетнамской нации и каждого вьетнамца в отдельности. Празднуя Тет, все вьетнамцы поголовно добавляют к своему возрасту еще один год. Поэтому они измеряют свой возраст по количеству прожитых лунных Новых годов.

– Но ведь дата лунного Нового года ежегодно меняется…

– Так точно, меняется. Но это не важно: Тет есть Тет!

– Спасибо тебе, лейтенант! Просветил… – поблагодарил Сазонов стажера, смекнув: «Так вот почему мы никак не могли определиться с датой рождения Манго… Надо будет непременно посадить этого лингвиста на проверку перевода результатов прослушки… Ведь кого-то же из иностранцев мои менты-«оборотни» поздравляли с годом Голубого Водяного Петуха… Может, именно Майкла? А мы внимания на этот факт не обратили, зацикленные на том, что по документам дата рождения у Майкла 20 февраля 1964 года…»

В тот же день позвонил Сазонову конторский следователь из Лефортово:

– Михаил Иванович, тут наши «оборотни» в голос поют мне про одну квартиру в Орехово-Борисово, где якобы с взяткодателем встречались и посиделки устраивали с девочками и спиртным… – он назвал адрес, который показался известным Сазонову.

Сазонов нашел в оперативно-разыскном деле задание, которое давал установщику. Так назывался сотрудник, занимающийся проверкой адреса и установлением личности подозреваемых. Установщик отчитался о работе по адресу и сообщил, что ничего важного не обнаружено. Тогда Сазонов снова поднял все отчеты о результатах прослушек, сравнил их с магнитофонными записями и обнаружил, что отдельные контролеры ПТП просто не сообщали ему, как инициатору, информацию о вызове на этот адрес девушек легкомысленной профессии… И непонятно, поступали они так по девичьей скромности, ибо большинство контролеров службы техподдержки были представительницами прекрасной половины человечества, или по недомыслию.

Сазонов немедленно связался с Маркизой и поинтересовался у нее, известен ли ей упоминаемый адрес. Маркиза тут же подтвердила, что девочки по этому адресу выезжали, и неоднократно.

Удивительно, как это не зафиксировала «наружка»? Как сказал Конфуций, порой мы видим многое, но не замечаем главного.

Судя по данным, обычная пятиэтажка на рабочей окраине – хрущоба, похожая на десятки таких же вокруг. Обычный подъезд, обычный этаж, на котором четыре квартиры: две однокомнатные, двухкомнатная и трехкомнатная. Установщик по заданию Сазонова проверял двушку. Однако выяснилось, что он отработал по адресу формально, использовал для проверки только данные жилконторы, а не личный сыск: своими ногами не потопал, глазами не посмотрел, ушами не послушал. Отписался, что адрес чист и никто из подозреваемых его ни разу не посещал. Доверившись установщику, коллеги Сазонова (да и он сам!) к записям прослушки и к результатам видеонаблюдения отнеслись недостаточно внимательно.

Попеняв себе за нарушение принципа «доверяй, но проверяй», Сазонов лично поехал в адрес. Представляясь сотрудником МВД и используя свою безотказную «мурку», он под предлогом проверки паспортного режима обошел все квартиры в подъезде и поразился сделанному открытию. То, что он считал четырьмя отдельными квартирами на интересующем его этаже, оказалось одной большой коммуналкой. То есть юридически четыре квартиры существовали в документах ЖЭКа как отдельные жилые площади, а де-факто были скуплены земляками Майкла и объединены в одну квартиру, занимающую целый этаж. Внутри квартир были прорублены двери, позволяющие переходить из одной в другую, не выходя на лестничную площадку. Сбивая наружное наблюдение с толку, войти в эту общую квартиру можно было безо всякого труда через любую из четырех дверей и выйти обратно совсем из другой.

Обогащенный этим новым знанием, Сазонов вернулся в Контору и стал заново просматривать кадры видеозаписей и материалы фотосъемки. Просмотрел все с предельным вниманием, но никаких камбоджийцев или вьетнамцев, кроме тех, кто прописан в адресе, на фото и видео не обнаружил. Однако его внимание привлек статный темноволосый мужчина, однажды зашедший в подъезд и спустя какое-то время вышедший из него обратно. Он был явно восточного типа, но чертами лица скорее напоминал таджика или узбека, да и ростом был значительно выше всех известных Сазонову представителей Юго-Востока – все они были низкорослыми, не выше метра шестидесяти, то есть едва доставали Сазонову до плеча. А этот незнакомец, судя по снимкам, был вровень с любым рослым европейцем…

И еще одна молодая женщина с рыжими волосами показалась Сазонову подозрительной. Она тоже была довольно рослой, большеглазой и тоже смахивала на жительницу Средней Азии.

Ни на что особо не надеясь, Сазонов предъявил фото незнакомца и незнакомки трем «оборотням» и Маркизе.

Арестованные менты, помявшись, признали в мужчине так долго разыскиваемого Майкла – Иенга Манго. А Маркиза, хотя самого Майкла в глаза ни разу не видела, сказала, что девушка на фото – это землячка камбоджийца и его возлюбленная по имени Анна, которую ей как-то издалека показал ее любимый мент Витя.

Во время опознавания фотографий Сазонов вдруг вспомнил, что видел однажды этого рослого черноволосого парня с милиционерами из Шереметьевского линейного управления внутренних дел. Этот парень сел к ним в «жигули», и Сазонов с операми долго висели у них на «хвосте», пока на подъезде к аэропорту их самих не тормознул гаишник. Чтобы не потерять «жигули» из виду, Сазонов торопливо предъявил гаишнику спецпропуск с красной полосой. Гаишник козырнул и отпустил их, но когда они нагнали жигуленок, черноволосого парня в нем уже не было. Менты успели где-то незаметно его высадить.

Только теперь Сазонов сопоставил, что «наружку» слил тот самый гаишник, видевший его удостоверение. Он и сообщил ментам, что у них на «хвосте» висит Контора. А что менты «свои», объяснялось просто: у шереметьевской милиции было свое собственное подразделение ГАИ, а Сазонов на тот момент этого не знал, вот и засветился с удостоверением по-глупому…

Вспомнив это обстоятельство, Сазонов встретился с арестованными «оборотнями» и взял у них письменное объяснение. Они подтвердили, что в «жигулях» с ними находился именно Иенг Манго, он же – Майкл, что обсуждали они с ним вопросы получения взятки за оказанные услуги и высадили его из машины по звонку знакомого гаишника, предупредившего их о «хвосте». Объяснения ментов вместе с копиями фотографий «наружки» Сазонов передал следователю, ведущему дело, пообещав ему, что взяткодатель будет в ближайшее время найден и доставлен к нему.

Конечно, давая такое обещание, Сазонов проявил некоторую самоуверенность, но то, что зовется шестым чувством, подсказывало ему, что, обладая фотографией Майкла, он его вскоре задержит.

По горячему следу Сазонов написал новое техзадание всем службам, разослал им фото и новые приметы взяткодателя и его подруги, и сам стал «рыть землю копытом» еще азартнее, чем прежде, анализируя информацию, поступающую со всех сторон, активизируя свою агентуру и коллег по отделу. Работал, прямо сказать, на износ. Благо домой можно было не торопиться: жена с детьми уехала в ведомственный санаторий. И душа у него была на месте: за прошедший месяц они с Татьяной помирились, и Сазонов наконец-то купил ей новые сапоги. Много ли надо женщине? – Подарок и внимание…

Теперь Сазонов круглые сутки пребывал на службе: днем метался по Москве, отрабатывая поступившие сигналы, а утром и вечером анализировал сводки и даже ночевал в рабочем кабинете.

И результат не замедлил себя проявить.

«Наружка» сначала вышла на след Анны – подруги Майкла. Удалось зафиксировать номер такси, в которое она села у одного из магазинов, а по нему выйти на таксопарк, куда сразу и отправился Сазонов. В таксопарке ему сообщили, что автомобиль сдан в аренду одной иностранке и по первому же звонку предоставляется ей в распоряжение хоть на целый день. Это сообщение ничуть не удивило Сазонова: многие московские таксопарки подобным образом сводили концы с концами. Он выяснил фамилию водителя такси и поговорил с ним с глазу на глаз. Водитель сначала на контакт не шел – не хотел подставлять дорогую клиентку, но когда Сазонов предъявил ему конторские корочки, делая упор на то, что отказ будет расценен, как содействие иностранной разведке, быстро согласился сотрудничать, пообещал сразу же позвонить Сазонову, как только получит очередной вызов от Анны, и не замечать за собой «хвост». Поводив такси несколько дней по Москве, «наружка» выяснила адрес, по которому Анна снимала квартиру. А еще спустя день по этому адресу зафиксировали и неуловимого Майкла. Выяснили, что офис его торговой компании расположен прямо в камбоджийском посольстве. Майкл постоянно работает там и там же имеет жилье, выходит в город очень редко, поэтому коллеги из техподдержки и не могли его так долго разыскать и выставить за ним наружное наблюдение.

Сазонов удовлетворенно потер ладонь о ладонь и пошел к начальнику с докладом. Виктор Леонардович взбодрился, как будто это он лично разыскал взяткодателя, и отдал указание – брать немедленно!

Взяли Майкла и Анну на следующий день после того, как они вышли из посольства и сели в такси. Взяли их без шума и пыли, соблюдая все правила конспирации: внезапно заблокировали движение служебными автомобилями, быстро пересадили задержанных из такси в одну из машин. В случаях подобных захватов консульских работников страны, чьих граждан задерживали, предварительно не извещали. Так же не требовался для подобной операции и адвокат. Задержанных сразу доставили в Лефортово. Развели по разным допросным. Стали беседовать.

Поначалу разговор ни с Майклом, ни с Анной не складывался. Они завели вечную песню задержанных иностранцев – моя твоя не понимай!

– Как же так, господин Иенг, вы – филолог-русист с высшим образованием и по-русски не понимаете? – с улыбкой вопрошал Сазонов.

Майкл только головой в разные стороны мотал: мол, ни бельмеса не понимаю, требую представителя посольства.

– Ну, ладно, посидите пока, подумайте, сейчас я для вас персонального переводчика вызову… – Сазонов прошел в соседнюю допросную, где следователь пытался разговорить Анну.

Та тоже только головой мотала: я – не я, по-русски не говорю, не понимаю ничего, и тоже требовала вызвать дипломата ее страны.

Сазонов обошел Анну со всех сторон с видом цыгана, разглядывающего сноровистую кобылку, хмыкнул да так противно, что самому стало тошно, и мерзостным голоском прогнусавил:

– А что, классная телка! А ну-ка, Юра, выйди, попытай ее ухажера… А я с нею уединюсь и займусь по полной программе… Что ж такие эротические мощности без дела простаивать будут…

Тут Анна и заверещала по-русски:

– Не хочу, не можете, это нельзя, права не имеете… А-а-а-а, я буду на вас жаловаться в прокуратуру!

– О! – обрадовался Сазонов, – так вы, барышня, оказывается, все хорошо понимаете и даже нюансы типа «уединюсь и по полной программе» растолковать можете… Ну что, будем сотрудничать?

– Да, будем! Дайте мне с Майклом переговорить три минуты… Я его уговорю…

Майкл в самом деле после разговора с Анной перестал упираться и написал чистосердечное признание, к вящей радости и Сазонова, и следователя. Казалось бы, безнадежное дело, которое сначала было переквалифицировано из контрабанды в незаконные валютные операции, а затем в дачу и получение взятки должностными лицами органов МВД, неожиданно легко сдвинулось с места.

Довольным результатами работы остался и Виктор Леонардович.

Он сдержанно похвалил Сазонова:

– Ну, вот, Михаил Иванович, можешь ведь, когда захочешь! – и не отказался поучаствовать в небольшом сабантуе по поводу ареста главного взяткодателя, устроенном вечерком в их служебном кабинете. Благо Николай вернулся из Сочи, хотя и с отрицательным результатом по поводу пребывания там Майкла, но с сеткой мандаринов и двумя бутылками абхазской чачи, пахнущей дурно, но по мозгам бьющей хорошо. А именно это ударное качество серому веществу оперов для разрядки и необходимо.

Майкл оказался парнем не только симпатичным и понятливым, но и весьма прагматичным. Его отец – камбоджийский дипломат – и мать – профессор ведущего университета – дали сыну блестящее образование. Он отличался редкой начитанностью и широтой кругозора, умел быстро ориентироваться в обстановке и делать из нее правильные выводы. После нескольких доверительных бесед со следователем из Конторы Майкл вдруг заявил о готовности долговременно сотрудничать с российскими спецслужбами на взаимовыгодной основе при условии, конечно, облегчения его теперешней участи. Следователь сообщил об этом желании Сазонову, а тот – дальше по команде.

Виктор Леонардович, выслушав Сазонова, отправил его в управление контрразведки:

– Сообщи коллегам. Вдруг их это заинтересует…

– Есть сообщить коллегам! – нарочито звонко прищелкнул каблуками Сазонов. Знал ведь, что то, чему учили в сержантской учебке, в Конторе при общении руководителей с подчиненными не приветствуется, но, коль скоро и сам вышел из «сапог» и начальник оттуда же, иногда, дурачась, позволял себе вспомнить строевые приемы.

Но Виктор Леонардович, обычно на такие шалости внимания не обращавший, на этот раз урезонил:

– Давай, Михаил Иванович, без этого солдафонства. Мы не на плацу, да и сапоги нам не к лицу… – улыбнулся начальник нечаянно родившейся у него рифме.

– Есть без солдафонства! – усмехнулся Сазонов, не замечавший прежде у начальника тяги к стихоплетству.

Перекатывая в мозгу родившийся у Виктора Леонардовича слоган, Сазонов отправился к контрразведчикам, а они удивили его своей реакцией на предложение передать им Майкла:

– Не нужен нам твой Манго! Еще мы с уголовниками и контрабандистами не связывались! – так, не мудрствуя лукаво, ответили коллеги-контрразведчики на совет Сазонова присмотреться к Майклу повнимательней.

– Да вы что, мужики? Потенциальный агент, молодой, грамотный – ценный кадр, сам, можно сказать, в руки идет… Посмотрите только, из каких кругов вышел, какими семейными связями, немереными возможностями получения информации он обладает…

– Иди, иди, Михаил Иванович, не мешай работать… Мы со своими агентами как-нибудь сами разберемся…

Сазонов пожал плечами, мол, дело ваше – не понимаете привалившего счастья, и поехал в Лефортово к Майклу.

По дороге продолжал размышлять, почему контрразведчики отказались от «ценного кадра»: «Может быть, бывшие контрабандисты, в самом деле, не представляют теперь для контрразведки никакого оперативного интереса?.. А может, просто профессиональная ревность равная гордыне: дескать, не мы этого кадра раздобыли, а от вас никакая помощь нам не требуется, мы и сами с усами».

В Лефортово у него состоялся долгий разговор с Майклом. Приложив все дипломатические способности и навыки партийно-политической работы с личным составом, Сазонов постарался втолковать потенциальному агенту, что его разносторонней личностью в Конторе заинтересовались, но сейчас, для конспирации, лучше, чтобы все шло своим чередом: суд, этапирование в Явас – лагерь в Мордовии, где содержатся осужденные иностранцы.

– Там, Майкл, – пообещал Сазонов, в знак особого доверия переходя на «ты», – я тебя обязательно навещу, и наше долговременное сотрудничество будет поставлено на официальную основу. Со своей стороны я лично предупрежу сотрудников в Мордовии, чтобы они создали тебе самые благоприятные условия пребывания…

Поверил ли Майкл Сазонову, сказать трудно, но Сазонов так старался быть убедительным, что готов был поверить самому себе.

Когда он на дежурной машине возвращался из Лефортово в Контору, то заметил знакомую фигуру. Анна – девушка Майкла, отпущенная под подписку о невыезде, переставляя красивые ножки на тонких каблучках, грациозно шла по тротуару вдоль белой стены следственного изолятора. В руках у нее была сетка с продуктами, очевидно, для передачи возлюбленному. Она шла, слегка опустив голову. Красивое, грустное лицо Анны было подсвеченным изнутри каким-то неясным светом.

«Любит своего Манго… Переживает», – догадался Сазонов, проводив ее взглядом. Он невольно задался вопросом: а когда последний раз видел такое же выражение лица у своей Татьяны? Да и видел ли когда-то вообще?..

Все у них с Татьяной сложилось как-то по-простому, по-будничному, без того романтического ореола, каким любят окружать любовные истории поэты, писатели и кинорежиссеры.

Да и откуда романтике было взяться? В родном селе Сазонова, как и в родной деревне Татьяны, романтика в отношениях была не в особой чести. Хоть и говорят, что любовь – не кашель, ее не спрячешь. Но и демонстрировать напоказ свои чувства было не принято. Вернее сказать, их никто никогда и не демонстрировал – стеснялись: вокруг – односельчане, они все и так насквозь видят и все друг про друга знают. Сазонов, например, ни в детстве, ни в юности припомнить не мог, чтобы отец у него на глазах не то чтобы поцеловал мать, а хотя бы приобнял. И мама тоже никогда не сюсюкалась ни с отцом, ни с ними – детьми, не лезла с объятиями и поцелуями. И сама любовь в их семье понималась просто, как добрая совместная жизнь и общий труд по хозяйству и в огороде – от зари и до зари. Какая уж тут романтика!

С Татьяной Петровой, круглолицей и темноволосой девушкой, они учились в одной группе Сасовского технологического техникума. Встречались на занятиях и на студенческих посиделках. Она ему нравилась. Он ей, похоже, тоже. Но назвать это любовью язык как-то не поворачивался. Скорее всего, это была простая юношеская увлеченность. Так ведь и не одной Татьяне, честно сказать, Сазонов в ту пору оказывал знаки внимания… И другим девушкам из группы он тоже нравился.

Потому, когда Сазонова провожали на службу в армию, пришли его проводить все одногруппницы. И писали ему в Среднеазиатский военный округ, в танковую учебку, сразу несколько знакомых девчонок. И он всем честно и доброжелательно отвечал.

С Татьяной у них закрутилось в его первом курсантском отпуске, в январе семьдесят пятого года. Сазонов ехал тогда домой на поезде вместе с ребятами-однокурсниками, живущими в Москве. Прямого поезда на Рязань не было, и пришлось ехать через столицу. Они весело проводили время в вагоне-ресторане. Пожилая официантка необъятных размеров, в белом передничке, не вынимающая папиросу «Беломорканал» из ярко накрашенных губ, называла курсантов «мои генеральчики» и на всем протяжении дороги усиленно подливала им портвейн «777». И только предстоящая встреча со строгими патрулями московской комендатуры удерживала их от безудержного разгула. Душе хотелось праздника, и душа его искала и находила во всем окружающем.

В Москве Сазонов задерживаться не стал, взял билеты на местный поезд и уехал на станцию Чучково, откуда на попутной машине благополучно добрался до родного села. Обнял отца и мать и тут же направился в сельский клуб на танцы. Но там было невесело, потому что ребята, его ровесники, служили в армии, а с теми, кто помоложе, ему было уже неинтересно и даже поговорить, казалось, не о чем.

На следующий день Сазонов отправился в Сасово, где продолжали учебу его одногруппники, в том числе и Татьяна. У студентов была пора подготовки дипломных проектов и их защиты. Многих вообще не удалось увидеть, поскольку они разъехались по домам. Но с Татьяной встретиться получилось. Они немного погуляли, и она пообещала вскоре приехать к нему в гости в Курган.

И слово свое сдержала. Неожиданно приехала и прогостила около недели. Сазонов устроил ее пожить к родителям своего однокурсника. А дальше иначе как судьбой все случившееся и не назовешь. Отец товарища по училищу оказался директором Курганского мебельного цеха. Узнав, что Татьяна – без году неделя дипломированный специалист по обработке древесины (а ему как раз такого специалиста в цехе и не хватало), он пригласил ее после окончания техникума приехать в Курган. Пообещал сразу выделить квартиру, как молодому специалисту, нарисовал перспективы для дальнейшего карьерного роста.

Татьяна уехала на защиту диплома. А на Сазонова началась массированная атака: хорошая девушка, женись!

С одной стороны выступали однокурсники в лице секретаря комитета комсомола Коли Димитрова и закадычного друга сержанта Саньки Белика:

– Ты, Миша, давай, ваньку-дурака не валяй! – увещевали они. – Девушка к тебе издалека приехала! Жила здесь, ты к ней ходил на свидания… Слова, наверное, какие-то про любовь говорил… Ты просто обязан теперь жениться! Мы же тебе недавно рекомендацию в кандидаты в члены КПСС дали! А это значит теперь твой моральный облик должен быть на недосягаемой высоте! К тому же ты – замкомандира взвода. Какой пример подчиненным показываешь?.. – и дальше в том же разрезе, и почти такими же словами, с одним и тем же выводом, что свадьба неизбежна.

Отец однокашника тоже подливал масла в огонь – очень уж ему нужен был специалист по обработке древесины.

Одногруппницы по техникуму зачастили с письмами, намекая, как Татьяна ждет окончания учебы, как она переживает об их будущей встрече, как она его любит, какая из нее замечательная жена выйдет…

Сазонов отписывался и отбивался, как мог. А тут, после окончания техникума и сама Татьяна приехала в Курган, да не одна, а с матерью – так сказать, на смотрины…

Словом, обложили его плотно и со всех сторон. Он подумал: а что, может быть, и правда жениться пора… И уже в летнем отпуске Сазонов женился, зарегистрировав брак с Татьяной в сельском совете родного села Пертово.

Фотографии на свадьбе не удались, так как брат Василий, который вызвался быть свадебным фотографом, напортачил что-то с проявителем и закрепителем. Но на единственном, более или менее получившемся снимке у жениха и у невесты вид вышел совсем неромантическим, а строгим и собранным, как перед сдачей экзамена по марксистко-ленинской философии.

Надо сказать, что офицерская жена из Татьяны получилась хорошая. Вместе с Сазоновым она «служила», меняла отдаленные гарнизоны и не самое комфортное служебное жилье, стойко переносила все тяготы и лишения воинской службы, хотя присяги вроде бы и не давала. Родила сначала дочь Леночку, потом сына Дениску… Была и осталась по сей день хорошей матерью их детям и преданной женой ему… Разве только вот романтизма в их отношениях особого никогда не было…

Хотя Сазонов вдруг вспомнил, как светилось Танино лицо изнутри, когда забирал он ее с Леночкой из Алма-Атинского роддома… И еще однажды озарял его неземной свет, когда шесть часов они тряслись по высокогорному пустынному плато в рейсовом пазике, идущем в Уч-Арал, куда Сазонова только что перевели оперуполномоченным в особый отдел.

Пазик был забит вахтовиками. Они пили водку, горланили русские и казахские песни. А Татьяна с Леночкой на руках сидела смиренно, как Рафаэлева Мадонна, и лицо ее изнутри озарялось тихим ровным сиянием, каким освещены иконы в сельском храме. Не будь в ту пору Сазонов коммунистом и атеистом, уверовал бы в метафизику, глядя, как этот свет, излучаемый лицом жены, отражается на лице спящей дочери и, казалось, заполняет собой весь автобус, сводя на нет и тряскую дорогу, и крики пьяных вахтовиков, делая осмысленным и значимым и нелегкую службу Сазонова, и все человеческое бытие…

Воспоминание об этом вернуло Сазонову доброе настроение, всеми предыдущими событиями и разговорами этого дня, казалось бы, напрочь вытесненное из души. Не случайно он помянул метафизику – в очередной раз убедился: «Она существует! Вот ведь, подумаешь о хорошем, и оно – тут как тут».

Едва Сазонов вошел в кабинет, как по внутренней связи позвонил знакомый кадровик и сообщил добрую весть, что его дочь Леночка прошла проверку и допущена к сдаче экзаменов в Академию.

О своем решении поступать в высшее учебное заведение Конторы дочь сообщила Сазонову еще год назад. Проверка ее как кандидата длилась все это время – и вот ведь, именно сегодня завершилась благополучно.

Сазонов обменялся взглядом с бронзовым Феликсом, зорко взирающим на него из-за раскидистых листьев кабинетного цветка, и удовлетворенно прищелкнул языком: «Может быть, хоть дочь получит настоящее чекистское образование, какого не довелось получить ни мне, ни дяде Макару Григорьевичу».

После окончания курсов «Смерш» Макар Григорьевич Кленов попал служить в региональную структуру НКВД. Сазонов удивился, почему не в органы военной контрразведки?

Вчитавшись в личное дело дяди с пристрастностью кадровика и разобравшись в деталях такого назначения с придирчивостью оперативника, Сазонов нашел единственное объяснение этому факту дядиной биографии: направлял М.Г. Кленова на курсы особый отдел фронта, подчиненный в тот период НКВД, и сами ускоренные курсы подготовки оперативных работников находились при Высшей школе НКВД СССР, следовательно, кадровики Наркомата внутренних дел считали выпускников курсов своими выдвиженцами и не стремились отдавать их военной контрразведке. В связи с очередной реорганизацией спецслужб секретным Постановлением Совета народных комиссаров СССР от 19 апреля 1943 года военная контрразведка передавалась в ведение Народного комиссариата обороны СССР и получила новое наименование – Главное управление контрразведки «Смерш». Согласно этому Постановлению, органы «Смерш» комплектовались за счет оперативного состава бывшего Управления особых отделов НКВД СССР и специального отбора военнослужащих из числа командно-начальствующего и политического состава Красной армии и подчинялись теперь непосредственно Верховному главнокомандующему.

При распределении М.Г. Кленова сработал давний принцип кадровиков всех времен и народов: придерживать в своем ведомстве ценные кадры, а во вновь созданные структуры «Смерша» передать тех, кто такой ценностью для Наркомата внутренних дел не обладал.

О том, что Макара Григорьевича Кленова считали «ценным кадром», говорила сохранившаяся в его личном деле аттестация, полученная накануне выпуска весной 1943 года. В ней отмечалось, что «выпускник курсов подготовки оперативных работников при Высшей школе НКВД СССР, старший сержант Кленов М.Г. характеризуется как дисциплинированный, выдержанный товарищ. В ходе учебы показал заметный рост идейно-теоретического уровня. Учебные агентурно-оперативные задачи решал правильно. Принимал участие в партийно-массовой работе курса».

И еще один известный прием кадровиков заметил Сазонов, вчитываясь в дядину характеристику. Дабы старшие проверяющие инстанции не упрекнули впоследствии НКВД в том, что лучшего выпускника курсов они оставляют в «территориалах», а не отдают во фронтовую контрразведку, в характеристике Макара Григорьевича были указаны некоторые недостатки: «учиться мог бы лучше, мало работал над собой. Во время выступлений на классных занятиях ответы были не всегда исчерпывающими. Документы составлял недостаточно грамотно. В вопросах основ марксизма-ленинизма и текущей политики разбирается посредственно».

Характеристика на М.Г. Кленова, утвержденная начальником Высшей школы НКВД СССР старшим майором госбезопасности Баштаковым, несмотря на то что имела всего несколько машинописных строк, объективно являлась первым основным документом в новой для Макара Григорьевича системе – в органах государственной безопасности.

При всей недостаточности базовой теоретической подготовки у М.Г. Кленова по сравнению с другими, более грамотными выпускниками, имелось одно, пожалуй, самое главное преимущество – фронтовой опыт. Именно поэтому, догадался Сазонов, его дядя Макар Григорьевич и был направлен в резерв кадров НКВД Украинской ССР, а не передан в распоряжение Управления особых отделов военной контрразведки.

Сразу по выпуске Макару Григорьевичу было присвоено специальное звание – младший лейтенант государственной безопасности. Звания в органах госбезопасности – от сержанта до майора, несмотря на созвучие со званиями комсостава РККА, фактически были на две ступени выше. То есть младшему лейтенанту госбезопасности соответствовало звание армейского старшего лейтенанта.

И еще одну особенность в личном деле своего родственника обнаружил Сазонов: с момента выпуска с курсов документально подтвержденных сведений о его службе и участии в Великой Отечественной войне содержалось совсем немного. С марта по сентябрь 1943 года М.Г. Кленов находился в резерве кадров НКВД – НКГБ УССР и работал в Кременском и Ново-Астраханском райотделах НКВД по Ворошиловградской области. Там, судя по сухим строкам личного дела, он выполнял спецзадания на освобожденной от немецких оккупантов территории по отселению населения с передовой линии фронта, проходившего по селам в районе реки Северский Донец.

Отселением мирного населения в тыл, как правило, занимались войска НКВД. Проводилось оно из тех районов, где проходили активные боевые действия, а также из территорий, по которым проходили основные фронтовые коммуникации, дабы лишить возможности агентов противника фиксировать передвижение войск и боевой техники.

В мемуарах старых сотрудников госбезопасности Сазонов нашел упоминание о том, что передовые заставы войск НКВД двигались вслед за боевыми порядками стрелковых соединений на расстоянии до десяти километров. В освобожденных от фашистов районах региональными органами НКВД создавались оперативно-чекистские группы из числа сотрудников с целью захвата вражеской агентуры, выявления пособников немецких оккупантов: старост, полицаев, доносчиков. Эти группы начинали свою оперативно-разыскную работу сразу, как только боевые порядки РККА освобождали территорию, и продолжали ее в более глубоком тылу, в зоне от пятидесяти до ста километров. Их первичными задачами было проведение проверок и регистрация населения. При этом учитывалось, что граждане, которые покидали свои населенные пункты во время боев и прятались в целях личной безопасности в лесах и оврагах, как правило, возвращались к месту проживания через пять – десять суток после освобождения населенных пунктов от оккупантов. Под видом мирных жителей в прифронтовой полосе могли перемещаться вражеские агенты, представители различных бандформирований и небольшие группы отставших солдат противника.

В случаях, когда наступление Красной армии на том или ином участке фронта приостанавливалось, отселение граждан производилось в десятикилометровой зоне, а особый режим устанавливался в двадцатипятикилометровой прифронтовой полосе. При восстановлении местных органов советской власти перерегистрацию и проверку органами НКВД проходило все взрослое население поголовно. Называлось все это фильтрационной работой.

Именно в таких специфических условиях и проходила в сорок третьем году служба М.Г. Кленова. Как было отмечено в личном деле, в районе города Лисичанска он, как сотрудник НКВД, входил в состав войсковой группировки, созданной из военнослужащих 279-й Лисичанской стрелковой дивизии и 1003-го стрелкового полка той же дивизии. Эта войсковая группа вела борьбу с дезертирами и бандами в прифронтовой полосе, проводила отселение населения из района боевых действий.

В этот период сотрудники НКВД только накапливали опыт разоблачения и задержания агентуры, диверсантов и террористов из спецслужб противника, пособников немецких оккупантов, других подозрительных лиц, в отношении которых имелись данные об их связях с немецкой разведкой. По мере приобретения навыков работы основные результаты стали приносить преимущественно агентурно-разыскные, чекистско-войсковые и другие оперативные мероприятия.

Свидетельством участия Макара Григорьевича в таких мероприятиях в прифронтовой полосе служили подшитые в личном деле воспоминания его сослуживцев и пять пожелтевших от времени, истрепанных удостоверений, где зафиксированы его служебные перемещения.

В удостоверениях сообщалось, что предъявитель сего, сотрудник М.Г. Кленов, направляется для выполнения специальных заданий на освобожденной территории Ворошиловградской области. Согласно одному командировочному удостоверению, он убывал в распоряжение УНКГБ УССР по Сталинской (ныне Донецкой) области в составе группы. И больше никаких подробностей.

Чтобы хоть как-то восполнить пробелы в познаниях о чекистской работе дяди Макара Григорьевича в указанный период времени, Сазонову пришлось вспомнить лекции по истории разведки, которые читал слушателям на курсах повышения квалификации при Высшей школе КГБ полковник в отставке и известный писатель Михаил Петрович Любимов – отец того самого молодого журналиста, который в пору перестройки вовсю расшатывал устои СССР в телепередаче «Взгляд».

В одной из лекций М.П. Любимов рассказывал о заданиях, которые давались немецким агентам, оставленным на советской территории.

Сазонов законспектировал тогда их перечень: «1) Осуществление террористических актов против крупных партийных, военных работников, и в первую очередь против работников НКВД, используя бесшумные пистолеты, яды, толченое стекло и так далее. 2) Осуществление диверсионных актов, как-то: взрывы мостов, стратегически важных железных дорог, взрывы железнодорожного полотна в момент прохождения воинских эшелонов, подрывы водонапорных башен, электростанций, заводов оборонного значения, поджог колхозного имущества. 3) Антисоветская агитация среди колхозников, рабочих и красноармейцев. Антисоветскую агитацию среди колхозников вести в разрезе невыполнения хлебозаготовок государству и о роспуске колхозов; среди рабочих в разрезе саботирования ими госплана; среди красноармейцев своей агитацией добиваться, чтобы последние отказывались воевать далее границ СССР 1939–1940 годов. 4) Вести шпионскую работу, интересоваться прежде всего политико-моральным состоянием военнослужащих, имеют ли стремление продвигаться вплоть до Берлина, какими резервами располагает Красная армия, дислокацией воинских частей, наличием оборонных предприятий и их производственной мощностью. 5) Проводить дискредитацию крупных партийных, советских, военных работников и работников НКВД. Для этой цели использовать метод посылки провокационных писем в их адреса. Антисоветскую агитацию рекомендовано осуществлять путем личного общения с населением, с лицами из числа неблагонадежных практиковать вербовки. Распространять листовки антисоветского содержания через завербованных лиц путем расклейки на витринах в общественных местах или якобы случайного оставления в этих местах. Агитацию проводить в основном в населенных пунктах со значительной плотностью населения».

Главными противниками чекистов в ту пору являлись: абвер – немецкая служба разведки и контрразведки, полевая жандармерия и Главное управление имперской безопасности РСХА, а также военные разведки союзников гитлеровской Германии. Это были профессионалы своего дела, дотошные, опытные. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на инструкцию, выданную агентам по правильному пользованию документов прикрытия. Сазонов законспектировал и ее в свою тетрадь во время учебы на курсах, как будто знал, что когда-то она ему пригодится…

«Примечания: 1) На удостоверениях личности, в вещевой книжке и расчетной книжке – должна быть личная подпись владельца книжки или удостоверения. 2) В удостоверении личности необходимо пометить огнестрельное оружие: система, номер, когда и кем выдано – не обязательно. 3) В вещевой книжке иногда практикуется расписка владельца книжки об им полученных вещах – расписка за каждую вещь. 4) Компостерную пометку прокалывать одновременно на командировочном предписании и воинском билете – ставить (прокалывать) число выезда в командировку со станции. Справка о санитарной отметке необязательна для начальствующего состава. 5) Все документы надо делать на вид поношенными, в зависимости от того, как долго они находились у владельца. Для чего необходимо поносить их в кармане, немного засалить, измять и загрязнить. 6) Расчетную и вещевую книжки предъявлять только при надобности. Они только дополняют другие документы, а именно – удостоверение личности и командировочное предписание».

Прочитав эти инструкции, Сазонов не смог сдержать усмешку. Все вроде бы предусмотрели педантичные немцы: что предъявлять, что не предъявлять, что показывать, а что не показывать… Только одно упустили из вида – скрепку, которой скреплялись документы: красноармейская книжка и удостоверение личности. Специалисты абвера, готовя документы прикрытия, использовали немецкие стальные нержавеющие скрепки, а в РККА скрепка была обыкновенной, железной и обязательно оставляла ржавый след на бумаге… На этом и попадались бдительным советским чекистам заинструктированные до предела немецкие агенты.

Вот и полковник Любимов, читая лекцию, обратил на этот пример особое внимание, давал понять слушателям, что в оперативной работе чекиста и в годы войны, и в мирное время мелочей не бывает!

Полковник Трубицын, начальник политотдела авиационного полка, где лейтенант Сазонов начинал службу помощником по комсомолу, заглянув поутру в кабинет и не увидев в руках подчиненного газету, выходил из себя:

– Запомни, лейтенант! Утро у настоящего политработника должно начинаться с чтения главной партийной газеты «Правда»!

Любил Трубицын Сазонова по-отечески, растил и продвигал его по карьерной лестнице. Потому и осерчал зело, когда узнал, что его выдвиженец, к тому времени уже замполит авиаэскадрильи старший лейтенант Сазонов, переходит служить в особый отдел погранотряда. Посчитал такой шаг Сазонова предательством не только лично его, своего благодетеля, но и всей партийно-политической работы в целом. Трубицын долго не мог успокоиться и даже порвал в сердцах наградной на Сазонова, который сам же накануне и подписал, да не успел отправить в округ…

А в особом отделе молодого сотрудника Сазонова – на службе всегда так: куда бы ни назначили, будь хоть капитаном, хоть майором, хоть самим генералом, но пока шишек не набьешь на новой должности, все молодым будешь считаться, – учили совсем другому:

– Утро у настоящего оперативника начинается с обхода территории! – наставлял старший опер Александр Морозкин.

А начальник особого отдела майор Середа гнул свою линию и строго требовал:

– Утро у настоящего оперативника начинается в кабинете с изучения оперативной обстановки по подведомственным частям, по противнику и по окружающей территории при помощи донесений и шифротелеграмм…

Так оно в самом начале чекистской карьеры и складывалось: пронесется, бывало, Сазонов по территории военного городка, как лось в период гона, обмолвится несколькими фразами с кем нужно, попинает спичечный коробок на плацу, давая тем самым сигнал своему источнику, что готов к встрече с ним и что встреча состоится в заранее условленном месте, заглянет к дежурному по части и бегом к себе в кабинет: пока не явился Середа, надо прочесть все сводки и ориентировки и усвоить, как Отче наш, оперативную обстановку, дабы перед лицом начальства не выглядеть круглым идиотом и незнайкой. Но это, так сказать, на заре оперативной работы.

В центральном аппарате Конторы к ежедневному утреннему прочтению сводок и ориентировок добавилось еще и прослушивание звуковых записей, просмотр видео- и фотоматериалов, поставляемых техническими службами по той или иной разработке.

Как только усаживался Сазонов в свое кресло и начинал читать, слушать и просматривать эти материалы, так к месту или не к месту ему вспоминалась песенка, исполненная артисткой Московской оперетты на концерте в клубе Дзержинского. В свое время слушателей курсов повышения чекистской квалификации при Высшей школе КГБ не только снабжали необходимыми профессиональными знаниями, но и водили на разные экскурсии по выставкам и музеям, устраивали им концерты и творческие встречи с известными людьми…

– И было три свидетеля: река зеленоглазая, черемуха душистая да звонкий соловей… – во все горло распевала артистка популярную эстрадную песенку…

Вот и у Сазонова тоже имелись три главных «свидетеля» – «наружка», «прослушка» и «видеонаблюдение», – другими словами, спецмероприятия, проводимые службами и подразделениями поддержки и взаимодействия. Данные от этих служб стекались к нему – разработчику и инициатору.

Разработчик – персона в Конторе уважаемая. Это человек, который собирает весь материал о преступной группе или объекте, попавшем в поле зрения спецслужбы. Таким лицом может быть персонаж, который подозревается в ведении шпионской или иной противоправной деятельности, в руководстве устойчивыми преступными сообществами, в подготовке и совершении террористических акций. Им может оказаться и сотрудник подконтрольных Конторе силовых ведомств, замешанный в коррупции. Разработчик тщательно изучает этого персонажа и его связи. Если им разрабатывается группа лиц, то он определяет роль и место каждого в инкриминируемых им преступлениях, в том числе выявляет организатора – главаря. Как правило, разработчиком назначается наиболее опытный, инициативный и упертый в достижении цели офицер из числа старших оперов или консультантов, у которых пара-тройка сотрудников в подчинении имеется. Разработчик дает указания младшим коллегам и офицерам, приданным ему из других отделов. Он ставит задачи агентам и выдает поручения доверенным лицам, на специальном бланке расписывает задание наружному наблюдению – кого вести, за кем следить… По его инициативе получают задания специальные подразделения для проведения ОТМ – оперативно-технических мероприятий, а проще говоря, кого им прослушивать, чью переписку отслеживать, какие технические каналы (факс, ксерокс) проверять. Все взаимодействующие службы работают на него, и только он один знает все и об объекте, и о ходе разыскной деятельности. По результатам всей этой работы следствием возбуждается уголовное дело, и группа, возглавляемая разработчиком, ведет оперативное сопровождение его вплоть до суда.

Словом, разработчик – это высший уровень доверия в Конторе. Говоря армейским языком, это и командир полка, и начальник штаба, и начальник разведки в одном лице: к нему сходятся все нити, он планирует всю работу, он же несет всю полноту ответственности за принимаемые решения, выданные указания и возможные неблагоприятные последствия.

Разработчиком был Сазонов в деле «оборотней». Разработчиком оказался он и в деле Сатрапа.

Это новое дело свалилось на него внезапно, не успел он даже выдохнуть после завершения предыдущего.

С утра, как всегда стремительно, ворвался в кабинет Виктор Леонардович:

– Собирайся! Поехали! – даже не поздоровавшись, с порога приказал он.

– Куда? – от неожиданности задал Сазонов глупый вопрос, забыв, что начальникам такие вопросы не задают – это только их прерогатива.

– Не тупи! Все в свое время узнаешь, – вдруг рассердился Виктор Леонардович, но тут же сменил гнев на милость. – Едем к моему источнику… Он обещает информацию для будущей премии дать, а может, и госнаграды… Впрочем, – начальник тут же снова заменил пряник на кнут, – бабушка еще надвое сказала, получим ли мы по итогам премию или вместо этого огребем…

Сазонов, не сделав даже малой попытки огрызнуться, что служит не за награды и не за премии, а следуя долгу перед Отечеством, и поэтому не стоит ему, как эскимосской лайке, мозговую косточку перед мордой держать, тут же вскочил со своего места, закрыл сейф, не забыв засунуть туда лежавшие на столе бумаги со служебным грифом, двинулся вслед за начальником.

Источником оказался весьма важный чин из подведомственной Конторе силовой структуры.

Усадив Виктора Леонардовича и Сазонова в массивные кожаные кресла в углу просторного, на цековский лад, отделанного полированными панелями кабинета, важный чин вышел из-за своего необъятного рабочего стола, тяжело плюхнулся в третье кресло напротив и, скорчив озабоченную физиономию, обратился к ним едва ли не панибратски:

– Тут такое дело, мужики…

Это обращение заставило Сазонова напрячься. По собственному опыту он знал, что если важные чины таким образом начинают служебный разговор, то это ничего хорошего в дальнейшем не сулит…

А важный чин продолжил излагать диспозицию в столь же доверительной манере:

– Позвонила мне на днях бывшая одноклассница. Она – кандидат химико-технологических наук и старший сотрудник одного закрытого НИИ. Сынок у нее, раздолбай великовозрастный, по глупости, как она говорит, попал в передрягу: оказался задержан на бандитской разборке с гранатой Ф-1 в кармане. Гранату, как заверяет меня его мамаша, ему более опытные дружки сунули… Дескать, ты молодой и без судимостей, тебе ничего не будет. И он, великовозрастный дурак, тут же подтвердил, дескать, граната – его… Поскольку разборка была с пальбой и несколькими ранеными с обеих сторон и милиция сработала четко – всех задержала на месте, и все улики – налицо: и гильзы, и оружие, и пресловутая граната и отпечатки на ней, то дело тотчас же и возбудили, и сынку этой моей знакомой светит немалый срок…

Сазонов и Виктор Леонардович переглянулись, не понимая, они-то здесь каким боком: бандиты, перестрелка, оружие – это дело того самого ведомства, в котором хозяин кабинета занимает не самое последнее положение. Мог бы и сам все разрулить, зачем ему Контора?

Словно почувствовав этот немой вопрос, важный чин разъяснил:

– Одноклассница моя, конечно, заерзала, тут же наняла адвоката, которого ей подельники сынка посоветовали, а тот, как мне известно, эту группировку давно обслуживал. Адвокат сделал ей предложение, подкупающее своей новизной, – дать взятку судье и назвал посредника, который сможет все это организовать, естественно, не даром… Вот этот посредник, как мне кажется, вас и должен заинтересовать. Он – из системы исполнения наказаний, майор, служит в московском областном ГУИНе. Но человечишко не простой, а мутный и скользкий, как сазан… Фамилия его Сафронов, а зовут так же, как вас, Михаил Иванович, – усмехнулся важный чин, повернув крупную, тыквообразную голову в сторону Сазонова.

Сазонов от такой параллели заерзал в своем кресле, а Виктор Леонардович, все еще не до конца понимая сути дела, поинтересовался:

– И чем же нам этот Сафронов должен быть так интересен?

Важный чин выложил свой главный аргумент:

– Он, этот Сафронов, до ГУИНа, служил в уголовном розыске и там из уголовников создал банду, которая под его «крышей» грабежами и разбоями промышляла. Их пару лет назад повязали и посадили, а он верткий оказался, стал писать во все инстанции, мол, это все подстроили спецслужбы, оперчасть и его бывшие начальники, это все – подстава, провокация и так далее, и тому подобное… Так как в обращениях к прокурору этот умник использовал такие термины, как «спецслужба» и «агентура», то дело тотчас засекретили и передали в военный суд Московского гарнизона. А там у этого Сафронова родственник судьей служит. Нетрудно догадаться, что военный суд вскоре Сафронова оправдал! Компенсацию даже назначил и на службе восстановил. Но поскольку в угрозыске его все как облупленного знают, перешел этот деятель в управление исполнения наказаний. И там, как вы уже поняли, не успокоился, стал разными темными делами заниматься… К этому Сафронову мою одноклассницу и направили, а он с нее такие деньги запросил, что она за голову схватилась, тут обо мне и вспомнила. Позвонила, рассказала все, слезно о помощи просила. А чем я помогу в таком коррупционном вопросе? Вот и решил вам позвонить… У вас лучше получится с межведомственной коррупцией разобраться!

«Интересно, как это он себе представляет нашу помощь потенциальной взяточнице и ее сынку-отморозку?..» – подумал Сазонов.

– Ну, не мне вас учить, – заключил важный чин. – Пообещайте заполошной мамаше решить вопрос с ее сынком, если поможет прижучить вам этого Сафронова… Полагаю, что она согласится – у нее выхода иного нет! – важный чин написал на листочке адрес своей одноклассницы и сунул его Виктору Леонардовичу, давая понять, что аудиенция окончена.

Сазонов и его начальник вышли из важного кабинета.

Виктор Леонардович, повинуясь присущей ему быстрой смене настроений, включил Чапаева совсем как бывший начальник Сазонова: «Где должен быть командир в бою? Впереди, на лихом коне!» Не мудрствуя лукаво выхватил Виктор Леонардович чапаевскую шашку, пришпорил коня и погнал Сазонова и себя самого прямо по указанному в записке адресу, надеясь с ходу, с лету смять «вражеские заслоны», наскочить на убитую горем мамашу, кандидата химико-технологических наук, и принудить ее к немедленной сдаче коррупционера Сафронова. В Конторе это называется взять на «хапок», то есть без особых усилий, с лету добиться желаемого результата!

Но, как потом проанализировал итоги их неподготовленного «похода в адрес» Сазонов, Виктору Леонардовичу иногда хорошо было бы вспоминать собственный совет: «Сядь и подумай», а не нестись сломя голову туда, где тебя не ждут.

Взять одноклассницу важного чина с кавалерийского наскока не удалось, несмотря на рекомендацию и на громогласные заверения, что они пришли помочь решить вопрос, который ее так волнует.

Накрученная адвокатом и криминальными дружками сыночка, дама встала в дверях квартиры в боевую стойку и даже за порог их не пустила. Идти на контакт она наотрез отказалась, заявив, что лучше ее сыну спокойно отсидеть свой срок, чем весь век потом ходить и оглядываться, что никакого посредника Сафронова она знать не знает и никто ей решить вопрос с судьей не обещал, и никому она взятку не предлагала, потому что у нее никаких денег нет, и что вообще она требует, чтобы ее саму и ее сына оставили в покое…

Несолоно хлебавши они вернулись в Контору, и Виктор Леонардович, которого неудачи только подзадоривали, у двери своего кабинета отдал Сазонову знакомый приказ:

– Сядь и подумай! Чтобы завтра с утра у меня на столе был детальный план оперативной проверки Сатрапа…

– Какого Сатрапа? – приподнял брови Сазонов.

– Ну, этого твоего тезки из ГУИНа…

– А почему Сатрапа? – спросил Сазонов, хотя уже все понял: кличку объектам пристального интереса Конторы принято давать по аналогии с фамилией: Сафронов – Сатрап.

– Михаил Иванович, что ты все вопросы задаешь, как будто первый год служишь? Сказано, что по делу Сатрапа, значит, будет дело называться так и не иначе.

– Есть, по делу Сатрапа! Так и не иначе! – мысленно глухо пристукнул пятками кроссовок Сазонов и отправился думать.

Методы агентурной или оперативно-разыскной деятельности стары как мир. Сазонову как-то пришла в голову крамольная мысль, что сам Спаситель человечества, посылая Апостолов для проповеди христианства на новые, неизведанные земли с сочными пастбищами и тучными агнцами, говоря профессиональным языком, маршрутировал источники, то есть направлял своих агентов по определенному пути с традиционными разведывательными целями: осмотреться на месте, собрать необходимую информацию о будущей пастве, проанализировать ее, сделать необходимые выводы, обзавестись апологетами и последователями…

Методы ОРД, конечно, стары как мир, а вот способы получения необходимой информации значительно усовершенствовались, появились новые технические возможности. Впрочем, три источника и три важнейших составных части оперативной работы уже много десятилетий остаются неизменными: «наружка», «прослушка» и агентура…

Но никто не отменял и личный оперативный сыск. Как твердил Сазонову его первый начальник в особом отделе Середа, настоящего опера, как и волка, ноги кормят. А вот другой наставник, подполковник Алехин, учил прямо противоположному: ноги кормят только плохого опера, а хорошего – голова и надежные источники информации! Личный сыск хорош в большей степени для начинающих сотрудников. Но Сазонов никогда им не пренебрегал, особенно в начале нового дела.

Действовать приходилось под неусыпным контролем руководства. А оно бывало разным. Одни начальники давали подчиненным свободу в принятии решений, другие норовили все контролировать. Скажем, Виктор Леонардович сам покоя не знал и офицерам отдела продыху не давал. Не успел Сазонов завести дело на Сатрапа, как начальник стал нетерпеливо теребить:

– Давай, Миша, давай! Срочно тетку эту, кандидатку химико-технологических наук, додавливай, уговаривай, чтобы она нам Сатрапа слила…

Но Сазонов посчитал уговоры перепуганной мамаши бесперспективными и даже опасными – сегодня на нее надавишь, а завтра она тебя тому же Сатрапу и сдаст. Он решил достоверные данные по своему преступному тезке Михаилу Ивановичу Сафронову получить методом личного сыска и отправился в суд Московского военного округа, где, рискуя засветиться перед судьей – родственником Сатрапа, взял несколько уголовных дел. Используя документы прикрытия, по которым он представился соискателем академии МВД, собирающим материалы для написания диссертации, изучил дело Сафронова.

С фотографии из дела на Сазонова взирал толстощекий мужчина средних лет, лысый и в очках. Про таких бабушка Сазонова говаривала – мурдастенький. И хотя на нем был милицейский мундир с майорскими погонами, ничего харизматичного, властного и уголовного в Сатрапе не было. Разве что маленькие, глубоко посаженные глазки. Сазонов сразу представил, как они бегают и меняют окраску как у хамелеона. Да, объект оперативной разработки был явно не из простых. Во-первых, он сам – бывший опер уголовного розыска и, значит, хорошо осведомлен о методах и способах оперативно-разыскной деятельности. Во-вторых, проживал Сафронов в милицейском доме по улице 8 Марта, где все жильцы – или действующие сотрудники, или БС: все знают друг друга как облупленных, и у всех глаз профессиональный – наружное наблюдение за кем-то из своих соседей на раз срисуют, и прослушивающую и видеотехнику там запросто не установишь. Сазонов в этом убедился лично.

Он выехал на адрес и попытался заговорить с сидящими у подъезда старушками, которые вместо обычной старушечьей откровенности забросали его самого встречными вопросами, а кто он такой и с какой целью интересуется их соседом из квартиры на первом этаже. В-третьих, связи у объекта его оперативного интереса остались не только в МВД, но и в прокуратуре, и в судах, о чем свидетельствует то, как ловко Сатрап выкрутился из дела, где вина его была полностью доказана. Примечательно, что он не только вышел сухим из воды, но и на службе восстановился, и хотя перешел в другое ведомство МВД, но на хорошую должность инструктора отдела воспитательной работы и спецучета службы по исправительным делам и социальной реабилитации ГУВД Московской области. Значит, и в исправительной системе у него все теперь схвачено…

Через своих знакомых в уголовном розыске Сазонов разыскал нескольких бывших сослуживцев Сатрапа. Выдавая себя за кадровика ГУИНа, получил от них несколько независимых характеристик. Все собеседники подтвердили, что за невзрачной личиной Сафронова скрывается умный, хитрый и осторожный человек. И уж совсем неожиданной стала для Сазонова информация, что этот толстячок и коротышка заслужил славу этакого донжуана и покорителя женских сердец.

«Вот ведь ни рожи, ни кожи, а любимец женщин! – с невольно промелькнувшим чувством мужской ревности подумал Сазонов. – И чем только внимание к себе привлекает? Неужели деньгами? Но ведь к Сафронову, судя по рассказам бывших сослуживцев, вполне приличных женщин как магнитом тянуло…»

Интересно, а что бы сказала о нем Маркиза? Она однажды обронила, что главный эротический орган у мужчины – это его мозги… Только вот повернуты они у Сатрапа были явно в преступную сторону.

Виктор Леонардович согласился с Сазоновым:

– Да, Сатрап – тертый калач! Поэтому, Михаил Иванович, не расслабляйся, помни: это тебе не шереметьевские сержанты-«оборотни»! Против нас с тобой воюет совсем не дурак, а противник опытный и изворотливый! У него небось и собственная контрразведка имеется, и свои конфиденциальные источники информации… Не исключаю, что даже в нашей Конторе кто-нибудь ему стучит. Так что, смотри, будь поосторожней и чаще проверяйся, если куда-то выходишь…

Что такое «проверяться» при выходе, Сазонов знал хорошо. Еще в старом отделе по борьбе с оргпреступностью кто-то один выходил из подъезда дома два, а другой по подземному переходу перебегал в дом один/три и выныривал на улицу с противоположной стороны, чтобы посмотреть за товарищем со спины. Потом обгонял его и подставлял свою спину сослуживцу. Так и двигались, друг за другом, в сторону метро, останавливаясь и проверяясь, нет ли «хвоста». И это была не шуточная игра, а суровая необходимость. Виктор Леонардович был прав: в деле Сатрапа, со всеми его связями в системе правоохранительных органов, такие проверки явно не были лишними.

С учетом полученной информации, Сазонов составил подробные задания службам поддержки. «Наружка» через пару дней выставила за объектом «топтунов». Для установки необходимой аппаратуры по месту жительства Сатрапа технарям пришлось поломать голову, как отвлечь внимание обитателей двора от их тайной работы. Разыграли целый спектакль: организовали ремонт в подъезде и устранение «аварии» в подвале… Установка прошла благополучно. Дворник, хотя и поглядывал на технарей подозрительно, но с расспросами не подошел.

Чтобы установить прослушивание по месту службы Сафронова, затратили немало усилий. Туда специалисты прибыли под видом установки охранной и пожарной сигнализации. Сазонов поехал вместе с ними. Ему пришлось провести доверительную беседу с генералом, прямым начальником Сафронова. Этот генерал был непростым «вертухаем», а выходцем из центральных партийных органов, знакомым Сазонова еще по времени службы в особом отделе КГБ СССР по Внутренним войскам. Сазонов проинформировал его о том, что берет Сафронова «под колпак», и по-товарищески намекнул, что тот плохо о нем, о своем начальнике, отзывается в разных ведомствах и в телефонных разговорах. Это, к слову, было чистой правдой: уже в первой из сводок, полученных от «прослушки», отмечалось, что Сатрап в разговоре с неустановленным собеседником разносил свое руководство и в хвост, и в гриву. Это обстоятельство произвело на генерала впечатление: он пообещал лично расправиться с зарвавшимся майором… Сазонов еле уговорил его не подавать вида о своей осведомленности и потерпеть еще самую малость… Разгневанный генерал пообещал держать язык за зубами и оказывать всяческое содействие Конторе в проверке его подчиненного и дал добро на установку прослушивающей аппаратуры в служебном кабинете Сафронова.

Благодаря предпринятым мерам, к Сазонову ежедневно начала стекаться информация, да такая полезная, что Виктор Леонардович только в ладоши прихлопывал и даже перестал гнать его к тетке-кандидату наук, с которой все дело и закрутилось.

– Ну, ты с этим Сатрапом попал на золотую жилу, Сазонов… Рой глубже! Не спеши… – наставлял он.

Впрочем, терпения начальнику надолго не хватило, и спустя несколько дней он снова начал подгонять:

– Давай, давай, активизируйся!.. Работай на результат!

Впрочем, Сатрап и так жил жизнью активной и изобилующей разными контактами – телефонными переговорами, короткими и продолжительными встречами с самыми разными людьми. Он ежедневно раскатывал по Москве на такси. К нему в квартиру заявлялись разные женщины, некоторые оставались до утра. Квартирный телефон Сатрапа не умолкал в выходные дни, и в утренние часы, и поздней ночью. И все эти личные контакты фигуранта, и его телефонные разговоры фиксировались и докладывались Сазонову.

«Наружка» сообщала, что 13 августа 1993 года в 17.00 объект разработки Сафронов встретился в коммерческом кафе «Ритм», расположенном в поселке Переделкино Солнцевского района Москвы с двумя неустановленными лицами. В ходе приватного разговора ими было предложено объекту организовать дачу взятки соответствующему должностному лицу Тимирязевского межмуниципального суда, от которого бы зависело непризнание особо опасным рецидивистом подсудимого Папия, ранее неоднократно судимого и обвинявшегося в покушении на кражу чужого имущества. Неустановленные лица особо напирали на то, что срок наказания Папии не должен превышать два с половиной года лишения свободы. Сафронов дал согласие на это предложение, сказав, что сумму, необходимую для решения проблемы, назовет позднее.

15 августа в 15.00 Сафронов провел встречу в юридической консультации № 24 Московской городской коллегии адвокатов с адвокатом Осинцевой Марией Михайловной и обменялся с нею визитными карточками.

«Прослушка» доложила, что вечером того же дня на домашний телефон Сафронова с таксофона позвонил неустановленный мужчина. Разговор шел о рулонах обоев. Называлась цифра пять метров. Сафронов и его собеседник согласились, что такого количества метров будет достаточно.

Поток сообщений от техподдержки все нарастал.

По данным наружного наблюдения, 20 августа в 18.30 Сафронов встретился с адвокатом Осинцевой в Манеже. В разговоре он предложил ей взять на себя защиту подсудимого Папии и подыскать должностное лицо Тимирязевского межмуниципального суда, которое согласилось бы за вознаграждение вынести необходимый приговор. Осинцева дала согласие выступить в качестве адвоката, но стоимость своих услуг, очевидно из осторожности, не назвала.

23 августа зафиксирована встреча адвоката Осинцевой с адвокатом той же коллегии Петровым Николаем Егоровичем, который пообещал Осинцевой, что его однокурсница по юридическому институту легко решит волнующую Осинцеву проблему. Фамилия однокурсницы Петровым не называлась. Дальнейшее наблюдение позволило установить контакт Петрова и судьи Тимирязевского межмуниципального суда Склонных Людмилы Павловны, действительно учившейся с ним в одно время в Московском юридическом институте. Склонных пообещала, что возьмет дело Папии к себе у ведущего его в настоящее время судьи Жукова.

25 августа в 22.00 состоялся разговор по домашнему телефону между Сафроновым и адвокатом Осинцевой. Говорили о рулоне обоев. Фигурировала та же цифра пять метров. Осинцева сказала, что нашла нужного мастера, который обои поклеит. Сафронов обещал, что задержки с обоями не будет.

26 августа к адвокату Осинцевой в юридическую консультацию № 24 Московской городской коллегии адвокатов пришла супруга подсудимого Папии – Ламзира Бардувелидзе и заключила договор по защите Папии в суде.

28 августа в 21.30 состоялся очередной телефонный разговор между Сафроновым и Осинцевой. Последняя сообщила, что изучила дело «грузина». Оправдать его невозможно, так как он задержан на месте преступления и следствием все оформлено юридически грамотно. Сафронов спросил: «Можно ли помочь клиенту в суде?» На что Осинцева ответила, что попытаться можно и человек ей пообещал. Надо только не затягивать по известному Сафронову вопросу. Сафронов ответил, что задержки не будет и он уже обо всем договорился.

7 сентября в 18.15 у магазина «Балатон» по адресу: город Москва, Мичуринский проспект, дом 8 Сафронов встретился с неустановленными лицами и получил от них пакет. На такси он приехал домой и больше в этот вечер из своей квартиры никуда не отлучался.

Однако в 20.00 он позвонил Осинцевой и сообщил ей, что наконец получил те самые обои в количестве пяти метров. Один метр он оставит себе на личный ремонт, а остальные готов передать ей хоть сегодня. Осинцева пообещала, что приедет прямо сейчас.

«Наружка» подтвердила приезд Осинцевой к Сафронову по адресу: Москва, улица 8 Марта, дом 2-а, квартира 4 и пребывание ее в квартире с 21.00 до 22.30.

Видеонаблюдение и «прослушка» также подтвердили передачу Сафроновым Осинцевой пакета и зафиксировали разговор, в котором Сафронов пояснил, что четыре метра Осинцевой надо использовать по собственному разумению, но сделать это необходимо оперативно, ибо те, кто передал обои, люди – опасные и шутить не будут. Осинцева заверила, что один метр, по его примеру, оставит себе, а три в импортном варианте передаст нужному человеку завтра же. Она развернула пакет и проверила его содержимое.

Исходя из анализа этих встреч и бесед, Сазонов сделал вывод, что под словами «обои», «рулон», «метры», «импортный вариант» фигуранты подразумевали суммы в рублях и валюте. В данном случае разговор между Сафроновым и Осинцевой шел о пяти миллионах рублей, что и было зафиксировано на фото и на видео.

Восьмого сентября наружное наблюдение засняло покупку Осинцевой долларов США на сумму равную трем миллионам рублей и ее встречу с адвокатом Петровым, которому она передала конверт с валютой.

Прочитав это сообщение, Сазонов, несмотря на приказ активизироваться, решил, что тот, кто долго ждет, может подождать еще немного, ибо реализация, то есть захват с поличным части участников преступной группы, пока ничего не даст. Чтобы она была успешной, нужно вскрыть всю цепочку. Для пущей наглядности своих выводов он решил начертить схему.

В «Детском мире» Сазонов купил лист ватмана, тушь и пачку плакатных перьев. Вспомнив, чему его учили в военно-политическом училище на занятиях по техническим средствам пропаганды, тушью, большими печатными буквами старательно написал на листе заглавие: «Дело оперативного учета Сатрап». В центре циркулем нарисовал круг и написал в нем фамилию главного фигуранта этого дела – Сафронов Михаил Иванович.

В сентябре девяносто третьего Москва снова забурлила.

Сазонов как-то столкнулся в одном из подземных переходов «планеты Лубянка» со своим бывшим начальником.

– Россия снова беременна революцией… – поставил он происходящему точный диагноз.

Бывший начальник находился в приподнятом настроении – революционная стихия его всегда возбуждала. Придержав Сазонова за рукав ветровки, он, слегка приглушив голос, стал перечислять все, что не так сделал «уральский сувенир ЕБН, который продался америкосам», и что этот «пьяница погубит Россию», ибо человек, облеченный в государстве высшей властью, должен думать о государстве, а не о том, как эту власть удержать. Проходящие мимо сотрудники начали оглядываться на них. А бывший начальник, продолжая удерживать заерзавшего Сазонова рядом с собой, заявил, что Верховный Совет в ближайшие дни отрешит предателя интересов государства от власти, а пока, в критической обстановке двоевластия, должны сказать свое веское слово настоящие чекисты…

Бывший начальник Сазонова, и впрямь, был верным продолжателем чапаевской традиции – первым в бой ломануться на лихом боевом коне, в развевающейся на ветру черной бурке. Причем даже тогда, когда командиру надо бы стоять поодаль и с холма наблюдать за своими подразделениями, идущими в атаку. Сазонов уже ждал, когда же бывший начальник задаст ему вопрос из легендарного фильма: «А ты за кого, Михаил Иванович: за большевиков али за коммунистов?» – и решил ответить уклончиво, мол, мы, сотрудники органов государственной безопасности, стоим за соблюдение законности и вообще с сентября девяносто первого года мы – вне политики…» Но бывший начальник не поставил его перед выбором: за Президента он или за Верховный Совет, но огорошил известием:

– Дело серьезное. ЕБН готовит переворот. За подготовку и организацию отвечает начальник его личной охраны. Начнется все двадцатого или двадцать первого сентября… – Он перешел на звенящий шепот: – Я получил информацию, что в Москву через Кишинев прибыло около сотни молодых людей из Израиля. Многие в прошлом – граждане СССР, все хорошо знают русский язык. Прибыли они небольшими группами, самолетами и разными поездами. Здесь расползлись по гостиницам. В «Космосе» я с ребятами из нашего отдела решил задержать одну из таких групп и проверить, кто и что… Рядом же – Останкинский телецентр, объект государственной важности. Однако несмотря на внезапность нашего визита и все меры конспирации, кто-то успел израильтян предупредить. В номерах мы застали только недопитые, еще теплые чашки с чаем и кофе… Кто предупредил – догадаться нетрудно, хотя прямых доказательств у меня нет. Ведь привезли эту группу в гостиницу люди из охраны гаранта конституции… Бывший сотрудник Конторы из службы безопасности «Космоса» сказал, что один из сопровождающих свои корочки перед ним засветил… Ничего не боятся, гады! Приезжие – все короткостриженые, накачанные, по выправке – спецназовцы… Поутру всей группой организованно делали пробежку и зарядку… Вежливые и молчаливые. Неукоснительно слушаются старшего. И приехали явно не на экскурсию в Третьяковку! А фамилия-то у их старшего известная – Яков Кезик, бывший советский диссидент, а ныне – генерал, глава одной из спецслужб земли обетованной…

Сазонов слушал бывшего начальника с легким недоверием: плохо укладывалось в голове то, что он рассказал, хотя и повода не верить ему не было.

– Наше дело теперь, Михаил Иванович, не допустить в столице кровопролития… Надо собирать общее собрание офицеров министерства безопасности и заявить о своей позиции открыто… Я сейчас иду в Белый дом налаживать мосты. Вернусь – договорим! – неожиданно оборвал разговор бывший начальник и умчался в здание мятежного Верховного Совета. Сазонов пребывал некоторое время в состоянии ступора. Он не знал, как поступить: идти ли немедленно, согласно заведенному правилу, к новому начальнику с докладом о необычном разговоре с бывшим начальником, или все же выждать немного, сесть и подумать.

Сазонов в конце концов выбрал второй вариант, посчитав значимым аргументом в пользу такого выбора хорошо известный ему факт, что бывший и новый начальники знакомы друг с другом уже давно, еще задолго до того, как с ними обоими познакомился он сам. И если уж бывший начальник не побоялся поделиться такой информацией с ним, Сазоновым, то со своим старым сослуживцем и товарищем Виктором Леонардовичем точно обменяться ею успел.

Успокоив себя таким образом, Сазонов вернулся в рабочий кабинет и занялся привычным делом – изучением сводок и донесений. Но разговор с бывшим начальником покоя ему не давал, навевал грустные аналогии двухгодичной давности.

Летом девяносто первого в Москве стояла невыносимая духота, мешающая дышать и думать. Но даже не эта природная аномалия, а какая-то наэлектризованная политическая атмосфера тогда повисла над столицей и всей страной: полемика в газетах и на телевидении, выборы первого президента России и последовавший за ними указ Ельцина о департизации всех государственных и хозяйственных структур, явное безволие Горбачева и его окружения, непрекращающиеся митинги и собрания простых людей, уже переставших верить в обещание власть предержащих навести порядок, и уже упомянутое ощущение взрывоопасности сложившейся ситуации и назревающих неотвратимых перемен…

В один из таких душных летних дней в клуб Дзержинского на встречу с партактивом военной контрразведки прибыл секретарь ЦК недавно созданной коммунистической партии РСФСР Геннадий Андреевич Зюганов. Коммунисты-контрразведчики встретили его тепло, как одного из подписантов «Обращения к советскому народу», опубликованного в «Советской России». В обращении, адресованном в первую очередь к армии и КГБ, говорились правильные слова о Родине и государстве, данном современникам для сбережения славными предками, критиковалась неразумная политика схлестнувшихся друг с другом в борьбе за власть Горбачева и Ельцина, вследствие которой страна разрушается, погружается во тьму и небытие.

– Эта погибель происходит при молчании и попустительстве нас, коммунистов… – подтвердил Зюганов свою позицию во время пламенной речи. Эти слова были встречены аплодисментами, но, когда они утихли и в свете перестройки и гласности разрешили задавать оратору вопросы, Сазонов вскочил с места в зале:

– Что же нам делать, товарищ секретарь ЦэКа? Мы, чекисты и коммунисты – меч партии и ее щит. Вы прямо, а еще лучше – поименно укажите нам врагов, которых нужно арестовать. Только дайте распоряжение – мы выполним приказ партии, возьмем предателей в ежовые рукавицы!

Реплику Сазонова сослуживцы тоже встретили бурной овацией.

Но Зюганов, до этого момента такой решительный, как-то вдруг растерялся, заюлил, стал бормотать что-то невнятное, дескать, он не уполномочен центральным комитетом на какие бы то ни было заявления, и быстро-быстро покинул сцену.

После собрания партактива начальник управления генерал Казимир вызвал Сазонова к себе и отчитал за недопустимое поведение на встрече с высоким партийным руководителем:

– Ты, конечно, Сазонов говорить умеешь, аж звенит! Не зря, видать, в свое время политическое училище окончил. Но язык твой, он же – злейший твой враг! Скажи, какого рожна ты к Зюганову с вопросом полез? Нельзя аппаратчику такого ранга… – генерал закинул голову с высокими залысинами к потолку, – такие провокационные вопросы задавать… Да еще свое мнение при этом высказывать! Ты и себя подставляешь, и все наше управление! Ведь вроде же опытный кадровик, а ведешь себя, как молодой опер: сам в дерьмо с размаху вступаешь и коллег с панталыку сбиваешь, аж звенит!

Сазонов и рта не успел раскрыть, чтобы объяснить генералу, что ничего такого он партийному вождю не сказал.

Казимир не дал ему этого сделать:

– И не оправдывайся… Лучше молчи! – приказал генерал. – И давай-ка рапорт мне на стол, с завтрашнего дня ты – в отпуске… Да смотри там, где отдыхать будешь, поосторожнее с высказываниями, лишнего не болтай… Но при этом помни: мы все готовы встать на защиту страны, вплоть до самопожертвования!

В отпуске, свалившемся как снег на голову, Сазонов поехал в родную деревню. Помогал родителям по хозяйству, ездил с другом детства Александром, ставшим директором сельского клуба, на рыбалку, встречался с родней и одноклассниками, беседовал с односельчанами.

Запомнился ему разговор с соседом дядей Ваней – фронтовиком. Он, как и Макар Григорьевич Кленов, служил в конце войны на Западной Украине и тоже в ведомстве госбезопасности, только не офицером, а солдатом – возил на машине начальника районного управления НКВД. Дядя Ваня очень гордился своей «секретной» службой и полученной медалью «За боевые заслуги», не забывая, когда выпьет, а абсолютно трезвым он бывал редко, похвастаться, что он тоже – настоящий чекист и с бандеровцами имеет свои счеты, ибо их, гадов, из схронов выковыривал и к ногтю прижимал.

Как-то, будучи уже изрядно под турахом, дядя Ваня подсел к Сазонову на завалинку и выдал такое, от чего у генерала Казимира, будь он свидетелем их разговора, последние волосы на голове встали бы дыбом:

– Мишка, ты же там в Москве, около Кремля крутишься… Со служебным наганом, поди, за пазухой ходишь… Так вот, ежели бы ты из револьвера долбанул этого Мишку-«меченого», весь народ тебе бы в ножки поклонился…

– Дядь Вань, что ты такое говоришь? – профессионально озираясь, попытался урезонить фронтовика Сазонов. – Забыл, что ли, где я служу? Ты же сам чекистом был – понимать должен, что мне по долгу службы тебя арестовать надо за такие антигосударственные речи…

– А заарестуй! – взъерепенился вдруг дядя Ваня. – Может быть, в тюрьме хоть кормить будут по-человечьи… И слышь-ка, Мишка, пока меня не заарестовал, сделай еще одно доброе дело: Борьку Эльцына заодно с Горбатым к стенке поставь! Он хоть водку и пьет вроде бы по-нашему, крепко – даже вон, окосев, с моста в речку жахнулся, но чую – толку от него простым людям не будет никакого… Вот попомнишь мое слово, Мишка, энтот Эльцын – всех продаст!

Еле угомонил тогда Сазонов соседа, проводил, нетвердо стоящего на ногах, до его дома и тетке Зинаиде, его супруге, на руки передал. Но сам долго не мог успокоиться: была в словах соседа вовсе не пьяная боль за страну, которую он защищал в годы войны и которую защищать теперь доверено Сазонову. И своим, конечно же, абсурдным призывом разобраться с разрушителями этой страны по-чекистски дядя Ваня от лица всех фронтовиков прямо взывал к Сазонову воздать разрушителям страны по справедливости, остановить таким образом грядущую катастрофу…

Отпуск Сазонов до конца не догулял. Его отозвали на службу так же неожиданно, как и отправили отдыхать. В управлении сразу вручили командировочное удостоверение, согласно которому он направлялся в Алма-Ату для проверки подведомственных особых отделов.

Во время этой командировки Сазонов облетел столицы всех среднеазиатских союзных республик, побывал в нескольких областных центрах, где дислоцировались внутренние войска, и по результатам своей инспекционной поездки подготовил докладную записку, в которой отметил, что все проверенные части верны присяге и готовы стоять за Советский Союз до конца и вплоть до самопожертвования, как требовал генерал Казимир.

В Москву Сазонов прилетел накануне августовских событий, которые впоследствии окрестят «путчем». Хотя какой же это путч, если в нем, с негласного одобрения самоустранившегося президента СССР, участвовали все высшие сановники страны и высший генералитет всех силовых ведомств?

Утром, услышав по радио обращение к народу вице-президента страны Янаева, возглавившего Чрезвычайный комитет национального спасения, Сазонов тут же включил телевизор. Из пяти каналов работал только один, и по нему транслировалось «Лебединое озеро» Чайковского.

«Началось…», – подумал Сазонов. Он с трудом дозвонился до дежурного по управлению и его уведомили, что он включен в созданную оперативную группу и ему надлежит срочно прибыть на службу, но не на Красноказарменную улицу, а прямо на Лубянку.

В Третьем Главном управлении КГБ, куда Сазонов прибыл незамедлительно, опергруппу из шестидесяти пяти человек разбили на двадцать троек, а Сазонова назначили старшим резерва из пяти человек. Вскоре на Лубянку прибыл заместитель Казимира – генерал со смешной украинской фамилией Брага. Он сказал, что вся оперативная группа переподчиняется лично ему и им поручена охрана Ельцина.

Сазонов и тут не удержался от уточняющего вопроса:

– Товарищ генерал-майор, поясните: мы – охрана или конвой?

Брага погрозил ему кулаком и коротко приказал:

– Получить всем автоматы и боекомплекты. Через десять минут выезжаем к Белому дому…

В автобусе Сазонов, сжимая АКМ, припомнил слова своего земляка дяди Вани и поймал себя на мысли, что одной меткой очереди, действительно, будет достаточно, чтобы народ «спасибо» чекистам сказал. Но тут же мысленно сам себя приговорил к «расстрелу»: законность – превыше всего. Что будет со страной, если каждый, кто считает себя патриотом, самосуд без суда и следствия устраивать будет?..

Вся Москва стояла в пробках. В центре не ходили троллейбусы и другой наземный общественный транспорт. Главные улицы, по которым двигались колонны боевой техники, для движения гражданских автомашин были перекрыты. Но их автобус со спецпропуском сравнительно быстро добрался до гостиницы «Украина». Там, на берегу Москвы-реки, его и оставили. Сазонов и Брага направились к Белому дому по пешеходному мосту.

В Белый дом их не пустила охрана. Брага, размахивая красными корочками, потребовал пригласить к ним председателя недавно созданного КГБ России Иваненкова. Генеральские лампасы, а пуще того – гневный генеральский рык сыграли свою роль, и генерала Иваненкова вызвали.

Генералы обменялись рукопожатиями, и Брага доложил коллеге, что их группа сформирована для оказания помощи по охране Президента России.

Иваненков кивнул в знак того, что задачу прибывших уяснил, но отказался пропустить группу в здание:

– Троянский конь нам здесь не нужен! – довольно жестко заявил он. И они вернулись к своему микроавтобусу.

Несколько часов зачем-то ожидали прибытия к Белому дому батальона десантников во главе с генералом Лебедем. Не дождавшись, выехали ему навстречу в сторону МКАДа, но разминулись с военными и снова вернулись к гостинице «Украина». Узнали, что Лебедь за время, пока они отсутствовали, привел сюда батальон и снова увел его, ссылаясь на то, что якобы не получил от своего руководства из Министерства обороны боевой задачи…

Когда стемнело, опергруппа генерала Браги вернулась на Лубянку, так и не выполнив поставленную ей утром задачу: проникнуть в Белый дом, взять под свою охрану цокольный этаж и легендировать проход туда офицеров из группы «Вымпел» и «Альфа» под видом саперов, якобы для разминирования находящихся в здании подозрительных предметов.

Как выяснилось только теперь, «альфовские» легендарные спецы должны были без применения оружия вежливо вывести Ельцина и его ближайших сторонников из здания и транспортировать их в Подмосковье, в одну из подчиненных Конторе воинских частей, где и содержать до тех пор, пока ситуация не успокоится и окончательно не прояснится… Но генерал Брага проявил нерешительность. Такую же нерешительность проявили и руководители на Лубянке. Время было упущено, и демократы в Белом доме сумели подготовиться к возможному штурму.

Наутро для опергруппы, в которую входил Сазонов, повторилась та же неразбериха с выездом к Белому дому, бесцельным стоянием поблизости и полной невозможностью как-то повлиять на происходящее.

И на третий день они до обеда проторчали на набережной, наблюдая за Белым домом и его окрестностями. Там, где Калининский проспект пересекался с Садовым кольцом и далее до Москвы-реки, улица была перегорожена тяжелым автотранспортом. У бывшего здания СЭВ все развязки моста и эстакады перекрыли баррикады, сложенные из строительных блоков, арматуры и металлических листов. Толпы людей сновали туда-сюда, заполоняя все пространство. Сам Белый дом по всему периметру тоже обзавелся баррикадами, у которых выстроилось много бронетехники: БМП, танки и БТР. Возле них толпились солдаты и офицеры в полевой форме. В бинокль Сазонову было видно, что москвичи, именующие себя «защитниками демократии», братаются с военными, подкармливают фастфудом, бесплатно доставленным из «Макдональдса». В стволах орудий и крупнокалиберных пулеметов торчали букетики цветов, и над всем этим скопищем техники и людей висел в небе белый аэростат с огромным триколором – новым российским флагом…

Неожиданно Брага получил приказ срочно вернуться на Лубянку и сдать оружие, а самим прибыть на Красноказарменную улицу и получить денежное довольствие, ведь двадцатое число – день получки! Это известие было воспринято уставшими оперативниками с воодушевлением.

Сазонов, получив деньги в кассе, про себя усмехнулся: «Если завтра нас причислят к заговорщикам и отправят на нары, так хоть семья на некоторое время с деньгами будет…»

Как будто прочитав эти его тревожные мысли, начальник управления генерал Казимир собрал всех офицеров, кто был в оперативных группах, в актовом зале, и объявил, что все три дня они были на службе в управлении и никуда не выезжали. Опасаясь за своих подчиненных, действия которых в эти дни победившие демократы могли расценить по-своему, он отправил всех, кто не догулял отпуск, догуливать его, некоторых послал в командировку подальше от столицы. Эта предусмотрительность Казимира тогда, в девяносто первом, позволила ему сохранить практически всех сотрудников своего управления и уберечь их от участия в арестах членов так называемого ГКЧП, сделавших последнюю попытку спасти СССР от развала.

«Чтобы вам не стыдно было, бреясь, в зеркало смотреться…» – так объяснил он свою позицию подчиненным.

Эти воспоминания неотступно терзали Сазонова: «Что принесет смута в столице сегодня, в девяносто третьем? Как поведут себя руководители Конторы и как поступать самому, чтобы после, как говорил Павка Корчагин, не жег позор за подленькое и мелочное прошлое?» – размышлял он до тех пор, пока в кабинет не влетел Виктор Леонардович.

– Где все? – окинув пустые места за соседними столами, спросил он Сазонова, словно забыв, что сам с утра пораньше отправил сотрудников на реализацию – проведение обыска на подмосковной даче бизнесмена, у которого якобы хранится оружие и имеется в наличии даже БРДМ с милицейскими госзнаками.

Сазонов напомнил начальнику, где находятся его сослуживцы, и выразил удивление, что реализацию им разрешено провести без обычных церемоний и волокиты, то есть просто по поступившему сигналу, не заводя уголовное дело и даже без санкции на то прокурора.

– Время сейчас такое, некогда церемониться, – высоким голосом пояснил Виктор Леонардович. – Есть указание сверху действовать так, а не иначе! Понимаешь?.. Перемены скоро грядут… – Глаза у него весело поблескивали.

– А мне сейчас чем конкретно заниматься, товарищ полковник? – не совсем уяснив, о каких переменах идет речь, спросил Сазонов. – Прикажете выдвинуться к Белому дому на защиту российского парламента? – Он понимал, что вопрос задает дурацкий и в некоторой степени провокационный, но в смутные времена и вопросы в мозгу рождаются аналогичные.

Виктор Леонардович подвоха в вопросе Сазонова не почувствовал, но начальственный характер проявил:

– Ты горячку-то не пори. Тебе, Михаил Иванович, разве заняться нечем?

– Никак нет. Веду дело Сатрапа.

– Вот и занимайся своим Сатрапом! А у Белого дома мы без тебя как-нибудь разберемся…

– Есть заниматься Сатрапом! – с некоторым облегчением отозвался Сазонов, ибо даже это непростое дело казалось ему в этот момент не столь запутанным, как ситуация в октябрьской Москве.

На Лубянке с одиннадцатого этажа первого корпуса дома № 1/3 хорошо просматривался парламент с засевшими там членами мятежного Верховного Совета. По информации, как молния долетевшей до Сазонова, министр обороны Грачев только что вывел к Белому дому танки прославленной Кантемировской дивизии и приказал открыть огонь из орудий.

Сазонов вместе с несколькими сослуживцами поднялся на самую верхотуру, чтобы посмотреть на «торжество» новой российской демократии. Танки находились вне зоны видимости, но даже на расстоянии шести километров был виден черный дым, валивший из окон верхних этажей парламента, покрывая белую плитку стен сажей. Сазонов, служивший срочную службу в танковой дивизии, знал, что танковая болванка, попав в здание, тут же делает из нескольких кабинетов конференц-зал, уничтожая на своем пути стены, мебель и людей…

«Вот и пришел конец народовластию, – скрипнул он зубами. – Хотя нет. Конец народовластию пришел еще раньше, в девяносто первом… Нынешний расстрел – это уже финальный акт многоходового госпереворота, подготовленного врагами России, при активном участии перевертышей из высших государственных структур, партийной номенклатуры и самой Конторы: Горбачев, Яковлев, Шеварднадзе, Ельцин… Ведь они своими руками вели СССР к гибели! Только тогда, два года назад, еще прикрывались фиговыми листочками красивых фраз – свобода, гласность, благо народа, социальная справедливость. А теперь действуют нагло, жестко, не стыдясь того, что совершают. Подумать только, цинично, среди белого дня расстреливают российский парламентаризм на виду у всего мира, под прицелами десятка зарубежных телекамер, как будто отчитываются перед забугорными хозяевами, вот, дескать, как мы стараемся выполнять вашу волю, господа, дайте очередной транш».

Коллега Сазонова, ошарашенно взирая на происходящее, не сдержался:

– Глазам не верю, какое паскудство творится… Всенародный парламент танками ровняют, а завтра скажут, мол, депутаты сами виноваты… Хотя и козе понятно, что все это нам америкосы устроили! Я вот, Михаил Иванович, недавно был в Сибири. Там начальник одного областного управления на входе в свой кабинет положил коврик, на котором вышит портрет президента США, и завел традицию для всех, входящих к нему, дважды шваркнуть подошвами по этому коврику… Такой вот протест против американского засилья…

– Как бы теперь по этому начальнику за его протестные настроения также подошвами не шваркнули… – задумчиво отозвался Сазонов.

В свой кабинет он вернулся подавленным и морально разбитым: «Что же будет со страной? Что будет со всеми нами? Теперь точно полетят не только шапки и папахи, но и многие головы… И в нашем ведомстве тоже. Припомнят моим и старому, и новому начальникам, как они носились по Конторе, собирая подписи в поддержку Верховного Совета. Не простят и руководителям “Вымпела” и “Альфы”, что отказались брать Белый дом штурмом и стрелять в депутатов».

Словно подтверждая размышления Сазонова, уже к вечеру по всем телевизионным и радиоканалам начались победные реляции. Захлебываясь от восторга, дикторы и дикторши, эти говорящие головы с безумно вытаращенными глазами, наперебой верещали, что предотвращена попытка захвата красно-коричневыми бунтарями телецентра в Останкино, что «коммунистическая гадина, засевшая в Белом доме, раздавлена». Операторы старались поймать и подольше удержать в кадре хмурые лица выводимых из здания Руцкого и Хасбулатова, генерала Макашова и других участников обороны Белого дома… Тут же был снят с должности Генеральный прокурор России Степанков, начались обыски и аресты у всех, кто засветился как сторонник мятежного Верховного Совета.

Но, как говорится, лес рубят – щепки летят. Перепадало в эти дни и простым, ни в чем не повинным гражданам, просто оказавшимся не там и не в то время. Даже Сатрап, судя по данным «прослушки», заерзал.

«Не суйтесь на улицу! – наказывал он своим подельникам и подельницам. Липецкий ОМОН гребет всех под одну гребенку. Эти провинциалы всех москвичей ненавидят, попадетесь под горячую руку, инвалидами сделают!»

Прочитав расшифровку его телефонных переговоров, Сазонов спохватился и позвонил домой. Выдал жене строгую инструкцию: в ближайшие дни без нужды самой на улицу не выходить и детей дома попридержать, от греха подальше.

Министр безопасности Голушко, утвержденный на этом посту накануне октябрьских событий, в ходе противостояния с Верховным советом повел себя ни шатко ни валко: своевременно переходил то на одну, то на другую сторону и с должности снят не был. Не тронули и начальников Сазонова. Но, словно в наказание, нагрузили обысками и арестами инакомыслящих, среди которых было много их старых товарищей и единомышленников. Майоры, соседи Сазонова по кабинету, участвовали в этих репрессивных действиях, но пытались как-то помочь задержанным. У одного сотрудника особого отдела погранвойск, который специально ушел в отпуск для защиты Белого дома, при обыске нашли в гараже автомат и аккуратно стерли с него отпечатки пальцев, чтобы освободить задержанного от ответственности… Оружие, конечно, конфисковали, но оформили как подброшенное…

Майор Андрей посетовал:

– Что этого бедного особиста-пограничника трясти! Ну, хотел спасти народную власть… Ну, не получилось… Да мы же все письмо в поддержку Верховного Совета подписывали… Только что к Белому дому не пошли… Куда опасней то оружие, что с легкой руки господина Гайдара прямо с грузовиков на улицах Москвы раздавали всем, кто желает защитить мать их – демократию… Его-то как теперь изымать?

Накануне расстрела Белого дома председатель правительства Гайдар действительно распорядился вооружить всех, кто готов встать на сторону Ельцина, отрешенного Верховным Советом от власти. В самом центре Москвы из грузовых автомобилей с милицейскими номерами всем желающим раздавали автоматы Калашникова. Чтобы получить оружие, достаточно было предъявить паспорт и сделать запись фамилии получившего в амбарную книгу. Однако многие взяли автоматы, не предоставляя вообще никаких документов – по одному только заявлению, что они за Ельцина и против «совков» и «коммуняк». И среди этих людей было больше криминальных элементов, нежели подлинных радетелей за демократические преобразования. Сотни неучтенных «стволов» по мановению ока разошлись по столице и попали в распоряжение ОПГ.

– Мы пытались раздобыть эти амбарные книги… Куда там! Их и след простыл… И номера на грузовиках оказались липовыми… – развел руками майор. – Теперь только остается ждать, где эти автоматы всплывут… Может, у нас, может, на Северном Кавказе, а может, еще где-то…

– Да уж… – согласился с соседом Сазонов. – Вот где подлинная угроза государству и безопасности граждан! Вот куда надо бы сейчас бросить все силы…

Но команду победителей преступные группировки и автоматы не интересовали. Победителям хотелось поскорей разобраться с политическими оппонентами. Для этих целей и привлекали сотрудников Конторы, наказывая их за колебания в выборе своей позиции в дни противостояния ветвей власти.

Сазонова, по счастью, «политические» задержания и обыски не коснулись. Виктор Леонардович все настойчивей требовал активизироваться по делу Сатрапа, и Сазонов старался как мог, только бы не заниматься политическим сыском. В смутное время, снова окутавшее его Отечество, он пытался найти хоть какую-то реальную опору и оправдание себе в обыденной работе: если не можешь предотвратить и повлиять на то, что происходит в твоем государстве, продолжай честно выполнять свои обязанности на том участке, который тебе доверен. Не зря Петр Великий говорил, что в службе – честь! В бесчестное время другой моральной подпорки для служилого человека отыскать невозможно. Поэтому и спасался тем, что активно разрабатывал коррупционера и взяточника Сафронова, действуя по принципу: делай что должно, а там – будь что будет.

И девчата из управления оперативно-технических мероприятий, тоже должно быть понимая неправедность всего происходящего в столице, просили его побольше нагружать их заданиями по коррупционному делу – лишь бы только не участвовать в работе по прослушке участников октябрьских событий, не писать потом подробные отчеты, больше смахивающие на политические доносы.

Благодаря работе технических служб, схема по делу Сатрапа разрасталась на глазах. Лучи, ведущие от «солнца» этой криминальной галактики – Сафронова, упирались в новые «планеты» – подельников майора, которые становились известными Сазонову. От подручных Сафронова отходили новые лучи к подследственным и уже отбывающим различные сроки членам преступных группировок. Сазонов не уставал дивиться, какие преступные сообщества на его схеме были представлены: рязанские братки, или «слоны», ореховские, курганские, иркутские, тульские, подольские, кунцевские и можайские, и, конечно же, солнцевские, которые базировались как раз в том районе, где жил сам Сазонов. Они славились тем, что являлись для всех славянских преступных сообществ координационным центром по борьбе с кавказскими ОПГ, и не только в Москве, но и далеко за ее пределами…

Сатрап с лидером солнцевских, неким Михасиком (по паспорту – Сергеем Анатольевичем Михайловским), имел самые тесные связи. Об этом сообщала «наружка», да и Сатрап как-то хвастался своему знакомому этими связями. Михасик был известным спортсменом, имел за плечами всего одну судимость и в настоящее время занимался бизнесом, вроде бы с криминальным миром никак не связанным.

Сазонов, после того как Михасик попал в его поле зрения, запросил дело этого авторитета и досконально его изучил. Оказалось, что в первый и единственный раз Михасика осудили в 1986 году за заведомо ложный донос, дачу заведомо ложных показаний и хищение в крупном размере. Вроде бы серьезные статьи, но по сути-то дело Михасика яйца выеденного не стоило. На деле повод для ареста был смехотворным. Желая заработать на халяву, Михайловский разобрал свой мопед на запчасти, продал его по частям, но при этом написал в милицию заявление, дескать, мопед у него угнали. На основании справки из милиции он сумел получить за мопед страховку. Вот и все! Но дело тогда раскрутили, как говорится, по полной, и у Сазонова сложилось впечатление, как будто специально состряпали. В это же время Сафронов перешел работать в ГУИН. Именно он поспособствовал досрочному переводу Михасика на «химию» – почти вольный режим содержания, как твердо вставшего на путь исправления. И именно об этом своем «подвиге» Сатрап и рассказывал своему знакомому, заявляя, что Михасик ему по гроб жизни обязан, и у него с солнцевскими все схвачено… Завершил свой монолог он фразой: «На сегодня откровений хватит. Майор уже устал». Сазонов в очередной раз удивился его звериному чутью: неужели Сатрап и впрямь догадывается, что он у Конторы «под колпаком»?

На схеме Сазонова среди близких знакомых, с которыми Сатрап проворачивал свои дела, оказалось несколько офицеров уголовного розыска и Следственного комитета, преподавателей милицейских вузов и адвокатесс, народных судей и сотрудников прокуратуры…

Настоящий «Спрут», который Сазонов, как комиссар Коррадо Катанье, должен был распутать. Пока же на схеме эти связи были обозначены пунктиром, то есть на данный момент ничего криминального в разговорах Сатрапа с этими лицами выявлено не было: встречи происходили в разных местах, разговоры велись будто бы ни о чем или на условном сленге, который Сазонову еще предстояло расшифровать, равно как подтвердить преступную деятельность всех сообщников реальными доказательствами…

Это оказалось довольно непростым делом, ибо подручные Сатрапа были людьми столь же опытными, как и он сам, обладали навыками оперативно-розыскной и агентурной работы и, в отличие от идущего по их следу Сазонова, имели высшее юридическое образование. Некоторые были авторами учебников по юриспруденции, специалистами с высокими научными степенями и званиями. Таких голыми руками не возьмешь!

И все же бурлящая атмосфера осени девяносто третьего года, аресты и задержания разных высокопоставленных лиц не могли не сказаться на поведении Сатрапа и его окружения. Все они как будто с цепи сорвались: кинулись зарабатывать деньги, забыв про всякие угрызения совести и осторожность.

В самом начале ноября одна из многочисленных подруг Сафронова, а именно – старший помощник солнцевского межрайонного прокурора города Москвы Тамара Коротких, за взятку в два миллиона рублей согласилась помочь Сатрапу по делу некоего гражданина Ашунина, обвиняемого в разбое. За предлагаемую сумму требовалось оставить Ашунина на свободе. Коротких обещала обратиться к своему знакомому судье Ильиных, который переговорит с судьей Зинковой, ведущей это дело. Зинкова помочь в решении вопроса согласилась, но при условии, что деньги будут ей переданы до суда. Сафронов в срок деньги Коротких не привез, и рассмотрение дела Ашунина Зинкова перенесла на начало декабря…

Поскольку прокурорские работники и судьи – это уже подследственность Конторы, Сазонов тут же доложил информацию Виктору Леонардовичу. Начальник, почувствовав на плечах зуд от уже наметившихся, правда, тоже пока – пунктиром, генеральских эполет, стал опять пороть горячку, требуя немедленно реализоваться по Сатрапу: мол, есть расшифровки телефонных переговоров Сафронова и Коротких, надо снимать свидетельские показания с Ашунина и Зинковой, брать Сатрапа, передавать следователю! А после – бить в литавры, получать награды и звания…

Сазонов, помня, что главная задача опера – сузить круг поиска для быстрейшего достижения результата, в случае с Сатрапом делать этого не хотел. Да и как сужать круг, который все время расширяется, в котором возникают все новые и новые фигуранты и эпизоды.

Еле-еле ему удалось убедить Виктора Леонардовича дать еще пару месяцев, чтобы собрать доказательную базу по этому и другим эпизодам, да так, чтобы все аж звенело!

Виктор Леонардович нехотя согласился:

– Все должно быть так ровно, чтобы судейскому глазу не за что было зацепиться, – и тут же огорошил неожиданным известием: – Ты, Михаил Иванович, знаешь, что медаль твоя в кадры пришла?

– Какая медаль? – не сразу врубился Сазонов, мысли которого продолжали крутиться вокруг дела Сатрапа.

– Какая-какая… Та самая, за «оборотней», к которой я тебя представлял… Дуй к кадровикам, узнай, когда вручать будут. Напьемся, наконец! Повод-то самый что ни на есть подходящий: ведомственных медалей у тебя полно, а государственная награда – первая… Да ты и не рад как будто?..

Сазонов и впрямь от полученной новости внутренне напрягся: не ко времени медаль случилась. Очень не хотелось ему оказаться в числе тех, кого будут награждать за участие в недавних октябрьских событиях. Ему было известно, что всех сослуживцев, кто поддержал тогда действия Первого лица, сразу же представили к наградам, и с завидной оперативностью вышел соответствующий указ.

– Я рад, товарищ полковник, – хмуро сказал он начальнику. – Спасибо вам. Разрешите идти? – и направился к кадровику подполковнику Алексееву.

Ему, как давнему знакомому, выложил все с «рабоче-крестьянской» непосредственностью и прямотой:

– Альберт Анатольевич, я медаль в этом году получать не буду. Что хочешь делай, но перенеси вручение награды на следующий год.

Алексеев недоверчиво посмотрел на него:

– Ты что это, Миша, дуришь? Другие награжденные пороги обивают, торопят, чтобы поскорей свою награду получить, а ты ерепенишься… Не пойму, что за капризы такие…

– Ничего это не капризы, а здравый расчет. Ты же, Альберт Анатольевич, знаешь, кому и за что вместе со мной медали подоспели. Если сейчас ты мне награду вручишь – это отметина на всю жизнь. Вернутся «наши» и подумают, что я тоже участвовал в расстреле парламента, поставят вместе с другими к стенке. Зачем мне медаль такая сдалась?

– Ну и шуточки у тебя, Михаил Иванович… – мрачно покачал головой кадровик. – Ладно, спи спокойно. Хоть и выносят мне старшие начальники мозги, что выдачу госнаград задерживаю, сделаю для тебя по старой дружбе исключение… Но не за так, конечно. Тащи магарыч!

– Это само собой разумеется. За мной не заржавеет, – весело пообещал Сазонов.

Выйдя из кабинета кадровика, кисло усмехнулся: «Вот ситуация: борюсь с коррупцией, а сам взятку посулил… Разве это по-чекистски?»

В личном деле чекиста военной поры всегда найдутся «белые пятна» – трудно поддающиеся пониманию пробелы в служебной деятельности, и без того изобилующей секретами и тайнами.

Сазонов, как офицер, побывавший в «горячих точках», прекрасно понимал специфику работы кадровых органов в боевых условиях.

Многие записи в личном деле М.Г. Кленова были сделаны кадровиками задним числом только в августе 1945 года. В это время его личное дело из сталинского управления госбезопасности наконец прибыло к месту новой службы своего обладателя во Львовскую область. Тогда же приказом народного комиссара государственной безопасности № 1096 от 6 августа 1945 года ему было присвоено специальное звание лейтенанта госбезопасности. При этом срок выслуги в этом звании почему-то считался с февраля текущего года. В деле наличествовало прямое указание на то, что задержка в присвоении очередного звания на полгода произошла по причине отсутствия достоверных сведений о присвоении предыдущего звания. Таким образом, пока Макар Григорьевич в течение более чем двух лет служил в обстановке, приближенной к боевой, его личное дело ходило где-то по инстанциям, и начальникам было недосуг задуматься о присвоении М.Г. Кленову очередного специального звания. По этой же причине и не были внесены в послужной список соответствующие отметки. Потому-то и пришлось подшивать задним числом в личное дело потертые подлинники удостоверений о командировании М.Г. Кленова для выполнения специальных заданий, справки от его сослуживцев, подтверждающие, что таковой сотрудник действительно служил в это время в соответствующих райотделах Управления НКГБ Украинской ССР.

Согласно этим справкам и удостоверениям, с сентября сорок третьего по апрель сорок четвертого года младший лейтенант госбезопасности М.Г. Кленов, выполняя специальные задания руководства, продвигался вслед наступающим частям Красной армии по освобожденной от врага территории и рос по карьерной лестнице. Поработав в Кременском и Ново-Астраханском райотделах УНКВД по Ворошиловградской области и в Селидовском районе Сталинской области в качестве помощника оперуполномоченного, в дальнейшем он выполнял специальные задания уже в должности старшего оперуполномоченного районного отдела Управления НКГБ. Отсюда в апреле 1944 года Макар Григорьевич был командирован в районы Западной Украины.

Изучив по оперативным сводкам тех лет реальную обстановку, в которой довелось работать его дяде, Сазонов сделал вывод, что основными задачами М.Г. Кленова, как и в целом органов государственной безопасности, являлась борьба с бандформированиями, действующими на освобожденной советской территории, поиск немецких агентов и их пособников.

В докладной записке о работе Дубновского райотдела НКВД с 17 марта по 17 июня 1944 года было отмечено: «18 апреля 1944 года в результате проведенной операции в селе Бело-Бережном Дубновского района вскрыто четырнадцать бандитских складов с зерном, из которых извлечено одиннадцать тонн ржи, пшеницы и ячменя. Зерно вывезено и передано в войсковые части 17-й бригады войск НКВД.

В связи с тем, что в десяти селах района отсутствует советская власть, туда направлена оперативная группа в составе ста десяти человек с приданной ротой войск НКВД. Группе поставлена задача – в течение пяти-шести дней в селах Здолбыца, Гурники, Волицы, Збытковская и в шести прилегающих к ним лесных массивах провести операцию по ликвидации бандитских групп и восстановлению в районе советской власти. Вместе с опергруппой выехали работники райисполкома и райкома партии для проведения мероприятий по своей линии.

22—28 апреля на территории Дубновского и соседних с ним районов и в кременецких лесах проведены две крупные операции с участием четырех батальонов 17-й бригады войск НКВД.

23 апреля батальон 17-й бригады и оперативная группа НКВД у села Обгов вступила в бой с бандой численностью до тысячи человек. При помощи двух танков банда была подавлена. Триста бандитов убито. Остальные отступили вглубь леса.

24 апреля при последующем продвижении вблизи села Майдан произошло второе боестолкновение. Бандиты вновь отступили. На месте боя был обнаружен лагерь, где размещалась школа подофицерского состава УПА. Лагерь уничтожен. Там же обнаружен самолет У-2 во вполне исправном состоянии. Захвачены следующие трофеи: пушка – одна, минометов – три, пулеметов – шесть, винтовок – двадцать четыре, револьверов – два, противотанковых ружей – одно, ручных гранат – тридцать восемь, пулеметных лент двести тридцать одна, патронов – десять тысяч и обоз с продовольствием».

По долгу службы М.Г. Кленов, конечно, много раз участвовал в подобных операциях. Не исключено, что в сфере его чекистской работы в этот период могло быть и руководство заградительными отрядами, так как обстановка на этом участке фронта в дни проведения Харьковской наступательной операции была крайне напряженной, и приказ НКО СССР № 227 от 28 июля 1942 года, который фронтовики называли: «Ни шагу назад!», оставался действующим.

Еще одним важным направлением деятельности Макара Григорьевича в прифронтовой полосе и в ближнем тылу советских войск являлось активное участие в мобилизационной работе.

В 1943 году советское командование издало специальную директиву, в которой указывалось на необходимость шире использовать такой источник пополнения войск, как мобилизация военнообязанных из освобожденных районов. Необходимость этих мероприятий объяснялась сложностью обстановки, перегруженностью в работе транспорта и невозможностью своевременно доставлять на фронт подготовленное в тылу новое пополнение. Органы НКВД в прифронтовых районах, действуя совместно с армейскими структурами, летом 1943 года только в Сталинской области мобилизовали двенадцать тысяч восемьсот шестьдесят человек, а в Сумской области чуть больше двадцати четырех тысяч новобранцев. В сентябре того же года из районов Донбасса в соединения Южного фронта влилось уже стодвадцатитысячное пополнение.

Но главным делом для чекистов все-таки оставалась борьба с агентурой противника и его активными пособниками – украинскими националистами.

Макару Григорьевичу Кленову, как оперативному сотруднику, наверняка пришлось столкнуться с неизвестной ему доселе стороной профессиональной деятельности. Она включала в себя такие специфические знания и навыки, как умение вести агентурную вербовку, пользоваться паролями, явками, применять в оперативных целях псевдонимы, агентурные клички и так далее и тому подобное. Обыкновенная, рутинная работа приучала к тому, что агентурный псевдоним – это рабочее имя негласного помощника, а явка – встреча с информатором в условленном месте. Реалии показывали, что невыполнение обязательных правил конспирации неизбежно приводит к самым трагическим последствиям как для самого оперативника, так и для его добровольного помощника.

Противниками у Макара Григорьевича и его боевых товарищей выступали профессиональные немецкие разведчики и диверсанты, специально подготовленные ими агенты из числа местного населения, более трех лет находившегося под немецко-фашистской оккупацией. Были среди вражеской агентуры и представители польских антисоветских организаций и других враждебных советской власти структур.

О положении на только что освобожденной территории Украинской ССР красноречиво сообщалось в оперативной сводке тех лет: «Сложность ситуации обусловлена засоренностью освобожденной территории многочисленной агентурой разведки, контрразведывательных и карательных органов противника, его пособниками, изменниками и предателями Родины, большинство из которых, избегая ответственности, перешли на нелегальное положение, объединяются в банды, скрываются в лесах и на хуторах; наличием в тылах фронта сотен разрозненных остаточных групп солдат и офицеров противника; наличием на освобожденной территории различных подпольных националистических организаций и вооруженных формирований, многочисленными проявлениями бандитизма. Определенные трудности связаны с перегруппировкой наших войск и со стремлением противника разгадать стратегические замыслы советского командования, установить, где и какими силами будут нанесены последующие удары.

Сопутствующими факторами являются обилие лесистой и горной местности, в том числе больших чащобных массивов, служащих хорошим укрытием для остаточных групп противника, различных бандформирований и лиц, уклоняющихся от мобилизации; большое количество оставленного на полях боев оружия, что дает возможность враждебным элементам без труда вооружаться; слабость, неукомплектованность восстановленных местных органов советской власти и учреждений, особенно в низовых звеньях; значительная протяженность фронтовых коммуникаций и большое количество объектов, требующих надежной охраны; выраженный некомплект личного состава в войсках фронта, что затрудняет получение поддержек от частей и соединений при проведении операций по очистке войсковых тылов».

Отмечались наиболее характерные враждебные проявления последнего периода.

Если в первой половине июля сорок третьего года остаточные и разрозненные группы солдат и офицеров противника стремились скрытно или с боями продвигаться на запад, пройти сквозь боевые порядки наших войск и соединиться со своими частями, то уже в середине месяца немецким командованием шифрованными радиограммами неоднократно передавался приказ: всем группам, имеющим рации и шифры, не форсировать переход линии фронта, а наоборот, оставаясь в оперативных тылах советских войск, собирать и передавать шифром по радио сведения разведывательного характера и прежде всего о дислокации, численности и передвижении частей Красной армии. Для этого вражеским группам предложено, в частности, используя естественные укрытия, вести наблюдение за нашими фронтовыми железнодорожными и шоссейно-грунтовыми коммуникациями, фиксировать грузопоток, а также захватывать одиночных советских военнослужащих, в первую очередь командиров, с целью допроса и последующего уничтожения.

Лондонским центром польскому подполью была дана директива о проведении активной подрывной деятельности в тылах Красной армии, для чего приказано сохранить на нелегальном положении большую часть отрядов, оружия и все приемопередаточные радиостанции. Полковником Фильдорфом даны на местах конкретные распоряжения – «с приходом Красной армии: а) саботировать мероприятия военных и гражданских властей; б) совершать диверсии на фронтовых коммуникациях и террористические акты в отношении советских военнослужащих, местных руководителей и актива; в) собирать и передавать шифром генералу Бур-Кемеровскому и непосредственно в Лондон сведения разведывательного характера о Красной армии и обстановке в ее тылах. Обратить особое внимание на наблюдение за всеми железнодорожными узлами».

Согласно показаниям арестованных участников ОУН – УПА, кроме осуществления жестокого террора в отношении советских военнослужащих и представителей местной власти, бандеровское подполье имеет задание: «вести постоянную оперативную разведку в тылах и на коммуникациях Красной армии и незамедлительно передавать добытые сведения, для чего многие действующие в регионе бандгруппы снабжены коротковолновыми радиостанциями, шифрами и немецкими шифровальными блокнотами…»

Размышляя над спецификой службы Макара Григорьевича, Сазонов не раз ловил себя на мысли, что условия, в которых сейчас работают он сам и его коллеги, в чем-то сродни обстановке, в которой работали чекисты на освобожденных территориях Украины. И тогда, и теперь непонятно, кто свой, а кто – чужой, ведь рядом вполне может оказаться сотрудник Конторы, которого соблазнили деньгами или другими благами, кто, подобно Сатрапу и его подельникам, забыл о чести офицера, сделал свою должность и даваемые ею служебные полномочия одним из способов личного обогащения.

«Нет, пожалуй, нам даже сложнее, чем тогдашним чекистам, – пришел Сазонов к неожиданному выводу. – Ведь дядя Макар Григорьевич, когда боролся с тайными и явными врагами Родины, ощущал за своей спиной незримую поддержку этой самой Родины, действовал ради ее блага, свято верил в силу социалистической законности и в справедливость того, что он делает. А мы сегодня как будто не контрразведчики в своей стране, а нелегалы в стане вероятного противника. Да и как скажешь иначе, если почти в каждом государственном ведомстве сидят двурушники и перевертыши, а над ними столько иноземных советников и советчиков, даже не скрывающих свою принадлежность к зарубежным спецслужбам, что хоть разбейся вдрызг, служа по совести и выполняя честно свой долг, а все равно не угадаешь, за что тебя по рукам ударят, когда и при каких обстоятельствах сольют».

По Закону об оперативно-разыскной деятельности в Российской Федерации, принятому 13 марта 1992 года, главной целью ОРД являлась защита таких основных ценностей, как жизнь, здоровье, права и свободы личности, собственность граждан, а также обеспечение безопасности общества и государства.

Но у самого Сазонова, как у оперативного работника, хотя он тоже являлся личностью и гражданином своей страны, прав и свобод оказывалось куда меньше, чем обязанностей и суровой ответственности за их неисполнение.

Честные офицеры служили как будто во вражеском окружении. Они добросовестно выполняли непростую, ненормированную, связанную с риском для жизни работу за невысокое денежное довольствие, выплачиваемое с задержками. Оно резко отличалось по своему номиналу от сумм взяток, которые предлагал криминалитет «оборотням в погонах». Заливаясь на разные голоса, представители демократических СМИ рассказывали с телеэкранов и на полосах газет о тех, кто взятки получает. А Сазонов ходил на службу в стоптанных ботинках. «Тяжела и неказиста жизнь российского чекиста». Многие сослуживцы по Конторе вынуждены были подрабатывать по ночам частным извозом – «таксовали» на родительских «москвичах» и «копейках», чтобы как-то свести концы с концами, содержать свои семьи, ведь их женам зачастую зарплату не выплачивали вовсе…

Сын Сазонова Денис как-то ошарашил его умозаключением:

– Жаль, папуля, что ты не депутат и не коммерсант…

– А зачем тебе, Дениска, чтобы я был депутатом или коммерсом? – поинтересовался Сазонов.

– Ты бы тогда «Пепси-колу» и «Сникерс» покупал каждый день, как Вовкин отец…

От такого детского откровения тошно сделалось на душе Сазонова.

Впрочем, куда важнее было не опустить руки в ходе очередной реформации государственных и силовых структур. Новые преобразования, как будто следуя дьявольскому плану, всякий раз не только не усовершенствовали государственный механизм, а напротив – все усложняли, забюрокрачивали. Раздуваемые структуры власти лишались мобильности и эффективности. Упразднялась подчиненность по вертикали, строгая ответственность за принимаемые решения и их последствия.

Большая часть неумелых, зачастую откровенно бестолковых реформ пришлась на конец девяносто третьего и начало девяносто четвертого годов.

Торопливо стараясь скрыть и затушевать последствия осуществленного в октябре государственного переворота, приняли новую российскую Конституцию. Наспех написанная в аппарате президента под диктовку западных кураторов, как говорили в Конторе знающие люди, она наделила первое лицо страны почти что царскими полномочиями, но в отличие от предыдущей не имела статуса Основного закона, являющегося нормативно-правовым актом высшей юридической силы. Это закладывало мину замедленного действия под все государственное устройство России.

Но одной новой Конституцией дело не ограничилось.

Двадцать первого декабря 1993 года Ельцин, который, конечно, не забыл, как колебались сотрудники на Лубянке во время октябрьских событий и как отказались выполнять его приказ по физическому уничтожению мятежников офицеры группы «А» и «В», подписал указ об упразднении Министерства безопасности, понизив статус ведомства до уровня службы. Новую организацию назвали Федеральной службой контрразведки, сохранив на несколько месяцев в качестве ее руководителя бывшего министра МГБ Н.М. Голушко. Правда, уже в марте девяносто четвертого года его заменили С.В. Степашиным, при этом с довольно обидной приставкой – исполняющий обязанности. Но что оказалось самым болезненным для практической работы Сазонова и его товарищей, – в декабре девяносто третьего года в Конторе прекратило свое существование следственное управление.

Сразу же встал прямой вопрос, как в дальнейшем реализовывать разросшееся до нескольких десятков эпизодов дело Сатрапа: подследственность по всем преступлениям, фигурирующим в деле, оказалась не Конторская, а милицейская! Значит, и дело необходимо было передать в Министерство внутренних дел.

«Но разве логично передавать дело структуре, чьи высокие чины фигурируют в деле? К тому же и сам Сатрап находится в этой системе, где у него, как он любит хвастать перед своими подельниками, все схвачено за все уплачено».

И подельники у Сатрапа один другого хлеще: помощник солнцевского межрайонного прокурора города Москвы Коротких, старший следователь следственного комитета МВД России майор юстиции Лошаденков, полковник Жихарев – заведующий кафедрой и профессор Высшей школы милиции, заместитель начальника уголовного розыска райотдела МВД майор Тимощенко, адвокатессы Никонская и Янковская… У одной отец – доктор юридических наук и автор многих учебников по юриспруденции, а у другой – родная сестра зовется «ваша честь» и носит судейскую мантию… И у каждого – соученики, сослуживцы, сотоварищи во всей милицейской вертикали – снизу доверху, а еще – знакомые судьи, адвокаты, прокуроры, следователи. Не ходи к гадалке, чтобы понять, что будет с делом Сатрапа, попади оно к ним в руки.

Следователи из Конторы, с которыми Сазонов успел сдружиться еще в ходе дела «оборотней», будучи более юридически грамотными, посоветовали ему подготовить обоснование для создания совместной следственно-оперативной группы из числа работников прокуратуры и сотрудников безопасности. Для этого требовалось написать пояснительную записку и упирать в ней как раз на то, что в состав организованной преступной группы Сатрапа, оперативно разрабатываемой Сазоновым, входят ответственные работники разных правоохранительных, правоприменительных и силовых ведомств и структур. А вывод сделать предлагали такой: дескать, атмосфера беспринципности и коррумпированности, бытующая в этих структурах, не оставляет никаких сомнений, что передача дела в ведение МВД приведет к его немедленному развалу.

Сазонов совету внял. Тут-то и начались его хождения по мукам.

Он подготовил письмо-обращение из Министерства безопасности, еще не переименованного в ФСК, на имя заместителя Генерального прокурора России и понес его к начальнику. Виктор Леонардович сделал несколько замечаний и вернул письмо на доработку:

– Не наше дело, Михаил Иванович, заместителя Генерального прокурора жизни учить! Исправь, пожалуйста, свое послание, сделай интонацию уважительнее…

– Слушаю и повинуюсь! – шутливо вытянулся Сазонов, у которого на душе кошки заскребли. Он вернулся в свой кабинет, негодуя на себя за то, что напечатал письмо на бланке Конторы… С бланками в последнее время была напряженка, попробуй теперь новый добудь… Пришлось кланяться в пояс девчонкам в секретариате с коробкой конфет и упрашивать их выдать новый бланк.

Внеся в письмо необходимые исправления, теперь уже наученный горьким опытом, Сазонов распечатал текст на обычном листе и снова отправился к Виктору Леонардовичу. Начальник новый текст одобрил, согласовал и после того как он был положен на бланк, направил письмо к своему непосредственному руководителю – генералу, начальнику управления. Пока генерал вчитывался в письмо и думал – подписывать или нет, его вывели за штат в связи с реформированием Конторы.

И Сазонову пришлось переделывать обращение за подписью нового начальника управления, назначенного взамен прежнего. Не успел он это сделать и отдать обновленное письмо на подпись, как сменился адресат послания – заместитель Генерального прокурора. И злополучное письмо снова вернулось к Сазонову. И все началось сначала.

Сазонов скрипел зубами, но ничего поделать не мог. Бюрократическая машина оказалась сильнее его горячего желания придать своей работе осмысленность и законность. Он как-то прочитал, что Лев Толстой переписывал главы «Войны и мира» двадцать восемь раз. Так вот за пару месяцев Сазонов по числу вариантов написанного и исправленного им письма обогнал знаменитого писателя. Он подготовил и отпечатал тридцать редакций своего обращения и никак не мог поставить в этом вопросе точку: начальники, с которыми он должен был согласовать и завизировать письмо, и в Конторе, и в Генеральной прокуратуре менялись с космической скоростью. Вновь назначенные на должность генералы осторожничали и требовали снова переработать содержание письма. Один руководитель важного управления даже попытался внушить Сазонову, что такие длинные послания в такие серьезные учреждения, как Генеральная прокуратура, в принципе не пишутся – надо писать кратко и по сути, дабы не подвергать зрение высоких чинов переутомлению. Другой деятель с большими звездами строго вопрошал: просмотрел ли сей опус корректор? Пришлось ему объяснять, что в оперативном подразделении нет корректоров, а если таковые требуются, то Сазонов готов немедленно поехать в какое-нибудь издательство или газету и там попросить сделать корректуру своего секретного документа. Третьему руководителю вдруг вообще показалось, что вопрос, поднимаемый Сазоновым в письме, не стоит выеденного яйца, и поэтому ставить под обращением подпись руководителя целого ведомства – бездумное расточительство.

Однажды уже прошедший все инстанции документ должен был наконец подписать первый заместитель директора Конторы, однако, как рассказывал присутствовавший при этом начальник управления, генерал, проверив предварительно, все ли визы начальников управлений и отделов стоят в положенных местах, уже занес было ручку для подписи, как вдруг остановился, стал перечитывать обращение снова и вернул документ на переработку с пометкой: «Исполнителю. Найти синоним выражению – развал уголовных дел».

Сазонов завел отдельное дело и подшивал в него все варианты своего обращения. Получив очередной возврат, в сердцах выругался и присовокупил это письмо к увесистому, как эпопея, собранию своих эпистолярных трудов.

Майор Андрей, оторвавшись от единственного в кабинете компьютера, на котором он, к удивлению далекого от современной техники Сазонова, умудрился разработать индивидуальную программу, позволяющую не только составить схему по всему делу Сатрапа, но и быстро выделять эпизоды преступной деятельности каждого из его участников, поинтересовался:

– Миша, на кой ляд ты все это в дело подшиваешь? Бросовые же бумаги… Сплошной перевод крови на марганцовку! Давай скопируем все и забьем в компьютер…

Сазонов взглянул на него недоверчиво и отшутился:

– Беспокойное сердце чекиста велит мне все подшивать по старинке и беречь как зеницу ока! Что твой компьютер? Погаснет свет – и все записи прахом пойдут. А «наши» когда-нибудь вернутся и спросят: чем вы, товарищ Сазонов, занимались все эти годы буржуазной контрреволюции? Участвовали в соревновании за получение высокого звания «герой капиталистического труда», продавали Родину оптом и в розницу или же выполняли наказ товарища Дзержинского про чистые руки и горячее сердце? Тут я им и покажу этот том. И уже с предъявлением документальных свидетельств доложу, как и под чьим руководством в период нашего безвременья я оттачивал литературный слог, вносил свой личный взнос в отечественную словесность в рамках безнадежной борьбы с коррупцией…

– Ты все шутишь, Миша…

– А что мне еще остается? Только шутить! Послушай анекдот. Росли как-то в лесу рядом белый гриб и поганка. «Ой, грибники идут, – воскликнула поганка, – сейчас они тебя срежут под корень…» Белый гриб согласился: «Да, срежут, в корзинку положат, домой принесут и поджарят!» – «Ага! Поджарят, – съехидничала поганка, – будешь на горячей сковородке вертеться, туда-сюда…» Белый гриб не растерялся: «Ну и пусть! Поверчусь! Да хоть немного в масле покатаюсь»…

– Ну ты – философ, Миша, – уважительно произнес Андрей. – Только вот я не пойму, кто мы с тобой сейчас: белые грибы или поганки?.. Нас или поджарят, или башмаком пнут…

Этого не понимал и сам Сазонов. Ему вдруг пришла в голову бредовая идея, которая могла прийти в голову только бывшему политработнику. Сазонов решил написать обо всем, что происходит сейчас с Конторой, в «Советскую Россию»: ее он выписывал уже лет пятнадцать и прочитывал с первой до последней полосы. Эта оппозиционная газета критический материал могла опубликовать. Конечно, узнай начальство о такой инициативе, последствия для Сазонова могли быть печальными, но что-то же делать было надо!

«Печатное слово не может утратить свой вес! Надо только написать пожестче да попрямей, так, чтобы сильные мира материал заметили», – работая на комсомоле, Сазонов писал статьи в окружную газету, и знакомые военные журналисты говорили, что у него неплохо получается.

Сазонов сел и написал все, что думает и про расстрел Верховного Совета, и про упразднение родного министерства, и прочие недостатки, и про тех, кого считает виновным во всем этом зле. В конце даже виршик собственного сочинения приложил: «Что за времена такие – Непонятно ни хрена… Зашахраилась Россия, Забурбулилась страна». В этих строчках прочитывались имена самых активных демократов, ответственных за написанную под американскую диктовку Конституцию. Статья получилась злободневной. Хотя, конечно, Сазонов и отдавал себе отчет, что суетиться уже поздно. Суетиться надо было в августе девяносто первого, а теперь остается радоваться тому, что по углам поля нет вышек с пулеметами.

Он лично отправился в редакцию и вручил статью главному редактору, предъявив ему документ прикрытия.

Главный редактор «Совраски», хмурый седовласый человек с усталым и тяжелым взглядом, внимательно изучил милицейские «корочки» Сазонова, тут же, при нем, прочитал статью, похвалил его за гражданскую позицию и пообещал в ближайшем номере материал опубликовать. Но так и не опубликовал. Возможно, попытался выяснить, кто такой автор статьи подполковник Кислов – этим вымышленным именем Сазонов ему представился, и не найдя такого в списочном составе МВД, посчитал материал очередной провокацией спецслужб.

То, что статья так и не появилась в печати, возможно, спасло Сазонова от неприятностей по службе, но пар он, как говорится, выпустил и мог работать дальше.

Тем временем бессмысленная бюрократическая карусель с обращением в Генеральную прокуратуру продолжалась, и конца ей не было видно. Во всей ситуации Сазонова утешало только то, что буквально накануне принятия новой Конституции он успел согласовать у заместителя Генерального прокурора продление «прослушки» по фигурантам дела Сатрапа. И получилось это как-то экспромтом и по какому-то неведомому фарту.

Сазонов с коллегами прощались со следователями, которых переводили из Конторы в другие ведомства. По этому грустному поводу употребляли спиртное в тесной компании и говорили о непонятных перспективах, которые ждут их всех вместе и каждого в отдельности.

Вдруг кто-то из собутыльников сказал:

– А ведь послезавтра, мужики, голосование за новую Конституцию, а по ней разрешение на «прослушку» уже не Генпрокурор будет давать, а Верховный суд… А когда он еще выработает алгоритм взаимодействия с Конторой – неизвестно… Представляете, сколько времени уйдет на всякие согласования. И мы с вами на весь этот период останемся без «прослушки» и «топтунов»…

Сазонов просек момент, тут же подхватился и метнулся в Генеральную прокуратуру. Благо успел застать на месте заместителя Генпрокурора, который был ему хорошо знаком:

– Иван Иванович, подпишите, пожалуйста!..

Прокурор в ответ:

– Куда ты гонишь, Михаил! Уже конец рабочего дня. Давай приходи в понедельник, все подпишу.

Сазонов едва на колени перед ним ни бухнулся:

– В понедельник будет поздно, Иван Иванович! По другой Конституции жить начнем… Очень прошу: подпишите сейчас… – И прокурор смилостивился – подписал, да не по каждой прослушке персонально, а скопом, одним постановлением – сразу по всем необходимым объектам, а их у Сазонова на тот момент было больше двух десятков!

Такая предусмотрительность и оперативность позволила Сазонову, независимо от бумажной волокиты с его обращением в Генпрокуратуру, продолжить разработку участников преступного сообщества, возглавляемого майором внутренней службы Сафроновым.

Вопреки складывающимся внешним обстоятельствам, дело оперативно-разыскного учета Сатрапа продолжалось. И сам этот факт давал возможность Сазонову мысленно не сосредоточиваться на негативе, а верить, что и дело он доведет до конца, и беспредел в стране когда-то закончится, пройдет словно гриппозное поветрие, рассосется как фурункул, и снова труд чекиста будет нужен не только ему самому, но и, говоря словами Маяковского, его республике…

Каждый день он погружался в суровую реальность криминального мира Москвы. Расшифровывая записи переговоров своего подопечного, все больше приходил к пониманию того, что для таких, как Михаил Иванович Сафронов, государство и люди являются не более чем дойной коровой, а безвременье – подарком судьбы. Со своими любовницами и подружками-адвокатессами Сатрап откровенничал, что такой момент, как сейчас, уникален: самим государством создан в стране режим наибольшего благоприятствования для первоначального накопления капитала, и им необходимо этот момент использовать на всю катушку: «Надо торопиться, пока шлагбаум не перекрыли! Вот накопим по пятьсот миллионов в валюте, а там посмотрим, куда их вложить».

Для достижения своей алчной цели Сатрап и его подельники не гнушались ничем: угрожали свидетелям по делу, уничтожали вещественные доказательства, назначали таксу бандитам-взяткодателям и их родственникам. Отдельная плата полагалась за изменение меры пресечения, добавочная – за прекращение дела. А если судья, получивший взятку, умудрялся дать обвиняемому срок меньший, чем просили заказчики, то облагали их дополнительным побором. Размеры взяток колебались от нескольких сотен до тридцати тысяч долларов – в зависимости от статьи, по которой проходил обвиняемый, и срочности исполнения заказа. Причем было зафиксировано, что Сатрап и его ближайшая подруга Янковская, как правило, оставляли в личное пользование половину всей полученной от взяткодателей суммы…

Слушая их откровения, просматривая видеозаписи и читая отчеты «наружки», Сазонов боялся одного: не успеть собрать необходимый компромат на всю эту компанию. Остерегался, чтобы не протекло где-то в Конторе, чем он занимается, чтобы не нашелся здесь тот, кто станет информатором объектов разработки и сведет на нет его многомесячные усилия. Тревожило и то обстоятельство, что информацией о ведущемся за Сафроновым наблюдении могли поделиться с ним его бывшие коллеги или соседи – все как один, служившие в МВД. Наружному наблюдению, при всем его профессионализме, не привлечь к себе внимание у окружения Сафронова было трудно. Да и сам Сатрап, как уже неоднократно замечал Сазонов, обладал острым чутьем и, несмотря на свой вальяжный вид, всегда держал ушки на макушке.

И все-таки протекло. Но совсем не там, где предполагал Сазонов. Протекло в прямом смысле слова.

В очередной день милиции, когда Сафронов в парадном мундире собрался ехать на торжественное собрание в Колонный зал Дома союзов, его квартиру неожиданно залила соседка сверху, о чем он тут же по телефону сообщил Янковской.

«Электроника и вода – понятия несовместимые! Только бы не крякнула наша аппаратура, с такими сложностями установленная в квартире Сатрапа», – Сазонов тут же позвонил в техслужбу и отправил ее в адрес проверить, все ли в порядке. Он вздохнул спокойно только тогда, когда специалисты заверили его, что техника не подведет: она и не на такие экстремальные ситуации рассчитана…

Не заводи шашни там, где живешь. Так гласит житейская мудрость. И оперативнику лучше бы не жить в том районе, где обитают объекты его профессионального интереса.

Армейскому особисту приходится работать в отгороженном от остального мира зеленым забором гарнизоне, где стоят казармы с личным составом и ДОСы – с офицерами и членами их семей. По тем же дорожкам, что его подопечные, он ходит в военторг и в клуб. А вот чекисту-территориалу в повседневной жизни хорошо бы не сталкиваться с теми, кого он разрабатывает… Не случайно ведь в тридцатых годах строили специальные городки для сотрудников госбезопасности.

Но в реальности все складывается совсем не так, как в идеальных умозаключениях.

Кафе «Ритм» – излюбленное место для сходок солнцевской группировки, по нескольким участникам которой Сазонов работал, – волею судеб располагалось в Новопеределкино, всего в одном квартале от его дома. Директор кафе Клестов, ставленник местной братвы и подельник Сатрапа, жил от Сазонова неподалеку. Предводитель солнцевских Михасик тоже квартировал поблизости. Более того, дети Михасика ходили в ту же самую школу, где еще недавно училась дочь Сазонова Лена и где начал учиться его сын Денис.

Виктор Леонардович предупредил подчиненного:

– Смотри, Михаил Иванович, по лезвию бритвы ходишь! Будь в своем районе поаккуратней. Солнцевские свидетелей не оставляют, да и с нашим братом, операми, они не церемонятся. Так что сам не рискуй и своих домашних побереги – рядом с ними не светись!

Сазонов начальнику кивнул, хотя и понимал: волков бояться – в лес не ходить. И напрасно. Тревожные известия из его родного района, опосредованно относящиеся к делу Сатрапа, не заставили себя ждать.

В конце ноября один из следователей Конторы сунулся в «Ритм», чтобы оглядеться на местности, посмотреть, что там происходит, и едва ноги унес. Модное кожаное пальто порезали бритвой на лохмотья.

Через неделю местный опер заглянул в кафе и был избит, попал в реанимацию. И в первом, и во втором случаях обидчиков не нашли.

А Виктор Леонардович все торопил:

– Пора, пора, Миша, реализовываться по Сатрапу! Чего тянешь?

– Нельзя пока реализовываться, Виктор Леонардович, – заартачился Сазонов, у которого схема все разрасталась.

– Почему это нельзя? – голос начальника завибрировал на высокой ноте. – Неужели не расколем?

Сазонов принялся терпеливо растолковывать:

– У нас же доказательной базы – кот наплакал: ничего, кроме пленок «прослушки» и справок от наружного наблюдения, нет. Сатрап – волк стреляный, да и адвокаты у него ушлые. Они такие аргументы отыщут, что все дело сразу посыплется… Будет тогда, как в присказке: бабушка гадала, надвое сказала…

– А ты что предлагаешь?

– Наблюдение за Сафроновым и его компанией продолжать, побольше собрать реальных доказательств по уже имеющимся эпизодам, закрепить их, задокументировать… А также выставить «ноги» за вновь выявленными участниками дела, ну и ловить момент, когда все соберутся вместе: и взяткодатели, и посредники, и взяткополучатели. Чтобы уж если брать, так всех разом. А вот тогда и колоть!

И самым последним аргументом выложил Сазонов просьбу о скорейшем принятии решения по созданию совместной с Генпрокуратурой оперативно-следственной группы. Правда, преподнес ее закамуфлированно, как размышление о том, что предстоит сделать в первую очередь, когда на Сатрапа будет заведено уголовное дело:

– Да, еще, товарищ полковник, как только Генпрокуратура очухается и уголовное дело заведет, нам необходимо сразу обложиться экспертизами по «прослушке». Помните, как по делу «оборотней», с пеной у рта носились, делая повторные экспертизы… Чтоб не пришлось подметки рвать, надо будет на этот раз заранее получить их у независимых экспертов…

Виктор Леонардович согласился с ним, не преминув при этом дать ЦэУ:

– Так кто же за тебя, Михаил Иванович, этим заниматься будет? Давай, дерзай! Собирай доказательства, закрепляйся, проводи независимые экспертизы, устанавливай новых взяткодателей, бери всех скопом с поличным и коли! И смотри не забудь материалы разработки легализовать: все сводки и кассеты по своей разработке закрепи протоколами осмотра и документами уголовного дела. И чтоб понятые… Одним словом, чтобы все было идеально…

«Надо Сатрапа как-то спровоцировать, заставить активизироваться, проявить себя и свои преступные связи в специально созданной для этой цели ситуации», – выйдя из кабинета начальника, решил Сазонов и разработал для осуществления задуманного целую оперативную комбинацию.

На имя генерала-начальника Сафронова в ГУИНе по предварительной договоренности из Департамента налоговой полиции было направлено письмо. На конверте имелась пометка: «Вскрыть только лично». Это уже, само по себе, должно было привлечь внимание сотрудников аппарата, среди которых находилось немало приятелей Сатрапа. В письме, якобы от управления кадров создаваемой Федеральной налоговой службы, излагалась просьба – подобрать достойных кандидатов для этой структуры. Ранее существовал Департамент налоговой полиции, и со дня на день ожидалось, что закон о создании ФСНП будет принят Государственной думой. Поэтому легенда, придуманная Сазоновым, не должна была вызвать вопросов у самых ушлых и информированных сослуживцев Сафронова.

Начальник управления ГУИН лично вскрыл письмо и со своей резолюцией вручил начальнику отдела кадров, который был в курсе легенды, при этом публично предупредил его о неразглашении факта подбора персонала в ФСНП и потребовал осуществить личный контроль за исполнением запроса.

Начальник отдела кадров, в свою очередь, умело «засветил» содержание письма перед своим подчиненным, который, как стало известно Сазонову, дружил с Сатрапом. Тот, конечно, желая поднять свой авторитет в глазах приятеля, немедленно поделился «секретом» с ним. Сатрап на приманку повелся, посчитал возможность попасть в ФСНП нечаянным подарком судьбы и тут же попросил включить его в списки кандидатов для открывающихся вакансий.

Сатрапа и, для пущего правдоподобия, еще двоих претендентов для перевода в ФСНП вызвали в Департамент на Маросейку, 12. Согласовать с директором Департамента проведение встречи на его территории было несложно – он был выходцем из Конторы, и два его заместителя тоже – из числа бывших сотрудников КГБ.

Роль мнимого кадровика ФСНП Сазонов взял на себя, поступив так вопреки профессиональной осторожности и опыту оперативной работы, не рекомендующему разработчику лично знакомиться с объектом. Но очень уж захотелось Сазонову самому поглядеть на Сатрапа, попытаться прокачать его в личной беседе, вызвать на откровенность, а возможно, и стимулировать к ответным действиям, в ходе которых он совершит какую-то ошибку и подставится, облегчит условия для реализации по нему…

Роль кадровика сыграть Сазонову было несложно – он много лет служил в кадрах особого отдела в погранвойсках и в особом отделе КГБ при Внутренних войсках СССР.

На Маросейке Сазонову выделили солидный кабинет с приемной. На собеседование кандидатов приглашали по одному. Под видом помощника кадровика офицер техслужбы Конторы предлагал вошедшему снять верхнюю одежду, повесить ее в шкаф и лично провожал в кабинет, где уже ждал Сазонов.

Сатрапа на беседу умышленно вызвали последним, заставив поерзать в коридоре, ожидая своей очереди.

Он оказался именно таким, как на фото, – коренастым, круглым как колобок, улыбчивым, в массивных роговых очках, под которыми прятались маленькие светлые глаза, цепкие, с прищуром.

– Майор Сафронов для беседы прибыл! – хорошо знакомым Сазонову по записям «прослушки» голосом доложил Сатрап и при этом, демонстрируя служебное рвение и строевую выправку, неожиданно лихо прищелкнул каблуками.

Сазонов предложил Сафронову сесть за стол, стоящий торцом к начальственному, сам уселся напротив.

Сафронов выжидательно смотрел на него.

Зная, что лучший способ вызвать доверие собеседника, это начать что-то рассказывать о себе, Сазонов представился, в соответствии с документом прикрытия, как подполковник Новиков из отдела кадров формируемой ФСНП.

– Мы ведь с вами тезки, Михаил Иванович, – добродушно улыбаясь в усы, сказал Сазонов. – Заполните, пожалуйста, анкету… – и протянул бланк и шариковую ручку.

– Извините, товарищ подполковник, а могу я воспользоваться своей? – не повелся на предлагаемое панибратство Сафронов и, не дожидаясь разрешения, извлек из внутреннего кармана кителя «Паркер».

– Да, конечно, как вам будет удобно… – все же оставил за собой право решающего голоса Сазонов, внутренне усмехнувшись: «Остерегается, похоже, что отпечатки пальцев с авторучки снимем? Так его дактилоскопия в прежнем уголовном деле уже имеется».

Как будто прочитав его мысли, Сатрап неожиданно поинтересовался:

– Вы же знаете, конечно, товарищ подполковник, что у меня были в службе… как бы это сказать поточнее, неприятные моменты?..

– Вы о двух ваших арестах и увольнении со службы?

– Так точно. Но военный суд меня оправдал полностью, и я был восстановлен в должности.

Сазонов успокоил его:

– Что было, то быльем поросло. Сейчас время иное, и вы, Михаил Иванович, с вашим жизненным и оперативным опытом для будущей налоговой службы просто находка… Нам такие люди сейчас нужны!

– Да, время сейчас другое, – согласился Сафронов и продолжил старательно заполнять анкету, время от времени отрываясь от писанины и бросая на Сазонова короткие, пронзительные взгляды.

Сазонов всем видом излучал спокойствие и доброжелательность. После того как его собеседник заполнил анкету, он еще минут тридцать, столько же, как и с предыдущими офицерами, беседовал с ним на отвлеченные темы и отпустил со словами:

– Ждите, Михаил Иванович, наше решение. Надеюсь, что оно будет положительным, и мы с вами еще вместе послужим нашему Отечеству.

Когда Сатрап ушел, Сазонов вышел в приемную и первым делом спросил у капитана-технаря:

– Ты успел?

– Так точно, товарищ подполковник. Все – чики-тики, – улыбнулся технарь.

– Давай, капитан, по существу, – строго приказал Сазонов, учитывая серьезность момента.

Технарь тут же смахнул с лица улыбку:

– Докладываю голосом, товарищ подполковник: «пуговку», то есть радиомикрофон, замаскированный под обычную пуговицу, через карман пальто, где оказалась подходящая дырочка, опустил за подкладку… Может работать автономно длительное время. Детекторами не читается… – похвастался он и опять не удержался от шутливого тона. – Слушайте, как говорится, на здоровье! Можете прямо сейчас и начать… Все эти импортные, разрекламированные детекторы – ничто против нашей спецтехники…

– Добро! – уже вполне миролюбиво отозвался Сазонов: «И что я на капитана взъелся? Сам всегда ерничаю… Ибо чрезмерная серьезность есть признак недостатка ума». – Спасибо тебе, капитан! – поблагодарил он и позвонил «наружке»: – Выставились за объектом?

– Ведем, – отозвались спецы. – Объект в такси движется по Садовому в сторону дома. Два раза проверялся на предмет «хвоста». Нас не срисовал… – и, доведя до квартиры, доложили: – Объект в адресе. Один. С кем-то разговаривает, но не по телефону… Отчет представим установленным порядком.

Прослушав позже записи из квартиры объекта, сопоставив их с донесением «наружки», Сазонов вдруг понял, что до сего времени упускал из виду одну необычную особенность Сатрапа. При всей своей опытности и изощренности, он любил говорить сам с собой, как артист, который репетирует роль, или политик, который перед зеркалом отрабатывает свою будущую пламенную речь. Беседуя с самим собой, Сатрап говорил разными голосами, изображая своих собеседников и подельников, обсуждая с ними, кто и какую роль играет в том или ином эпизоде, кому и кто должен сообщить те или иные детали, когда, за что и сколько кто из них получил.

Именно благодаря таким откровениям Сатрапа, схема Сазонова в мгновение ока пополнилась целой массой фактуры и ранее неизвестными фигурантами. Более того, в своих монологах Сафронов давал оперативную оценку происходящему с ним самим и строил личные планы на будущее…

– Что-то этот кадровик раздобрился… – так прокомментировал он свою встречу с Сазоновым. – Да, он наверняка не простой кадровик из налоговой. Точно – чекист. У него же Контора на морде лица написана. Впрочем, чему я удивляюсь: налоговый Департамент КГБ создавало… Значит, и ФСНП тоже «старшие братья» курируют… Вот ведь, хмырь ласковый! Ты, говорит, для нас, Михаил Иванович, с твоим опытом – просто находка… Так я, и правда, для них – находка! Время-то уже не советское… А опыт у меня ого-го какой!.. Да, от судьбы, как от собаки, палкой не отмахнешься… Вот ведь спинным мозгом чую – они меня в ФСНП возьмут! Хотя, конечно, ЧеКа есть ЧеКа: сейчас начнут копать, проверять по-всякому, да еще и на «хвост» сядут. Это конечно… Надо бы мне залечь на дно на время… Зато уж потом оторвусь на новом поприще… Налоги – дело серьезное, тут такие схемы можно будет проворачивать, такие косяки вскрывать, а потом уже с этого стричь купоны. Верно учили нас классики марксизма-ленинизма: куй железо, не отходя от кассы! Время – деньги…

Однако, вслух выразив желание на время отойти от дел, Сатрап свою активность не только не прекратил, но, напротив, развил до невиданных масштабов.

На следующий день, в субботу, он позвонил кому-то из солнцевских знакомых (фамилию установить не удалось) и рассказал о собеседовании в Департаменте налоговой полиции и о грядущих перспективах для него самого и, следовательно, для братвы… Вечером общался с двумя адвокатессами, обсуждая ход дел, в которых они выступали защитницами, и давая им советы, как лучше дела развалить. Хвалил Янковскую, ставил ее в пример второй адвокатессе Никонской: «Учись, Тамара! Вот Натали, как стахановка, сразу три дела ведет! Вот как надо работать, Тамара! Давай, напрягись, еще немного, и на Канары полетим отдыхать», а Никонская отшучивалась: «Нам бы, Михаил Иванович, с тобой на нары не загреметь вместо Канар! Послушай меня: надо завязывать. Работаем на грани фола». Сатрап рассердился: «Тьфу-тьфу-тьфу! Скажешь тоже – на нары… Я сам из расстрельной команды! Меня вся Москва боится! Мои друзья в Верховном суде заседают… Отмажут, если что!»

Поздно вечером он звонил по телефону неустановленному абоненту и, не сумев дозвониться, сокрушался: «Не отвечаешь, гад! А ведь пять штук баксов у меня взял! А теперь не отвечаешь… Но ведь ты же взял и мне обещал!..» Еще через день он встретился в кафе «Ритм» с неизвестным взяткодателем, ранее в объективы «наружки» не попадавшим, получил от него конверт с деньгами и сразу отвез в местное РУВД, где говорил с начальником уголовного розыска, которому часть полученных денег тут же и вручил. Затем он отправился на Краснопресненскую набережную в Центр международной торговли, где встретился с Михасиком. Главарь солнцевских говорить с ним в Центре отказался, назначил Сатрапу встречу вечером на пустыре.

Там, прежде чем открыть рот, Михасик проверил Сафронова детектором на наличие «жучков», и заставил издали наблюдающую за их встречей «наружку» поволноваться. Но «пуговка» не подвела – импортный детектор, как и обещала техслужба, ее не обнаружил.

Однако Михасик все еще нервничал. Проверка детектором, как обычная мера предосторожности, показалась ему недостаточной. Он отвел Сатрапа подальше от своей машины:

– «Хвоста» за собой не привел?

– Обижаешь, Сергей Анатольевич… Я ведь опером начинал, «топтунов» за собой на километр учую…

– Все так говорят. Ладно – давай ближе к телу, – обрезал Михасик и поставил Сатрапу задачу с бесцеремонностью руководителя, отдающего приказы своим подчиненным: – Тебе, Михаил Иванович, надо срочно слетать в Иркутск. Там в Тулунской «крытой» тюрьме одному вору надо постараться помочь разрулить его непонятки с администрацией… Ну, а это тебе на командировку и за труды… – он сунул Сафронову толстый конверт.

Дома, пересчитывая купюры, Сатрап аж взъярился:

– Совсем Михасик скурвился! Жадным стал – при своих-то миллионах, все крохоборничает… Подал, как нищему на паперти… Да я за такие гроши и из дома выйти поленюсь, не то чтобы лететь на край света… – Однако попеняв, деньгами пошуршав, спрятал их в укромное место, зафиксированное видеокамерой.

Больше десяти дней после беседы Сазонова с Сатрапом «наружка» водила его по Москве, «прослушка» стенографировала все его переговоры. Доказательства преступной деятельности, казалось, были налицо. Сазонов тут же докладывал результаты наверх по команде, но ни Виктор Леонардович, ни другие старшие начальники по непонятной причине не брали на себя ответственность за приказ о немедленном задержании Сафронова…

Сазонов пошел советоваться к знакомым следователям из Генеральной прокуратуры.

– Аудиозаписи, полученные в ходе оперативной разработки объекта, к делу не пришьешь! – пояснили ему там.

– Так есть ведь свидетели, от них получим все нужные показания, – забормотал Сазонов, имея в виду подельников, с которыми Сатрап вел телефонные переговоры, и пострадавших граждан, чьи деньги Сафронов взял, а обещанного не выполнил.

Следователи и тут урезонили:

– Сегодня они – свидетели, а завтра на них надавят – и в отказ пойдут… Скажут, что с гражданином Сафроновым не знакомы, денег ему никаких не передавали. А если припрешь их видеосъемкой, будут упирать на то, что говорили о рыбалке, футболе и прогнозах погоды на завтра…

Сатрап тем временем, словно смеясь над чекистами, наглел все больше и больше. Он раскидывал свои щупальцы вширь, вовлекая в свою преступную деятельность все новых и новых сотрудников разных силовых ведомств.

Удержание такого числа фигурантов требовало новых усилий со стороны технических служб и происходило на фоне непрекращающейся переписки Сазонова с высокими инстанциями, призывающими его к «строгому и точному соблюдению законности, ее букве и духу» и ничего не делающими для практического поиска выхода из тупика – конечного решения вопроса, кто будет по Сатрапу возбуждать уголовное дело.

В российской армии есть такое понятие как «Время Че». Это такое мгновение, когда сапог твоего солдата зависает над окопом противника. Соответственно, все события, происходящие до этого, относятся ко «Времени Че, минус…» пятнадцать минут, полчаса, час и так далее. За эти «заминусованные» минуты и часы армейский командир должен успеть сделать многое: провести разведку и рекогносцировку на местности, организовать связь и взаимодействие между своими и приданными подразделениями, соотнестись с соседями – слева и справа, поставить боевую задачу подчиненным, начиная словами: «Я решил…» За час-полтора до «Времени Че», следуя команде единоначальника, войска выдвигаются на исходную позицию. За сорок – сорок пять минут начинается артподготовка. За полчаса отправляются вперед саперы для проделывания проходов в минных полях и инженерных ограждениях противника. За пятнадцать минут по сигналу красной ракеты поднимаются в атаку мотострелки. Двигаясь вслед за огненным валом, они врываются в первую траншею противника… А дальше наступает «Время Че, плюс…», в ходе которого выполняются ближайшая и последующая задачи, при поддержке второго эшелона войск развивается дальнейшее наступление. Конечно, если все происходит по заранее намеченному плану… Но в боевых условиях так бывает далеко не всегда. Зачастую в дело вступают такие факторы, как случайность, стечение благоприятных или неблагоприятных обстоятельств, командирское везение или невезение. Все это опытный вояка должен предвидеть и предусмотреть.

В работе спецслужб существуют свои профессиональные особенности, имеется своя тактика и стратегия, свои риски и неожиданные ситуации, при которых любой, самый продуманный план может быть чреват провалом. Есть шутливая присказка про пять этапов чекистских мероприятий: суматоха, неразбериха, поиск виновных, наказание невинных и поощрение непричастных.

В деле Сатрапа Сазонов был лично причастен, задействован и заинструктирован, а также ответственен за всех сотрудников, приданных ему в помощь. Права на ошибку он не имел и старался всеми силами любых просчетов избежать. Но в Конторе у каждого разработчика всегда найдется энное число «помощников и советчиков» в лице непосредственных начальников и вышестоящих. Тот, кто служил, знает, что такие «помощники» редко когда реально помогают и, по большей части, вносят как раз ту самую суматоху и неразбериху, которая делу вредит.

Впрочем, суматохи в это время и без того было выше крыши. С начала января девяносто четвертого года всех сотрудников упраздненного Министерства безопасности вывели за штат. Началось «перетряхивание» кадров: создание новых управлений и новых отделов, перевод начальников и сотрудников из одного отдела в другой.

Сазонов вместе со всеми коллегами был выведен за штат и долго ожидал назначения на новую должность. Дело Сатрапа при этом с него никто не снимал, но менялись приданные ему в помощь офицеры, и каждому новому сотруднику, оказавшемуся задействованным в деле, надо было снова да ладом объяснять суть проводимых мероприятий, его место и роль в них.

В результате всех пертурбаций Сазонова назначили на новую, а по сути на ту же самую должность в новом, только что сформированном управлении и в новом отделе, которым стал руководить все тот же Виктор Леонардович.

Как только состоялось это назначение, новый начальник управления генерал Циканов приказал собрать итоговое совещание по делу Сатрапа. Сазонов знал генерала раньше – до организационно-штатных мероприятий он служил заместителем начальника их управления и одновременно был начальником службы по борьбе с коррупцией. Но лично сталкивался с Цикановым всего однажды, когда продлевал дело оперативного учета «Конкистадор», главным фигурантом которого являлся крупный милицейский чин из московского главка. Обычно продление дел осуществлял Виктор Леонардович, но тут его на месте не оказалось, и пришлось Сазонову топать в кабинет к Циканову самому. Генерал принял его не сразу, довольно долго продержал в приемной. Статный, величаво-спокойный и невозмутимый, он вымотал тогда Сазонову все нервы: вместо того чтобы просто поставить на рапорте свою подпись и отпустить подчиненного с миром, минут тридцать допытывался у него, что это за дело и почему он о нем ничего не знает. Сазонов попытался отговориться, что докладывать генералу должен не он, а другие, более старшие начальники, а его, Сазонова, дело – оперское: брать лопату побольше, копать поглубже и кидать подальше. Но генерал был непреклонен, и пока Сазонов ему в мельчайших деталях не выложил все, что нарыл, свой автограф на документ не поставил.

Вот и на этот раз Сазонову пришлось потратить целых полдня, пересказывая новому начальнику свои наработки, пеняя, что из-за изменения штата отдела и функциональных обязанностей его кабинет превратился в учебный пункт по подготовке нового оперативного состава, что ему уже который раз приходится проводить инструктаж и ввод в курс дела вновь назначенных сотрудников, вместо того чтобы скорее реализовываться по Сатрапу. Но генерал ропоту Сазонова не внял, а только потребовал ежедневно докладывать ему лично о том, сколько проведено арестов, задержаний, вербовок, профилактик по всем делам, в том числе не относящимся к делу Сатрапа.

А Сатрап требовал от Сазонова ежедневно держать руку на пульсе. Он вошел в раж: весь февраль, март и начало апреля девяносто четвертого года ежедневно встречался с Янковской, Клестовым и другими подельниками. Кто-то привозил к нему на квартиру деньги, кто-то приезжал за деньгами. Он несколько раз лично получал взятки в кафе «Ритм», вез доллары для передачи помощнику прокурора Коротких к ней на квартиру. Сатрап несколько раз ездил в Высшую школу милиции обговаривать с профессором кафедры криминалистики и профилактики преступлений полковником милиции Жихаревым, как им лучше осуществить ту или иную преступную схему, кого из бывших учеников профессора втянуть в свои сети.

Все это тотчас фиксировали «наружка» и «прослушка». Но только зафиксировать – было недостаточно. Надо было поймать момент, когда деньги взяткодателя попадут к Сатрапу, он встретится со своими помощниками и вручит деньги им… Сотрудники Генеральной прокуратуры, с которой все еще продолжалась служебная переписка о возбуждении уголовного дела, наконец, посоветовали генералу Циканову больше не ломать копий, а возбудить дело самому, как начальнику управления экономической контрразведки, по закону являющейся органом дознания.

Из числа бывших следователей Конторы была сформирована группа дознавателей. Они, по обыкновению, требовали от Сазонова, чтобы все было начато с захвата Сатрапа и всей цепочки взяткодателей и взяткополучателей с поличным. Сделать это оказалось непросто, так как деньги в рублях и в валюте, предназначенные для взятки, проходили через руки нескольких посредников, которых собрать в одном месте не представлялось возможным.

Сазонов попросил техслужбы поставить ему вывод от «прослушки» квартиры Сафронова прямо в кабинет. Он, говоря военным языком, перешел на казарменное положение: дневал и ночевал на Лубянке. С редкими перерывами на сон ловил информацию, пытаясь предугадать пресловутое «Время Че» и не упустить, не пропустить наиболее удобный и благоприятный для реализации момент, когда в расставленные им капканы попадет как можно больше фигурантов дела и у них на руках будут необходимые документы и денежные знаки, которые станут в этом деле неоспоримыми уликами.

Для того чтобы не терять время на сбор сотрудников, в кабинете Сазонова вместе с ним теперь дежурили приданные в помощь оперативники и дознаватели. Они должны были по первому сигналу выдвинуться по необходимым адресам для задержания подозреваемых по делу и проведения неотложных следственных действий.

В кабинете у Виктора Леонардовича наготове находился начальник этих самых дознавателей, чтобы на месте давать юридическую оценку поступающим данным и своевременно принимать процессуальные решения…

Заряжены были и «тяжелые» – силовики управления экономической безопасности, многие из которых были выходцами из легендарной группы «Альфа». Несколько групп захвата в микроавтобусах дежурили с привязкой к конкретным адресам.

Зная, что на него помимо всех прочих обязанностей возложена охрана дознавателей и обеспечение безопасности проводимых мероприятий, Сазонов распределил по два – четыре спецназовца в каждую оперативную группу. Продумал до мелочей все, даже наличие по месту задержаний и обысков необходимого количества понятых. Учитывая, что Сатрап и его подельники – опытные менты и безбашенные бандиты, брать случайных прохожих с улицы было ненадежно. Поэтому Сазонов заблаговременно договорился о возможности привлечения в качестве понятых слушателей академии Конторы и сотрудников ЧОПов – частных охранных предприятий, находящихся поблизости…

Но при всей этой огромной организаторской работе поймать «Время Че» никак не удавалось. Доходило до анекдотов.

Сазонов услышал, что Сатрап проговаривает с Янковской передачу взятки должностному лицу в прокуратуре Подольска, чтобы изменить некоему Мамоке, обвиняемому в убийстве, меру пресечения на подписку о невыезде.

Он тут же пригласил Виктора Леонардовича и начальника дознавателей к себе в кабинет, где уже толклись члены оперативной группы. Все вместе прослушали запись, шуршание купюр и заявление Сатрапа, что пятнадцать тысяч долларов он сейчас отвезет Жихареву, у которого есть свой человек в Подольске. Вместо того чтоб дать команду на реализацию, начальники переглянулись и ушли в соседний кабинет, где совещались полчаса. Потом Виктор Леонардович приказал Сазонову написать подробную справку о происходящем, а сам связался с технарями и стал у них что-то еще уточнять… Технари переслали в отдел пленку «прослушки», мол, разбирайтесь сами, что и как было: наше дело все услышать и записать…

Пока все это происходило, наружка доложила, что Сафронов уже встретился с Жихаревым, деньги ему передал и спокойно вернулся к себе домой. То есть, говоря профессиональным языком, ситуация уже ушла.

Или в другой раз, «наружка» провела Янковскую, везущую деньги Сафронову, вплоть до его квартиры и во дворе дома заметила за собой «хвост». Приняла его за контрнаблюдение, подумала, что за нею следят солнцевские бандиты, забила тревогу, а на деле оказалось, что это коллеги – машина наружного наблюдения МВД. Тут же доложили о ситуации Сазонову. Он стал звонить «младшим внукам Дзержинского», благо лично знал в милицейском ведомстве многих руководителей. Через них нашел милицейского инициатора. Оказалось, что тот по своему уголовному делу «пасет» Янковскую. Сазонов контакты с ним установил и договорился о тесном взаимодействии на будущее, но в тот раз время опять было упущено и реализация снова не состоялась…

Немало поспособствовал затягиванию процесса новый заместитель Виктора Леонардовича – полковник Сусликов. Подвижный, как на шарнирах, желающий всюду всунуть свой длинный нос, он, как говорится, не зная брода, все время лез в незнакомую воду. Суетился, перемещаясь между кабинетами Виктора Леонардовича и Сазонова, успевая забежать к себе в кабинет, и через минуту снова появиться у подчиненных, и всякий раз вставить в обсуждение свое далекое от логики и знания ситуации словцо…

Сазонов познакомился с Сусликовым несколько лет назад, в ту пору, когда пытался перевестись из особого отдела КГБ при внутренних восках МВД СССР в отдел по борьбе с оргпреступностью центрального аппарата. Сусликов тогда проводил с ним собеседование, после которого вынес свой вердикт, что Сазонов для работы с оргпреступностью не подойдет, поскольку давно служит в кадрах и дисквалифицировался, то есть напрочь утратил оперативные навыки. Главным аргументом для такого вывода Сусликов посчитал, что претендент явился на собеседование в фуражке с красным околышем, тогда как все сотрудники отдела по борьбе с оргпреступностью ходят в штатском. Словом, интеллектуальные качества у нового зама были на недосягаемой высоте. Но офицеры начальников себе не выбирают. Кого назначили – с тем и служи! И Сазонову приходилось терпеливо выслушивать советы и рекомендации Сусликова.

Ситуация была как в детском стихотворении: «Бежит солдат, бежит матрос, стреляет на ходу… Рабочий тащит пулемет – сейчас он вступит в бой…», с той только разницей, что в бой вступить никак не получалось, а «пулемет» туда-сюда таскать все равно приходилось!..

«Тяжелые» уже были на взводе: сколько раз выдергивал их Сазонов на исходную позицию, и столько же раз все срывалось. Командир спецгруппы не удержался и выговорил ему:

– Чем в очередной раз вхолостую заряжаться, нам легче тебя, Михаил Иванович, арестовать, как негодного организатора!

Сазонов, понимая, что в чем-то силовик прав, неуклюже отговорился:

– Так не я же виноват, Алексей Петрович, а мои начальники… Они все перестраховываются. Команду «фас» не дают!

– Ну, давай мы твоих начальников арестуем, чтоб расторопней стали… – пробурчал командир «тяжелых».

Его негодование было понятно Сазонову: спецам, действительно, трудно было выбрать место дислокации, чтобы оказаться вблизи от объекта и одновременно оставаться незаметными для него. Да и других дел у них, помимо его Сатрапа, было немало. Но он ничего не мог поделать, сам будучи жертвой обстоятельств.

«С такими руководителями и врагов не надо!» – вздыхал он.

Однажды, когда Сазонов вместе с операми рано утром слушал, как Сатрап с Янковской в постели обсуждают очередные планы на день, чередуя откровения с тем, чем в постели обычно занимаются влюбленные, в кабинет заглянул Виктор Леонардович:

– Товарищи офицеры, всем срочно явиться в зал коллегий! Будет общее совещание…

– Но у меня же реализация по Сатрапу… – попытался увильнуть от бесполезного коллективного сидения Сазонов.

– Никуда твой Сатрап не денется, Михаил Иванович! Тебе на совещании необходимо быть в первую очередь…

«Какая еще очередь, когда у меня реализация впереди всех очередей стоит?» – Сазонов нехотя поплелся вслед за начальником.

Зал коллегий в доме № 1/3 можно было бы окрестить, как в интермедии Райкина, «греческим залом»: стены облицованы светлым мрамором в античном стиле. Но опера называли зал по-своему – спальным. Ибо как только проваливались они, набегавшись по своим оперским наработкам в мягкие, обитые красным сукном кресла, так их сразу же бросало в сон.

На этот раз зал был забит до отказа. Впервые здесь собрали вместе вновь сформированное управление и сотрудников трех его служб: по борьбе с коррупцией, контрабандой и наркобизнесом. Также впервые участвовало в совещании и спецподразделение, та самая группа захвата, с которой в последнее время тесно сотрудничал Сазонов. Глядя на их мощные шеи, коротко стриженные затылки, он подумал, что они мало чем внешне отличаются от современных бандюганов – тоже качков и спортсменов. Словно в подтверждение его мыслей кто-то рядом пошутил:

– Да, товарищи офицеры, если уж «подольские и люберецкие» с нами, то мы точно преступность победим!

На сцене, на тяжелой золотистой портьере задника, висела большая эмблема Конторы – неизменный щит и меч, утвердившийся на Лубянке еще со времен Дзержинского, новый золотой двуглавый орел на красном фоне и буквы «ФСК». Под эмблемой за столом президиума важно восседали генерал Циканов и несколько человек в штатском. Генерал Циканов представил штатских как новых заместителей директора Конторы.

Сазонову, несмотря на его большой опыт и продолжительную работу в кадрах, они были не знакомы. Он тихо спросил у сидящего рядом Виктора Леонардовича:

– Откуда эти назначенцы, товарищ полковник? Что-то я их не припомню…

Начальник оказался более осведомленным:

– Двое к нам пришли из МВД, третий – из службы охраны, а четвертый – из аппарата Президента…

– И что за люди?

– Да кто их знает… Хорошо, что нам Старовойтову или Новодворскую в руководители не назначили…

Реплика у начальника вышла довольно громкой. На них сердито оглянулся сидящий впереди полковник, зашикали сбоку. И Сазонов с Виктором Леонардовичем примолкли.

Выступил назначенец из аппарата Президента. Он долго и внушительно рассказывал о задачах реформированного ведомства, о необходимости строго соблюдать новую Конституцию и о борьбе с коррупцией, которую они вместе должны теперь вести еще яростней и беспощадней. «Как будто до тебя мы такую работу не вели», – мысленно отозвался Сазонов.

Следом выступили другие заместители директора. Каждый почел своим долгом рассказать о том, какие подразделения и службы он лично будет курировать и тоже дать свое толкование стратегических задач, стоящих перед ФСК в новых общественно-политических условиях.

Сазонов ничего из сказанного не запомнил. Измученный многодневным недосыпанием, он стоически боролся со сном, и Виктор Леонардович изредка взбадривал его, подталкивая острым локтем в бок.

Наконец утомительные и пустопорожние начальственные речи были завершены, и генерал Циканов произнес:

– А теперь – самое приятное. Разрешите мне вручить новую государственную награду – орден Дружбы одному из самых прославленных сотрудников нашего ведомства, ветерану, отдавшему службе в государственной безопасности страны почти сорок лет своей жизни. Полковник в отставке Сидоров Петр Петрович, прошу вас подняться на сцену.

Из первых рядов встал и прошел на сцену подтянутый седой человек в сером в полоску костюме, пошитом явно не на фабрике «Большевичка».

Пока он поднимался по ступенькам, Виктор Леонардович прошептал на ухо Сазонову:

– Говорят, этот Сидоров десять лет успешно работал под прикрытием в криминальной среде… Только сейчас разрешили на публике показаться…

На сцену из-за кулис вышел кадровик Алексеев с красной наградной коробочкой. Генерал Циканов переглянулся с заместителями директора, те кивнули ему: вручай сам, дескать, ты сегодня один – в мундире.

Циканов поднялся из-за стола, шагнул навстречу Сидорову и долго цеплял награду к лацкану его пиджака. Когда он справился с этим непростым делом, старичок вытянулся в струнку и браво отчеканил:

– Служу Советскому Союзу!

Зал задрожал от дружных аплодисментов.

Циканов покраснел, снова переглянулся с начальниками в штатском и сказал в микрофон:

– Простим товарищу Сидорову эту оговорку. С ним все понятно, его на задание еще в советское время отправляли…

Старичок кивнул генералу и спустился в зал. Кадровик тем временем поднес генералу еще одну коробочку и что-то зашептал ему на ухо…

Циканов окинул взором собравшихся:

– Ну, вот еще одного героя нашла заслуженная награда… Подполковник Сазонов есть в зале?

Сазонов оторопел, замешкался и получил от начальника очередной толчок локтем:

– Миша, вставай!

Сазонов встал и принял строевую стойку.

Генерал Циканов пригласил:

– Товарищ Сазонов, пройдите на сцену.

Сазонов на деревянных ногах приблизился к генералу, негромко, но довольно четко доложил о прибытии. Кадровик зачитал указ о награждении его той самой медалью, к которой он был представлен за дело «оборотней».

Генерал принялся так же старательно прикалывать медаль на грудь, а Сазонов тем временем терзался, как же ему ответить: «Не скажи этот Сидоров про Советский Союз, я обязательно бы ответил так же… А теперь уже неудобно. Подумают, что повторяюсь и собственного мнения не имею».

Когда генерал закончил свое трудное дело и выжидательно уставился на него, Сазонов громко выдохнул первое, что на ум взбрело:

– Служил трудовому народу!

Возникла длинная пауза. Зал на слова Сазонова сразу не отреагировал, но генералу Циканову такой ответ не понравился. Он наклонился к Сазонову и строго сказал ему на ухо, но так как микрофон находился рядом, получилось, что его слова разлетелись по залу:

– Вы что, подполковник, не знаете, что надо отвечать – служу Отечеству!

Тут бы Сазонову промолчать да исправиться, но шлея уже ему под хвост попала. Он сказал генералу в тон, и его тоже услышали все:

– Рад бы так ответить, товарищ генерал… Так ведь нету уже нашего Отечества, которому я присягал… И трудовому народу мы теперь вроде бы не служим…

Генерал вытаращился, собрался его приструнить, но все триста человек в зале вдруг захохотали и устроили Сазонову такую овацию, что Циканову ничего другого не оставалось, как махнуть рукой, мол, идите, подполковник, на свое место, мы с вами позже разберемся.

Пока Сазонов шел к своему ряду, каждый из сослуживцев, сидящих ближе к проходу, старался пожать ему руку. Один Виктор Леонардович руки не подал.

Едва совещание закончилось и они вернулись к себе в «башню», начальник накинулся на Сазонова с упреками:

– Ну что ты творишь, Михаил? Я же на тебя уже новый наградной приготовил за дело Сатрапа… Ты же его почти реализовал… Как я теперь с этим наградным к генералу Циканову пойду?

Сазонов, терпеливо выслушав начальника, рассудительно заметил:

– Ну, во-первых, по делу Сатрапа я еще не реализовался. А во-вторых, одна государева награда у меня уже есть, чтоб на подушечку положить, когда хоронить будут, – вот и довольно с меня…

Виктор Леонардович посмотрел на него с состраданием и только пальцем у виска покрутил, мол, что возьмешь с такого идиота?..

Шаг за шагом продумывал Сазонов ход будущей реализации по Сатрапу. Но за годы работы «на земле» он не раз убеждался в том, что всех мелочей все равно не предусмотришь. В любимом сериале Сазонова «ТАСС уполномочен заявить» задержанный с поличным вражеский агент все же умудрился проглотить ампулу с ядом. Но кино – это кино, а жизнь – это жизнь. В ней столько всего случается, что никакой сценарист не придумает.

В апреле девяносто четвертого года совершенно неожиданно для Сазонова развил бурную деятельность майор юстиции Лошаденков из следственного комитета. До этого он, казалось, играл в компании Сатрапа второстепенную роль, был готов за сто долларов куда-то ехать, что-то разузнавать… А тут вдруг резво подключился к развалу сразу нескольких уголовных дел и гонорары за свое участие в этом процессе стал требовать на порядок выше. Вот уж, действительно, аппетит приходит во время еды.

«Прослушка» сообщила, что в недавнем разговоре с Сафроновым Лошаденков выразил готовность оказать содействие в деле гражданина Страхова из Иркутска. Страхова задержали в Москве за незаконное хранение огнестрельного оружия. Пистолет Макарова, изъятый у него, оказался из партии оружия, взятой налетчиками в Иркутском пожарном училище. Подельников Страхова – Андреева и Лепронова уже задержали, а за Страховым следователи из Иркутска прибыли в столицу. Лошаденков, будучи куратором следственного аппарата Иркутского УВД, требовал от них информацию о ходе дела якобы для доклада руководству Следственного комитета России, а сам передавал ее адвокату Янковской, защищающей Страхова. Дважды он брал к себе уголовное дело для ознакомления и оба раза привозил его на квартиру Сафронова, получая за это свой куш.

На этом деле Лошаденков и проявил себя по полной, как говорят профессионалы. Сазонов пригласил к себе следователей из Иркутска. Но за ними увязались двое москвичей: оперативник из оружейного отдела МВД и Лошаденков – рыжий и наглый крепыш с глазами навыкат. Сазонов, зная, что кто-то из московских коллег сливает Сатрапу информацию, увидев посторонних, сказал, что разговор не состоится, его надо перенести на следующий день. При прощании он шепнул старшему из сибиряков, чтобы приходили к нему в следующий раз одни, без московских сопровождающих.

– Что, где-то «течет»? – смекнул иркутянин.

– Догадливый… – крепко пожал ему руку Сазонов. – Перед тем как кому-то излить душу, следует убедиться в том, что «сосуд» не протекает…

Не успели «гости» уйти, как в кабинете у Сазонова заверещал телефон оперативной связи.

Позвонила контролер техслужбы и радостно сообщила, что они вычислили источник утечки информации…

– С этого момента поподробней… – приказал Сазонов.

– Есть поподробней! Только что Сафронову на домашний телефон звонил сотрудник следственного комитета МВД России Лошаденков… – бодро отрапортовала она. – Отчитался, что иркутян вызывали в Контору, что он тоже туда напросился, но узнать ничего не смог, так как встреча была перенесена на другое время…

– Спасибо! – поблагодарил девушку Сазонов, не преминув похвалить и себя самого за то, что сумел организовать взаимодействие с техслужбой и ее сотрудники не ждут окончания своего дежурства, чтобы сообщить ему итоги прослушки за сутки, а передают оперативно-значимую информацию сразу же по ее поступлении.

Эта информация Сазонову пригодилась не только для того, чтобы Лошаденков попал к нему на красный карандаш, которым он обвел кружок с фамилией следователя на своей, разросшейся до трех ватманских листов схеме, но и для переговоров с начальником оружейного отдела Главного управления уголовного розыска МВД.

Милицейский полковник позвонил ему через час и начал с упрека:

– Михаил Иванович, ты что же думаешь, это мои ребята бандюкам информацию сливают? Полагаешь, что вы одни – такие кристальные и честные, что никто кроме вас за дело не болеет? – пророкотал он. – Да я лично каждому из своих горло перекушу, если узнаю, что кто-то бандитам стучит!

Сазонов, как мог, успокоил его, сказал, что извиняется перед сотрудником, который привозил иркутян, что его непричастность к сливу информации уже доказана. Чтобы как-то смягчить ситуацию, даже поделился с полковником, что благодаря несостоявшейся беседе удалось вычислить источник утечки…

– Узнаю я эти ваши конторские штучки… – уже более миролюбиво резюмировал полковник. – Сначала всех подозреваете, потом лобызаете и в братской любви клянетесь…

– А вы, «младшие внуки», разве не так? – добродушно огрызнулся Сазонов, довольный тем, что дружеский контакт с оружейниками восстановлен.

Лошаденков, конечно, о своем проколе даже не догадывался. Он продолжал активничать, все больше запутываясь в паутине Сатрапа и его коррупционных делах. Особенно «отличился» Лошаденков в деле вымогателя Ракитного из группировки Михасика. Вместе со своим подельником Панфериным Ракитный в конце девяносто третьего года похитили гражданина Азербайджана Вергаласова и потребовали у его сожительницы, директора индивидуального частного предприятия «Мария» Мельниковой, шестьдесят два миллиона рублей, угрожая в случае отказа убить заложника. Как выяснилось, нанял бандитов секретарь Союза российской молодежи Евченко, которому Мельникова не отдавала большой кредит. Мельникова оказалась женщиной неробкого десятка и обратилась в РУОП. Она передала в милицию аудиокассету, на которой был записан ее разговор с Ракитным, где он, требуя выкуп, откровенно угрожал.

Милиционеры освободили Вергаласова, а Ракитного задержали. Санкцию на арест Панферина прокуратура тогда почему-то не дала. И Панферин подался в бега.

Защищать Ракитного солнцевские братки снова подрядили Янковскую. Она вместе с Сафроновым разработала тактику развала дела. Действовали по уже отработанной схеме: провалить опознание Ракитного потерпевшими, договориться с ними об отказе от прежних показаний, отредактировать показания свидетелей по делу и изъять из него ряд документов и улик, не забыв поменять при этом протокол обыска.

Лошаденков за десять с половиной тысяч долларов согласился Сатрапу и Янковской помочь. Он, опять же под предлогом того, что уголовным делом заинтересовался заместитель руководителя Следственного комитета, доставил уголовное дело Ракитного и главную улику – аудиозапись угрожающего разговора подследственного с потерпевшей из следственного отдела УВД Восточного округа на квартиру Сатрапа. Затем попросил своего знакомого звукооператора так обработать запись, чтобы голос Ракитного невозможно было идентифицировать. И в таком виде Лошаденков вернул кассету вместе с уголовным делом в УВД, где никто из следователей почему-то искажения звукозаписи не заметил. Потерпевшие Вергаласов и Мельникова после беседы с Янковской вдруг резко изменили свои показания. В итоге – следователь УВД Восточного округа Вострикин прекратил дело Ракитного за отсутствием состава преступления. Но горбатого, как говорится, только могила исправит. Не успел Ракитный выйти из СИЗО, как устроил в кафе «Ритм» пальбу из пистолета и был задержан прибывшим нарядом милиции.

Сафронов и Янковская снова обратились к Лошаденкову с предложением решить вопрос. В пятницу двадцать третьего апреля Лошаденков позвонил на квартиру к Сатрапу и пообещал:

– Приеду к вам двадцать шестого, Михаил Иванович. Привезу с собой то, что вас интересует… Пусть Наташа конфеты приготовит. Килограмма полтора, думаю, будет в самый раз…

– Все сделаем, Вольдемар. Только приезжай один, без друзей. Сам понимаешь…

«Вот оно “Время Че”!» – Сазонов, слушавший эти переговоры, сразу понял, что речь идет о деле Ракитного и о возможной передаче взятки Лошаденкову. «Наружка» подтвердила, что Лошаденков после разговора с Сафроновым сразу же направился на своей машине в солнцевский райотдел и вышел оттуда с каким-то делом.

Сазонов немедленно доложил эти новости руководству. Виктор Леонардович тут же загорелся:

– Брать с поличным! Всех! Смотри, Миша, не подкачай! – и побежал к генералу Циканову возбуждать уголовное дело. На генерале лежала еще одна ответственная миссия – незамедлительно переговорить с Генеральной прокуратурой: она, по предварительной договоренности, обещала сразу же подключиться к делу, как только УЭК начнет реализацию.

Сазонов вернулся в кабинет, тихо радуясь своей предусмотрительности и чутью. Ведь делом Ракитного он занимался со всем тщанием: лично выезжал в округ, через доверенных лиц негласно ознакомился с уголовным делом и скопировал ту самую аудиокассету, которую Лошаденков впоследствии испортил и сделал непригодной для идентификации. Сазонов близко сошелся с тамошним следователем Вострикиным, который оказался его земляком. Он убедил Вострикина сотрудничать по данному делу. Дал ему прослушать неблагоприятный отзыв о нем его начальника, который говорил, что, мол, следователь молодой, неопытный, мы будем крутить, а он пусть вертится…

– Твой начальник следствия тебя обязательно подставит, – за рюмкой водки убеждал Сазонов земляка. – Он тебя грузит всякими делами, которые ему не интересны, а по нужному делу вожжи отпускает, дело позволяя закрыть. Но это – хорошо, пока – хорошо. А придет час, когда вас за цугундер возьмут, ты окажешься крайним…

Вострикин обещал, когда только потребуется, дать все необходимые показания на Лошаденкова и своего начальника, по приказу которого он действовал. Вкупе с имеющейся аудиозаписью это могло стать весомыми уликами в деле Сатрапа сразу же после реализации.

Сазонов собрал для инструктажа всех, кто будет участвовать в задержании – «наружку», приданных оперов, «тяжелых» и дознавателей, которых тут же разбил на три группы: одна дежурит у дома Сафронова, вторая – ведет Лошаденкова, третья – Янковскую.

Все это он делал словно на автомате, не переставая удивляться: «Совсем Сатрап обнаглел, раньше старался взятки только по пятницам брать. Знал ведь по собственному оперскому опыту, что накануне выходных трудно реализовываться: надо санкцию суда или прокурора получить, сделать кучу телодвижений и до понедельника успеть подготовить документы для ареста задержанных, то есть добровольно лишить себя выходных… А теперь Сатрап всякий страх потерял – назначает встречи со своими подельниками на понедельник и никаких реализаций не ждет! Вот будет ему ужо на орехи… Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить».

К назначенной на понедельник реализации у Сазонова все было готово. Пошел отсчет на считанные часы и минуты до пресловутого «Времени Че».

В восемь тридцать утра «наружка» доложила, что Лошаденков вышел из своего дома на улице Дегунинской с портфелем в руке, сел в свою машину и двинулся в сторону центра.

«Значит, направляется прямо к Сатрапу!» – удовлетворенно подумал Сазонов, который с утра чувствовал себя как на иголках, но старался виду не подавать: еще не хватало, чтобы остальные участники захвата увидели или почувствовали, что инициатор нервничает.

Сазонов набрал телефон начальника службы наружного наблюдения и попросил его включить в третью группу «топтунов» капитана, своего давнего знакомого, и его подчиненных, с которыми ранее работал по делу «оборотней» и которые по его результатам никак не были отмечены:

– Если все сегодня у нас срастется, хоть за дело Сатрапа сможем их поощрить! – так аргументировал он свою необычную просьбу: распределением «топтунов» их начальник занимался лично и никого к этой сфере близко не подпускал.

Но тут он оценил намерение Сазонова:

– Сделаем, Михаил Иванович! Мои ребята поощрениями не избалованы! Хорошо, что вспомнил о них… Особенно старшего отметь! Он – добрый служака!

Группе, под руководством знакомого капитана и «доброго служаки», было поручено вести Янковскую.

– Алексу от Юстаса. Объект вчера встречался с неустановленными лицами у станции метро Бауманская. Им получен пакет серого цвета. После чего объект вернулся к месту проживания на улице Ольховской. С утра из адреса еще не выезжал! – по-свойски доложил капитан.

«Хорошо бы подгадать так, чтобы войти к Сатрапу на плечах Янковской. Пусть Сатрап думает, что она накликала на него беду», – загадал Сазонов. В это время в его кабинет вошел Виктор Леонардович, и Сусликов оказался тут как тут.

Виктор Леонардович выжидательно уставился на Сазонова, не перебивая его разговор с «наружкой», а Сусликов нетерпеливо обрушил на голову подчиненного поток вопросов:

– Ну что, когда реализуемся? Ну, как идут дела? Ну, почему еще не взяли?..

В это время позвонил старший второй группы наружного наблюдения:

– Объект подсадил к себе в машину неизвестное лицо… Следуют в сторону улицы Житной…

Неподалеку от здания МВД дежурила одна из силовых групп, привлеченных к реализации на случай, если Лошаденкова надо будет брать по месту службы.

Сазонов напряженно уставился в лицо Виктора Леонардовича. Тот в свою очередь, воззрился на него:

– Известно, кто подсел в машину? Он к делу какое-то отношение имеет?

– «Наружка» утверждает, что лицо постороннее и к делу отношения не имеет!

– Посторонний в машине! Тогда реализовываться по Лошаденкову нельзя. Это даст возможность ему сразу же перевести все стрелки на другого… И дело в его портфеле, как улика, не сработает, будет утверждать, что его ему подбросили… А нам оно надо?

– Согласен! – кивнул Сазонов. – Да и Лошаденков – не дурак, станем брать его сейчас – открестится тут же: я не я, и лошадь не моя…

– Давай «тяжелым» отбой, Михаил Иванович, и продолжай держать руку на пульсе. Если до Житной пассажир из машины Лошаденкова выйдет, бери его тут же. – Виктор Леонардович вышел из кабинета, а Сусликов остался и стал неотступно наблюдать за тем, что делает Сазонов, кому и как он отвечает, какие и кому указания дает. Это действовало Сазонову на нервы. Он старался не замечать назойливого полковника, но это ему никак не удавалось. Пришлось сдерживаться, чтобы не отправить Сусликова куда подальше.

Сазонов дал «наружке» и силовикам необходимые указания: если Лошаденков попутчика высадит, действовать по ранее намеченному плану. Сообщил одному из дознавателей – молодому, ответственному лейтенанту Дмитрию Шалькову, чтобы тот был в полной готовности немедленно выехать на место задержания.

Практически одновременно зазвонили два телефона. Вторая «наружка» зафиксировала выход Янковской из дома, а старший третьей группы, знакомый капитан доложил, что Лошаденков высадил своего пассажира, не доезжая одного квартала до здания МВД.

– Работаем! Захват! – приказал Сазонов и метнулся в кабинет начальника, чтобы доложить ему о начале реализации. Буквально через минуту он возвратился к себе вместе с Виктором Леонардовичем и стал звонить «тяжелым»:

– Взяли?

– Нет, – ошарашил его своим ответом командир силовиков Алексей Петрович. – От тебя же поступил «отбой»!

– Как «отбой»? Я же дал команду на захват?

Вдруг подал голос полковник Сусликов:

– Это я дал команду «отбой»!

– Зачем, почему?! – в голос вскричали Сазонов с начальником.

– Там же в машине Лошаденкова третий сидел! Нельзя реализовываться при посторонних… – важно объяснил свою инициативу Сусликов.

Ах, эта служебная субординация! Если бы не она, отвесил бы Сазонов леща за такую инициативу, а так он только выругался про себя и севшим голосом спросил у «наружки»:

– Где объект?

– Припарковался у здания МВД на Житной и вошел внутрь…

– С портфелем?

– Не зафиксировали. Микроавтобус с «тяжелыми» загородил объект от нас в этот момент. Простите, пока они корячились с парковкой, объект вошел в здание.

Сазонов сухо обратился к Виктору Леонардовичу:

– Товарищ полковник, разрешите продолжить реализацию? Если Лошаденков выйдет без портфеля, значит, он у него остался в машине. Возьмем его на стоянке. Только у меня к вам просьба большая: сообщите нашему сотруднику в министерстве, чтобы подежурил в холле и подстраховал нас на всякий случай… Мало ли кого из руководителей ведомства микроавтобус с «тяжелыми» заинтересует… Хотелось бы скандала избежать! – при этом он весьма выразительно покосился на Сусликова.

– Хорошо, Михаил Иванович, работай! Ты же – инициатор… – буркнул Виктор Леонардович. – Тебе и ответ за все держать!

Начальник направился к двери, а Сусликов опять решил остаться.

Сазонов выразительно кашлянул. Виктор Леонардович оглянулся и хлопнул себя по лбу, точно вспомнил о чем-то важном:

– А вас, Иван Федорович, попрошу пройти в мой кабинет. Нам есть что с вами обсудить… – Он взял своего упирающегося заместителя за рукав и повлек за собой, кивнув Сазонову, мол, теперь тебе никто мешать не станет – действуй.

Потянулись мучительные минуты ожидания: выйдет ли Лошаденков из здания с портфелем? Будут ли в портфеле нужные документы? Если он почувствовал за собой слежку, то занес дело, которое от него ждет Сатрап, в свой кабинет и спрятал в рабочем сейфе? Что ему тогда предъявишь? Ничего!

Сазонов знал так же, что в последнее время Лошаденков работал в следственной группе, занимающейся участниками прошлогодней защиты Белого дома. Эта группа работала под непосредственным наблюдением и контролем администрации Президента и так просто к следователю, находящемуся в ее составе, в самом здании МВД не подберешься. Тут же начнутся звонки на Старую площадь, и всем действиям Сазонова могут придать ненужную политическую окраску, припомнят его высказывание про службу трудовому народу или то, что он является выходцем из советских политорганов… Найдут, что припомнить, ибо на каждого сотрудника, который честно служит, у нынешних администраторов и политиканов припасен какой-нибудь компромат.

Эти минуты ожидания стоили Сазонову новых седых волос. Он отправил Шалькова и двух понятых на улицу Житную, а сам скрестил пальцы: только бы не сорвалось на этот раз.

Спустя полчаса Лошаденков вышел из здания МВД без портфеля. На автостоянке он отзвонился Сафронову:

– Еду к вам, Михаил Иванович!

– Хорошо, – отозвался тот. – Наташа уже тоже на подлете.

– С конфетами?

– Не беспокойся, Вольдемар… Разве мы тебя когда-то подводили?

«Наружка» доложила, что Лошаденков подошел к машине, достал с заднего сиденья портфель, проверил его содержимое…

«Значит, все при нем…», – выдохнул Сазонов и второй раз за нынешнее утро отдал «тяжелым» команду:

– Захват!

Когда силовики скрутили Лошаденкова, из здания МВД ему на выручку попытался выскочить какой-то милицейский полковник… Но благодаря предусмотрительности Сазонова, оперативно сработал сотрудник Конторы, курирующий ведомство. Он вежливо, но твердо удержал полковника внутри здания, обеспечив возможность группе захвата четко выполнить задачу.

Как только старший из силовиков доложил Сазонову, что Лошаденков задержан, уголовное дело, находившееся в его портфеле, в присутствии понятых надлежащим образом оформлено дознавателем, как улика, Сазонов связался с группой, ведущей Янковскую. Старший группы доложил, что она вот-вот прибудет к дому Сатрапа. Сазонов отдал команду второй группе силовиков войти на ее плечах в квартиру главаря и задержать обоих.

И эта группа сработала безукоризненно. Янковскую довели до самой двери Сатрапа так, что она позвонила в дверь, даже не подозревая о «хвосте». Когда Сатрап открыл входную дверь, пропуская адвокатессу внутрь, в дело вмешались силовики. Один из них всунул в дверной проем ногу в тяжелом берце, другой рывком отворил дверь и уложил Сатрапа на пол. Тут же в квартиру ворвались несколько бойцов, вошли оперативники, дознаватели и понятые.

Сазонову доложили, что захват произведен и начался обыск. И он снова внутренне напрягся, хотя и знал, что обыск по уголовному делу, возбужденному по долго идущим разработкам, как правило, дает результаты – из сводок «прослушки» и по записям визуального наблюдения оперативники уже приблизительно знают, где и что искать. Но в случае с такими опытными людьми, как Сафронов, можно было ожидать всего, что угодно. Поэтому Сазонов и чувствовал себя не в своей тарелке до тех пор, пока ему не позвонил дознаватель Коля Одноколов и не сообщил, что в квартире нашли незарегистрированное огнестрельное оружие – пистолет «Олимпик-6» и патроны к нему, а также крупную сумму денег в размере шестидесяти семи тысяч долларов, происхождение которых хозяин квартиры объяснить не смог. Оружие и деньги уже могли послужить оправданием санкции на обыск и основанием для задержания Сатрапа. Сазонов не к месту вспомнил, что в советское время его коллеги также радовались, когда находили в квартире объекта антисоветский журнал или запрещенную диссидентскую литературу. Это давало право задержать квартиросъемщика.

«Теперь Сатрап от нас никуда не денется!» – обрадовался он, хотя до возможности расслабиться окончательно было еще далеко.

Пока дознаватели и оперативники работали в квартире Сафронова и по домашним адресам Лошаденкова и Янковской, Сазонов продолжал рулить процессом: обзванивал все группы, собирал, уточнял и обобщал данные, готовил письменный доклад руководству…

На нем же лежала обязанность созвониться с руководством СИЗО, решить вопрос о размещении задержанных в тех камерах Лефортово, где возможно проведение внутрикамерной разработки, он же должен был лично провести инструктаж контролеров в следственном изоляторе…

Только поздним вечером, когда Сатрап и его ближайшие подельники оказались на нарах, Сазонов мог сказать, что этот день прожит не зря – все, что задумано, получилось.

Продвигаясь вслед за наступающей Красной армией, Макар Григорьевич в апреле 1944 года оказался на Западной Украине и был зачислен в состав Управления НКГБ по Львовской области. Согласно записям в его личном деле, в период с 1944 года и по 1952 год он служил следователем, а позднее – старшим следователем следственного отдела Управления НКГБ-МГБ УССР Львовской области.

Здесь ему пришлось вплотную столкнуться с «западенцами». Они значительно отличались от жителей восточных регионов Украины тем, что в основе своей были малограмотными, забитыми, лишнего слова из них не вытянешь…

Закрытость этих людей, их нежелание сотрудничать с органами государственной власти объяснялись тем, что за несколько лет на Западной Украине четырежды круто менялась жизнь: сначала эта территория находилась под властью панской Польши, затем была присоединена к Советской Украине, потом война и кровавая немецкая оккупация, и, наконец, снова – советская власть. Помимо официальных властей, здесь все это время действовали нелегальные структуры: подполье, бандитские формирования. Во время недавней оккупации в лесах хозяйничали партизаны разных мастей: советские, польские – принадлежащие к Армии Крайовой и Армии Людовой, а также отряды ОУН – УПА. В первые месяцы и даже годы после изгнания немецко-фашистских захватчиков по лесам и горам рыскали отряды бандеровцев, остаточные группы немцев, мелкие шайки обыкновенных дезертиров и банды уголовников. Действия всех этих враждебных сил объединяли общие черты – внезапность появления, жестокость и пренебрежение к человеческой жизни, как к таковой. Но имелись и свои особенности. Представители антисоветской Армии Крайовой, например, устраивали засады, обстреливали на дорогах военные автомашины, убивали в первую очередь командиров, ввязывались в короткие, ожесточенные бои с небольшими подразделениями Красной армии. Банды украинских националистов, наведываясь из леса, расправлялись с коммунистами и сельсоветчиками, вырезая целые семьи, нещадно грабили местных крестьян. Немцы и власовцы были более осторожными: в деревни обычно не заходили, нападали только в лесах, на глухих дорогах и в отдельно стоящих хуторах, не оставляя при этом в живых ни одного свидетеля. Оказавшись с этими страшными силами один на один, местные жители пребывали в постоянном страхе перед любым пришельцем из леса, ожидая от каждого насилия, ограбления или смерти, не без основания полагая, что умение держать язык за зубами – хоть какой-то залог безопасности их близких и их самих. Даже красноармейская форма и предъявляемые документы селян не убеждали, поскольку такое обмундирование и удостоверения личности использовали все перечисленные группы врагов советской власти.

Задачей М.Г. Кленова являлось выявлять националистов и их пособников, в ходе бесед с задержанными лицами получать необходимую информацию, при каждой возможности «качать» собеседников на «косвенных», то есть с помощью безобидных вопросов незаметно подмечать несоответствия в ответах проверяемого и действительных обстоятельств. Действовать приходилось по принципу: семь раз проверь, а потом – поверь и снова проверь. Будучи следователем, Макар Григорьевич не только вел уголовные дела, но и участвовал в специальных мероприятиях, используя навыки оперативной работы и боевой опыт.

В апреле – июле 1944 года М.Г. Кленов находился в командировке в городе Кременец Тернопольской области. Здесь, по личному указанию И.В. Сталина, проводилась первая крупная операция против бандеровцев, засевших в Кременецких лесах. В течение шестидесяти шести дней Макар Григорьевич участвовал в проведении десяти операций, в ходе которых совместными действиями чекистов, личного состава двух пограничных полков и частей внутренних войск было ликвидировано семьсот семьдесят и захвачено в плен более ста бандитов.

В оперативной сводке УНКВД Ровенской области № 13 от 7 июля 1944 года сообщалось, что 6 июля 1944 года в селе Зарудье задержан бандит Круглицкий, в доме которого размещался штаб УПА. Около дома обнаружена большая яма с трупами людей.

Сводка № 26 за 21 июля 1944 года гласила, что 17 июля в селе Рогизное бандитами УПА ранен председатель сельского совета Пограничный. Через три дня сообщалось, что на основании данных, полученных от агента по кличке Олень, в лесу за селом Сбытень Дубновского района в ходе операции задержано девятнадцать бандитов. Среди них находится главарь и заместитель куренного по кличке Ванюша. Он же – Вахширов Алексей Филиппович.

С 17 по 25 июля 1944 года М.Г. Кленов участвовал в операции по розыску и ликвидации ОУНовской банды Тура, совершившей налет на военный аэродром вблизи хутора Грановка, где был ранен летчик старший лейтенант Чиряев. Возможно, что Туром именовался Роман Шухевич, имевший в националистическом подполье целый ряд кличек: Тур, Шуб, Жар, Степан, Чернец, Туча, Билый, Мамай, Гриць, Чумак, Шух, Борис Щука, Щука, Васыль, Старый, Роман Лозовский, Тарас Чупринка и другие.

В архивном деле № 26800 бандита Чупринка содержались сведения, что в ходе спецоперации уничтожен Михаил Горбатюк, 1906 года рождения, уроженец села Короливка Бродовского района Львовской области. С 1944 года находился в банде ОУН – УПА и являлся руководителем Бродовского районного провода. Банда занималась сбором продуктов и средств для подполья в Львовской, Волынской и Ровенской областях.

По закрытой статистике, с лета 1944 года по май 1946 года только в Львовской области бандитами было убито пять тысяч восемьдесят восемь человек, в том числе сорок четыре учителя, двести восемнадцать председателей сельсоветов и их заместителей, четыреста шесть бойцов истребительных отрядов, три тысячи сто пять крестьян, из них четыреста девяносто семь детей.

С февраля 1944 по декабрь 1945 года боевые отряды ОУН совершили более шести тысяч шестьсот диверсионно-террористических актов. Для борьбы с ними с октября 1944 года по март 1945 года было проведено свыше ста пятидесяти чекистско-войсковых операций, с участием в них шестнадцати тысяч военнослужащих. В результате этих операций было уничтожено тысяча сто девяносто девять боевиков, взято в плен полторы тысячи человек, триста семьдесят четыре бандита явились с повинной. Чекисты, части Красной армии и внутренних войск НКВД при этом потеряли убитыми сорок пять человек.

В спецсообщении Городокского райотдела УНКВД Львовской области от 6 января 1945 года сообщалось, что в ходе спецоперации ликвидировано сорок пять бандитов, в том числе станичный войсковик Василий Голубец. На одном из убитых бандитов оказались брюки, принадлежавшие участковому уполномоченному Афонину, убитому 19 декабря 1944 года. Задержано двадцать восемь бандитов, в том числе один из руководителей бандподполья Григорий Гонос по кличке Карый.

По данным оперативной сводки УНКВД Львовской области УССР № 238 от 11 октября 1945 года, 3 октября в селе Войцеховичи бандитами убиты местный житель Перепелица, его жена и две дочери, а также Анастасия Мирка. Уведен в лес приемщик зерна Дмитрий Хмиль. В оперативной сводке № 251 от 24 октября 1945 года сообщалось, что 6—11 октября в ответ на бандпроявление от 6 октября в селе Войцеховичи опергруппой и бойцами 208-го батальона внутренних войск НКВД проведена спецоперация, в ходе которой ликвидирован бандит Михаил Маркив и задержаны боевики из бандбоевки Мур: Василий Панькив, 1924 года рождения, по кличке Мат, и Петр Гавинский, 1920 года рождения, по кличке Доронь. Выявлены – районные господарчие, то есть заготовители продуктов для банды: Мария Иванишина, 1920 года рождения, по кличке Русалка, и трое ее связных: А.Д. Мерко, А.И. Мерко и Е. Шпрут. Изъяты: один автомат, один миномет и десять гранат.

В личном деле Макара Григорьевича указано, что он принимал участие в розыске и ликвидации бандгрупп Мура, Партача, Монько, Железняка. Всего за сорок семь дней с начала 1945 года М.Г. Кленов принял участие в семи боевых операциях. В представлении на его поощрение подчеркивалось, что после допроса задержанных бандитов, проведенного М.Г. Кленовым, при помощи добытых им данных были обнаружены схроны и бункеры, где скрывались нелегалы бандеровского подполья. Они были задержаны или ликвидированы.

В бункерах была обнаружена переписка, заслуживающая оперативного внимания. Из нее стало известно о новой тактике ОУН – УПА. Центральный Провод ОУН решил полностью переподчинить подразделения бандеровцев территориальным проводам ОУН, а заодно и реорганизовать саму структуру подполья. Теперь оно состояло из Центрального Провода на Украине и двух так называемых больших краевых проводов – Северо-Западные Украинские Земли (ПЗУЗ) и Галичина. Краевой провод ПЗУЗ состоял из малых краевых проводов под условными названиями: Москва (Волынская область, ряд южных районов Белоруссии), Одесса (Ровенская область и часть Тернопольской области) и Подолье. В краевой провод Галичина входили малые краевые проводы: Буг-2 (Львовщина) и Карпаты – Запад (Карпатский край и Буковина). Основными звеньями ОУН – УПА выступали окружные, надрайонные (по два – шесть надрайонных провода в окружном), районные (по три – пять районных проводов в надрайонном), кустовые и станичные проводы (последние базировались на уровне населенного пункта). Ежегодно в указанных областях на нелегальное положение бандиты переводили от нескольких сотен до двух тысяч молодых людей, поверивших националистической пропаганде.

Чекисты вели непримиримую борьбу с националистическим подпольем.

Приказом НКГБ № 1096 от 6 августа 1945 года М.Г. Кленову присвоено специальное звание лейтенант госбезопасности.

Сазонову попался листок из личного дела, где был произведен расчет льготной выслуги М.Г. Кленова. В период с апреля 1944 по декабрь 1951 года дядя Макар Григорьевич принял участие в пятидесяти трех чекистско-войсковых операциях, рискуя своей жизнью, боролся с бандитизмом, занимался разоблачением участников бандеровского подполья на Львовщине и Тернопольщине и в других областях Западной Украины.

В соответствии с постановлением Совета Министров СССР № 876 от 27 июля 1959 года и указаниями КГБ СССР и КГБ УССР, в срок льготной выслуги ему зачли время непосредственного участия в боевых действиях в количестве триста девяносто девяти дней. В льготном исчислении (в соотношении – один день к трем) это составило два года, два месяца и восемь дней.

Сравнивая свою офицерскую судьбу с судьбой дяди Макара Григорьевича, Сазонов находил в них все больше общего. Он рассчитал свою льготную выслугу. Опыт кадровой работы позволил этот расчет произвести без особого труда. В зачет пошло время пребывания в Афганистане (за исключением периода службы в пограничной авиации, где льготный учет не проводился), служба в Уч-Арале, где шел один день к полутора, а также все служебные выезды в районы чрезвычайного положения из особого отдела КГБ при Внутренних войсках МВД СССР.

В итоге получилось, что у него примерно столько же льготной выслуги, сколько и у дяди Макара Григорьевича, а именно – два года четыре месяца и семь дней…

Выдохнуть после задержания и ареста главных действующих лиц по делу Сатрапа у Сазонова не получилось. Пришлось проводить обыски в служебных кабинетах задержанных на Житной и в Газетном переулке, в ГУИН и в адвокатской конторе № 7. С обыском в адвокатской конторе возникли серьезные проблемы, ибо по действующему законодательству для адвокатов существовали защитные меры, хотя Сазонову было известно, что эта адвокатская контора обслуживает известных криминальных авторитетов Михасика и Сильвестра.

Благодаря указаниям и деньгам Сильвестра, сначала «желтые» печатные издания обрушились на чекистов с резкой критикой за все-таки проведенный в адвокатской конторе обыск. Через два дня после задержания Сафронова и Лошаденкова уже вся центральная пресса пестрела броскими заголовками: «ФСБ против милиции!», «Экономическая контрразведка атакует МВД!», «Милиция несет крупные потери…» А известный своими либеральными позициями «Московский комсомолец» разродился совсем безумными сентенциями: «Спецслужбы затягивают узел на горле российской демократии!», «Кровавое КГБ возвращается…»

Сазонов, как в годы своей комсомольской молодости, начинал рабочее утро с просмотра свежих газет. Делал необходимые выписки и только после этого шел на доклад к начальнику.

Виктор Леонардович ярился:

– Все переврали, щелкоперы! Ну откуда они взяли, что мы арестовали заместителя министра внутренних дел? Кто дал им право писать, что возвращается великая война между силовыми ведомствами, как во времена Андропова и Щелокова? Миша, ты же бывший политработник, сделай что-нибудь, чтобы этот газетный бедлам прекратить!

– Постараюсь… – пообещал Сазонов, хотя весь его прежний опыт общения с прессой носил негативный характер.

Служа в политотделе авиационного полка, Сазонов написал заметку в окружную газету «Часовой Родины». Ее герой – комсомолец – стоял на посту и заметил в овраге, рядом с охраняемым объектом, клубы дыма. Овраг начинался за территорией части – горела прошлогодняя трава. Часовой сразу доложил в караульное помещение. Начальник караула оповестил дежурного по части. Тот дал указание дежурной смене потушить огонь. Свободные караульные с задачей успешно справились.

Газета заметку Сазонова опубликовала. Правда, сопроводила ее редакционной статьей, в которой в цветах и красках было расписано, что сначала огонь пыталась и не смогла потушить пожарная команда, что мог взорваться склад с боеприпасами, и только участие личного состава караула в тушении пожара позволило предотвратить крупное ЧП.

На следующее утро Сазонова вызвал в кабинет начальник штаба полка и, потрясая номером газеты, отчитал:

– Из-за твоей дурацкой заметки, лейтенант, я только что получил втык из штаба округа. Дескать, не слежу за противопожарной безопасностью в части. Ты, Сазонов, заруби себе на носу: прежде чем заметки слать, пораскинь мозгами, не подставляешь ли свой воинский коллектив и командование!

Сазонов бросился звонить в газету с упреками, что ситуация в статье искажена, что на самом деле все было совсем по-другому… На что ему резонно ответили, что, по журналистской логике, материал в газете не должен быть скучным, должен поднимать проблематику важную для всего округа, да так, чтобы на этом материале учились другие.

С тех пор Сазонов стал осторожнее информировать газету о жизни полка. Но все же опять попал впросак. По просьбе комсомольского отделения округа, вместе с солдатом из парашютно-десантного взвода, он как-то написал заметку о том, как строго у них в полку спрашивают с недисциплинированных сослуживцев. В качестве примера привели случай, когда нерадивый комсомолец получил взыскание за сон на посту.

Не успела эта новость попасть на газетную полосу, как в полк приехал майор Климов из политуправления округа для проверки изложенного в заметке факта. Не разобравшись в том, что описан случай, произошедший несколько месяцев назад, что виновный уже наказан на комсомольском собрании и об этом есть запись в протоколе, что о факте нарушения дисциплины сообщили в округ и копия донесения подшита в деле, майор Климов обвинил руководство полка в сокрытии дисциплинарного проступка и ненадлежащем информировании вышестоящих органов. И снова Сазонову ни за что досталось на орехи.

Уже в Конторе Сазонову еще раз пришлось столкнуться с прессой. По поручению начальника управления он рассказал корреспонденту газеты «Труд» о коррупции, которая разрастается в стране, как раковая опухоль, о работе спецслужб по борьбе с ней. В конце беседы дал прослушать запись разговора одного из подельников Сатрапа – полковника милиции Жихарева, где он ставил задачу двум курсантам выкрасть сына криминального авторитета, пытать его, убить, тело сжечь на костре, и обязательно весь процесс заснять на видео, чтобы показать этому криминальному авторитету и посулить, что то же самое сделают с ним!

– Вы можете опубликовать эту запись без фамилий, просто как яркий пример беспредела, который творится даже в нашей доблестной милиции? – спросил Сазонов журналиста.

– А зачем это вам? – встревожился журналист.

– Будем считать это небольшой провокацией с нашей стороны. После публикации Жихарев задергается, начнет совершать ошибки, и у нас будет больше способов взять его с поличным.

– Я опубликую материал, но только, если вы меня защитите от этих страшных людей…

– Публикуйте! Конечно, мы вас прикроем…

– Ладно… Это такая будет бомба! – пообещал журналист, но статью не опубликовал. Струсил.

С тех пор, как только в управлении возникал вопрос, связанный со СМИ, Сазонов отказывался им заниматься, упирая на то, что в Конторе существует специальный Центр общественных связей, который и должен взаимодействовать с газетчиками и телевидением.

Но коль скоро он сгоряча пообещал начальнику, что решит вопрос со скандальными публикациями, Сазонов через журналиста Хинштейна вышел на корреспондента газеты «Коммерсант» Екатерину Запольскую. Хинштейн заверил, что она девушка бойкая и ничего не боится.

Сазонов прямо рассказал Екатерине о возникших проблемах и пообещал снабжать эксклюзивными фактами при одном простом условии, что статьи она будет писать соответствующие действительности и без оглядки на некоторые условности.

– У меня, Екатерина, уже есть неудачный опыт общения с «Комсомольской правдой». Я как-то дал туда уникальную информацию о героях-авиаторах, отличившихся при выполнении боевых заданий в ДРА, а мне ответили, что по официальным канонам пограничные войска в афганской войне не участвовали… Не хотелось бы, чтобы наше сотрудничество складывалось таким образом…

Запольская выслушала Сазонова, внимательно поглядывая на него серыми, лучистыми глазами:

– Что ж, Михаил Иванович! За эксклюзив буду признательна. А поскольку врать я не умею, значит, буду писать честно. Главное, чтобы подходящий информационный повод нашелся…

– Ну, за этим дело не станет… – пообещал Сазонов и поведал Екатерине некоторые подробности дела Сатрапа.

Запольская сработала быстро и уже в первой статье все расставила по своим местам, вызвав при этом некоторое недовольство сотрудников Генеральной прокуратуры.

– Откуда у этой журналистки такое знание деталей дела? Такая профессиональная расстановка акцентов? – удивился заместитель Генерального прокурора по следствию управления Катышев: – Мы только двадцать восьмого апреля получили дело Сатрапа по подследственности, а «Коммерсант» уже пишет об этом… Вы разберитесь, Михаил Иванович. Мне кажется, что утечек в прессу по делу слишком много.

Сазонов резонно заметил:

– Михаил Борисович, так это же Генеральная прокуратура ведет дело, а не я. Пока я лично полгода работал по Сатрапу, все было шито-крыто. А как только дело у вас оказалось, сразу же статьи в газетах пошли…

– Ладно, Михаил Иванович, ты не перекладывай с больной головы на здоровую. Мы все и за все в ответе! А с журналисткой все-таки потолкуй…

Сазонов решительно заступился за Запольскую:

– У нее статьи, Михаил Борисович, хоть и хлесткие, но нам на пользу. Во-первых, самим фактом своего появления на страницах популярной газеты активизируют разработку эпизодов дела. Во-вторых, создают правильный общественный резонанс. А то в «желтой» прессе сплошное вранье, а народ верит!

Катышев, подумав, согласился:

– Да, в этом ты прав, Михаил Иванович. Резонанс нам не помешает, а то слишком много у наших подследственных появилось защитников разного рода… То тюлень позвонит, то олень…

Сазонов уже и сам почувствовал «сопротивление материала». Задержанные им Сафронов, Лошаденков и Янковская успели настрочить в Генеральную прокуратуру заявления о неправомерности их ареста, направили многостраничные жалобы Президенту страны, в Конституционный суд России и даже в Международный суд в Гааге.

Шло давление на Контору и с другой стороны. Руководители МВД, Следственного комитета и ГУИНа не одобрили аресты их сотрудников, проведенные управлением экономической контрразведки без согласования с ними. С их стороны тоже начались гневные телефонные звонки в Генеральную прокуратуру и в администрацию главы государства.

Благодаря высоким покровителям, полковника Жихарева сразу же после задержания пришлось отпустить на подписку о невыезде. За него вступился начальник Высшей школы милиции генерал Вицын, который вот-вот должен был стать членом Конституционного суда Российской Федерации. Отказать ему в ходатайстве и поручительстве даже Генеральная прокуратура не захотела. Так же недолго пробыла в следственном изоляторе и адвокатесса Янковская. Уже в июне она, как мать-одиночка, была отпущена на подписку о невыезде и вскоре ударилась в бега.

– Ищи, Миша, – распорядился ведущий следствие «важняк» из Генпрокуратуры Гуженков. – Объявляй беглянку во всероссийский розыск!

«Как будто мне больше заняться нечем, как эту прохиндейку искать…» – нахмурился Сазонов, – на него Виктор Леонардович уже повесил пару новых дел. Но поисками все же занялся.

Любовница Сатрапа Наталья Янковская была женщиной невыразительной, но умело привлекала к себе мужчин, пользуясь служебным положением. Еще в конце восьмидесятых, защищая главарей солнцевской преступной группировки, она со многими из них была в близких отношениях. Янковская относилась к той омерзительной категории адвокатесс, о которых даже сотрудницы из технической службы, многое повидавшие, докладывали с плохо скрываемым презрением:

– Объект «Натали» посетила подзащитного Ерпылева в комнате для встреч в СИЗО «Матросская тишина». Ерпылев спросил: «Простынь принесла?» – «Принесла!» Далее – «п/а»…

«П/а» назывался в сводках интимный процесс между представителями разных полов. Такие интимные встречи адвокатессы были неоднократно зафиксированы техслужбой не только с Ерпылевым, но и с подзащитным N, с арестованными Z, Y и так далее по списку…

Янковская не только сама не гнушалась ложиться в постель со всеми оказавшимися в поле ее адвокатской деятельности представителями криминальной среды, но и свою несовершеннолетнюю дочь Алису сделала наложницей бандитов, устроив у себя в квартире настоящий притон. Это довело Алису до попытки суицида. Ее нахождение в одной из московских больниц нашло отражение в материалах дела.

Янковская проходила по большинству эпизодов о даче взяток должностным лицам, принимала личное участие в развале сразу нескольких уголовных дел. Из всех подельников, пожалуй, только Сафронов мог бы с нею конкурировать.

Немудрено, что, выйдя из СИЗО, Янковская намеревалась выехать из страны. Помочь в этом ей обещала родная сестра Лидия, работающая судьей. Учитывая эту информацию, Сазонов направил оперативников по всем ему известным адресам, – ни по одному из них Янковскую найти не удалось. С дочерью и близкими друзьями, телефоны которых немедленно поставили на контроль, она не связывалась, где-то затаилась.

Сазонов понимал, что единственная ниточка, которая может привести его к Янковской, – ее высокопоставленная сестра. Но беда была в том, что по действующему законодательству к судье ни «прослушку», ни «наружку» не приставишь. Действуя строго по закону, Сазонов даже побеседовать с ней не мог. Но для пользы дела он рискнул пойти на некоторые нарушения: негласно приставил к Лидии «топтунов» и лично явился к ней в кабинет.

– Зачем вы пришли? Вы же знаете, кто я такая! – возмутилась судья, точная копия своей сестры, только еще и с апломбом.

– Да, ваша честь, знаю, – как можно более вежливо отозвался Сазонов. – Но в данном случае я пришел к вам не как к судье, а как к ближайшей родственнице подследственной Янковской, с которой мы никак не можем выйти на связь. Вы знаете, где сейчас находится ваша сестра? Мы переживаем, жива ли она… Вы же – опытный юрист, мне ли вам объяснять, что криминальным структурам такие свидетели, как ваша сестра, не нужны… Я лично очень заинтересован, чтобы ваша сестра была жива и здорова. Апеллирую к вашему профессиональному опыту, объясните сестре: если мы сами найдем Наталью, то она будет сразу арестована, а если же явится добровольно, останется на подписке о невыезде. И кому как ни вам понимать, что в судебной практике те, кто арестован до суда, чаще всего идут на зону, а те, кто дожидался суда на подписке о невыезде, обычно получают условные сроки…

– Ваши аргументы, подполковник, меня не убедили. Там, где сейчас находится Наталья, ей находиться куда безопаснее, чем под вашим надзором…

– В любом случае прошу вас, ваша честь, посодействуйте, чтобы Наталья немедленно связалась со мной, – широко улыбаясь, попросил Сазонов.

Судья пообещала посодействовать, но обещание свое не исполнила.

«Наружка» заприметила, что она несколько раз кому-то звонила с таксофонов, выезжая для этого в разные районы столицы. Зафиксировать номер абонента, с которым она связывалась, никак не удавалось, ибо таксофоны прослушивались только в определенных районах Москвы и только при проведении специальных мероприятий.

Сазонов связался с оперативниками из МУРа и попросил их тоже позвонить судье и поинтересоваться, где находится Наталья Янковская.

Этот разговор в рабочем кабинете судьи был неофициально записан:

– Лидия Кузьминична, здравствуйте! Вас беспокоит майор Петров из Московского уголовного розыска.

– Что вам надо, майор? Вы отвлекаете меня от работы, – по голосу судьи было слышно, что она недовольна.

– Мы бы хотели узнать у вас, где находится Янковская Наталья Кузьминична. К нам поступила ориентировка на ее всероссийский розыск.

Судья разозлилась:

– Не знаю я, где Наталья Кузьминична. И знать не хочу! Зачем вы мне звоните? Неприятности себе на голову ищете?

– Простите, Лидия Кузьминична, но ваша сестра пропала, место ее нахождения неизвестно. Ни ее дочь, ни вы, как ее ближайшие родственницы, заявление о пропаже не подаете… Мы по закону обязаны искать пропавших граждан…

– Если закон вас обязывает, значит ищите! А меня попрошу больше не беспокоить!

Положив трубку, судья разразилась проклятьями:

– Совсем обнаглели эти ФСК и МВД! Первые – сами поймать не могут, ментам звонят, против меня настраивают! Вторые – совсем мышей не ловят, под дураков косят… Ну, погодите, станет с вас, и с тех, и с других!..

Она тут же поехала к очередному таксофону. На этом и попалась. «Топтунам», изображавшим влюбленную парочку, целующуюся неподалеку от телефонной будки, удалось не только подслушать, о чем судья говорила, но и установить номер, по которому она звонила.

– Ната, дорогая, здравствуй! – сказала судья. – Представь, какие у нас тупые менты и чекисты. Если их запрячь в одну упряжку, так это будет самая никудышная упряжка в мире! Сегодня звонил один, даже не знаю, из ментуры или из Конторы… Уточнял твой словесный портрет. Ты знаешь, они тебя все еще блондинкой считают и по этой примете ищут. А ты уже месяц – брюнетка! Идиоты!..

Тут она так заливисто рассмеялась, что едва не заставила захохотать «топтунов». Насмеявшись вдоволь, судья вернулась в суд.

А оперативникам по имеющемуся номеру телефона не составило уже никакого труда определить адрес съемной квартиры, где скрывалась Наталья Янковская.

Сазонов позвонил знакомому милиционеру из столичного главка, с которым когда-то служил в кадрах особого отдела по Внутренним войскам, и попросил:

– Юра, дай пару оперативников, еду на задержание…

– Зачем тебе мои? – удивился тот. – У тебя же свои есть…

Сазонов пояснил:

– Твои каждый день по десять – двадцать задержаний проводят, а у моих такого опыта нет. Вот возьму Янковскую, привезу к вам в СИЗО, меня там замучают вопросами: а она привита, а она помыта, а педикулеза нет? Зачем мне заниматься несвойственным делом?

– А мне зачем?

– Как это зачем? «Палку» себе поставишь – задержана преступница, находящаяся в федеральном розыске…

– Уговорил, речистый… «Палка» в зачет никогда лишней не бывает…

Уже через пару часов заметно похудевшая брюнетка Янковская с паспортом на другое имя, к ее величайшему расстройству, была задержана милицией и водворена в следственный изолятор МВД.

Весь девяносто четвертый год Москву и ее окрестности сотрясали заказные убийства. Более пятисот кровавых преступлений стали своеобразным мировым антирекордом, обогнав легендарный бандитский Чикаго тридцатых годов.

В Москве шла кровавая война между местными и приезжими ОПГ. Так или иначе, в это противостояние оказались втянуты все силовые структуры: одни «крышевали бандитов», другие боролись с ними и с их «крышей в погонах», третьи фабриковали на тех и других уголовные дела или разваливали их.

В конце марта в подмосковной Балашихе были убиты единственный среди чеченцев «вор в законе» по кличке Султан и его телохранитель. Первого апреля при выходе из дома тяжело ранен заложенным взрывным устройством друг Султана и «вор в законе» по кличке Роспись, убит его телохранитель Сергей Шайхулин. Пятого апреля на выходе из Краснопресненских бань из малокалиберной винтовки с оптическим прицелом расстреляли криминального авторитета, предпринимателя и спортсмена Отари Квантришвили. Получив тяжелые ранения, он скончался по дороге в больницу. Лидера кутаисской ОПГ, «вора в законе» Чхиквадзе по кличке Квежо, осуществлявшего контроль над гостиницей «Академическая», застрелили вместе с супругой двенадцатого апреля в собственной постели в квартире дома по Ленинскому проспекту.

Седьмого июня возле дома приемов «ЛогоВАЗа» взорвали «мерседес» представительского класса с находящимися внутри предпринимателем Борисом Березовским, его водителем и охранником. Водитель погиб на месте, охранник и восемь случайных прохожих были ранены, а Березовский отделался легким испугом и несколькими царапинами. Этим покушением, которое вызвало широкий общественный резонанс, занимался прежний начальник Сазонова и возглавляемый им отдел. Особенно шустрил при этом, втираясь к олигарху в доверие, подполковник Литвиненко…

«Этот любитель крысятничать просто так шустрить не станет, – подумал тогда Сазонов. – Очевидно, старается для каких-то своих, шкурных целей…»

По версии следствия, организатором преступления против Березовского выступил известный криминальный авторитет, лидер ореховской преступной группировки Сергей Тимофеев по прозвищу Сильвестр. В сентябре этого же года он сам стал жертвой покушения. Его взорвали в автомобиле на 3-й Тверской-Ямской улице.

От бандитских имен и кличек, мелькающих в оперативных сводках, от длинного перечня жертв или объектов покушений, у Сазонова уже рябило в глазах. В ходу у коллег из МВД был тогда принцип «СДД – сожрите друг друга», дескать, без всех этих убитых и взорванных отморозков земля чище будет. Но в числе погибших во время криминальных разборок оказывались не только те, у кого руки и тела в синих наколках, а простые законопослушные граждане и даже играющие поблизости дети.

Десятого ноября в подъезде своего дома выстрелом в голову из ракетницы убили председателя правления Российского фонда инвалидов войны в Афганистане Михаила Лиходея. Хотя к деятельности фонда у налоговиков и милиции имелись немалые претензии, это убийство глубоко задело Сазонова как офицера и ветерана афганской войны…

Погибали и пропадали бесследно и те, кто «крышевал» и обслуживал королей преступного мира: милицейские и прокурорские чины, следователи, адвокаты. Отдельная охота велась на свидетелей преступлений, задержанных членов преступных группировок, которых хотели заставить замолчать.

Сазонову даже пришло в голову, что Сатрап и его подельники должны быть ему признательны за то, что сейчас находятся в охраняемом СИЗО и не подвергают свои непутевые жизни опасности оказаться под перекрестным огнем во время бандитских разборок. Он вспомнил, как в восемьдесят третьем, после взрыва на пограничной заставе, благодарили его, молодого опера, старослужащие, которых ротный по просьбе Сазонова успел перевести в пограничный отряд и тем самым спас от мести сержанта Серикова, не вынесшего издевательств и решившего отомстить.

Но Михаил Иванович Сафронов не собирался благодарить Контору за теплое и относительно безопасное место на нарах.

Оперативники из Лефортово сообщили Сазонову, что на разработчика дела Сатрапа прошел заказ. Сафронов заказал убийство своему бывшему сокамернику, чья фамилия пока не известна. Вскоре в московское управление Конторы явился с повинной некий Парусов. Он заявил, что Сафронов Михаил Иванович поручил ему убрать одного дотошного комитетчика, который ему житья не дает. При этом Парусов указал, что объектом является Николай Одноколов. Он якобы и есть разработчик, а деньги Сафронов обещал вручить Парусову через посредника сразу же по исполнении заказа…

– Почему же вы пришли с повинной? – спросили у Парусова.

– А что, я дурак, что ли – в комитетчика стрелять, самому себе лоб зеленкой мазать… – объяснил Парусов.

«Но почему Сатрап заказал Колю Одноколова, ведь инициатор я? – задал себе вопрос Сазонов и сам же на него ответил: Одноколов у Сатрапа на квартире первым обыском руководил… Вот Сатрап его за меня и принял…» – и пошел докладывать о происшествии начальнику.

Виктор Леонардович завелся с полоборота:

– Разберись ты с этим Сатрапом! Вот негодяй: уже на шконке чалится, а туда же – мстить удумал… Давай-ка созвонись с московскими коллегами, пусть имитируют покушение на Одноколова: подъезд, выстрел в упор, свиная кровь, и все снимают на камеру… Картинку покажем по НТВ! И посредника на передаче денег Парусову возьмем! А уж там мы Сафронова докрутим… Добавим ему ко всем его деяниям эпизод с покушением на сотрудника – мало не покажется!

Сазонов возразил:

– Не думаю, что это решит проблему. Ну, предположим, сработают москвичи хорошо и ничего не сорвется: Парусов в последний момент в отказ не пойдет, в бега не подастся, и заказчик на телевизионную подставу поведется, посредник будет взят на передаче денег и Сафронова нам сдаст… А ведь может получиться иначе: Парусов в самый ответственный момент соскочит. Отпустят его после явки с повинной на подписку о невыезде, а он возьмет да и рванет куда-нибудь. Или посредник что-то заподозрит и не явится с деньгами… Или заказчик, в прошлом – опер, не поверит телекартинке… К тому же и явка с повинной несостоявшегося киллера, и задержание посредника не снимают реальной угрозы для жизни Одноколова. А может, подстраховался Сатрап и сделал заказ еще кому-то…

Начальник слушал молча, покачивая из стороны в сторону головой, как китайский болванчик.

– Нам, Виктор Леонардович, – продолжал убеждать Сазонов, – Сатрапа надо так приземлить, чтобы навсегда отбить охоту чекистов заказывать!

– Вот и я о том же говорю! – удивительно быстро согласился Виктор Леонардович. – Так что будешь делать?

– Разрешите сесть и подумать, товарищ полковник? Предложения доложу вам через час-другой.

– Давай, Миша! Думай! Только не затягивай…

Но Сазонова подгонять было не надо. Он переживал за Одноколова и надеялся, что верное решение найдется быстро, придет свыше, упадет, как яблоко на голову Ньютону. Так у него всегда случалось в экстремальной ситуации.

Так оно и вышло. Не успел он дойти до кабинета, как его осенила идея использовать прошлогоднюю запись разговора Сафронова с Михасиком. Эту запись он получил при помощи «пуговки», незаметно опущенной Сатрапу под подкладку пальто и так же незаметно потом извлеченной оттуда техслужбой.

Сазонов быстро написал план действий по нейтрализации угрозы со стороны Сатрапа, утвердил его у Виктора Леонардовича и немедленно приступил к исполнению.

Прежде всего извлек из своего сейфа все кассеты с записями «прослушки» по делу Сатрапа. Хранил их, чтобы еще раз прослушать и выбрать те, которые можно легализовать и передать следствию. Свидетельством, которое примет суд, становились только те записи, которые были рассекречены в установленном порядке. Все остальные могли быть только подсказкой для следователей и судей о том, что на самом деле происходило с задержанным в то или иное время, с кем он общался и что говорил.

Пленка переговоров Сафронова с Михасиком относилась как раз к этой категории. Использовать ее в суде, чтобы не светить секретную разработку, было нельзя, но повлиять на Сатрапа с ее помощью представлялось Сазонову вполне реальным. Он отдавал себе отчет, что Сафронов – тертый калач, его на мякине не проведешь. Разговор предстоит непростой, и важным аспектом в нем является то, что Михасик в настоящее время скрывается в Швейцарии и быстро связаться с ним у Сафронова не получится. Тем более в Москву поступил запрос от швейцарских правоохранителей, в котором просили подтвердить принадлежность Михасика к криминальному сообществу.

Прежде чем отправиться в СИЗО и напомнить Сафронову памятный разговор с лидером солнцевских братков, Сазонов встретился с одной из любовниц Сатрапа – сотрудницей адвокатской конторы № 7 по фамилии Урина.

Сазонов вызвал ее к себе еще накануне. Урина в деле Сатрапа проходила как свидетельница и приглашение в Контору восприняла спокойно.

Она должна была опознать голос Сатрапа на одной из записей, но почему-то заупрямилась, и следователь генеральной прокуратуры Гуженков попросил Сазонова провести с ней профилактическую беседу.

Урина пришла в назначенное время, уселась на предложенный стул, всем видом показывая, что Сазонов ничего от нее не добьется. Желая сделать эту замужнюю даму бальзаковского возраста сговорчивей, Сазонов включил запись из квартиры Сафронова, где протекало одно из любовных свиданий, в котором она и Сафронов были главными действующими лицами.

Запись была довольно качественной, и голоса Уриной и Сафронова явственно различимы.

– Вы можете подтвердить, что мужской голос на пленке принадлежат Михаилу Ивановичу Сафронову, а женский – вам? – спросил Сазонов.

– Нет, не могу. Я не знаю звучащие на пленке голоса.

– Но это же вы, Матильда Павловна…

– Нет, это не я.

Сазонов снова нажал на клавишу магнитофона, и кабинет наполнился звуками любовных утех.

– Хорошо, – загадочно сказал он. – Тогда мне придется пригласить для опознания вашего уважаемого супруга. Думаю, он сумеет отличить голос собственной жены от всех остальных…

Урина вспыхнула:

– Ну зачем вы так сразу? Не надо никуда моего мужа вызывать! У него больное сердце… Я согласна сотрудничать.

– Вот и хорошо, – одобрил ее решение Сазонов. – Тогда договоримся так. Завтра вас, Матильда Павловна, пригласят в Генеральную прокуратуру, чтобы зафиксировать в официальном протоколе, что вы опознали голос Михаила Ивановича Сафронова. После чего ваши голоса отправят на фоноскопическую экспертизу. Надеюсь, вы не откажетесь от своих слов или все же надо вызывать туда и вашего супруга?

Урина гневно зыркнула на него, словно хотела испепелить своим взглядом, но подтвердила, что голос Сатрапа завтра опознает под протокол и присутствие ее мужа для этого совсем не обязательно.

– Я рад, что мы поняли друг друга, Матильда Павловна… – Сазонов тут же позвонил следователю Гуженкову и сообщил ему, что свидетельница Урина обещала сотрудничать со следствием и на завтра для нее можно заказывать пропуск.

Прежде чем расстаться с Уриной, Сазонов проделал еще один эксперимент, носящий скорее иррациональный характер: он неожиданно предложил свидетельнице прослушать запись, сделанную на пустыре, и опознать звучащие на ней голоса. Она уверенно указала, что один из голосов на пленке принадлежит Сафронову, а второй ей вовсе незнаком.

Сазонов воспринял слова Уриной с чувством удовлетворения: она выступила как независимый опознаватель, и это обстоятельство придавало ему перед разговором с Сафроновым дополнительную уверенность, что цель, которую он поставил перед собой, будет достигнута.

В приподнятом настроении Сазонов поехал в Лефортово.

Оперативники, с которыми он подружился еще по делу «оборотней», встретили Сазонова радушно и выделили ему для беседы с подследственным самое лучшее помещение.

– Эта допросная, Михаил Иванович, у нас только для высших чинов. Здесь недавно следователи из Генпрокуратуры Хасбулатова с Руцким допрашивали… – доверительно шепнул старший опер, пока Сазонов ожидал, когда приведут Сафронова. – Но для лучших друзей, как говорится, нам ничего не жалко! Обращайтесь, всегда поможем…

Сатрап, войдя в допросную, сразу узнал Сазонова и даже как будто не удивился тому, что видит именно его.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – поздоровался он, с ухмылкой разглядывая Сазонова. – А я ведь еще в первую нашу встречу понял, что вы – конторский.

Пребывание в СИЗО не прошло для Сатрапа даром. Некогда румяное, округлое лицо его посерело и осунулось, на щеках – седоватая щетина, но взгляд остался по-прежнему острым, колючим…

Сазонов сухо поздоровался и предложил присесть на привинченный к полу табурет.

– Михаил Иванович, давайте не будем ходить вокруг да около. Перейдем сразу к делу…

– А мне вообще-то торопиться некуда, гражданин начальник, – снова, как опытный сиделец, отозвался Сафронов.

Сазонов сказал негромко, но внушительно:

– Ваш хороший знакомый – господин Михасик находится сейчас в Швейцарии… Вы, гражданин Сафронов, надеюсь, понимаете, что он покинул Россию совсем не для того, чтобы любоваться видами Женевского озера. Это явилось вынужденной мерой. Мы не будем сейчас говорить о причинах, побудивших вашего знакомого перебраться за «бугор». Куда важней то, что швейцарская полиция на днях предъявила господину Михасику обвинение в отмывании доходов, полученных криминальным путем, и одновременно обратилась к нам с просьбой предоставить им доказательства преступной деятельности этого господина в России. Как вы, наверное, догадываетесь, мы давно наблюдаем за деятельностью господина Михасика и возглавляемой им ОПГ, а посему обладаем довольно обширными материалами, свидетельствующими о такой противоправной деятельности. В том числе связанной с вами, Михаил Иванович. Послушайте, пожалуйста, одну запись.

Сазонов включил портативный магнитофон – и в допросной зазвучали голоса Михасика и Сатрапа.

Сафронов выслушал запись с каменным лицом.

– Вы узнаете кого-то на этой записи? – строго спросил Сазонов.

– Нет, не узнаю…

Сазонов едва заметно улыбнулся:

– Что ж, не свидетельствовать против себя – это ваше право… Я думаю, что вам и впрямь нет никакого дела до того, что правоохранительные органы Российской Федерации документы и аудиозаписи, изобличающие господина Михасика, отправят швейцарским коллегам… И я вас отлично понимаю: каждый несет персональную ответственность за совершенное им. Но ситуация такова, что вам, Михаил Иванович, все-таки лучше узнать говорящих и отнестись к моим словам со вниманием… Ведь сейчас у вашего знакомого не самые легкие времена. Он нервничает, напряжен, у него серьезные проблемы со швейцарским правосудием. Как вы думаете, что будет, если я отправлю эту запись не коллегам в Швейцарию, а самому Михасику? Поверьте, у нашего ведомства отыщутся каналы, чтобы это сделать быстро и минуя официальные власти.

Сафронов сидел неподвижно, но бегающие за стеклами очков глазки свидетельствовали о напряженной мыслительной работе.

Сазонов выдержал паузу и продолжил в той же доверительной манере:

– Догадайтесь, о чем подумает господин Михасик, не знающий доподлинно, из-за чего у него возникли проблемы в Женеве, когда прослушает эту запись, пришедшую к нему из России нелегальным путем? Очевидно, он начнет размышлять, не связаны ли с ней напрямую его нынешние трудности, и, конечно же, задастся вопросом, кто сдал его швейцарской полиции? Вы – человек опытный, поэтому понимаете, на кого из своих знакомых он подумает в первую очередь? Однозначно – на того, кто с ним находился во время разговора один на один на пустыре за Московским торговым центром. Он припомнит, что сам лично запись вашего разговора не вел, вас предварительно проверил детектором на наличие «прослушки», да еще и отвел подальше от машины… Больше ведь никаких свидетелей вашего разговора не было… Так какой же вывод сделает господин Михасик, находящийся в нервном состоянии из-за трудностей, возникших у него теперь? Вы, Михаил Иванович, знакомы с господином Михасиком много лет и понимаете, что он со стопроцентной уверенностью подумает, что именно этот собеседник, голос которого вы никак не хотите узнать, его и сдал. И захочет спросить с него так, как он умеет делать. Надеюсь, вы догадываетесь, что никакие стены даже самого охраняемого СИЗО тогда вас не защитят…

– Это не мой голос на пленке, – упорно, как мантру, выдавил Сафронов. – Вам никто не подтвердит, что это мой голос.

– Ну, зачем же так категорично? Во-первых, на записи голос ваш, и у меня есть свидетельница, готовая подтвердить этот факт. Она уже сегодня это сделала во время нашей беседы, а завтра сделает это под протокол. Во-вторых, господину Михасику никаких доказательств для подтверждения подлинности записи не надо, он ведь сам в разговоре участвовал… Я снова уповаю на то, что вы его характер знаете: он разбираться не станет. Даст команду и… – Сазонов улыбнулся так широко, как только мог, и посмотрел на потолок допросной, показывая Сафронову, что возмездие может прилететь хоть откуда.

Сафронов заметно напрягся, спросил с вызовом:

– Чего вы от меня хотите, гражданин начальник? Чтобы я сознался во всех тех абсурдных обвинениях, которые мне предъявляют? Это ж надо, сорок каких-то нелепых эпизодов на меня вешают… Вы вроде бы человек вменяемый, скажите, почему меня сразу не арестовали, а копили эти дурацкие эпизоды? Задача ФСК пресекать преступления, не допускать их, профилактировать тех, кто может коррупционные преступления совершить… Я в Верховный суд жалобу на вашу Контору накатаю, почему меня сразу не взяли, а тянули с арестом, пока не набрали целый вагон недоказанных эпизодов…

– Ну, доказывать – это не моя ипостась. Доказательствами занимается Генеральная прокуратура. А жалобы писать – ваше право. Только я бы вам этого не советовал, как человеку столь же вменяемому…

– Что же тогда вам от меня надо? – прищурился Сатрап, своим взглядом-буравчиком пытаясь проникнуть к Сазонову под черепную коробку.

– Я убедительно прошу вас, Михаил Иванович, чтобы вы сидели ровно, дышали в две дырочки и больше не помышляли ничего подобного, – строго сказал Сазонов, протягивая Сафронову копию явки с повинной, написанную Парусовым.

Сафронов, шевеля губами, начал читать. По мере прочтения его серое лицо пошло багровыми пятнами.

Сазонов оценил произведенный эффект: «Знает ведь, гаденыш, что покушение на жизнь сотрудника Конторы вкупе со всем остальным ему расстрелом грозит… Неужели и теперь не дрогнет?»

Но Сатрапа пробрало.

– Я все понял, гражданин начальник… Прошу прощения… Клянусь, что с этого дня буду сидеть ровно и дышать в две дырочки… – как проштрафившийся школьник пробормотал он и попросил отпустить его в камеру.

Как-то один писатель сравнил коррупцию с нездоровым подкожным жиром, блокирующим деятельность государственного организма, не давая ему развиваться и функционировать нормально. Для борьбы с этим бедствием «инженер человеческих душ» предложил ни много ни мало, а сделать липосакцию, то есть «нездоровый жир» откачать – реквизировать все наворованное. Но вот куда пойдут «откачанные» миллионы и миллиарды коррупционных денег, писатель не уточнил.

Сазонов понимал, что в современных условиях деньги, изъятые у одних коррупционеров, немедленно пойдут в карманы к другим коррупционерам из соседних начальственных кабинетов.

Борьба с коррупцией напоминала Сазонову прополку сорняков. В детстве вместе с братьями ему приходилось освобождать родные грядки от назойливых сорных трав. Работа – нудная, утомительная – все время на корячках и в наклон, и главное – бесконечная: только очистишь грядки, а через пару дней опять торчат между полезных растений мокрица, сурепка, пырей, лебеда… И снова надо выдирать сорняки, пока не созрели у них семена и, упав на землю, не наплодили новых побегов… Тут, срубая макушки и срезая мясистые стебли, тяпкой не справишься – дурную траву надо вырывать руками, выкорчевывать вместе с корнем.

Но всем отечественным сорнякам далеко оказалось до борщевика, завезенного на среднерусскую равнину из предгорий Кавказа как новая силосная культура… Никита Хрущев вознамерился при помощи борщевика увеличить заготовку комбикорма и обогнать США по надоям молока и производству мяса. К чему привело это новшество, Сазонов увидел на примере родного совхоза. В хозяйстве выполнили неразумное указание ЦК, потом с борщевиком на полях боролись десятилетиями: скашивали, выкорчевывали – он вырастал вновь; травили химикатами, вымораживали, жгли – ему все нипочем. С совхозных полей эта нечисть подобралась и к огородам селян.

Борщевик казался подобным сказочному дракону, у которого вместо одной отсеченной головы вырастают сразу три. Схватишься за стебель голой рукой – получишь ожог, а уж белое «молочко», выступающее на срезе, – самый настоящий яд! Сражения с борщевиком отнимали у юного Сазонова и его братьев много сил…

Вот и сейчас – такая же упорная, по сути бесполезная работа: обезвредишь одного взяточника, на его месте появляются несколько других… Доверенные ему под присмотр «милицейские грядки» надо было очищать от всех этих Баринов, Пиратов, Сатрапов с подельниками…

За Сазоновым закрепилось прозвище – «гроза ментов». Он видел, что не все сотрудники милиции, следственного комитета и прокуратуры, в силу разных жизненных обстоятельств или изъянов в воспитании, смогли справиться с искушением сразу и много заработать, но понимал, что в основной своей массе они Закону – не враги, а союзники. Те же, кто ненароком оказался вовлеченным в круг «оборотней в погонах», способны раскаяться, осознать свою вину и начать сотрудничать со следствием…

Таких примеров в деле Сатрапа было немало. Скажем, начальник следственного отделения по расследованию преступлений, связанных с организованной преступностью, следственного управления УВД Восточного административного округа Москвы Фатьянов. Сначала он охотно выполнял просьбы Лошаденкова, способствовал ему в развале дела Ракитина и получал деньги, но в дальнейшем заявил, что полностью признает свою вину, что не ведал того, что творил, когда доверился Лошаденкову как представителю Следственного главка, и дал на него все необходимые показания. В результате чего сам избежал уголовного преследования.

Еще одна «жертва желания улучшить свое материальное положение» – помощник межрайонного прокурора Коротких. Она упирала на то, что является матерью-одиночкой, воспитывает двоих несовершеннолетних детей, что пойти на нарушение закона ее побудила одна лишь нужда. Сазонов убедил эту запутавшуюся даму явиться в Генеральную прокуратуру с повинной.

Коротких пришла к следователю и заявила, что хочет сообщить об известных ей правонарушениях в системе правоохранительных органов, назвать имена всех сотрудников, кто давал и получал взятки за вынесения угодных взяткодателям наказаний для тех или иных подсудимых. Она раскрыла условные слова, используемые Сатрапом и его подельниками в переговорах друг с другом. Суд назывался у них «оркестром» (например, «Солнцевский или Преображенский оркестр»), судебное заседание – «концертом», прокурор фигурировал как «солист», судья именовался «дирижером», фигуранты значились «артистами», а денежные средства именовались «коробками конфет», «букетами цветов» и «рулонами обоев»…

Среди «раскаявшихся грешников» был и подполковник милиции Коптин, один из руководителей Института повышения квалификации сотрудников МВД в Домодедово… Он, по примеру заместителя начальника солнцевского уголовного розыска Тимощенко, взял деньги для организации развала одного из уголовных дел, но конкретных шагов для реализации поручения не предпринял.

– Деньги мне были очень нужны для лечения матери… – оправдывался он.

Посовещавшись, Сазонов и следователь Мартышин решили, что роль Коптина в паутине Сатрапа являлась несущественной и сажать его не стоит, учитывая предыдущую честную службу… Конечно, если он будет помогать в раскрытии дела.

Сазонов к девяти часам утра вызвал Коптина к себе на Лубянку и лично отвел к Мартышину, который сидел в здании областной прокуратуры в Малом Кисельном переулке. Все это было рядом с большим комплексом зданий, принадлежащих Конторе, где Сазонов трижды учился на курсах и где в годы войны на пятимесячных месячных курсах обучался его дядя Макар Григорьевич.

Передав Коптина с рук на руки следователю, Сазонов вернулся к себе, с головой погрузился в решение других насущных вопросов. Как обычно, засиделся дотемна и собрался уже поехать домой, когда позвонил Мартышин и попросил срочно прибыть к нему. Оказалось, что Коптин не только отказался сотрудничать со следствием, но и «пошел в полное отрицалово и в несознанку».

– Весь день вдалбливаю ему, высококвалифицированному юристу, что надо сотрудничать, а он ни в какую! Объясняю, что Сафронов и Лошаденков уже находятся в СИЗО, а другие подельники, показавшие на него, живут под подпиской о невыезде. Говорю: ты ведь тоже на нары пойдешь, а он не верит… – пожаловался Мартышин Сазонову в коридоре, умышленно оставив открытой дверь в кабинет, где сидел Коптин. – Давай-ка, Михаил Иванович, определяй его в Лефортово…

– Юрий Иванович, да как же я клиента в Лефортово на ночь глядя смогу определить? – подыграл ему Сазонов. – Разве что в изолятор временного содержания МВД, на Петровку… Правда, там запахи стоят такие, что нос воротит…

– Ну, ты уж постарайся, – подмигнул ему Мартышин, – да, побудь пока с задержанным, а я схожу к коллегам, кофейку хлебну. Весь день маковой росинки во рту не было…

– Не забудьте, Юрий Иванович, у заместителя Генпрокурора бумаги подписать для оформления нашего клиента на новое место жительства… – Сазонов прошел в кабинет следователя, сел на его место и начал демонстративно по телефонам оперативной связи названивать в Лефортово и на Петровку.

Коптин сидел на стуле, развалясь, мол, сам мент, знаю все эти штучки – один блеф.

Но спеси в нем заметно поубавилось, когда Сазонов договорился с руководством Лефортово о размещении задержанного Коптина в общей камере и позвонил Виктору Леонардовичу:

– Товарищ полковник, прошу прислать машину к областной прокуратуре, и пусть охрана оружие для меня захватит и наручники для задержанного…

Спустя полчаса на пороге кабинета Мартышина возникли майоры Андрей и Сергей, с пистолетами под мышкой, с наручниками и в весьма раздраженном настроении – начальник вернул их на службу уже по дороге домой.

Тут Коптин вовсе сник.

– Вы не могли бы перенести допрос на завтра? – обратился он к Сазонову. – Утро вечера мудренее… Я еще раз все обдумаю дома и, наверное, буду сотрудничать со следствием…

– Увы, гражданин Коптин, на завтра разговор перенести не получится: или вы прямо сейчас все решаете со следователем, ведущим дело, или поедем в СИЗО…

– По закону следователь не имеет права меня допрашивать ночью… – как за последнюю соломинку ухватился Коптин за правовые познания.

Мартышин, вошедший в этот момент в кабинет, добродушно заметил:

– Но вы же сами стали настаивать на явке с повинной в такой неурочный час… Как я мог отказать законопослушному гражданину в его желании помочь органам следствия?

И Коптин тут же превратился из обвиняемого в коррупции в добропорядочного свидетеля…

Сопоставляя характеристики людей, с которыми ему пришлось столкнуться по делу Сатрапа, Сазонов вдруг вспомнил оценочную шкалу инженера авиаэскадрильи Радченко, с которым служил в пограничной авиации. Великий выдумщик, Радченко всех своих сослуживцев оценивал по шкале – от амебы до альбатроса, для отдельных особей находя промежуточные хлесткие эпитеты: «амеба обыкновенная», «неразумное беспозвоночное», «активное членистоногое», «баклан громогласный», «истинный буревестник» и «сильнейший альбатрос». К самой достойной категории «альбатросов» он относил асов-вертолетчиков Колю Гаврилова и Виктора Захарова. «Буревестником» называл замполита эскадрильи Сазонова. А «беспозвоночным талантливым» окрестил прапорщика Лащова, известного бабника, пьяницу и художника, лучше которого никто во всем гарнизоне не умел пририсовывать новые звезды на груди бровастого генсека и его седовласых товарищей по Политбюро.

Сазонову вдруг пришло в голову, что если оценочную шкалу «отзеркалить», сделать со знаком минус, перевернув, как пирамиду, вершиной вниз, то она вполне подойдет для характеристики «оборотней в погонах», которых ему приходится выкорчевывать. На своей схеме по делу Сатрапа он простым карандашом дописал в кружках с фамилиями фигурантов соответствующие метафоры: Коротких – «амеба обыкновенная», Янковская – «амеба подлая», Клестов – «криминальное членистоногое», Лошаденков – «баклан обыкновенный». Сатрап, конечно же, в этой иерархии заслужил звание «алчного альбатроса», а Жихареву лучше всего подошло прозвище «буревестник вербовочный»…

Полковник милиции Жихарев в деятельности «преступного синдиката», как газетчики окрестили группу Сафронова, играл важную роль – участвовал в отборе и вовлечении в криминальную деятельность слушателей своего вуза и его выпускников, которые могли оказаться полезными в развале уголовных дел, запутывании расследования и принятии определенных неправомерных решений…

У Сазонова на этого правоведа, профессора и доктора наук давно руки чесались. Была в наличии запись «прослушки», на которой Жихарев с Сатрапом обговаривали, как наказать одного из соседей полковника по даче. Сосед, между прочим, являлся криминальным авторитетом, и сам факт этого Жихареву мешал спокойно спать. Сначала решили при помощи слушателей школы милиции похитить сына авторитета, выманить авторитета в условленное место – и в конце концов обоих сжечь… Для любого другого наличия такой записи было бы достаточно, чтобы надолго видеть небо в клеточку. Но уж больно высокие покровители у Жихарева имелись: Морщаков из Конституционного суда и кандидат для избрания туда Вицын. Также горой встали за своего коллегу – заслуженного работника высшей школы, известного профессора и «светила юридической науки» – представители правового научного сообщества… Благодаря всем этим заступникам, в течение полугода, пока Сафронов и Лошаденков сидели в СИЗО, Жихарев находился под подпиской о невыезде, продолжал учить слушателей Высшей школы милиции, выставлять им оценки по профилактике преступлений и правонарушений. Сазонов, представляя этого типа вещающим на кафедре, начинал свирепеть от праведной злости, ибо уже самим фактом своей безнаказанности Жихарев сбивал молодых правоохранителей с пути истинного.

Однажды Сазонов поделился своими грустными размышлениями со следователем Мартышиным, и они вдвоем разработали простой, но достаточно эффективный план задержания Жихарева и доставки его в следственный изолятор.

Сазонов лично, одну за другой, через определенный промежуток времени отвез три повестки, обязывающие полковника милиции Жихарева явиться на допрос в Генеральную прокуратуру, и опустил их в почтовый ящик в подъезде его дома. При этом Сазонову по данным «наружки» было известно, что жил Жихарев на своей подмосковной даче.

Он не заглядывал на квартиру, где, согласно подписке о невыезде, должен был проживать, и ни разу на допрос не явился. Тогда Сазонов вместе с майорами Андреем и Сергеем приехал к нему на дачу и объявил, что Жихарев задержан как злостный нарушитель установленных правил. Прямо с дачи его и повезли в Лефортово, благо сумка с необходимыми вещами у Жихарева была с собой.

По дороге Сазонов вспомнил, как первый раз проводили обыск в рабочем кабинете полковника милиции, в его квартире и в личном автомобиле. Ничего криминального тогда не нашли. Но в багажнике его машины обнаружили сумку с комплектом вещей, необходимых арестованному. Сазонов тогда рискнул и из школы милиции поехал к Жихареву на квартиру в его машине. Следователь и оперативники двигались за ними на другой.

Грузный, мрачного вида Жихарев, точная копия гоголевского Ноздрева, вел свою иномарку по МКАДу на большой скорости, и у Сазонова даже возникла тревожная мысль: а не поступит ли полковник как японский камикадзе: «Действительно, что ему стоит резко вывернуть руль и бросить машину под какой-нибудь грузовик? Тогда и ему, и мне – крышка!» Но он старался свою тревогу не показывать и всю дорогу пытался завести с Жихаревым откровенный разговор.

– Евгений Семенович, а на какие деньги вы такую дорогую машину купили? – спросил Сазонов.

– Во «Властелине» выиграл, пока ее хозяйка Соловьева в бега не подалась… Вот бы вы, чекисты, кого следует ловили, а не честных сотрудников задерживали… – зло буркнул в ответ Жихарев.

Сазонов кивнул:

– Поймаем и Соловьеву… Только скажите мне, Евгений Семенович, если вы считаете себя честным сотрудником, зачем в багажнике автомобиля сумку с «комплектом арестанта» возите?.. Значит, все-таки грехи за собой чувствуете?

– У нас в России от сумы и от тюрьмы никто заречься не может…

– Так, может быть, лучше вам самому явиться с повинной, пока не поздно?

Жихарев помрачнел еще больше:

– Мне раскаиваться не в чем! Я будущих сотрудников милиции учу, как воров и мошенников ловить! Я этому делу всю свою жизнь посвятил!

Сазонов такого лицемерия вынести не мог:

– Если вы чему и учите молодых людей, то только тому, как обходить закон и крышевать преступников… Евгений Семенович, ну как с таким грузом жить? Вы же доктор наук, профессор, а помогаете разваливать уголовные дела…

– Я просто помогаю людям избежать милицейского беспредела! Меня просят помочь, найти честного милиционера в РОВД. Я им даю телефон сотрудника – и все!

Сазонов отлично знал, что дело обстояло иначе. Жихарев находил среди своих слушателей детей милицейских начальников, вызывал их к себе на кафедру и, заводя речь о хорошей оценке на зачете или экзамене, просил позвонить отцу или матери, чтобы помогли Сафронову… Родители для чад своих и рады были стараться.

– Это все и называется коррупция, товарищ полковник милиции!

На этот раз задержанный Жихарев сидел в машине молча и до самого Лефортово не проронил ни слова, только перед заходом в СИЗО глянул на Сазонова с ненавистью и сказал как отрезал:

– Надоел ты мне, подполковник. Уже возьмусь я за тебя…

Сазонов вспомнил про найденный под диваном в квартире Жихарева грязный носок и усмехнулся: мол, ну-ну, давай, берись…

Хотя поволноваться ему следовало бы: «ответка» вполне могла прилететь – уж больно в высоких эмпиреях обитал этот «буревестник вербовочный».

Сазонову в последнее время все чаще приходилось заниматься высокопоставленными чинами… Голова кругом шла от того, в какие высокие кабинеты проникла коррупция.

По делу «Барин», которое майоры Андрей и Сергей вели под его чутким руководством, проходили генерал Боронин – прокурор Кунцевского района Москвы, полковник из спецпрокуратуры в подмосковном ЗАТО и сотрудник из воронежской Конторы. Они приторговывали редкими и редкоземельными металлами, изъятыми как вещественные доказательства по другому делу. «Бизнес» оказался весьма выгодным: один грамм осмия на черном рынке стоил шестьдесят тысяч «зеленых»… Так что обогатились подельники на значительные суммы. Задержание и обыски прошли одновременно в Воронеже и в Москве. Чтобы избежать утечки, каждая из оперативно-следственных групп получила запечатанные конверты с заданием непосредственно в утро реализации. Сазонов вместе с «важняком» из Генпрокуратуры участвовал в обыске московской квартиры Боронина. В столе генерала Сазонов нашел три паспорта на «жигули» новой модели и передал их старшему следственной группы, предложив тут же осмотреть гараж генерала.

– В этом гараже нет света… – уклончиво сказал старший следственной группы. – Завтра рассветет и посмотрим, что у него там…

Наутро провели обыск в гараже и ничего не обнаружили, да и найденные Сазоновым паспорта на машины из вещдоков за ночь куда-то пропали…

Можно было бы поднять скандал, но Сазонов этого делать не стал – не захотел ссориться с Генеральной прокуратурой. Ему по делу Сатрапа предстояло еще продолжить работу с бригадой следователей под руководством Рогожникова…

И с такими условностями приходилось сталкиваться ему постоянно.

Одна из знакомых Сазонову судей Ирина Васильевна, у которой он подписывал очередное постановление на «прослушку» и которой при этом посетовал на коррумпированность, царящую в юридической среде, прямо сказала ему:

– Вы, Михаил Иванович, человек в системе случайный, многого не понимаете…

– Как это случайный? – искренне возмутился Сазонов. – Два десятка лет уже в органах: служил в военной контрразведке, потом пришел на Лубянку…

Ирина Васильевна рассмеялась:

– Вот-вот, я и говорю, что случайный: из военной контрразведки пришел на Лубянку… Да у вас в Москве ни рода, ни племени, ни знакомых, ни покровителей! А мы все тут родились, учились в одних и тех же институтах, много лет варимся в одном котле, как наши отцы и матери… Теперь уже дети у всех есть, у некоторых и внуки. И они здесь учатся, и им здесь надо будет работать… Понимаете, о чем я речь веду?

– Понимаю… – отозвался Сазонов. Он на своей шкуре уже убедился, с какой многоголовой гидрой ему пришлось столкнуться, в том числе и в мире судей…

Заместитель председателя Солнцевского межмуниципального суда Ильиных взял деньги от Коротких и способствовал изменению наказания уголовнику Ашунину. Коротких во время явки с повинной дала показания, что передала судье Ильину один миллион триста тысяч рублей за то, чтобы в суде было вынесено решение, не связанное с содержанием Ашунина под стражей… Коротких сообщила также, что по просьбе Сафронова обращалась к Ильиных по делу подсудимого Романова для назначения ему минимально возможного наказания, и Ильиных за десять миллионов рублей согласился решить этот вопрос. В марте 1994 года она передала судье еще тысячу долларов США за вынесение нужного приговора подсудимым Бодрову и Басариеву…

Казалось бы, все очевидно – взяточничество и коррупция налицо. Но возбудить дело против судьи мог только Генеральный прокурор, да и то – с разрешения высшей квалификационной коллегии судей. Но Генерального прокурора никак не могли назначить – его обязанности временно исполнял то один, то другой. Сазонов с ног сбился, пытаясь сдвинуть дело с мертвой точки. Но представители Генеральной прокуратуры не хотели обращаться в высшую квалификационную коллегию судей, боясь испортить отношения с судебным ведомством, с которым им еще работать.

Устав обивать пороги, Сазонов сам написал обращение в судебную коллегию от лица руководства ФСК. Судебная коллегия, после очередной длительной проволочки, все же вызвала на свое заседание Ильиных, а он просто проигнорировал приглашение и не явился. Уголовное дело против Ильиных (ведь без возбуждения дела ни о какой легальной оперативно-розыскной деятельности против судьи и помышлять было нельзя) все-таки было возбуждено исполняющим обязанности Генерального прокурора Ильюшенко, но спустя полтора месяца прекращено новым Генеральным прокурором под предлогом, что «прослушка» судьи не дала необходимых результатов. Да и какие результаты она могла дать, если Ильиных знал, что его слушают, и всех знакомых, звонивших ему, сразу же предупреждал об этом…

В результате Коротких испугалась и от своих прежних показаний отказалась и даже заявила, что умышленно оговорила судью, добавив к своим деяниям еще и оговор. А взяточник и коррупционер Ильиных продолжил и дальше безнаказанно вершить свое «правосудие» с криминальным душком…

Тут уж, как говорится, куда ни кинь, всюду – клин. С одной стороны, межведомственные коррупционные связи, с другой – жалобы во все инстанции арестованных подельников Сатрапа и недовольство руководства Конторы, которому приходится на эти жалобы как-то реагировать. С третьей – контрмеры высокопоставленных друзей арестованных коррупционеров, их попытки развалить доказательную базу, повлиять на свидетелей. Эти друзья начали контратаки на оперативников и участников следственной группы. Возбудили уголовное дело против следователя Владимира Михайловича Гуженкова – человека, по мнению Сазонова, кристально честного и преданного делу, к тому же тяжело и безнадежно больного… Все это не только било по рукам. От такого впору было и вовсе руки опустить!

И тут пришла подмога оттуда, откуда Сазонов, при всем своем богатом воображении, даже не ждал. Она пришла от того человека, которого вот уже несколько лет он мысленно, да и вслух, клял и винил во всем, что случилось с его страной, с его родной Конторой и с ним самим…

– Пляши, Миша! – как-то утром сказал Виктор Леонардович, помахивая перед его носом бумагой с угловым штемпелем ФСК и отметкой Администрации Президента Российской Федерации. Поперек страницы шла размашистая резолюция, написанная красными чернилами…

– Что такое, товарищ полковник? Ну, не томите, дайте посмотреть…

Виктор Леонардович с лучезарной, так ему несвойственной, улыбкой протянул Сазонову бумагу:

– Вот тебе, Миша, индульгенция на все случаи жизни… Сам визу наложил… Считай, что теперь у тебя козырный туз в рукаве на все случаи жизни имеется!

Сазонов пробежал глазами заголовок «Информационная записка о деле по разоблачению коррупции в среде сотрудников правоохранительных органов». В тексте упоминались фамилии Сафронова, Жихарева, Лошаденкова, внизу – подпись директора ФСК… Но главное – резолюция: «Дело довести до конца! Ельцин».

Конец девяносто четвертого года и начало девяносто пятого остались в памяти Сазонова как время смутное, темное и продажное. Отмеченное влиянием двух вроде бы противоречащих друг другу тенденций, но если хорошо подумать, то вытекающих одна из другой: война в Чечне и связанные с ней экономические и социальные процессы. В этот период произошли серьезные перемены и в общественном сознании, и в деятельности специальных служб, обеспечивающих государственную безопасность.

Эти очередные общественные сдвиги обернулись для Сазонова чувством неудовлетворенности собой и всем происходящим. Ощущение неотвратимости глобальных перемен рождало желание поменять что-то самому. Родись он поэтом, то непременно воскликнул бы по-пушкински: «Им одолело беспокойство, охота к перемене мест», но Сазонову было вовсе не до стихов…

Ножом по сердцу резанула начавшаяся кровавая война в Чечне. Эта бойня вызревала исподволь. Она стала ярким свидетельством неспособности людей, оказавшихся у власти, спрогнозировать ситуацию, на политическом уровне разрешить конфликт с мятежной республикой. Чечне сначала дали «суверенитета, сколько смогла проглотить», оставили все склады с оружием и боевую технику, когда выводили оттуда российские воинские части, а затем захотели снова сделать ее управляемой и послушной.

Считая эту войну по сути гражданской, не принимая сердцем случившееся, Сазонов стал всерьез подумывать о том, чтобы обратно перевестись в военную контрразведку, – нестерпимо больно было видеть героические мытарства родной армии. А она, пусть и неподготовленная к боевым действиям, разутая и раздетая, предаваемая политиками и высшим генералитетом, клявшимся на банкетах, что одним десантным полком Грозный будет взят за два часа, все-таки воевала и, вопреки всем обстоятельствам, мужественно выполняла противоречивые, а порой и безрассудные команды и приказы, поступающие сверху.

Российское общество, еще не отошедшее от событий октября девяносто третьего года, снова раскололось на два лагеря. Одна часть граждан поддерживала силовое решение вопроса в Чечне, сочувствовала федеральным силам. Другая – призывала дать чеченцам свободу и право выйти из состава Российской Федерации. Но Сазонов понимал, что делать это нельзя, это приведет к дальнейшему распаду страны.

Либеральное лобби на телевидении злорадствовало, демонстрируя сюжеты о массовой гибели российских военных в первые дни боев в Грозном, кричало о зверствах, якобы творимых «федералами» в чеченских городах и селах.

«Желтая» пресса на разные голоса смаковала отказ нескольких армейских генералов и старших офицеров ехать в Чечню. Истый службист Сазонов, может быть, впервые не осудил этих отказников, зная, что ими двигал не страх за собственную жизнь – эти профессионалы не раз рисковали собой и выполняли самые ответственные задачи. Поступить так их подвигло отсутствие нравственного мотива защищать режим, продолжающий грабить и предавать Отечество, которому они присягали. Но как офицер и одобрить такой поступок не мог: законы чести обязывали, когда идет война, быть в одном строю с боевыми товарищами.

О возможности своего перевода в военную контрразведку он поговорил с начальником. Но Виктор Леонардович это решение осудил:

– Ишь что удумал – воевать, а кто здесь дерьмо разгребать будет? Ты что, Михаил Иванович, не понимаешь, что чеченцы это так не оставят, сейчас теракты по всей России пойдут, кому же, как не нам, предотвращать их!

Сазонов доводам начальника внял, но в голове продолжал прокручивать разные варианты своей дальнейшей жизни. Однажды у него даже промелькнула мысль – вовсе уволиться в запас, благо выслуга, необходимая для этого, уже имелась. При этом он даже представить себе не мог, куда пойдет, если оставит службу…

Впрочем, не зря говорится, что дурные мысли лезут в голову только тогда, когда человеку заняться нечем. Служебные дела нарастали, как снежный покров этой зимой, признанной синоптиками одной из самых снежных за все столетие.

Между тем Виктор Леонардович ошарашил его еще одним поручением:

– Будешь заниматься инвестициями…

– Какими еще инвестициями, товарищ полковник? Война же идет… – посмотрел на него недоверчиво Сазонов, хотя уже знал, что их отдел на днях получил новое название – отдел по защите инвестиций.

Виктор Леонардович «немогузнаек» не любил:

– Обыкновенными инвестициями! – отрубил он. – Экономика страны кричит SOS! А ты у нас кто? Ты у нас и есть СОС… Вот и занимайся!

Сазонов с весны девяносто четвертого в самом деле был назначен старшим оперативным сотрудником в созданном тогда управлении экономической контрразведки ФСК России. В департаменте экономической безопасности – эта новая полковничья должность сразу получила у коллег хлесткую аббревиатуру, соответствующую международному сигналу бедствия.

Он все же попытался отговориться, задав начальнику бестолковый вопрос:

– Ну, а с терроризмом тогда кто бороться будет? Вы же сами говорили, что он теперь выходит на первый план!

Начальник ответил ему в унисон:

– Ты, Миша, и будешь заниматься терроризмом. Экономическим! А экономический терроризм, я тебе скажу со всей ответственностью, для современной безопасности государства страшнее обычного… Начальником направления у тебя будет… – тут Виктор Леонардович назвал одного из офицеров, с кем Сазонов когда-то служил в особом отделе КГБ при Внутренних войсках и еще с тех, давних пор, находился в приятельских отношениях. Но и это обстоятельство Сазонова никак не утешило.

– Виктор Леонардович, да я в инвестициях – ни в зуб ногой… Мне бы хотя бы одного колхозного счетовода в помощь, чтобы во всей этой экономике разобраться… – выдвинул он свой последний аргумент.

Начальник только усмехнулся:

– Зачем тебе счетовод, Миша? Ты же политэкономию в военном училище изучал… Если что-то подзабыл, раскрывай учебник и повторяй! Учение свет…

«Ага! Еще бы завет Ильича вспомнил – учиться, учиться и учиться…» – обреченно вздохнул Сазонов, но ответил по-уставному:

– Есть раскрыть учебник и повторить! – Провожаемый строгим взором Виктора Леонардовича, он отправился «работать по инвестициям», припоминая, где ему встречался этот термин.

«Ну конечно же в общественном транспорте!» – По дороге на службу и домой среди многочисленных объявлений, облепивших вагоны метро и салоны автобусов, предлагавших туры в экзотические страны и разнообразные товары – от иголок для швейных машин до прокатных станов, Сазонов видел несколько раз те, в которых фигурировали слова «инвестиционное предложение», «Хоперинвест», «Центринвест» и так далее и тому подобное…

Майор Андрей в «мировой паутине» нашел для Сазонова много научных статей и интервью с известными экономистами, помогающих понять смысл этой деятельности, сориентироваться на территории «дикого капиталистического рынка».

Теперь в повседневную практику Сазонова прочно вошли переговоры с руководителями инвестиционных компаний и кулуарные встречи с ними, в ходе которых обсуждались вопросы возможного сотрудничества и предлагалась защита от российского и международного криминала. От подобной защиты большинство из новых русских инвесторов наотрез отказывалось. Дескать, мы хорошо знаем, что такое Контора, мы вам не партнеры, а скорее – ваши клиенты, только вы сначала нас поймайте, а потом разговаривать по душам будем…

– Когда поймаем, уже поздно будет по душам разговаривать, – ласково улыбался собеседникам в малиновых пиджаках Сазонов, терпеливо объясняя им, что теперь, в новой России, все виды и формы собственности стали равны и государство готово не только бороться с хищениями, как это прежде делал ОБХСС, но и включиться в работу по защите инвестиций тех компаний, которые с государством ладят. Эти встречи и переговоры отнимали у него массу времени и сил и казались абсолютно бесперспективными.

Ведь никто не снимал с него ответственности за оперативное сопровождение следственных действий по делу Сатрапа. Правда, оно превратилось теперь для Сазонова из главной служебной обязанности в этакое служебное хобби. Впрочем, хобби порой требует куда больше внимания, чем основная деятельность, особенно если сталкиваешься с такими персонажами, как Сафронов и его подельницы.

Немало пришлось повозиться Сазонову с адвокатессой Янковской. Сначала, после ее розыска и повторного задержания, она пообещала дать все необходимые показания, если Сазонов устроит ее перевод из изолятора временного содержания на Петровке в Лефортово.

– Гражданин начальник, я не могу здесь больше оставаться, – причитала она. – Здесь вонь стоит несусветная и вши…

Сазонов знал, что запахи в милицейском ИВС в самом деле тошнотворные и вши в отдельных камерах тоже имеются. Но он знал также, что просьба адвокатессы основана на другой причине – малолетки, в камеру с которыми поместили Янковскую, несколько раз избивали ее и загоняли под шконку, при этом она визжала так, что весь изолятор проснулся…

– Все зависит от вас, Янковская. Если будете сотрудничать со следствием, я смогу устроить вам перевод и вы сможете спокойно дожить до суда и даже получить на нем условный срок вместо реального… Для вас такой исход – настоящий спасательный круг. Прислушайтесь к голосу разума. Вы же очень многое знаете и понимаете, что многие знания – это многие печали. На зоне с вами все что угодно случиться может…

– Да-да, гражданин начальник, я все понимаю, я буду сотрудничать, – пообещала Янковская и обманула.

Как только ее перевели в Лефортово, она тут же отказалась от своих прежних показаний и от дачи новых. Более того, еще и устроила для своих сокамерниц платную «адвокатскую контору» – стала за деньги консультировать их по вопросам права и выстраиванию личной защиты. Информацию об этом Сазонову немедленно донесли лефортовские опера. Он, в свою очередь, тут же написал рапорт начальнику СИЗО о нарушении Янковской режима содержания.

И снова Сазонову пришлось встречаться с ней, и вести долгие, увещевательные беседы, и грозить отправить назад, на Петровку… И так складывалось не только с Янковской, но и с другими фигурантами дела Сатрапа, юридически подкованными и изворотливыми…

Сазонов крутился как белка в колесе: писал отчеты, получал ценные указания от руководства, ходил по судебным инстанциям, чтобы добиться постановления на очередную «прослушку»…

Судья Ирина Васильевна, у которой Сазонов подписывал постановление на использование технических средств по очередному клиенту, спросила:

– Михаил Иванович, а вы лично знаете людей, на которых санкции берете?

Сазонов даже растерялся от такого неожиданного вопроса:

– Само собой разумеется, знаю. Я же их дело веду.

Судья мило улыбнулась:

– Тогда в следующий раз, когда ко мне в кабинет заходить будете, внимательно посмотрите на тех, кто в приемной сидит… Возможно, кто-то из ожидающих аудиенции лелеет мечту получить разрешение на «прослушку» вас самого. А другие хотят узнать, так сказать, по дружбе – не давала ли я санкций для их «прослушки». Это ведь информация с грифом «секретно». Представляете, сколько таких секретов из всех ваших секретных служб у нас в подшивках хранится и годами пылится в наших сейфах? Ну, я тайны хранить умею. А если найдется тот, кто пойдет на нарушение секретности из корыстных соображений или из любви к ближнему… – Она с легким кокетством посмотрела на него.

Этот, в общем-то случайный, разговор побудил Сазонова сесть и написать на имя руководства Конторы предложение, чтобы все подобные документы хранились только в делах у оперативных сотрудников.

К несказанному удивлению Сазонова, его предложение не затерялось среди служебных бумаг и было передано в один из комитетов Госдумы, которая оперативно внесла необходимые изменения в закон об Оперативно-разыскной деятельности.

«Спасибо, что услышали…» – тихо порадовался Сазонов.

Неожиданным событием стала для него международная премия, учрежденная фондом правоохранительных органов «Россиянин» и пресс-службой Конторы.

Сазонова наградили как лучшего оперативного сотрудника по делу Сатрапа.

Название дела в дипломе, конечно, не упоминалось, но об этом прямо сказал Сазонову Виктор Леонардович, отправляя его в андроповский кабинет в доме № 2.

В кабинете бывшего шефа КГБ в этот вечер было не протолкнуться: руководители ведомства, кино- и телеоператоры, артисты московских театров, представители гламурных изданий и столичных властей – шум, гомон, свет юпитеров…

Сазонова и еще девять лауреатов усадили за огромный стол, уставленный цветами. Руководитель центра общественных связей генерал Михайлов и президент международного фонда Сигарев крепко жали руки награжденным, вручали дипломы и пухлые конверты с деньгами. Громко гремела музыка, что-то бравурное пели приглашенные артисты. На фуршете звучали здравицы в честь лауреатов. Назойливые журналисты лезли с вопросами, как и за что именно герои торжества удостоены такого признания. Все лауреаты, и Сазонов в их числе, не привыкшие к такой шумихе, и более того, приученные соблюдать конспирацию, на вопросы отвечали уклончиво, ссылаясь на секретный характер своей деятельности.

Сазонов не удержался и потихоньку заглянул в конверт, который ему вручили. Там был миллион рублей, то есть чуть больше двух месячных должностных окладов сотрудника в ранге Сазонова.

«А шумихи-то, как будто по миллиону баксов вручили… А у президента фонда выражение лица и манеры, как у отъявленного уголовника… Наверное, и денежки, которые он выделил для наград, не без душка…» – усмехнулся своим мыслям Сазонов и тут же решил, что премию нужно пропить с коллегами, ведь успех дела, за которое он награжден, – это успех всей команды, а не его одного.

Решение новоявленного лауреата обрадовало его сослуживцев. Праздники у них в последнее время случались нечасто, а уж чтобы выпить на халяву – это, как говорится, дело совсем редкое. С Виктором Леонардовичем обсудили состав приглашенных на банкет и место, где его лучше провести.

Сазонов поделился своими мыслями:

– Виктор Леонардович, я предлагаю пригласить к нам девчат из управления оперативно-технических мероприятий. На восемьдесят процентов успех дела Сатрапа – их заслуга…

– Миша, не преуменьшай наш оперский вклад, – кисло улыбнулся начальник. – Вообще-то сотрудницы УОТМ – штатно-негласный состав и нам, по правилам Конторы, общаться с ними лично – табу!

Сазонов отшутился:

– Как говорится, если нельзя, но очень хочется, то можно… Пусть и у девчат праздник будет, они ведь тоже пахали…

– Ладно, – кивнул Виктор Леонардович, – с их начальницей я все согласую, а ты подумай, как нам мероприятие провести, чтобы потом комар носа не подточил… Только в клуб Дзержинского не суйся – там только официальные мероприятия разрешены и только сотрудникам из одного управления…

Сазонов почесал затылок, он как раз в клубе и решил место для банкета забронировать:

– А где же тогда сядем? И когда?

Начальник принял командирское решение:

– Садиться нам с тобой пока рано, а присядем мы у меня в кабинете… Накрывай поляну в ближайшую пятницу!

Закупался продуктами Сазонов вместе с майором Андреем – гением Интернета. Пока загружали снедь и выпивку в багажник машины, выделенной начальником, Андрей поделился:

– Я тут, Михаил Иванович, справки навел, что это за фонд такой, который тебя осчастливил наградой…

– Ну, давай, колись! Не тяни… – напрягся Сазонов.

Андрей доложил:

– Довольно непонятная структура. Хотя наши начальники этот фонд и привечают, а у его президента Сигарева за плечами две судимости и обе – за мошенничество…

– Ну, тогда это многое объясняет… – только и нашел, что сказать, Сазонов, радуясь, что сразу решил деньги пропить: «Так хоть скажу спасибо соратникам и забуду об этой подачке как о страшном сне!»

В указанную Виктором Леонардовичем пятницу после обеда вся служебная деятельность в кабинете Сазонова была свернута по принципу, некогда воспетому Высоцким: «Проводник, почуяв пьянку, извертелся на пупе…»

Майоры Сергей и Андрей шустрили, накрывая «дастархан», то есть праздничный стол, в кабинете начальника. Старый приятель Сазонова Виктор Михайлович, с которым он осваивал работу по инвестициям, руководил этим процессом. А Виктор Леонардович и сам Сазонов занимались списком приглашенных сотрудниц службы техподдержки.

Переговоры велись из кабинета Сазонова. Проходили они, говоря дипломатическим языком, непросто. Начальница подразделения Мария Федоровна сначала вовсе не давала согласие отпустить подчиненных к ним в дом «на рабочее совещание». Затем, скрипя зубами, все-таки разрешение дала. Но тут лукавый дернул Сазонова за язык. Он попросил, чтобы в число приглашенных попали не только руководители, но и непосредственные исполнительницы по делу Сатрапа. И тут вся предшествующая работа по установлению «добрых рабочих отношений» с Марией Федоровной, выражавшаяся в неизменном шампанском и коробках конфет к 8 марта и Новому году, передаваемых «на ступеньках» здания, где техслужбы располагались, пошла прахом. Начальница внезапно обиделась и прийти на банкет отказалась, и замшу свою тоже не отпустила. Благо хоть список подчиненных продиктовала…

В списке из двенадцати персон стояли незнакомые Сазонову имена и фамилии. Своих помощниц они знали только по голосам и по кодам на сводках по «прослушке». Стенограммы разговоров подписывались кодовыми аббревиатурами: КЭ, ДОН, СВД, ПУХ… Меж собой Сазонов с коллегами для удобства называли девчат в соответствии с этими кодами: «Циолковский», «Казачка», «Снайпер», «Винни»… Сводки передавались по правилам секретного делопроизводства инициатору задания, помещались в дело оперативного учета и уничтожались, когда надобность в них истекала. Иногда после того как разработчик делал себе необходимые выписки, сводки возвращались в оперативно-техническое подразделение. Словом, секретность полнейшая.

Посетовав, что выстраивать товарищеские отношения с УОТМ придется заново, Виктор Леонардович заявку подписал и отправил Сазонова с нею в бюро пропусков, поручив ему встретить гостей в восемнадцать ноль-ноль.

Ровно в назначенное время в вестибюль, где уже минут пять нетерпеливо переминался с ноги на ногу Сазонов, впорхнула стайка молодых, симпатичных девчат…

Даже строгий прапорщик-контролер, пропуская девушек в здание, не удержался и поинтересовался у Сазонова:

– Это что, из академии нашей слушательницы? На экскурсию что ли красавицы пожаловали?

– На экскурсию, – кивнул Сазонов и повел весело щебечущую компанию в Башню. Одна девушка вдруг напомнила ему первую школьную любовь – Ольгу… Летящая, упругая походка, черные брови вразлет и даже улыбка… Только у Ольги волосы – золотистые, а эта – шатенка… И сердце у Сазонова вдруг, как в юности, екнуло, забилось сильнее. И холодная голова чекиста ничего в этот момент не смогла с горячим сердцем поделать…

Сазонов знал, какие чувства испытывает человек, пришедший с войны. Он много раз возвращался из Афганистана обратно в мирную жизнь, где не ждешь выстрела из-за угла и смело шагаешь по дороге, не боясь наступить на мину… Поэтому Сазонов хорошо понимал настроение фронтовиков, охватившие их эмоции, когда германский фашизм и японский милитаризм были повержены и прозвучало долгожданное слово «победа». Но для Макара Григорьевича Кленова и его коллег-чекистов война в сорок пятом году не закончилась. Еще почти два десятка лет им пришлось вести неустанную борьбу с украинскими националистами, которые под руководством английской и американской разведок продолжили подрывную деятельность против СССР.

В период, когда вся страна перестраивалась на мирный лад, залечивала раны, восстанавливала разрушенные города и села, мосты и заводы, подполье ОУН – УПА выполняло роль «пятой колонны». В условиях развязанной бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции «холодной войны» бандеровцы пытались спровоцировать восстание на территории Западной Украины, чтобы использовать захваченный плацдарм для отторжения всех украинских земель от Советского Союза. Предотвратить негативные последствия этой подрывной деятельности было главной задачей органов государственной безопасности в целом и каждого сотрудника в отдельности.

В личном деле М.Г. Кленова как непосредственного участника событий была подшита выписка из оперативной справки УНКВД Львовской области Украинской ССР, в которой сообщалось, что в конце декабря 1945 года была создана подвижная группа, куда вошли бойцы 145-й артиллерийской бригады и сотрудники НКВД.

2 января 1946 года группу направили на ликвидацию банды Манько. Для отвода глаз выехали в район, находящийся в стороне от места, где скрывались бандиты. С наступлением темноты, разбившись на несколько подгрупп, чекисты в сопровождении агентуры из числа бывших бандеровцев, добровольно сложивших оружие, двинулись к месту дислокации банды. В нескольких хатах села Лони устроили засаду. На соседних с Лони хуторах провели зачистки и прочесали близлежащие лесные массивы. В селе Литовцы проверили дома бандитов и их пособников, провели массовую вербовку агентуры. От одного из информаторов получили сведения о месте расположения бандеровского госпиталя, который при проверке оказался пустым. Здесь также была организована засада. Проведены задержания членов семей бандеровцев, не успевших перейти на нелегальное положение. Подвижную войсковую группу на период спецоперации перекинули в другой район, где она, действуя в ночное время, выявила явки боевиков банды Железняка и их пособников.

Через захваченного кущевого Гринчиншина чекисты организовали пересылку ложного донесения в районный провод на имя руководителя ОУНовского подполья Чубатого, с помощью которого удалось скомпрометировать бандглаварей Манько и Скорого как агентов НКВД.

Засады, зачистки и прочесывание местности, вербовка агентуры, получение от нее сведений и компрометация лидеров эффективны лишь тогда, когда проводятся внезапно и скрытно для противника. Успех обеспечивало участие в этих операциях «чистильщиков» – оперативников с опытом работы, понимающих, что разведка и контрразведка – это специфичный сплав знаний и навыков, настоящее искусство, во всех тонкостях которого разбираются лишь профессионалы. Применение же для подобных операций большого числа сотрудников территориальных органов госбезопасности, военной контрразведки и особенно внутренних войск, а также истребительных батальонов и службы военно-автомобильных дорог на практике оказывалось чревато утечкой оперативной информации.

Макару Григорьевичу Кленову и его коллегам приходилось иметь дело с обычными дилетантами, желающими отличиться и лично поймать бандитов. Именно такие «помощники» и ставили всю операцию под угрозу срыва. В напряженной обстановке того времени случались ошибочные задержания (по внешнему сходству, из-за стечения подозрительных обстоятельств и т. д.). При этом среди задержанных оказывались и сотрудники НКГБ-НКВД, выполняющие под прикрытием специальные задания руководства. Армейские командировочные предписания этим сотрудникам зачастую выдавались без условных секретных знаков, вводимых в действие только при проведении операции, что также вносило путаницу в действия поисковых групп, еще более усложняло и без того рискованную работу оперативников.

В феврале 1946 года в плане работы лейтенанта М.Г. Кленова значились следующие мероприятия: арест жителя села Гаи Степана Музыки, 1926 года рождения, члена банды ОУН – УПА; арест жены станичного ОУН Бурлака – Стефании Стефанив и Ивана Крысы, председателя сельсовета, замеченного в пособничестве бандеровцам; аресты бандпособника Ильи Кметь и Марии Стефанив, сестры связной Чайки.

За первые семьдесят девять дней 1946 года Макар Григорьевич участвовал в тринадцати операциях по розыску и ликвидации бандгрупп Бриля, Березы, Кобзаря, Пометы, Стасика, Беркута, Байды, Казака, Бурого, Радича… В ходе операций главарь Помета был взят живым, все остальные главари при оказании вооруженного сопротивления убиты на месте. Позже захвачен живым так называемый командующий – военный референт округа УПА Запад-Бук по кличке Вороный.

За второе полугодие 1946 года М.Г. Кленов закончил расследование по двадцати одному делу, арестованы двадцать два бандита.

В оперативных сводках указывалось, что особую роль в уничтожении подполья ОУН – УПА сыграли спецгруппы МГБ. Их использование стало наиболее эффективным способом борьбы с бандитизмом на Западной Украине. В состав спецгрупп входили, как правило, опытные сотрудники госбезопасности и бывшие бандеровцы, завербованные МГБ. Они способствовали обезвреживанию оставшихся банд УПА. Причем, если удавалось произвести арест бандеровца негласно и с соблюдением всех мер предосторожности, то в дальнейшем его можно было использовать для скрытного наблюдения за остальными членами банды и в конечном счете для ее ликвидации.

Эти немногочисленные по своему составу, но весьма мобильные спецгруппы получили название агентурно-боевых групп. В 1946 году в такой группе, действующей на территориях Львовской и Ровенской областей, довелось поработать и М.Г. Кленову.

Согласно докладной записке Подкаменского управления НКГБ Ровенской области от 20 марта 1946 года, в течение месяца здесь проведено тринадцать чекистско-войсковых операций, в ходе которых арестовано семнадцать и убито одиннадцать бандитов. 22 февраля была устроена засада во дворе дома станичного ОУН Марии Матвеевой. Утром 24 февраля задержаны сама Матвеева и связник коменданта СБ провода Василий Чуй. Чуй показал схрон, в котором был ликвидирован комендант СБ провода Комар и захвачен живым его заместитель. 26 февраля захвачена связная Лиза и обнаружен схрон-лазарет, где находились раненные в предыдущих боях бандиты. При ликвидации схрона убиты политический референт районного провода Степан Гельмус, руководитель краевого провода Иван Квасюк, связная районного провода Петронеля Русаловская по кличке Стефка, бандеровец Медведь и еще двое неустановленных лиц.

После допроса задержанных бандитов, проведенного М.Г. Кленовым, при их помощи были обнаружены схроны и бункеры, где скрывались нелегалы УПА, которые были задержаны или ликвидированы. Также была обнаружена переписка о новой тактике ОУН – УПА, заслуживающая оперативного внимания.

Но случались и оговоры соседей, и заведомо ложные показания. И в каждом случае Макару Григорьевичу нужно было дотошно разбираться.

Изучая все эти сводки, Сазонов вспомнил случай из собственной практики. Он служил тогда в особом отделе в авиационном гарнизоне под Алма-Атой. Проверяя кандидата для работы в части, получил сведения, что его родители стояли на контроле в отделе КГБ как пособники украинских националистов. Больше из любопытства Сазонов запросил из архива материалы на его родителей, желая узнать, в чем же заключалось их пособничество бандитам.

Оказалось, что оперативный работник районного отдела МГБ принял решение о выселении семьи в Сибирь на основании единственного агентурного сообщения от источника Зирка. А вышестоящие начальники утвердили это решение, не удосужившись разобраться в сути дела. Источник Зирка сообщил, что к нему в хату ночью пришли из леса бандеровцы и попросили дать поесть. Съев все, что было у него, они пошли к соседу, где рассчитывали еще чем-нибудь разжиться. Сосед отдал бандитам последнее, что имел. Вот это оперативник и посчитал пособничеством. Именно за это и сослали в Сибирь на долгие годы отца кандидата, изучаемого Сазоновым. Но ведь если разобраться, что мог поделать простой селянин, когда к нему ночью нагрянули вооруженные до зубов «гости» и приказали отдать все съестные припасы?

«Лес рубят – щепки летят!» – так тогда говорили. А Сазонов, возможно, впервые серьезно задумался над персональной ответственностью сотрудника органов государственной безопасности за каждое принимаемое им решение.

В чужом саду яблоки всегда слаще. Только этим и можно объяснить, почему лазил Сазонов мальчишкой в сад к соседке бабе Мане за ее кислым пепином шафранным, когда на отцовских яблонях вызревали плоды крупнее и аппетитнее…

Девчата из УОТМ сидели в кабинете Виктора Леонардовича за накрытым столом и все, как одна, напоминали упругие, сочные «яблочки из сада» их начальницы Марии Федоровны, готовой нещадно отхлестать крапивой всех, кто позарится на них.

Сазонов еще раз отметил, что все они хороши собой, стройны и нарядно одеты! Но ведь и сотрудницы из его департамента ничуть этим девушкам не уступали… Почему же гостьи так притягивали взор? Да все потому, что из соседнего «сада»!

…Гости и хозяева быстро познакомились. Виктор Леонардович представил мужскую часть компании. Девушки назвали себя, и таинственные литеры на стенограммах сразу же превратились в девичьи имена: Оля, Аня, Элеонора, Ульяна, Вика, Света…

Улыбчивая чернобровая шатенка с лучистым взглядом и звонким голосом, на которую сразу обратил внимание Сазонов, оказалась лейтенантом Оксаной. За столом он устроился рядом с ней.

Виктор Леонардович на правах начальника и хозяина кабинета взял на себя роль тамады и произнес первый тост, так сказать, по случаю:

– За нового лауреата международной премии «Правопорядок» Михаила Ивановича Сазонова!

Все дружно встали, чокнулись шампанским, нарочно закупленным для этого тоста, выпили и, приглушив голоса, прошептали троекратное «ура».

Затем слово взял Виктор Михайлович, он за словом никогда в карман не лез, и предложил выпить за присутствующих за столом дам:

– Все-таки несправедливо, что… – он ласковым взглядом окинул лица девушек, – …такие красавицы вынуждены все время работать за зашторенными окнами! Красота должна принадлежать народу! Выпьем же за открытую взорам женскую красоту! Мужчины – стоя, а женщины – до дна!

Мужчины вскочили с мест, звякнули рюмками, выпили. Майор Андрей, раздухарившись, сделал это по-гусарски с «локотка».

Ответный тост выпало сказать Оксане. Она встала и призналась, что вместе с подругами за время работы так сроднилась с Сатрапом и его подельниками, что даже расставаться с ними было жаль…

– Что же, вам фигуранты роднее, чем мы? – с деланной строгостью, улыбаясь себе в усы, спросил Сазонов.

– Конечно же, вы нам роднее! Но мы вас, Михаил Иванович, как инициатора, и ваших товарищей совсем не такими представляли… – улыбнулась Оксана.

– Какими не такими?

Девушки хором загалдели:

– По вашим голосам вы нам казались занудными, строгими дядьками…

– А вы оказались такими… вполне себе молодыми и симпатичными!

Тут и «строгие дядьки», и милые девушки весело засмеялись и снова выпили. Майоры Андрей и Сергей принесли портативный служебный магнитофон и негромко включили танцевальную музыку.

Сазонов три танца подряд протанцевал с Оксаной, пока не спохватился, что это не совсем удобно выглядит со стороны. Виновник торжества обязан уделить внимание всем гостьям. Он начал приглашать ее подруг, кося при этом «лиловым» глазом на Оксану. При этом он заметил, что и Оксана, танцуя с другими кавалерами, поглядывает на него…

«Неужели влюбилась?» – И сердце его сладко заныло.

Между танцами все шумно и оживленно болтали. Много шутили. Виктор Михайлович даже попытался что-то спеть, но был остановлен Виктором Леонардовичем, взявшимся произносить очередной тост за Контору и ее прекрасных сотрудников.

Узнав, что майор Сергей может говорить по-китайски, девушки попросили его произнести что-нибудь на языке Конфуция и Ли Бо.

Сергей оттянул пальцами уголки глаз в разные стороны и важно произнес:

– Дзинь-мяу…

– А что это означает? – по-детски поинтересовалась изящная блондинка Аня.

Сергей широко улыбнулся:

– Трамвай кошку переехал…

– Так нечестно… – надула губки Аня. – Мы же серьезно спрашиваем, а вы все шутите!

– Ну, если серьезно, вот вам выражение – Мянь-Цзы.

Теперь уже все присутствующие повернулись к Сергею:

– А это кто и кого задавил?

– Это, друзья мои, гораздо страшнее, чем наезд трамвая. Так у китайцев называется тотальное унижение, финальное состояние, можно сказать, окончание личной истории человека. Тот, кто доводит китайца до Мянь-Цзы, то есть заставляет его потерять лицо и при этом не дает ему возможности выбраться из такой ситуации, наживает себе страшного врага. Китаец, конечно, виду не подаст, он будет продолжать улыбаться этому человеку, но возненавидит его до конца своих дней и будет мстить до тех пор, пока его обидчик не потеряет свое лицо…

История Андрея произвела впечатление, гости улыбаться перестали. И это не понравилось Сазонову.

– Послушайте анекдот, – сказал он, – хотя это и не анекдот даже, а почти реальная история.

– Нет уж, взялся рассказывать анекдот, анекдот и рассказывай, Миша! – подал начальственный голос Виктор Леонардович.

– А мне, товарищ полковник, анекдоты нравятся только правдивые. Сегодня лучший способ пошутить – это говорить чистую правду. Ничего смешнее правды у нас в России нет!

– Ну, вот так всегда с Михаилом Ивановичем: ты ему про Фому, а он тебе про Ерему… – погрозил ему пальцем начальник. – Рассказывай уже!

– Так вот. Сотрудник Конторы женится на женщине, которая уже пять раз побывала замужем. В первую брачную ночь она ему говорит: «Любимый, поосторожнее, я – чиста и непорочна». – «Как? Ты ведь была замужем?» – вытаращился на нее молодой муж. «Видишь ли, в чем дело, милый… Мой первый супруг был психотерапевтом: он только говорил о взаимоотношениях полов. Второй муж был гинекологом – он меня только осматривал. Третий – менеджер по продажам, утверждал, что знает, что это за «товар», но не знает, как им пользоваться. Четвертый – госслужащий, с пеной у рта убеждал, что обладает всеми необходимыми познаниями в этом вопросе, но не уверен, в его ли это компетенции… А твой непосредственный предшественник – электронщик, вообще уверял, что если все работает нормально, то и не стоит в этот процесс вмешиваться… Вот потому я и вышла за тебя замуж, что в нашей стране, если кто-то кого-то и использует по полной, то только вы – чекисты». После этих слов супруги сотрудник встал с кровати, прошел в соседнюю комнату. Сел, подумал, написал план действий, согласовал его с тещей, тут же среди ночи назначил домочадцам совещание, внес дополнения в план, провел для молодой жены инструктаж, получил санкции от соседей сверху и снизу, слева и справа, доложился по всем инстанциям устно и письменно, отработал план дополнительных мер и план устранения недостатков, согласовал со всеми заинтересованными сторонами… Но свой супружеский долг реализовать у него так и не получилось.

– Почему? – хором спросили и гостьи, и сослуживцы.

Сазонов выдержал необходимую паузу и поднял вверх указательный палец:

– По причине дефицита времени.

Все так и покатились со смеху.

– Постойте, постойте! Это еще не все… – Сазонов сам с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться, но сохранял внешнюю невозмутимость. – Молодой муж честно доложил о нереализованном мероприятии тестю – ветерану НКВД, и получил от него по полной программе за недостатки планирования, отсутствие системного подхода, наступательности и неэффективное использование задействованных средств.

– А что же несчастная жена? – заволновалась Оксана.

– Побежала жаловаться теще, а та ей и говорит: «Тебе, дочка, надо было за мента замуж выходить… Менты, в отличие от чекистов, сначала поимеют, а уж потом разбираются».

И все снова засмеялись: все рассказанное Сазоновым вполне соответствовало их повседневной оперативной практике.

Успех анекдота Сазонова подстегнул остальных.

Виктор Леонардович спросил:

– А вот такой анекдот знаете про мента? – И, не дожидаясь ответа, стал излагать. – Один мент дома не ночевал. Приходит утром, а жена спрашивает: «Где был, почему не отвечал на звонки?» А он ей: «В засаде!» – и начальник, не ожидая реакции остальных, рассмеялся первым: – Ха-ха-ха!

– Может, и правда, он в засаде сидел? – неожиданно подала голос самая юная из девушек младший сержант Ульяна.

И это вызвало новый взрыв хохота.

Так, смеясь и танцуя, говоря тосты и выпивая, засиделись за полночь и едва успели выйти из Конторы до закрытия метро…

Сазонову и Оксане оказалось по пути – оба ехали в сторону Юго-Запада.

В дороге молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому что бывают такие моменты, когда слова не нужны. Просто смотрели друг на друга и улыбались. «Неужели я влюбился, как пацан?» – Сазонов знал столько историй, когда взрослые мужики, офицеры с большими звездами на погонах, залетали «по главной линии», то есть по женской части. Как-то, по поручению руководства, он разбирался с одним из особистов, который попался на крючок жены своего сослуживца, обвинившей его в приставаниях на полковом банкете.

– Пока мой муж вышел на перекур, он стал с мной заигрывать… – опустив хитрые глазки, утверждала она. – А тут муж вернулся…

– И вы с ним на пару стали оперативного сотрудника шантажировать: помоги, мол, перевестись в лучшее место, да чтобы с повышением, а то мы твои похождения обнародуем?.. – Сазонов тогда поступил мудро, как настоящий кадровик: нахальную бабенку урезонил, пообещал ее мужа в такую дыру отправить, что ему этот удаленный гарнизон раем покажется. А оперативника перевели в другой гарнизон, предварительно, конечно, промыв ему мозги:

– Ты же офицер особого отдела? Должен знать свой контингент, кто и что из себя представляет…

– Да она сама на меня набросилась. В губы впилась. Я чувствую, что здесь что-то не то, что все это – заранее подготовленная провокация… А руки сами собой ее машинально раздевать начали…

– Ну, вот и дораздевался! – резюмировал Сазонов, выписывая ему предписание к новому месту службы. – Впредь рукам воли не давай!

Сазонов всегда старался быть честен с женой. И азартными играми не увлекался, и пил умеренно, а на девушек если и заглядывался (на то она и красота, чтобы на нее глазеть!), то не более того… И поэтому имел репутацию человека порядочного и к разным соблазнам стойкого. Словом, как говорил один сатирик, «коммунисто, облико морале». И вот надо же – на сороковом году жизни влюбился, да еще и с первого взгляда…

Сазонова охватило такое давно забытое чувство гармонии с миром, душевного родства с девушкой, сидящей рядом, какого не бывало даже в начальную пору отношений с будущей женой Татьяной. Так было только во время первой школьной любви, когда и море по колено, и до небес достать рукой… Но голос разума, как команда на занятиях по ЗОМП – вспышка слева, вспышка справа, глухо стучал в висках: «Опомнись, она же ровесница твоей дочери! Остановись, не ломай жизнь ни ей, ни себе!»

У Льва Толстого описан случай, когда монах-отшельник отрубил себе палец топором, чтобы не поддаться искушению и смирить порыв страсти к соблазнительной молодой барыне, нагло заявившейся к нему в келью. Юношей Сазонов не поверил этой истории, посчитал ее выдумкой. Теперь, будучи взрослым мужиком, уже знал: бывают такие случаи в жизни, что, будь под рукой топор, тюкнул бы и по пальцу…

Сазонов вдруг вспомнил: восемьдесят четвертый год, Алма-Ата, высшие курсы КГБ СССР… В него, молодого капитана, по уши влюбилась одна из слушательниц, совсем юная сотрудница Ганна, прибывшая на курсы из Хмельницкой области. Она тоже была Сазонову симпатична, но он нашел в себе мужество сказать ей, что женат и у него двое детей, что ей надо найти молодого человека, который свободен. И много чего тогда еще наговорил, убеждая и ее, и себя. К тому же познакомил Ганну со своим товарищем Сергеем Малухиным, заехавшим его навестить. И, надо сказать, удачно познакомил. Закрутились, завертелись у них романтические отношения, и свадьбу они сыграли, и живут до сих пор где-то на Западной Украине…

К Сазонову вернулась способность трезво мыслить, хотя и выпито было достаточно, и все так же лучились возможным счастьем глаза его молодой спутницы, но, когда они доехали до конечной станции метро, он не стал напрашиваться к Оксане на чай, а почти по-отечески чмокнул ее в щечку, пообещал позвонить и попрощался.

Ни на следующий день, ни во все другие Сазонов звонить Оксане не стал. Посчитал, что ей легче будет пережить его невыполненное обещание, чем то, что могло бы случиться, если бы он его выполнил.

Потом, когда снова пришлось вести с УОТМ служебные переговоры и он слышал в телефонной трубке Оксанин звонкий голосок, сердце у него начинало стучать учащенно, но совесть его не мучила. Ибо «облико морале» было соблюдено и «главная линия» осталась незапятнанной…

В феврале девяносто пятого года в судьбе Сазонова случился неожиданный поворот.

– Поздравляю! Пойдешь работать в фирму РИТЭК! – ошарашил его Виктор Леонардович.

– Да не хочу я работать в РИТЭК. Я служить хочу… – заерепенился Сазонов, хотя уже сообразил, что сам эту ситуацию и запрограммировал. Пару месяцев назад он вышел на инвестора по фамилии Грайфер, возглавлявшего Российскую инновационную топливно-энергетическую компанию – «дочку Лукойла», и по накатанной схеме предложил ему поддержку от Конторы.

Грайфер заявил, что готов взаимодействовать и даже возьмет в штат компании сотрудника Конторы при условии, что зарплату ему будет платить он сам. Сазонов, как положено, составил справку, отдал ее ответственному за инвестиции Виктору Михайловичу, тот дальше по команде. Старшие начальники наложили резолюцию, что такое возможно, если компания солидная, обладает большим оборотом и имеет выходы на международные топливно-энергетические структуры. Сазонов отзвонился Грайферу, сказал, что руководство Конторы одобрило возможное сотрудничество, спрятал справку с резолюцией подальше в сейф и благополучно о ней забыл.

Виктор Леонардович удивился:

– Ты чего так напрягся, Михаил Иванович? Ты и будешь продолжать служить на равнозначной должности, только в АПС – аппарате прикомандированных сотрудников. Сам же расхваливал в докладной эту РИТЭК! Объемы нефтедобычи, счета в России и за рубежом, готовность взять в штат нашего сотрудника… В общем, руководством решено направить к ним тебя. Ты тему надыбал, тебе и доверили… – Видя, что Сазонов все еще колеблется, начальник привел последний, веский аргумент. – Да чтоб попасть на такую «хлебную» должность, «ходоки» к начальнику управления толпами ходили! И всем от ворот поворот, а тебя назначили! Так, товарищ подполковник, это – приказ нашей капиталистической родины. Иди и выполняй!

«Во как! Даже присесть и подумать не дал…» – Сазонов пожал руку Виктору Леонардовичу и поехал знакомиться с новым местом службы.

РИТЭК занимала весь третий этаж в одном из зданий Академии нефти и газа имени И.М. Губкина, расположенном на пересечении Ленинского проспекта и улицы Дмитрия Ульянова.

Придя работать в компанию, Сазонов испытал чувство «дежавю», как в самом начале работы по делу «оборотней». Здесь, как во Внуково, тоже существовал свой особый мир: замкнутое пространство, двери многочисленных кабинетов и служб, персонал, знакомый друг с другом много лет, и своя круговая порука… Большинство сотрудников компании – выходцы из разных министерств СССР. Генеральный директор Валерий Исаакович Грайфер – бывший заместитель министра нефтяной промышленности, лауреат Ленинской премии и профессор. Все его заместители – тоже люди номенклатурные, как говаривали в советское время. Один из них – зять известного партийного идеолога, от слесаря до министерской должности он вырос быстрее, чем Сазонов от простого оперуполномоченного до старшего… И все остальные замы Грайфера были ему под стать: амбициозные, столичные чиновники со связями, знали и умели плести разного рода кабинетные интриги. Здесь даже секретарши в прошлом являлись референтами или помощницами министров и привыкли разговаривать со всеми свысока.

Секретарь, дама бальзаковского возраста, попыталась пару раз не пропустить Сазонова к генеральному директору, придумывая разные причины. Сазонов вынужден был провести строгую разъяснительную беседу:

– Зря вы стараетесь, Марианна Владиславовна, – однажды столкнувшись в коридоре, он крепко взял он ее за локоть. – Напрасно интриги плетете. Вам меня не переиграть: ибо для вас плести интриги – хобби, а для меня – профессия…

Это риторическое утверждение серьезно испугало зарвавшуюся секретаршу. Конечно, профессия чекиста многому Сазонова научила. Но здесь, в компании, он очень быстро понял, что одно дело – служба в Конторе, и совсем другое – работа в гражданской структуре, да еще и в коммерческой, и в период «дикого» капитализма.

В прямые обязанности Сазонова входило создание действенной службы безопасности компании. Предстояло организовать охрану офисных помещений с дорогостоящей аппаратурой и импортной мебелью, а также обеспечить личную безопасность руководства РИТЭК и членов их семей. Сам Сазонов назвал поле своей новой деятельности кадрированой пасекой, где меда много, а пчел нет. Прежде, когда он слышал определение «свободный художник», то не совсем понимал, что это значит. Теперь ему лично представилась возможность побыть в этой роли.

На новом месте Сазонов подчинялся только генеральному директору, а по своей линии – высшему руководству Конторы, которое его вспоминало довольно редко, чего не скажешь о Викторе Леонардовиче. Он довольно часто звонил ему и советовался по разным вопросам. Своим рабочим временем Сазонов мог распоряжаться по своему усмотрению, так как сразу выговорил себе у генерального директора право свободного выхода из офиса, без указания точного адреса, куда направляется. От всех остальных сотрудников РИТЭК соблюдение этого правила требовалось неукоснительно. Оклад ему был положен такой, что при получении первой зарплаты Сазонов испытал легкий шок – она равнялась едва ли не годовому денежному довольствию старшего офицера Конторы.

– Валерий Исаакович, надеюсь, за такие деньжищи мне не придется кого-то ликвидировать или нарушать закон? – прямо спросил он у генерального директора.

– Что вы, что вы, Михаил Иванович, никакого криминала от вас не требуется. Мы – люди законопослушные… А ваш жизненный опыт, поверьте старому человеку, дорогого стоит. Он уже нам помог принять верное решение в непростой ситуации…

Действительно, едва Сазонов пришел в компанию, как федеральная налоговая служба наложила на РИТЭК громадный штраф в половину триллиона рублей, обвинив компанию в недоплате налогов. Тут же был заблокирован расчетный счет компании.

– Решите этот вопрос, Михаил Иванович, немедленно! – потребовал финансовый директор. – Если нужно для этого денег, не стесняйтесь… Главное, скажите – сколько и кому…

Про себя отметив, что внезапно взлетевшие на вершину современной элиты нефтяники уже привыкли все возникающие проблемы решать только подношениями, Сазонов сказал, как отрезал:

– Взятками я заниматься не буду и «решалой» быть тоже не нанимался!

– Зачем же тогда вы нам нужны? – и без того выпуклые глаза финансиста полезли на лоб.

– Чтобы удерживать вас, уважаемый, от опрометчивых действий и неблаговидных поступков… – сурово осадил Сазонов. – Я поищу возможности решить вопрос законным путем.

Проблема состояла в том, что РИТЭК налоги платила, но как нефтедобывающая компания. А по всем официальным документам она проходила как топливно-энергетическая структура. Вот ФНС и потребовала доказательств причастности компании к этим двум сферам. Здесь и образовалась закавыка, потому что официальных списков таких компаний в Российской Федерации не существовало ни на одном из уровней: ни в главке, ни в министерстве, ни в правительстве.

Сазонов отправился в ФСНП к знакомым, с которыми работал по делу Сатрапа. Там ему подсказали, что выйти из сложной ситуации возможно только через арбитражный суд. Он объяснил это финансисту компании, а тот неожиданно уперся и стал настаивать на решении вопроса при помощи взятки. Пришлось собирать совещание у Грайфера.

– Если мы не решим этот вопрос официально, нам придется снова и снова возвращаться к нему, – объяснил свою позицию Сазонов. – Надо раз и навсегда разрешить ситуацию в судебном порядке.

И Грайфер его услышал и отдал необходимые распоряжения. Юристы РИТЭК ввязались в судебную тяжбу, из которой компания вышла победителем, обойдясь при этом без взяток. Хотя налоговики сдались не сразу и даже пытались через своих адвокатов подкупить одного из юристов компании. Но коммерческий подкуп и попытку дачи взятки доказать не удалось: в законодательстве не существовало такой статьи. Чтобы больше не дразнить гусей, Сазонов предложил генеральному директору снять иски к федеральной налоговой службе по возмещению упущенной выгоды и морального ущерба.

– Валерий Исаакович, сейчас времена тяжелые: идет война в Чечне, государству и так не просто… Вы же человек государственного мышления и не хотите, чтобы РИТЭК прослыл компанией, которая борется лишь за свою экономическую выгоду!

– Вы правы, Михаил Иванович, о государстве забывать не годится, особенно когда ему трудно… Да и всех денег не заработаешь… – согласился Грайфер.

Эта история, несомненно, добавила Сазонову уважения среди новых коллег. Только заместитель Грайфера по хозяйственной части посчитал Сазонова личной угрозой для своей спокойной и размеренной жизни.

Конфликт начался с того, что Сазонов запретил использовать сотрудников охраны в качестве грузчиков, ибо, во-первых, это отвлекало их от основных обязанностей, во-вторых, не соответствовало статусу – все сотрудники охраны были офицерами запаса, использовать которых в качестве «подай-принеси» Сазонов посчитал неэтичным.

Хозяйственник затаил обиду. Однажды, когда на посту охраны сгорел чайник и немного обуглилась розетка, он написал докладную генеральному директору, в которой обвинил подчиненных Сазонова в ЧП, равном едва ли не мировому пожару…

Грайфер вызвал к себе Сазонова:

– Михаил Иванович, доложите, что случилось и почему такое стало возможным?

– Никакого ЧП не произошло, Валерий Исаакович, – успокоил Сазонов. – Да, старый чайник в самом деле сгорел. Его принес охранник из дома.

– А что, у нас в комнате охраны даже чайника казенного нет? – удивился генеральный директор.

– Увы, Валерий Исаакович, ни чайника, ни компьютеров… Сотрудники охраны живут сами по себе и никакими льготами, введенными для остальных сотрудников компании, не пользуются – ни проездом к месту несения службы, ни бесплатным питанием. Вот и перекусывают домашними бутербродами и чаем, чтобы от голода ноги не протянуть…

– Это непорядок! – нахмурился Грайфер и тут же распорядился обеспечить охрану компьютером, чайником и микроволновкой, а кроме того, приказал выдавать охранникам талоны на питание и в несколько раз повысить их денежное содержание…

Хозяйственник только рот открыл, а охранники были Сазонову очень благодарны.

Чтобы заполнить какими-то созидательными делами свое служебное время, Сазонов взял на себя организацию спортивных занятий не только для охранников, но и для остальных сотрудников компании. Для этих целей нашли хороший спортивный зал с сауной к радости всех сотрудников и сотрудниц.

Только один вопрос Сазонов долго не мог решить – обеспечить личную безопасность генерального директора.

Грайфер, как руководитель советской закваски, в силу исключительной скромности и порядочности, наотрез отказывался от телохранителей. На службу в ранние утренние часы он любил ходить пешком, и это являлось постоянной тревогой Сазонова. Он неоднократно предпринимал попытки объяснить генеральному директору, что времена изменились, что директор такой крупнейшей и богатейшей компании в условиях криминальных разборок и роста террористических угроз относиться к себе подобным образом не имеет права. Но всегда натыкался на один и тот же ироничный ответ:

– Да кому я, старый, больной человек, нужен?..

В конце концов по договоренности с дочерью Грайфера Сазонов приставил к генеральному директору бывшего сотрудника «наружки», который стал негласно провожать его от дома к офису и обратно…

Работа в РИТЭК обернулась для Сазонова еще одним бесценным опытом – пониманием истинной сути благотворительности. Обороты у компании были серьезными, и в кабинет к Грайферу выстраивались целые очереди различных просителей – от руководителей спортивных клубов и детских творческих студий до оперных певцов и кинорежиссеров. Пробиваясь через секретаршу, которая как Цербер у врат подземного царства неусыпно охраняла вход в кабинет, они забрасывали генерального директора «слезными» просьбами о помощи. И он всем помогал, раздавая деньги налево и направо, забывая о заповеди: «Талантам надо помогать – бездарности пробьются сами».

Финансист сетовал, что компания много тратит на благотворительность. Грайфер находил всегда один и тот же аргумент:

– Столп американского бизнеса Генри Форд, у которого наши нынешние реформаторы всех призывают учиться, говорил, что деньги подобны рукам и ногам человека: необходимо использовать их незамедлительно, иначе можно потерять!

Однажды Грайфер вызвал Сазонова в кабинет и поручил ему съездить в один из приполярных городков на открытие нового храма.

– А это, – он пододвинул к Сазонову два увесистых как кирпичи свертка с деньгами, – передадите тамошнему владыке. Так сказать, на дела божеские…

– Есть, – по-военному ответил Сазонов и отправился в указанный город.

Сазонов, хотя и окончил военно-политическое училище и состоял членом коммунистической партии, но воинствующим атеистом никогда не был, верующих людей уважал и к православию относился с пониманием. Во многом благодаря своей бабушке по отцу Наталье Ивановне, которая и в церковном хоре пела и его в младенчестве окрестила. Она же и отцу Сазонова, тоже – коммунисту, настрого запретила иконы из дома выносить: так под святыми образами и вырос Сазонов вместе со своими братьями и с бабушкиной маленькой иконкой пошел служить в армию. Правда, сам в церковь не ходил.

Конечно, по долгу службы он знал, что сразу после революции и позже, в тридцатые годы, его ведомство осуществляло репрессии, унесшие жизни многих архиереев и священнослужителей, изымало из храмов церковные ценности.

Во время учебы Сазонова на Высших курсах контрразведки слушателям читали лекции об инспирированных чекистами расколах в православии: обновленческом, автокефальном, «лубенском», о борьбе с нелегальными сектами: «пятидесятниками-трясунами», «молчальниками», «дырниками», «скопцами», «мурашковцами»… Показывали баптистскую брошюрку «Шапка Мономаха», где расписывалось, как сотрудники спецслужб вшили в головной убор руководителю баптистской церкви подслушивающее устройство, а он, конечно же с помощью Божьей, их раскусил…

В годы Великой Отечественной войны и в эпоху войны «холодной» органы госбезопасности постоянно держали религиозную сферу под неусыпным агентурно-оперативным контролем. Иностранные разведки беззастенчиво пытались использовать церковь для своих целей, превратить ее в поле информационно-психологического противоборства с советской властью.

Но к деятелям культа Сазонов неприязни не испытывал. В пореформенной России он даже видел в них единственную реальную силу, способную заполнить идеологический вакуум. Молодое Российское государство рождалось в муках. Усиленно культивировались рвачество и разврат, стяжательство и бездуховность. И церковь играла важную душеспасительную роль, помогала людям сохранить память о высоких ценностях, о вековых традициях, воспитывала стремление делать добро, помогать сирым и убогим. Размышляя о конфликте Русской православной церкви с советской властью, Сазонов пришел к выводу, что эта власть так и не смогла вытравить до конца веру в народе:

«Права была бабка Наталья, когда в последние годы жизни повторяла, что власть-то советская долго не устоит. Она хотя простых людей читать и писать научила, но Святое Евангелие из рук забрала…» И еще припомнилось Сазонову, как в родном селе в начале шестидесятого года рушили храм. Сломали два трактора, а храм все стоял, не хотел разрушаться. Вызвали из района мощный бульдозер… После кирпичи от храма пошли на строительство птичника, а теперь и птичник превратился в руины…

К месту своей командировки Сазонов прибыл заблаговременно. Его радушно встретил мэр городка с парой приближенных чиновников и директором местного филиала компании. Сазонова сразу же повели в баню, где усиленно потчевали спиртным. И только многолетний оперский опыт по борьбе с «зеленым змием» помог ему устоять на ногах. Но по доброй чекистской привычке, он и такую беспросветную пьянку использовал для получения необходимой информации.

В комнате отдыха неожиданно зазвонил телефон, мэр взял трубку и разговаривал с абонентом как солдат-первогодок: «так точно» и «никак нет».

– Кто звонит? – небрежно поинтересовался Сазонов у помощника градоначальника.

– Первый секретарь обкома… – с кривой улыбочкой, будучи уже изрядно под турахом, ответил помощник.

– Какого еще обкома? – не понял Сазонов.

– Да владыку нашего так все зовут… Он всех здесь в кулаке держит!

– Ну-ка, с этого момента поподробнее…

Осторожно косясь на мэра, приближенный предложил:

– Пойдемте в парную… Там сподручнее поговорить…

В парной он рассказал, что местный архиерей считает себя здесь полновластным хозяином. Что он не дурак выпить, и Сазонову надо поостеречься и рассчитать свои силы завтра в трапезной. А еще он поведал, что владыка своим решением передал квартиру, которую мэрия приготовила для многодетной семьи, сотруднику епархии… И никто ему поперек слова не скажи!

Сазонов выслушал поток чиновничьих откровений и себе на ус информацию намотал. Бабушка Наталья читала вслух книгу библейского пророка с загадочным именем Иезекииль. Он говорил о пастырях израилевых, что они пасут самих себя, одеваются в мягкое и едят сладкое, а овец заблудших не ищут, больных не перевязывают и не лечат, буйных не укрощают, и потому Бог не на их стороне.

Утром, у храма ожидая приезда владыки, Сазонов разговорился со щуплым старичком-священником в потертой рясе.

Батюшка оказался настоятелем отдаленного сельского храма. Узнав, что Сазонов в прошлом – человек служилый, закивал куцей бородкой:

– Вот и мы, сын мой, служим Господу нашему, не щадя живота своего…

«Этот точно, не щадя живота…» – подумал Сазонов и спросил, кивнув на собор: – Нравится вам новый храм, святой отец?

– Всякий дом Божий Богу угоден. Только обидно, что пустовать собор будет… Живут в городе люди молодые и от церкви далекие… А у нас в селе паствы много, да церковь наша дырявая, если во время службы дождик идет, то тазы приходится ставить… Ее ведь еще во времена венчания на царство первого русского царя построили…

– Что ж не отремонтируете, или рукастых мужиков в деревне не осталось? – спросил Сазонов.

– Работников нашли бы по округе, да средств в приходе нет…

– А почему владыка не поможет? Говорят, он у вас все может…

– Не мое дело священноначалие обсуждать, – кротко сказал батюшка. – На все воля Божия…

– Не печальтесь, святой отец, что-нибудь придумаем, – обнадежил Сазонов.

Тут зазвонили колокола. К собору подкатили две черные иномарки. Из первой неспешно вылез дородный и краснощекий епископ. Вторая привезла мэра со свитой. Прихожанки поднесли владыке букет роз и хлеб-соль. Под звон благовеста владыка двинулся к храму вместе с градоначальником и его помощниками. У ступеней мэр изловчился и представил Сазонова владыке, шепнув, что это гость из Москвы и привез большой благотворительный взнос. Владыка благосклонно остановился и протянул Сазонову руку. Сазонов машинально пожал ее и, как-то непонятно робея, поинтересовался, нельзя ли поделиться деньгами с одной из сельских церквей.

– Вы, любезный, давайте деньги мне, – распорядился иерарх. – А я сам решу, куда их направить…

Он снова протянул пухлую длань – на этот раз за подношением. Сазонов тут же расстегнул портфель и отдал епископу один сверток. Владыка взвесил его на ладони, спрятал куда-то под рясу и прошел в храм.

«Деньги человека не меняют, они только срывают маску с него…» Когда праздничное богослужение закончилось и почетные гости потянулись вслед за церковным начальником в трапезную, Сазонов отстал от них. Он разыскал сельского батюшку и вручил второй сверток с деньгами ему.

– Благословение Божие на тебя, сын мой, но что же я владыке скажу, если спросит, откуда я столько денег взял? – смутился старый священник.

– А вы скажите, отче, что приехал к вам в храм «новый русский», восхитился старинной росписью и пожертвовал деньги на ремонт… – посоветовал Сазонов, радуясь, что совершил благое дело: «Может, и зачтется в будущем…»

Около года продолжалась работа Сазонова на «кадрированной пасеке». «Сладкой» она казалась только на первый взгляд: большие деньги никто просто так не платит – везде пахать надо! И здесь Сазонов нес персональную ответственность, как в ту пору, когда служил на границе. К тому же нашлось немало дел кроме прямых обязанностей начальника службы безопасности.

Компания РИТЭК помимо нефтедобычи из трудноизвлекаемых скважин вела активную инвестиционную политику в разных регионах России. Вкладывались в полуразрушенные предприятия на Урале и в Сибири, вступали в судебные тяжбы с такими воротилами бизнеса, как владелец «Уралмаша» Каха Бендукидзе и ему подобными, которые скупали за гроши, а потом распродавали по частям бывшие советские промышленные гиганты…

Грайфер, как истинный патриот страны, использовал имеющиеся у него возможности, чтобы сохранить хоть что-то из разрушаемого новыми нуворишами советского наследия: в первую очередь заводы и фабрики бывшей оборонки, их квалифицированные кадры… Сазонову, в котором он видел своего младшего единомышленника, генеральный директор поручал самые ответственные командировки.

По поручению Грайфера Сазонов выезжал в Черноголовку, в космический Академгородок для поиска специалистов, которые согласились бы перейти работать на опытный завод РИТЭК, занимающийся производством присадок для увеличения нефтеотдачи. В Академгородке он общался со многими учеными. Они с горечью рассказывали, что американцы, действуя с ведома и разрешения правительства России, провели подробное анкетирование, в том числе и среди тех, кто в прежние годы работал под грифом «секретно». Расспрашивали обо всем: кто и чем занимался, каковы научные и личные предпочтения, каких результатов в научном поиске достигли и есть ли заделы на будущее… Все это делалось под предлогом заботы о российской науке и ее деятелях, а на деле – с совершенно иной целью. В США создавалась информационная платформа для организации утечки мозгов и научных идей из страны.

Сазонов вернулся в Москву и немедленно доложил об этом Виктору Леонардовичу, который и сам не упускал случая, чтобы встретиться с подчиненным и поговорить по душам.

Порой доходило до того, что начальник звонил ему каждую неделю и просил дать совет или оказать дружескую помощь по старым делам, которые Сазонов вел: один за другим всплыли новые эпизоды по делу «оборотней».

– Миша, только ты сможешь все разрулить. Загляни в Контору! – ласково и вместе с тем требовательно говорил Виктор Леонардович. И Сазонов ехал на Лубянку.

Начальник поил его чаем и сетовал, что и дело Сатрапа движется ни шатко ни валко, что с уходом Сазонова в РИТЭК работать в отделе стало некому. А то вдруг возмущался, что Сазонов замучил его просьбами по своей «керосинке» – так он называл «дочку» Лукойла, сетовал, что вынужден обращаться за помощью к коллегам из СВР.

Сазонов в самом деле несколько раз просил Виктора Леонардовича помочь подписать запросы у руководителей службы внешней разведки. Необходимо было уточнить вопросы по иностранным контрагентам РИТЭК, по траншам валюты в зарубежных банках… За всем этим просматривался корыстный интерес некоторых высокопоставленных сотрудников компании, пытающихся обогатиться за спиной Грайфера.

– Виктор Леонардович, вы же сами направили меня в РИТЭК, – урезонивал начальника Сазонов. – Я стараюсь оправдать ваше доверие и не допустить, чтобы вражеские спецслужбы, забугорные конкуренты и отечественные ОПГ разоряли компанию, наносили ущерб нашей стране…

– Да ты скоро уже как премьер Черномырдин заявлять будешь: «Моя жизнь прошла в атмосфере нефти и газа»… Скажи-ка мне, положа руку на сердце, какая разница, кто будет на твоей компании наживаться: американские супостаты или наши российские госчиновники! – не унимался начальник. – А знаешь что, Михаил Иванович, давай-ка возвращайся назад в Контору… Тут от тебя точно пользы будет больше! Мы сумеем твою неуемную энергию направить в нужное русло!

Про какую пользу вел речь Виктор Леонардович, Сазонову было понятно. Начальнику давно уже было пора получать генеральские эполеты, а для этого надо повысить эффективность работы отдела, как нарочно снова переориентированного с инвестиций на курирование правоохранительного блока. Потому-то начальник и стал считать несерьезными дела оперативного учета, которые в РИТЭК завел Сазонов… Они касались нескольких заместителей Грайфера и менеджеров среднего звена, занимавшихся хищениями и допускавших утечку инсайдерской информации за рубеж.

Сазонову удалось эти процессы остановить. И это вызывало в нем чувство законного удовлетворения. Еще одним результатом своей работы он считал возможность влиять на кадровые решения руководства, проверять все назначения на ключевые должности и прием новых сотрудников. Кроме того, у него сложились замечательные отношения с генеральным директором. Грайфер полностью доверял Сазонову, прислушивался к нему и при своем плотном графике всегда находил возможность встретиться со своим начальником службы безопасности и поговорить не только по деловым вопросам, но и просто за жизнь.

Сазонов даже представить не мог, как будет согласовывать с Валерием Исааковичем свое возвращение в Контору. Но Виктор Леонардович, действуя как опытный искуситель, неустанными призывами возвратиться на Лубянку, сладкими посулами нового карьерного роста и взыванием к совести офицера, для которого главное – быть там, где он своему Отечеству нужнее, своего все-таки добился.

Пришлось Сазонову пойти на неприятный разговор с Грайфером.

– Михаил Иванович, вас, наверное, стала не устраивать ваша зарплата? – с некоторой долей обиды спросил генеральный директор, узнав о намерении Сазонова вернуться на прежнее место службы. – Если дело в этом, то вашу зарплату можно увеличить…

Сазонов замялся: ему не хотелось обижать хорошего человека ответом, что проблема – не в зарплате, а в том, что в РИТЭК, при всем добром отношении к нему, он чувствовал себя не в своей тарелке. Сазонову не хватало здесь и оперативного простора, и четкого понимания перспектив своей деятельности, ее пользы для государственной безопасности…

Он ответил как можно мягче:

– Валерий Исаакович, руководство меня отзывает… Говорят, там я сейчас нужнее. Вы же государственный человек и должны меня понять – офицер место службы не выбирает…

Грайфер махнул рукой, мол, все понимаю, но напоследок все же предложил:

– А давайте я вам буду доплачивать за возможные консультации? Очень хочется поддержать вас финансово…

Сазонов наотрез отказался:

– Ни в коем случае, уважаемый Валерий Исаакович, не могу принять от вас ни копейки, с какими бы благими помыслами вы это ни предлагали… Нас тут же обвинят в коррупции, и ваше благодеяние обернется для нас обоих серьезными неприятностями…

– Тогда хоть порекомендуйте кого-то сто́ящего на ваше место… – со слезой в голосе попросил Грайфер.

Сазонов пообещал эту просьбу исполнить. На том и расстались.

Контора к моменту возвращения Сазонова в очередной раз сменила свое название, став Федеральной службой безопасности. После очередного реформирования появились новые управления, которые, в свою очередь, подразделялись на службы, а службы включали в себя новые отделы с новыми названиями.

Сазонов вернулся на свою прежнюю должность начальника направления в тот самый момент, когда все направления упразднили.

Виктор Леонардович, назначенный начальником второй службы управления экономической контрразведки, успокаивал:

– Потерпи, Миша, сейчас все утрясется и найдем тебе отличную должность. А пока не бездельничай, разберись со своими «сатрапами». Генпрокуратура работает по ним из рук вон плохо. Очевидно, опять включились могучие покровители, которых у твоих арестованных, как ты помнишь, много… Быстренько разберись с этой проблемой и отправляйся в отпуск… За это время что-то в Конторе, глядишь, и прояснится…

Сазонову и самому хотелось пойти в отпуск – за время работы в РИТЭК он, хоть и считал себя «свободным художником», а почти не отдыхал. А вот тормошить дело Сатрапа у него особого желания не было, так как вполне логично считал это дело для себя завершенным, а поэтому – неактуальным.

Но не зря он рисовал на ватманах «паутину Сатрапа», где нити шли в разные стороны… Кто-то наверху палкой пошевелил «паутину», и вся она затрепетала.

Генеральная прокуратура вдруг потребовала от Сазонова прислать им постановление об организации прослушки Сафронова и его подельников, которое он получил от заместителя Генерального прокурора накануне принятия новой Конституции.

Тогда, действуя в спешке, Сазонов сделал общее постановление на «прослушку» всех фигурантов. В тот момент это обстоятельство казалось ему несущественным, да и заместитель Генпрокурора, подписав постановление, на это внимание не обратил: главным полагая достижение нужного результата. А необходимо было сделать постановление по каждому эпизоду отдельно. Так требовали новые инструкции.

Теперь Сазонов ясно представил, что это постановление посчитают незаконным. Он решил выкрутиться из сложившейся ситуации и послал в Генеральную прокуратуру сделанные задним числом копии постановлений на «прослушку» каждого фигуранта в отдельности. То есть оформил постановления так, как положено. Из Генпрокуратуры пришло новое письмо с требованием прислать подлинник постановления и вдобавок приложить к нему все записи «прослушек». Последнее требование аргументировалось жалобой подследственных на то, что, дескать, оперативными службами предоставлены следствию только компрометирующие записи, тогда как они вели меж собой и добропорядочные разговоры.

Сазонов снова написал ответ, сославшись на то, что записи, не относящиеся к эпизодам дела, уже размагничены, а само дело Сатрапа, исходя из резолюции Президента, необходимо расследовать до конца. «Важняка» из Генпрокуратуры такой ответ не удовлетворил. Он явился к начальнику управления и потребовал предоставить все, о чем сказано в письме.

Закрутилась казенная канитель. Сазонов убедил Виктора Леонардовича написать новый отказ, так как предпринимается попытка развалить резонансное дело. В Контору пришел очередной запрос, теперь уже за подписью заместителя Генерального прокурора. И на него удалось отписаться за подписью замдиректора ФСБ: мол, не положено представлять из оперативных служб подлинники документов и записей – лучше читайте закон! Наконец, прокурорские прислали запрос за подписью самого Скуратова. Генеральный прокурор вопрошал: «Почему нам не показывают подлинник постановления и до сих пор не предоставили пленки?»

Сазонова вызвали к помощнику директора Конторы:

– Михаил Иванович, объясните, почему мы не выполняем требования Генеральной прокуратуры?

– Товарищ генерал! У нас половина пленок утилизирована из-за их ненужности. А вторая половина находится в ветхом состоянии. Идти на поводу у следователей никак нельзя. Сейчас все им предоставим, а они адвокатам Сатрапа дадут эти пленки прослушать. Адвокаты подсуетятся и дело развалят…

Помощник директора недавно пришел в Контору из МВД. Он полистал справку, представленную Сазоновым, увидел хорошо знакомые фамилии: профессор из высшей школы милиции, следователь Следственного комитета, сотрудник ГУИН… Воззрился генерал на Сазонова, как людоед на мальчика-с-пальчик, сердито нахмурил брови:

– Так почему вы не хотите им все это показывать, подполковник?

Сазонов, следуя поговорке, что повторение – мать учения, снова отрапортовал дежурным тоном:

– По делу еще не все реализовано, товарищ генерал. К тому же неясно, в чьи руки попадут представленные улики.

Сазонов уповал на житейскую мудрость генерала, но не учел мудрость чиновничью. А помощник знал, что на запрос от Скуратова может ответить только директор ФСБ. И отказ предоставить пленки можно будет завизировать только у директора и через особую папку. А бумаги из особой папки директор прочитывает всегда с пристрастием. И у него могут возникнуть неприятные вопросы уже к самому генералу. Он принял решение не подставляться и отчитал Сазонова:

– Подполковник, да вы совсем рамсы попутали, вздумали Генерального прокурора учить, закон ему цитировать? Генпрокурор и без вас знает, как надо поступать. Идите и немедленно перешлите следователям все, что они запросили!

Сазонов вышел от генерала подавленный и направился к Виктору Леонардовичу с рапортом.

– Разрешите убыть в отпуск, товарищ полковник?

– Убывай! – погруженный в свои размышления, размашисто расписался на рапорте начальник.

Сазонов ушел в отпуск, но ключи от рабочего сейфа не сдал. Решил: «Если уж там, наверху, кому-то захотелось заполучить постановление и пленки, пусть ломает сейф».

Как ни странно, мальчишеская уловка Сазонова сработала. Пока он находился в отпуске, сейф никто не взломал и новых писем по предоставлению «прослушки» по делу Сатрапа в Контору не приходило.

В самой Конторе, где все это время продолжалась уже и не счесть которая по счету реорганизация, о письме от Скуратова тоже никто не вспомнил.

Сазонов вернулся из отпуска совсем в другом качестве и к совсем другому начальнику. Пока он отдыхал, сбылась мечта Виктора Леонардовича – он наконец получил назначение на столь желаемую генеральскую должность в Федеральной службе налоговой полиции. А сам Сазонов был назначен начальником первого отдела второй службы УЭК и получил в наследство кабинет Виктора Леонардовича.

О перипетиях по назначению Сазонову поведал помощник начальника управления экономической контрразведки подполковник Ненашев.

– Поздравляю, Миша, с назначением! С тебя «простава»! – весело сказал он, столкнувшись в коридоре с Сазоновым.

– Проставиться всегда готов, был бы повод…

– Ну ты даешь… Разве должность начальника отдела поводом не является? А ведь это я руку к твоему назначению приложил…

– Вот как! А я думал, Леонардович постарался… А ну давай, колись…

– На базе вашего отдела решили развернуть новую службу. Стали рассматривать кандидатуры на должности руководящего звена. Тут я и вспомнил о тебе. Вот, думаю, человек, который для должности начальника отдела давно созрел. Ну, ты сам, Миша – бывший кадровик, знаешь, чтобы идея реализовалась, важно начальнику подать ее в нужный момент и в подходящей обертке. Едем мы с начальником службы в лифте после обеда, я ему аккуратненько и назвал твою фамилию. Так, мол, и так, лучшего начальника первого отдела вам не найти. Начальник службы задумался. Потом осторожно высказал свое мнение начальнику управления генералу Циканову. Он твою кандидатуру сразу не поддержал, припомнил твой дерзкий ответ про службу трудовому народу во время награждения медалью… Пришлось еще раз заводить с ним речь о тебе. И снова Циканов засомневался, мол, уж больно ты молод для такого ответственного назначения. Тогда я привел несколько примеров назначения на должности заместителей министров в МВД людей на десять лет тебя моложе. Сделал упор на то, что общий язык с ними тебе, как их ровеснику, найти будет значительно легче, чем начальнику отдела в преклонных летах… Этому аргументу Циканов неожиданно внял. Ну, и конечно, твой Виктор Леонардович меня поддержал. Дал тебе самую лестную характеристику… И – сработало! Еще раз от души поздравляю!

Сазонов пообещал пригласить Ненашева на банкет. Но пока ему было не до праздников.

Отдел предстояло сформировать с нуля. Из полутора десятков подчиненных по штату в наличии оказалось всего четыре человека. И те в оперативной работе – ни рыба ни мясо, все выходцы из разных ведомств. В документах отдела тоже завал. Предшественник Сазонова просто складывал в папку все приходящие от старших начальников документы. У Сазонова создалось впечатление, что больше года милиция по всей стране Конторой не обслуживалась… Впрочем, на фоне творящегося вокруг бардака и продолжающейся контртеррористической операции в Чечне это было неудивительно…

Нервозности добавило и то обстоятельство, что во время пребывания Сазонова в отпуске дело Сатрапа передали в суд. Перед этим всех главных персонажей судья выпустила под подписку о невыезде, аргументируя это тем, что пока шло следствие, они уже два года просидели в следственном изоляторе. А ведь по новой Конституции подследственные не могут находиться в СИЗО больше полутора лет…

Спустя неделю та же судья назначила судебное слушание, а подсудимые на него не явились. Она отправила им повторные повестки – снова без результата.

Сатрап, Лошаденков, Жихарев, Янковская расползлись по дачам и квартирам друзей. Того и гляди, вообще в бега подадутся.

Тогда эта судья позвонила Сазонову и потребовала:

– Давайте-ка, подполковник, собирайте мне подсудимых…

– Вы издеваетесь надо мной, ваша честь? Я их полгода по всей Москве арканом ловил, вы в одночасье выпустили, а теперь требуете, чтобы я их назад вернул… Да мне для этого еще полгода потребуется!

– Ничего не знаю. Вы осуществляете оперативное сопровождение дела. Срочно собирайте подсудимых на новое заседание! Это ваша головная боль.

– Я-то соберу… – глухо пообещал Сазонов, – но и вы, ваша честь, подумайте, как сделать так, чтобы подсудимые впредь у вас всегда под рукой находились…

Выполнить обещанное оказалось непросто. Сазонову пришлось, отложив все остальные дела, срочно разработать и реализовать целую оперативную комбинацию, чтобы побудить Сафронова и всех остальных добровольно явиться в суд.

Через доверенных людей и знакомых газетчиков он довел до обвиняемых информацию, что судья под давлением неких высших сил вообще не настроена их судить, а собирается провести заседание только для того, чтобы дело просто-напросто закрыть. Но для этого необходимо, чтобы в суде обязательно присутствовали все, кто проходит по делу.

Для большей убедительности Сазонов договорился с судьей, чтобы она подтвердила этот слух в присутствии своих сотрудников. Он полагал, что среди судебного сообщества обязательно найдутся знакомые подсудимых, которые донесут слова судьи.

Зная, какие усилия Сафронов и его подельники предпринимали, к каким важным людям за поддержкой обращались, как полагаются на всемогущество подкупа, Сазонов был уверен, что слуху они непременно поверят.

Так и случилось. В назначенный день все, кто проходил по делу Сатрапа, собрались в Мосгорсуде.

Судья открыла заседание, широко улыбаясь:

– Смотрите, как замечательно, господа, что все наконец собрались вместе… Жаль, что это так долго не получалось… Чтобы впредь ничего подобного не случилось, конвой, возьмите всех подсудимых под стражу!

Сатрап с подельниками снова были препровождены в Лефортово, а Сазонов смог заняться другими важными делами.

Когда рухнул «железный занавес» и у «новых русских» появилась возможность путешествовать по миру, родился анекдот. В Испании группу российских туристов пригласили на корриду. Тореадор пронзил быка шпагой, и организаторы позвали гостей на банкет. На блюде вынесли запеченную печень сраженного быка, подали бокалы с вином. Угощение очень понравилось, и туристы решили снова пойти на корриду. Не дожидаясь финального выпада тореадора, они устремились к банкетному залу, чтобы занять очередь за понравившимся деликатесом. Однако на этот раз на блюде вынесли печень куда меньшего размера. На вопрос удивленных россиян, неужели у этого быка такая маленькая печень, им ответили, что не всегда тореадор побеждает быка…

Всякий раз приходил Сазонову на ум этот анекдот, когда он вспоминал свое дело «о ядерной бомбе». Подкинул его Виктор Леонардович, желая ускорить свой перевод на генеральскую должность. Дело на первых порах, действительно, обещало быть громким…

– Миша, пришла «шкурка» из МВД, – так между собой чекисты называли агентурное сообщение. – «Младшие внуки Дзержинского» получили от одного зэка под псевдонимом Моня информацию о неких кавказцах, обладающих взрывным устройством с ядерной начинкой. Зэк сейчас сидит в подмосковной колонии. Он утверждает, что устройство похищено с Семипалатинского полигона… Но оно пока без взрывателя. Кавказцы (то ли чеченцы, то ли осетины) привезли устройство в Москву и ищут спецов, которые могли бы организовать ядерный взрыв. И вроде бы даже кого-то нашли. Подобраться к ним практически невозможно. По словам этого Мони, у них все строго законспирировано… Чтобы выйти на террористов, руководством МВД по согласованию с нашей Конторой решено выпустить Моню на свободу, внедрить к кавказцам, которых он якобы знает…

Сазонов задал начальнику логичный вопрос:

– Виктор Леонардович, так взрывные устройства и терроризм – это же не наша епархия, а Антитеррористического центра?.. Пускай этим АТЦ и занимается.

Виктор Леонардович закипятился, заговорил на привычном в таких ситуациях дисканте:

– Ты, Миша, видать, в своей нефтянке совсем нюх потерял! Не въезжаешь в политическую ситуацию – выборы Первого лица на носу! А если и впрямь у них эта «грязная бомба» есть, если взрыватель уже нашли и она в день выборов рванет?! В общем, отставить пререкания и слушать сюда: директор решил бросить на это дело все лучшие силы. Бомбой, ясный перец, заниматься будет АТЦ. Этим Моней – мы. На нас возложена оперативная проверка достоверности полученной информации, надежности источника, отработка связей террористов с научным миром… Помню, как ты рассказывал, что ездил в Черноголовку к ученым… Тебе и карты в руки!

Сазонов помнил и свою поездку в Академгородок, и случай в аэропорту Внуково, когда один из конторских генералов попросил его помочь снять с авиарейса, летящего в КНДР, группу российских ученых-атомщиков. Они получили официальные визы для трудоустройства в Северной Корее, где им пообещали большие зарплаты. Генерал тогда собрал их в отдельном зале и стал убеждать остаться в России. Мол, все знает про развал научных центров, что многие специалисты оказались за воротами и вынуждены стать «челноками», чтобы прокормить свои семьи…

– Но вы же – советские люди, патриоты своей страны! Вы создали в СССР ядерный щит! Ваши мозги и сегодня нужны Родине! Да, не все у нас сейчас в России хорошо, но, поверьте, все наладится! Не уезжайте… Прошу вас!

И все, кто готов был вылететь, сдали билеты и остались в России…

«Неужели среди этих людей, отказавшихся от зарубежных миллионов в самые голодные времена, нашелся тот, кто за деньги террористов подготовит к взрыву бомбу с ядерным зарядом?» – подумал Сазонов, но начальника спросил о другом:

– Виктор Леонардович, а «дезой» все это быть не может? Как-то слишком все гладко: Моня, кавказцы, ядерная бомба, выборы…

– Может, и «деза», Миша… Но, сам понимаешь, все политическое руководство на ушах стоит… Требует во всем разобраться.

– Понимаю… – кивнул Сазонов. – Однако как-то слишком мутно все… Может, какая-то дополнительная информация по этому Моне есть?

Виктор Леонардович всплеснул руками:

– Какая еще тебе информация нужна: контакты, явки, пароли? Ничего этого нет! МВД о помощи попросило, но полной информацией поделиться нужным не посчитало! Кивают на суперсекретность. АТЦ тоже уперся: сами информацию добывайте, проверяйте, а мы реагировать будем!

Сазонов отправился «добывать и проверять», на ходу соображая, как он это будет делать.

Чтобы установить, кто же такой этот Моня, он позвонил знакомым операм в эмвэдэшный главк, откуда поступила первичная информация о ядерной бомбе. Попытался выспросить у них все, но никаких новых сведений не почерпнул. И старые знакомые из ГУИН что-то темнили, бормотали, как в детской игре: красное, белое не носить, да и нет не говорить…

Сазонов быстро прикинул возможные варианты: «На самом деле есть бомба? Или менты что-то свое, мутное крутят? Были примеры, когда оружейный отдел МУРа занимался перепродажей партии изъятого ими оружия, а отдел по угону автомобилей эти угоны заказывал и получал откаты за возврат угнанных тачек… А может быть, есть неведомый заказчик и у этой свистопляски с ядерной бомбой? Сначала прогонят дезинформацию, потом натравят газетчиков… Мало ли каким силам нужно посеять тревогу в обществе, спровоцировать взрыв общественного недоверия к власти в самый канун выборов… Впрочем, возможно, все совсем просто – милицейские генералы хотят направить Контору по ложному следу, чтобы самим стремительно раскрыть дело, получить новые звезды и ордена, а нам нос утереть».

Все эти варианты были вполне реальны. Равно, как и наличие реальной угрозы ядерного взрыва в стране, ведущей войну в Чечне. Обстановка сложилась критическая. Люди были измотаны экономической разрухой, вызванной «шоковой терапией». Общество недовольно падением престижа России в мире, творящимся бандитским и чиновничьим беспределом, реформами и политической элитой во главе с идущим в очередной раз переизбраться Ельциным…

В такой ситуации вполне мог отыскаться безумец, в голове которого созрела шальная мысль: лучше, чтобы громыхнул ядерный взрыв, смел всех этих иуд с родной земли, пусть даже ценой жизни миллионов сограждан.

Сазонов поскреб затылок, стараясь найти верное решение, и придумал ход, который вполне можно было назвать – и вашим, и нашим.

«Если смежники крутят какие-то непонятные комбинации и пытаются нас, своих старших братьев, за нос водить, как будто нам и впрямь больше заняться нечем, значит, сами напросились… – Он написал задания службам техподдержки, поручив выставить «ноги» и «уши» за оперативниками из милицейского главка. – Если подтвердится первичная информация, станем действовать в соответствии с ней, а не подтвердится – разотрем и забудем!»

Сотрудники ОТМ поработали на совесть. Сазонов прикинул, что если бы «слухачам» и «топтунам», как в колхозе, начислялись трудодни, то они за пару недель точно перевыполнили бы полугодовой план. Прежде всего, проследив за операми, они вышли на пресловутого Моню, которого выпустили на свободу. Стали слушать его переговоры и отслеживать контакты. Одновременно продолжали прослушивать оперативников, курировавших Моню, а также их многочисленные связи. Работало четыре бригады наружного наблюдения и большая группа других специалистов.

В результате этой работы удалось зафиксировать связи Мони с группой кавказцев, которых он выдавал за чеченцев. «Наружка» выставилась за ними. Оказалось, что это разветвленная осетинская преступная группировка, занимающаяся на территории Центральной России нелегальным водочным бизнесом.

Однажды Моня забил осетинам «стрелку». За ним туда выдвинулась «наружка». Осетины машину «наружки» окружили, вытащили из нее сотрудников, стали их прессовать… Моня тем временем забрал из этой машины пропуск с «полосой», дающий возможность проезжать везде и всюду без досмотра, и отсоединил аккумулятор, обесточив тем самым все радиотелефоны…

Встревоженный отсутствием связи с бригадой, старший «наружки» вышел на Сазонова, доложил ему, что пропал один из экипажей, ведущий Моню. Сазонов тут же связался с полковником, руководителем ГУБОП, и попросил у него помощи. Полковник через несколько часов сумел договориться с бандитами, чтобы они выдали захваченных сотрудников. Затем на место «стрелки» был послан ОМОН. Но Моню и его подельников задержать не удалось.

Нескольких осетин из силовой части этой ОПГ задержали через пару дней. Они пошли в отказ: никакого Мони не знаем, нигде не были, никаких сотрудников из машины не вытаскивали, спецпропуск не забирали. И сами сотрудники «наружки», к великому удивлению Сазонова, никого из нападавших не опознали. Следствие вынуждено было бандитов выпустить за недоказанностью вины.

Моня оказался тем еще фруктом. Из отчетов «прослушки» Сазонов знал, как он куражился, названивая своей ментовской «крыше», полагая, что наружное наблюдение – это дело ее рук:

– Ну, снимите же ваш «хвост»… Вот эту бежевую «копейку» и эту розовую «пятерку»… Когда вы уже своих сотрудников на приличные иномарки пересадите? Просто неудобно становится за наши органы…

Он беззастенчиво лил в уши своим кураторам откровенную дезинформацию: сдавал каких-то несуществующих ученых-ядерщиков, требовал выделить ему инкассаторскую машину – броневик, якобы для перевозки ядерного взрывного устройства, которое тут же обещал доставить в милицию.

Милицейские оперативники озадачили Сазонова этой просьбой. И он, в душе уже понимая, что занимается туфтой, но беспрестанно подгоняемый начальником, продолжал ею заниматься, выбил для проведения спецоперации броневик. Технари поставили радиомаячок для отслеживания. Но передавать броневик Моне Сазонов не стал, так как через свою агентуру выяснил, что машина Моне и его подельникам-осетинам нужна для перевозки криминальных денег.

Вскоре Моня указал операм из МВД место, где якобы у чеченцев схрон с оружием и где может находиться «грязная» бомба. Сазонову опять потребовалось приложить усилия для проверки этой информации, для дополнительной «прослушки» и «наружки».

Виктор Леонардович, узнав о складе, возбудился и даже заранее составил таблицу, в которой заготовил графы для указания, сколько при обыске и оперативном досмотре единиц оружия обнаружено. Он позвонил в АТЦ, а когда там с прохладцей отнеслись к его информации, насел на Сазонова:

– Ты почему еще тут, а не там? Ты разве не понимаешь, что это – настоящий террор, возможная диверсия со многими жертвами! Немедленно бери силовиков, спецов, всех, кого хочешь, и дуй к этому схрону! Ты отвечаешь за все!

– Я, товарищ полковник, давно уже не пионер, чтобы за все отвечать… – огрызнулся Сазонов и попытался втолковать начальнику, что не их это дело бомбы изымать и за террористами гоняться, что опять они «пустышку» тянут, ибо никаких других свидетельств, кроме подслушанного разговора Мони с ментами, у них нет, и лучшее тому подтверждение – отсутствие реакции АТЦ на сведения о бомбе.

Тут же Сазонов изложил свою версию, что никакой бомбы вообще нет и никогда не было. Что, возможно, Моня решает свои шкурные интересы с осетинами, а может быть, с подачи спецслужб зарубежья, для создания напряженности в обществе продолжает сеять лживую информацию, а дураки в милицейском главке ей верят и Конторе мозги пудрят… Сазонов привел в пример, как ЦРУ подставляло Конторе выходцев из Афгана, якобы способных убить главного террориста бен Ладена и обещало выделить под эту операцию несколько миллионов «зеленых»… Но коллеги из международного отдела АТЦ сумели раскусить подставу, просчитав, что США нарочно втягивают их в свою операцию, чтобы перенаправить на Россию гнев мусульманского мира… Не забыл он добавить и свой вывод о том, почему именно АТЦ игнорирует предложения о совместных действиях:

– Помните, товарищ полковник, недавнюю перестрелку у станции метро «Профсоюзная»? А ведь там «младшие братья» по своей дурости или по чьему-то злому умыслу влезли и едва не сорвали задержание нашими силовиками особо опасных преступников – торговцев радиоактивными материалами… Тогда тяжело ранили майора Мягкова из АТЦ и сержанта милиции Есаулкова, а стажер Сухоруков был убит на месте… Думаю, что после побоища у «Профсоюзной» АТЦ ни за что не пойдет на совместную операцию с МВД!

Но начальник мысленно уже составлял победную реляцию наверх о предотвращении ядерного террора. Он Сазонова и слушать не стал, указал ему на дверь кабинета и бросил в спину:

– Немедленно докладывай мне о результатах!

Всю ночь Сазонов, опера из отдела, несколько групп наружного наблюдения, саперы-минеры, две группы технарей по обнаружению и установке спецтехники, ребята из физзащиты просидели в засаде возле подвала у пятиэтажки на окраине Москвы. Уже к рассвету, когда стало понятно, что в подвале никого нет, к дому вдруг подъехал и встал вплотную к входу в подвал автобус с занавешенными окнами. Водитель из автобуса вошел в подъезд дома и долго не возвращался. Опять потянулись минуты ожидания: а вдруг кавказцы на этом автобусе привезли бомбу или готовятся ее вывезти?

Провели разведку, выяснили, что автобус совершенно случайно оказался в неподходящее время в самом неподходящем месте и никакого отношения к операции не имеет. Пришлось силовикам автобус от входа в подвал откатить вручную и начать осмотр подвального помещения со всеми мерами предосторожности.

В подвале ничего, кроме десятисантиметрового слоя пыли, не обнаружили: ни злодеев-террористов, ни бомбы, ни малейшего следа радиации… И сам Моня непостижимым образом сумел оторваться от «наружки» и исчез на некоторое время из поля зрения Сазонова.

Тогда-то в сердцах Виктор Леонардович и отпустил Сазонова в отпуск. А когда Сазонов вернулся, как известно, многое уже переменилось – его назначили начальником отдела, а Виктор Леонардович ушел на повышение.

А там закрутились разные события. Произошел взрыв в Московском метро, и все силы АТЦ и Конторы были брошены на поиски террористов. На выходе из Белого дома сотрудники службы безопасности Президента задержали с коробкой из-под ксерокса, полной долларов, высокопоставленных чиновников Евстафьева и Лисовского, отвечающих за выборы. Задержание стало достоянием общественности. Пошли отставки с высоких должностей – от вице-премьера Сосковца, силовиков Грачева, Коржакова и Барсукова до начальников рангом пониже. Генерал Лебедь отдал Ельцину голоса своих избирателей перед выборами и был назначен секретарем Совета безопасности России. В Хасавюрте он провел переговоры с Масхадовым и договорился с ним о мире на совершенно невыгодных для России условиях. В то же время в Контору из МВД стали поступать сигналы о том, что Лебедь провел кулуарные переговоры с казаками, уже имеющими свои собственные вооруженные структуры, и заручился их поддержкой, чтобы прийти к власти…

В июне прошел первый тур выборов главы государства, в котором Ельцин лидировал с незначительным отрывом…

В Конторе стало не до Мони и его фантазий о ядерной бомбе. Только новый начальник Сазонова, полковник из управления кадров, придя на место Виктора Леонардовича, решил «дело о ядерной бомбе» продолжить и озадачил этим Сазонова.

Оценив свои ресурсы уже с позиций начальника отдела, Сазонов понял, что ни полковника Саулета, ни капитана Николая в этом деле он использовать не сможет – у обоих есть свои направления работы. В распоряжении Сазонова оставался только один подчиненный – оперативник Паша, ну и конечно, он сам: «Значит, нам двоим и пахать. Будем падать Моне на хвост и трясти его, как грушу».

После всех предшествующих неудач и глубокого личного убеждения в том, что Моня ведет какую-то свою игру, делать этого Сазонову не хотелось.

Но тут позвонили из Рязани и сообщили, что на выезде из города ГАИ задержало колонну спиртовозов. Ее вел человек со спецталоном. Поскольку спецталон был конторским, милиционеры вызвали сотрудников местного управления. Человек со спецталоном заявил, что получил его лично от подполковника Сазонова. Рязанские оперативники, знавшие своего земляка, отпустили и предъявителя спецталона, и колонну спиртовозов.

По внешнему описанию это был Моня.

– А позвонить мне слабо было? – рассердился Сазонов. – Телефон-то ведь знаете!

– Ну, извини, Михаил Иванович, промашка вышла… – повинились рязанцы.

– Да за такую промашку в военное время расстрел полагается… Да что там! – Сазонов решил, что теперь точно Моню достанет из-под земли, коль скоро он уже его именем прикрываться стал, в открытую насмехаясь над ним и над Конторой…

Сазонов напряг всю свою агентуру и через неделю вместе с опером Пашей задержал-таки изворотливого Моню. Изображая милиционеров, они увезли Моню в лес, влили в него бутылку водки и стали колоть… Моня поплыл и стал молоть всякую чепуху, отрицая, что был в Рязани и вез куда-то спирт.

– Про какой такой спецталон вы говорите… Ничего у меня нет… А вот что генерал Лебедь скоро с казаками власть в России захватит, это я точно знаю…

– Ты, Моня, не финти. Мне про Лебедя неинтересно. Ты про ядерную бомбу все расскажи! – тормошил его Сазонов.

В это время на поляну вышла большая компания молодых людей.

Моня внезапно метнулся к идущему впереди морячку-дембелю, радостно обнял его, как старого знакомого, и заговорил с ним, как настоящий моряк.

Морячок тут же с Моней побратался:

– О, да ты – свой кореш, мариман… Где служил? На Северном, как и я… Пойдем с нами бухать! – и компания увела Моню с собой, не дав Сазонову и его помощнику опомниться.

– Так мы и не узнали про бомбу… – расстроился оперативник Паша.

– Скажи спасибо, что нам с тобой бока не намяли, – подвел итог неудачному задержанию Сазонов.

Паша вытаращился на него:

– А чего бы это они нам намяли? У нас же пистолеты при себе.

– Так мы ж с тобой в ментовской форме… Знаешь, как у нас современная молодежь ментов любит? Тут и пистолеты не помогут. Да и с двумя «макаровыми» против такой толпы много не навоюешь… Смяли бы нас в момент, оружие отняли, а то бы и лежать здесь оставили…

Больше Сазонову встретиться с Моней не удалось. А вот опосредованно он столкнулся с ним еще дважды.

В девяносто седьмом году, когда поехал к своему давнему знакомцу Манго в Дубрав Лаг – зону для иностранцев, в дорогу купил почитать детективный роман писателя Корецкого. Раскрыл его и замер – в романе шла речь о «грязной» ядерной бомбе и операции московских чекистов по ее обезвреживанию. Незнакомый писатель изложил буквально слово в слово всю ситуацию с Моней и пустопорожней беготней за ним самого Сазонова.

«Наверное, это сам Моня все Корецкому и пересказал… Ведь не бывает же таких совпадений!»

А во второй раз о Моне он прочитал из сводки о происшествиях в Московском регионе. В ней сообщалось, что сотрудники ГАИ долго гонялись за гражданином М. Он неправомерно пользовался спецталоном с красной полосой. При задержании гражданин оказал милиционерам сопротивление. В завязавшейся потасовке один из сотрудников ударил его своим жезлом. Гражданин М. упал и умер. У него оказалось слабое сердце.

Вот уж точно: не всегда тореадор побеждает быка…

Изучая личное дело Макара Григорьевича Кленова, Сазонов находил все новые параллели своей службы и дядиной. Им обоим выпало носить погоны чекистов во времена реформирования органов государственной безопасности страны.

В 1946 году состоялась очередная реорганизация: народные комиссариаты внутренних дел и государственной безопасности стали называться министерствами. В Министерстве государственной безопасности СССР уже в следующем году провели новые структурно-кадровые преобразования с целью более качественной борьбы с националистическими движениями в западных областях СССР. Согласно постановлению Совета Министров СССР от 20 января 1947 года, из МВД Литовской, Латвийской, Эстонской ССР, из УВД западных областей УССР и БССР в министерства и управления МГБ этих регионов передали личный состав отделов по борьбе с бандитизмом. Этим же решением в МГБ были переданы внутренние войска МВД. В апреле – марте 1947 года на Украине, в Белоруссии и в Прибалтике на базе отделов по борьбе с бандитизмом были сформированы управления по борьбе с националистическим подпольем. В том же году решением советского правительства вся работа по окончательной ликвидации националистического подполья возлагалась на МГБ СССР и его оперативные группы.

В результате образования в 1947 году специального Управления МГБ УССР в период с 1947 по 1950 год в Западных областях Украины было обезврежено семьдесят четыре тысячи тридцать три участника ОУН и их пособников. Из них арестовано сорок пять тысяч двести семьдесят два человека, убито тринадцать тысяч двести сорок семь человек, явилось с повинной пятнадцать тысяч пятьсот четырнадцать человек. Полностью ликвидированы три тысячи триста шестьдесят шесть ячеек ОУН – УПА, в их числе двести девяносто девять проводов, тысяча семьсот девятнадцать организаций и тысяча триста сорок восемь бандитских групп.

В 1947 году М.Г. Кленов участвовал в девяти специальных операциях в течение семидесяти одного дня. В первом полугодии он закончил семь дел, по которым проходили двадцать пять участников банд ОУН – УПА. Одновременно Макар Григорьевич привлекался к документированию преступной деятельности двадцати пяти обвиняемых по делу «Организации борьбы за свободу Украины (ОБЗВУ)», находившемуся в производстве у других оперативных работников.

За второе полугодие Макаром Григорьевичем было завершено тридцать пять дел, по которым проходило сто семь обвиняемых, в том числе девятнадцать групповых уголовных дел с девяноста одним обвиняемым. В суды различных инстанций он направил тридцать два дела на сто одного обвиняемого. Три уголовных дела на шесть человек были прекращены, как необоснованно возбужденные райотделами МГБ. На конец этого года в производстве у Макара Григорьевича осталось шесть дел на девятнадцать человек, и в том числе групповое дело на четырнадцать бандитов.

Помимо следственной работы, М.Г. Кленовым велась и агентурная деятельность. Следуя правилу – все проверять и перепроверять, вербовать агентов по принципу: чем больше, тем лучше, за указанное полугодие он приобрел семь источников информации, которые использовались для работы в составе агентурно-боевых групп. В результате этого арестовано еще семеро националистов.

Макар Григорьевич принимал участие в розыске и ликвидации бандгрупп Кармелюка, Шалана, Арсена, Синицы, убивших оперативных сотрудников МГБ. Участвовал он и в задержании представителя районного провода ОУН Росселя и нелегалки Малек.

Бандеровский террор против мирного населения стал главной причиной того, что в этот период большинство западных украинцев признали советскую власть и стали сотрудничать с органами государственной безопасности, отказав в поддержке националистическому подполью. ОУН продолжала существовать за счет субсидий англо-американских спецслужб и грабежей в местах дислокации банд.

По данным агентуры, на совещании членов Центрального провода ОУН в Иловском лесу Николаевского района Дрогобычской области, проведенном летом 1948 года, перед бандподпольем поставлены следующие задачи: «Во что бы то ни стало сохранить уцелевшие кадры. Свести до минимума боевые действия. Совершенствовать конспирацию и националистическую закалку. Переключить кадры ОУН главным образом на организационную и пропагандистскую работу. Усилить работу по созданию новых и укреплению существующих легальных звеньев ОУН среди молодежи и, прежде всего, среди учащихся».

Во многих областях Украины в послевоенные годы действовали организации юных помощников бандеровцев «Пластуны». Парубки и девчата носили еду боевикам в лесные схроны, вели наблюдение за передвижением воинских частей Советской армии и сообщали эти сведения бандитам, среди которых были их отцы, братья и другие старшие родственники. Профилактическая работа с молодежью тоже входила в сферу деятельности сотрудников государственной безопасности, в том числе и М.Г. Кленова.

В 1948 году он закончил тридцать семь дел, по которым проходило сто десять обвиняемых. Из них – семнадцать групповых дел на девяносто человек. В его производстве находились дела связной Чернявской и разведчицы надрайонного провода ОУН Кусяк; пропагандиста Сокальского окружного провода ОУН Дидуха; районного референта службы безопасности Бродовского районного провода ОУН Павлия. В результате кропотливой работы Макара Григорьевича по этим делам дополнительно арестовано сорок пять националистов и завербовано одиннадцать агентов.

С 5 по 29 октября 1948 года М.Г. Кленов участвовал в розыске и ликвидации бандгруппы, убившей депутата Верховного Совета УССР М.Р. Мацко. В том же году Макар Григорьевич участвовал еще в двух операциях, проведя в боевых условиях тридцать девять дней.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 октября 1948 года за выполнение специального задания Правительства он был награжден медалью «За отвагу».

Представления к этой награде в личном деле дяди Сазонов не нашел. Однако резонно предположил, что участие М.Г. Кленова в операции по розыску убийц депутата Верховного Совета УССР и дальнейшем расследовании этого преступления и является тем самым специальным заданием, за которое он награжден.

Звание старший лейтенант (уже без приставки – государственной безопасности) – присвоено М.Г. Кленову 26 августа 1948 года приказом МГБ № 2626. Приставка к воинскому званию исчезла, так как в это время он служил следователем, а этой категории сотрудников присваивали или звание юриста, или обычные воинские звания.

В 1949 году Макар Григорьевич работал над особо перспективными делами, связанными с членами центрального провода ОУН и содержателями конспиративно-явочных квартир бандподполья. В это же время им завербовано десять агентов. В производстве Макара Григорьевича находилось дело по обвинению Дмитришина, Мазур и еще шести человек, которые дали развернутые показания о своей националистической деятельности и назвали других известных им участников ОУН. Н.Д. Моравецкий – содержатель конспиративно-явочной квартиры связной Центрального провода бандподполья ОУН Анны, при его задержании дал показания на двадцать восемь участников ОУН и их пособников, с которыми встречалась связная. Связники Мельничук и Медынский также дали показания на своих подельников из бандподполья ОУН.

М.Г. Кленов расследовал и передал в суд дело по обвинению братьев Выдра – связников и содержателей явочной квартиры бандитской группы Лемиша-Кука, последнего из главнокомандующих ОУН.

Итоги работы Макара Григорьевича по этим уголовным делам руководство МГБ признало весьма результативными. Фигуранты дел оказались тесно связаны с главными главарями ОУН – руководителями центрального провода Туром-Шухевичем и Лемишем-Куком. В очередной аттестации за этот период отмечено, что М.Г. Кленовым по результатам следственных дел арестованы активные участники бандподполья ОУН Продан, Парубчак и другие. Дважды, с 14 по 22 июня и с 9 по 25 августа 1949 года, Макар Григорьевич участвовал в розыске бандитов центрального провода УПА под руководством краевого проводника Галиции по кличке Петро.

В это время пришлось Макару Григорьевичу поработать и под руководством легендарного Павла Судоплатова, который около полугода находился на Западной Украине и лично руководил операцией по поиску главаря ОУН – УПА Шухевича. По материалам уголовных дел, которые расследовал Макар Григорьевич, арестовано пятьдесят два оуновца и завербовано восемнадцать агентов. Еще десять агентов завербованы им годом позднее. Все эти ниточки в 1950 году привели к главарям бандподполья. Макар Григорьевич непосредственно участвовал в группе по розыску коменданта службы безопасности окружного провода Юрко и бандеровца Владко, являвшегося личным охранником Шухевича и Кука.

На основании полученных им данных в январе 1950 года проведена операция, во время которой арестованы наиболее активные участники подполья: священники Паснак, Чайковский, Вергун, Постригач, Головацкий и прочие униаты, ранее формально перешедшие в православие. Арестованный Вергун, как доверенное лицо Шухевича, систематически скрывал у себя ближайших его помощников – Галину Дидык (Анну), Дарину Гусяк (Нюсю) и других связных Центрального провода ОУН. Они сообщили, что в селе Дуговая Рогатинского района у священника Лопатинского скрывается мать личной связной Шухевича Нюси – Мария Гусяк. Все выявленные конспиративные квартиры Нюси взяли под оперативное наблюдение, а в некоторых – оставили засады с целью захвата связной при ее появлении во Львове.

Полную картину операции по ликвидации Шухевича Сазонову удалось составить по оперативным сводкам того времени и мемуарам непосредственного участника операции генерал-майора МГБ В.А. Дроздова.

3 марта 1950 года в УМГБ по Львовской области поступил телефонный звонок от агента Львовского УМГБ Полины. Она, в прошлом активная участница националистического подполья, добровольно явилась с повинной и в обмен на освобождение своего брата предложила МГБ помощь по задержанию Дарины Гусяк (она же – Нюся и Дарка). Полина сообщила своему куратору, что Гусяк должна посетить явку на улице Ленина. Немедленно по указанному адресу выехали сотрудники оперативной группы МГБ УССР, офицеры отдела 2-Н и отделения разведки Пятого (оперативного) отдела УМГБ. Напротив дома, на агитационном участке, оборудовали наблюдательный пост. Лейтенант МГБ Кристина, под видом домохозяйки, с пакетом в руках прогуливалась перед парадным подъездом дома. В 15.40 в дом вошла женщина, приметы которой совпадали с приметами Дарины Гусяк. Через час она вышла вместе с Полиной. Они зашли в трикотажный магазин на площади Мицкевича, попрощались, и Гусяк трамваем № 2 направилась в сторону вокзала, сойдя на улице Набайки. Около 18.30 ее задержали четыре оперативника. При обыске у Нюси обнаружили пистолет ТТ и ампулу с ядом, которую она пыталась проглотить. На допросах третьего и четвертого марта Нюся отказалась указать место, где прячется Шухевич. В связи с этим была разработана и блестяще проведена сложная агентурная комбинация, которую можно назвать классическим примером внутрикамерной разработки. Гусяк, подвергшуюся на допросе физическому воздействию, поместили якобы в тюремный «лазарет», под который переоборудовали обычную камеру.

В импровизированном лазарете Нюсю уже поджидала опытный агент Роза, бывшая сотрудница гестапо, согласившаяся сотрудничать с МГБ. Благодаря ее помощи уже был ликвидирован один из руководителей ОУН Дякив. Вечером Роза, густо измазанная зеленкой, якобы после полученных побоев, стала выстукивать азбукой Морзе «сообщение» в соседнюю камеру, а потом писать огрызком карандаша записку. Заинтригованная Гусяк попыталась заглянуть в текст записки, но Роза ее тут же спрятала. В конце концов Гусяк прямо спросила «подругу по несчастью», имеет ли она связь с подпольем.

Роза долго молчала, а затем поинтересовалась:

– Ты знаешь Монету? – Это была кличка Зарицкой, любовницы Шухевича, которая координировала работу его личных связных.

Зарицкую еще в 1947 году арестовали. При задержании она застрелила оперативного работника. Упоминание ее произвело на Гусяк нужное впечатление. Она кивнула утвердительно.

– Монета в соседней камере, – сказала Роза и предупредила: – Держи язык за зубами. Если выдашь меня, ночью задушу подушкой!

На следующий день Роза, вернувшись с допроса, сообщила, что, так как доказательств против нее у следствия нет, то ее скоро отпустят, и предложила передать записку «на волю».

Гусяк, забыв многочисленные инструкции, с радостью согласилась. В записке она написала: «Имейте в виду, что я попала в большевистскую тюрьму, где нет человека, который бы прошел то, что меня ждет, и не сломался. После первой стадии я держусь, но не знаю, что будет дальше. Обо мне очень много знают, а основные вопросы – о ШУ и ДИ (то есть о Шухевиче и Дидык). Меня захватили шестеро, и не было возможности покончить с собой. Знали, что у меня есть пистолет и яд». Записку Гусяк попросила передать Наталье Хробак в селе Белогорща в предместьях Львова и детально описала, как найти ее дом.

На основании полученной от Дарины Гусяк информации заместителем начальника Управления 2-Н МГБ УССР подполковником Шорубалкой, начальником УМГБ Львовской области полковником Майструком и начальником внутренних войск МГБ Украинского округа генерал-майором Фадеевым был разработан план операции по захвату или ликвидации Волка (одна из кличек Шухевича). Отпечатанный в единственном экземпляре план утвердили генерал-лейтенант П.А. Судоплатов и заместитель министра госбезопасности УССР генерал-майор В.А. Дроздов.

Для оцепления района действий по четырем участкам операции привлекли шестьдесят оперативников, триста семьдесят шесть солдат внутренних и пограничных войск МГБ. Сто семьдесят человек предназначалось для досмотра объектов, триста двадцать находилось в резерве. 8-я рота 10-го стрелкового полка 62-й дивизии внутренних войск под командованием капитана Пикмана блокировала не только дом, который указала Гусяк, но еще несколько домов, в которых мог находиться Шухевич.

Внезапно из дома Натальи Хробак вышел ее сын Данил. Оперативники допросили его и выяснили, что в центре села находится дом сестры его матери Анны Конюшек. Ее домработница по приметам похожа на помощницу Шухевича Галину Дидык.

В восемь часов утра 5 марта полковники Майструк и Фокин в сопровождении группы оперативников и солдат внутренних войск подошли к двухэтажному дому, который указал Данил Хробак. На первом этаже жил председатель сельсовета. В боковом помещении находился небольшой кооперативный магазин, а на втором этаже располагались две комнаты и кухня. Также имелся большой чердак.

Они потребовали у Дидык предъявить документы. Она пыталась выдать себя за Стефанию Кулик, переселенку из Польши, но оперативники сразу же ее опознали и предложили передать Роману Шухевичу, чтобы он сдался, обещая сохранить ему жизнь. Дидык отказалась это сделать.

Шухевич в этот момент находился в специально оборудованном тайнике – в отгороженной деревянной перегородкой небольшой части коридора второго этажа с двумя раздвигающимися простенками и выходом на лестницу. Выход прикрывал ковер. Во время обыска помещения из-за деревянной перегородки Шухевич открыл стрельбу. В это время по лестнице поднимались начальник отделения Управления 2-Н МГБ УССР майор Ревенко и полковник Фокин. Ревенко сразу был убит.

Шухевич выскочил из укрытия с пистолетом и гранатой в руке и бросился вниз по ступенькам, где наткнулся на полковника Фокина. В это время со двора подбежал сержант Полищук и автоматной очередью убил бандита. В убитом опознали главаря подполья западных областей Украины Романа Иосифовича Шухевича, известного под кличками: генерал Тарас Чупринка, Тур, Белый, Старый и другие. В 8 часов 30 минут утра операция была завершена.

Органы госбезопасности достигли своей цели – Роман Шухевич был ликвидирован. Однако никого из участников операции не представили к награждению орденами и медалями. Руководство МГБ осталось недовольно ее итогами: крупных руководителей ОУН – УПА всегда старались брать живыми для дальнейшей оперативной и пропагандистской работы. Только сержант внутренних войск Полищук, лично убивший Шухевича, получил благодарность и премию в тысячу рублей.

Однако оперативникам удалось захватить Галину Дидык. Она вместе со своими подругами Зарицкой и Гусяк сообщила адреса ста пяти явочных квартир, три десятка из которых находились во Львове. На основании их показаний к августу 1950 года было арестовано девяносто три участника националистического подполья, завербовано – четырнадцать и находилось в разработке – тридцать девять человек.

Проверкой этой информации занимался и Макар Григорьевич Кленов. Он активно участвовал в проведении обысков, допросов, задержаний и арестов членов бандподполья. По результатам работы ему объявили благодарность. Приказом МГБ УССР наградили часами за проявленную инициативу, настойчивость и целеустремленную работу по ведению следствия.

В том же году Макар Григорьевич Кленов путем умелого сочетания следственных и оперативно-агентурных мероприятий получил весьма ценную информацию о существовании террористической группы и подготовке теракта против руководящих работников партийно-советского аппарата Львовской области. В ходе реализации данной информации арестовано четыре человека и изъято два пистолета. Он расследовал особо резонансные и громкие уголовные дела Лесного и Хробак.

По результатам этих дел М.Г. Кленову вторично объявили благодарность и снова вручили ценный подарок – часы за проявленную инициативу, позволившую обнаружить бункер Кука-Лемиша.

В бункере обнаружили инструкцию низовым организациям ОУН о необходимости сбора на территории СССР разведывательных данных для американских спецслужб. Инструкция обязывала все организации националистов приступить к сбору шпионских сведений и как можно быстрее информировать руководящие центры, в частности, главный центр пропаганды центрального провода ОУН, о добытых материалах.

Интенсивная борьба с бандподпольем проводилась и в 1951 году. Макар Григорьевич Кленов провел пятьдесят один день в боевой обстановке, участвуя в восьми специальных операциях. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 июня 1951 года он был награжден медалью «За боевые заслуги», а 5 ноября того же года приказом МГБ № 5051 ему присвоено звание капитан.

«Не ходи по косогору, сапоги стопчешь!» – предупреждал острослов Козьма Прутков. Этот псевдоним долго скрывал имена четырех барчуков-литераторов девятнадцатого века. От нечего делать они бесились с жиру, фрондировали, надсмехались над государевой службой и служаками.

Сазонов никакого жира накопить не успел. Ходил туда-сюда, взад и вперед по жизненным косогорам. Истоптал не один десяток пар сапог, форменных башмаков и неформенных туфель… Подгоняемый начальством, обстоятельствами и личной «придурью», так старательно вытаптывал служебное «бездорожье», что порой и переобуться было некогда.

Осень девяносто шестого и всю зиму девяносто седьмого годов в отделе Сазонова велась работа по делу лейтенанта ГАИ Михаила Моторико.

К Сазонову поступила оперативная информация, что в ОВД закрытого военного городка Чехов-7 за взятки регистрируются нерастаможенные иномарки. Коллеги из МВД пообещали эту информацию проверить. Официальную проверку назначили на первое декабря. А накануне ночью в кабинете чеховского отделения ГАИ произошел пожар, и вся документация на зарегистрированные за несколько месяцев машины, как нарочно, оставленная инспектором Моторико на столе, сгорела. И проверять оказалось уже нечего.

По случаю пожара милицейское начальство назначило служебную проверку. Лейтенант милиции Моторико получил выговор за халатность в хранении документации. Однако несмотря на взыскание, его сразу перевели на инспекторскую должность в ГАИ закрытого военного городка Серпухов-15.

Вскоре до Сазонова дошла новая информация, что и там предприимчивый лейтенант регистрирует нерастаможенные автомобили, взимая за это с заинтересованных лиц от двух до четырех тысяч долларов США в зависимости от марки машины. Источник сообщал, что «крышует» его подполковник Александр Максименко из вышестоящего управления МВД, курирующего все закрытые военные городки.

Сазонов договорился с прокуратурой о совместной проверке поступившей информации. Назначили дату выезда в Серпухов-15. Но «протекло» вниз, и лейтенант Моторико решил уничтожить компрометирующую документацию. Он предложил исполняющему обязанности начальника ОВД Геннадию Глотову погрузить документы ГАИ в автомобиль, повезти их в вышестоящее управление МВД, а по дороге инсценировать угон машины, которую вместе с бумагами утопить. Источник сообщил Сазонову, что в тот же день в серпуховское ОВД пришла телефонограмма из вышестоящего управления о необходимости привезти туда документацию ГАИ. Как позднее выяснилось, телефонограмма была передана от имени дежурного, который в управлении даже не значился. Вероятнее всего, ее отправил в ОВД подполковник Максименко, давая своему подопечному Моторико официальную возможность осуществить план по уничтожению документов.

Однако руководитель ОВД Глотов от преступного плана, предложенного Моторико, отказался. Для сохранности документов он приставил к кабинету вооруженную охрану. Когда в военный городок прибыли Сазонов с оперативниками и сотрудники прокуратуры, Глотов немедленно доложил им о преступном замысле подчиненного. Прокуратура изъяла все документы о незаконной регистрации автомобилей.

В результате следственно-оперативных действий выяснилось, что подельниками Моторико и Максименко являлись отставной армейский офицер Владимир Зимницкий, в недавнем прошлом – заместитель начальника штаба воинской части и начальник ГАИ Серпухова-15 Фисюков. Зимницкий с помощью Фисюкова регистрировал на подставных лиц ввезенные в Россию по поддельным документам из Белоруссии не прошедшие таможенного оформления машины, а также автотранспорт, находящийся в розыске. При этом Зимницкий передавал Фисюкову взятки в размере от ста до пятисот долларов за каждый незаконно зарегистрированный автомобиль.

После отстранения Фисюкова от занимаемой должности Зимницкий объединился в преступную группу с Моторико, Максименко и с сотрудником автомагазина «Вираж» Зуевым. Через своих знакомых он подыскивал не прошедшие таможенного оформления автомобили, а также подставных лиц для оформления на них документов, как на владельцев этих машин. Затем гаишники, используя поддельные бланки паспортов транспортных средств, поддельные печати и штампы отделения ГАИ Серпухов-15, оформляли документы. В автомагазине «Вираж» документально проводились фиктивные сделки купли-продажи: выписывались справки-счета на имя подставного лица либо на реального гражданина, заплатившего Зимницкому деньги за приобретение автомобиля. Купленная иномарка уже официально регистрировалась в ГАИ по месту жительства ее нового владельца. А когда это отделение ГАИ направляло запрос в Серпухов-15 о том, законно ли иномарка стояла на учете, оттуда направлялся положительный ответ, скрепленный поддельной печатью. Эту печать изготовил бывший уголовник Кульков по прозвищу Самара, которого задержать так и не удалось: во время следствия он скрылся, и вскоре обнаружили его труп с признаками насильственной смерти…

Сазонова после дела Сатрапа, казалось бы, ничто уже не могло удивить. Но в деле Моторико поражали не только масштаб злоупотреблений и взяток в спецотделах милиции и спецпрокуратуре закрытых военных городков, а невиданный прежде цинизм подельников, готовых ради наживы преступить все нормы нравственности и права.

Совместно с Генеральной прокуратурой Сазонов добился запрета на регистрацию в ОВД закрытых военных городков только что прибывших из-за границы иномарок.

В ходе расследования дела Моторико выяснилась неблаговидная роль одного азербайджанца – следователя по особо важным делам или по-простому – «важняка» из спецпрокуратуры закрытого городка. Он торговал изъятыми машинами. Механизм преступления был прост: на руки водителю выдавалось постановление Генпрокуратуры о передаче автомобиля на ответственное хранение, якобы из-за отсутствия места для хранения вещдоков на штрафстоянке… Машина находилась в межнациональном розыске, но с этим постановлением могла спокойно перемещаться по стране и за ее пределами. Цена «бумаги» была немалой, и азербайджанец хорошо погрел руки.

Разоблачить его помог молодой следователь. В разговоре выяснилось, что он служил в пограничной маневренной группе в Афгане как раз в то время, когда эти группы как кадровик особого отдела округа курировал Сазонов.

В присутствии своего сотрудника Сазонов поинтересовался у следователя:

– Помнишь, как звали вашего опера?

– Помню. Майор Петров Иван Дмитриевич, – заученно отозвался следователь.

– А начальника особого отдела твоего отряда?

– Подполковник Сидоров Юрий Кузьмич.

– Молодец! Хорошая память… – похвалил Сазонов.

Выйдя из кабинета следователя, задал вопрос своему сотруднику:

– Ты что-нибудь понял, Саша?

– Никак нет, товарищ подполковник. Разве что вы здесь случайно однополчанина встретили…

– Эх, сразу видать, что ты срочную не служил! Иначе бы тут же допер, что солдат-срочник фамилию своего взводного и ротного запомнить не может. А если уж он знает по имени-отчеству опера и начальника особого отдела, то точно – наш агент. Значит, неоднократно встречался с кураторами на явках, где к особистам принято обращаться только по имени и отчеству… Уразумел? Этот следак – наш человек. Он когда-то дал КГБ подписку. Но по молодости лет еще не знает, что вербовать агентуру среди сотрудников его ведомства нам нельзя. Возможно, себя до сих пор нашим агентом считает. Ты это дело будешь дальше вести. Вот и работай с ним, как с агентом! Докладывай мне о результатах!

Результат работы со следователем, бывшим пограничником, не замедлил сказаться – вороватого «важняка»-азербайджанца удалось посадить на скамью подсудимых вместе с другими мошенниками…

В Серпухове-15 Сазонов отличился еще в одном важном деле – провел операцию по устранению дыр в ограждении специальной территории. Для того чтобы первый раз попасть внутрь этого закрытого городка, ему, равно как и его подчиненным, пришлось пройти с десяток согласований, выписать несколько пропусков. И на КПП их досматривали, как иностранцев при прилете в международный аэропорт Шереметьево. Когда же стали по делу Моторико беседовать с жителями городка, вдруг выяснилось, что в заборах вокруг территории имеется с десяток дыр. Протоптаны настоящие козьи тропы, и проникнуть в городок, минуя КПП, не составляет никакого труда любому злоумышленнику, хоть пешком, хоть на велосипеде и даже на мотоцикле с коляской.

В Сазонове взыграл бывший пограничник. Он немедленно подготовил донесение в соответствующий главк МВД и в военную контрразведку. По окончании работы в городке с удовлетворением наблюдал, как засуетились местные отцы-командиры, устраняя подмеченные им недостатки.

Почти одновременно с передачей дела Моторико в суд Сазонов в мае девяносто седьмого года получил звание полковника и приглашение приехать на юбилей родного военно-политического училища в Курган.

Повидаться с бывшими однокашниками хотелось, и Сазонов решил выпросить у своего нового начальника краткий отпуск за свой счет.

Новый начальник генерал Накатов заслужил меткое прозвище «парадный генерал». Он много лет назад прибыл в органы – и сразу на руководящую должность по очередному партнабору. Как и положено партийному функционеру советской поры, Накатов во всех ситуациях сохранял величественное спокойствие и безапелляционность суждений.

Однажды, увидев летящего на всех парах по коридору Сазонова, он остановил его вопросом:

– Михаил Иванович, ты чего такой взъерошенный? Почему торопишься? Ты же начальник отдела. Тебе передвигаться надо степенно.

– Товарищ генерал, понимаете, куча проблем… – попытался отговориться Сазонов.

Накатов смерил его внимательным взглядом сверху вниз:

– Что за проблемы?

– Кадровые в основном…

– Ну, какие у тебя, Михаил Иванович, кадровые проблемы могут быть? Вот у меня – проблемы! Вчера прихожу, а в приемной ждет начальник направления из пятого отдела. Приглашаю его в кабинет, он выкатывает жалобу на своего коллегу, который накануне подал мне рапорт по тому же случаю, но с другой стороны… А суть конфликта в чем? Оба оказались на разборке двух преступных сообществ, которые «крышевали»: один – этих, другой – тех… А теперь жалуются друг на друга. Вот это проблема! А у тебя что?..

Тут Накатов прочитал длинную лекцию, как надо поступать руководителю, чтобы у него и волки были сыты и овцы целы.

К любому вопросу, особенно к кадровому, генерал подходил неторопливо, мог решать его месяцами, полагая, что представление для назначения на должность или к награде должно сначала отлежаться, как это было заведено на закате советских времен, и только потом реализовываться или отклоняться. Особой любовью Накатова являлось редактирование рапортов, пояснительных записок и писем, адресованных в разные структуры. Тут уж он был мастером на все руки – мягким карандашом безжалостно, как учитель русского языка, правил написанное, уделяя внимание и логике изложения, и построению предложений, и особенно знакам препинания. При этом Накатов так нажимал на карандаш, что никаким ластиком генеральские поправки не удалялись. После каждой такой редактуры авторам докладных приходилось метаться по всему управлению, обещая коллегам все, что угодно, за новый и весьма дефицитный служебный бланк.

Подойдя к Накатову за разрешением на поездку в Курган, Сазонов особо на успех не рассчитывал. Но новый начальник оказался в благодушном настроении и рапорт подписал быстро и без правок. Правда, с одной оговоркой:

– Добро, Михаил Иванович, поезжай на юбилей родного политического училища. Альма-матер – дело святое. Только сначала скатайся-ка ты в Мордовию, в Явас… Коллеги обратились к руководству с просьбой откомандировать тебя к ним для оказания помощи в вербовке одного заключенного. Они давно положили на него глаз. У тебя, по их данным, с этим потенциальным источником, налажен должный психологический контакт. Поезжай и помоги коллегам.

«Наверное, Иенг Манго заупрямился и опять сотрудничать отказывается… Ведь почти два года уже сидит», – подумал Сазонов.

Он отправился в ИТК для иностранных граждан для встречи со своим старым знакомцем из Камбоджи, за которым несколько лет назад гонялся по Москве, занимаясь делом «оборотней». Сазонов когда-то обещал Манго, что в колонии его обязательно навестит и поставит сотрудничество с органами на официальную и долговременное основу.

«Вот и сдержу данное слово!» – обрадовался он стечению обстоятельств. Вопреки либералам, внедряющим в общественное сознание домыслы о бесчеловечной специфике деятельности спецслужб, в которой лишь цель оправдывает средства, Сазонов следовал наказам старых чекистов, видел в своих подопечных прежде всего людей и всегда старался данные им обещания выполнять.

В Мордовии на станции Зубова Поляна Сазонова встретил майор Угрюмов – куратор Майкла по ИТК, крепыш со смешно торчащими ушами.

По дороге в Явас – центр легендарного ДубравЛага, он неустанно благодарил «московского гостя» за доставшийся им «источник», с которым они сразу же установили тесный контакт и теперь успешно сотрудничают, решая неотложные оперативные задачи.

– А меня тогда зачем дернули, если у вас все на мази? – недоуменно спросил Сазонов. – Неужели что-то перепроверить надо?

Сазонов знал, что такие проверки иногда проводятся при помощи оперативного сотрудника, нашедшего источника информации, особенно если возникает подозрение, что агент повел двойную игру. Мысль об этом промелькнула у него, но все тревоги тут же развеял майор с угрюмой фамилией и с улыбкой изложил подлинную причину вызова.

– Мы, товарищ полковник, когда искали повод, чтобы вас пригласить, примерно так и написали для руководства. Ну, а если по чесноку, Манго очень просил устроить ему встречу с вами… Недели не проходило, чтобы он мне о вас не напомнил. Вот, мы в виде поощрения и решили вас к нам вызвать… Да и самим захотелось с вами лично познакомиться и простое чекистское «спасибо» сказать за такого ценного кадра! Хотя… – тут Угрюмов немного замялся, – и свою корысть тоже имеем: просим посодействовать, чтобы Майкл у нас свой срок «дочалился» и его за границу не экстрадировали…

– Ну, вы и деятели, – не зная, сердиться или радоваться тому, что только что услышал, пробормотал Сазонов. – Ладно, с отменой экстрадиции помогу…

Встреча с Манго и последующие неофициальные мероприятия с коллегами прошли по высшему разряду.

Майкл обрадовался Сазонову, как родному, и тут же подтвердил свои обязательства и впредь работать с Конторой. Более того, он искренне и многократно благодарил Сазонова, что тот вырвал его из рук преступных земляков, которые неизбежно привели бы его к гибели и «нравственной деградации». Профессорский сынок, именно так и сказал.

Явасовские оперативники тоже оказались на высоте: «дастархан» накрыли по высшему разряду и поделились с Сазоновым интересными историями из своей жизни, которые слушать не переслушать, лишь бы водка не кончалась. А водка, и местная самогонка, и дагестанский коньяк лились рекой… И в обратный путь гостеприимные хозяева тормозком с едой и напитками снабдили. Усадили Сазонова в вагон СВ если и без духового оркестра, то с таким пиететом и благими напутствиями, с какими провожают доброго друга…

Словом, поездка в Мордовию получилась чем-то вроде преддверия юбилейных торжеств в Кургане, куда по прибытии из командировки вылетел Сазонов.

Большой транспортный Ил-76, выделенный Федеральной пограничной службой для доставки из Москвы выпускников КВВПАУ разных лет, совершил мягкую посадку.

Курган встретил прибывших теплым дождем-спринтером и по-особенному ярким майским солнцем.

Организаторы юбилейных торжеств, в подавляющем большинстве – бывшие выпускники училища, осевшие в разных учреждениях от правительства региона до военкомата, радушно встретили однокашников. Ослепительно блестела медь военного оркестра, выстроенного на летном поле у трапа самолета. Гулко бухали литавры, пронзительно звенели трубы. После объятий и громогласных приветствий гостей усадили в «икарус» и в сопровождении машины ГАИ с сиреной и мигалкой повезли на Увал.

В этом поселке раньше располагалось единственное в Вооруженных силах СССР авиационное военно-политическое училище, а ныне базировалось училище пограничной авиации.

Сазонов несколько лет жизни носил пограничную фуражку с авиационными крылышками и надеялся встретить в училище кого-нибудь из бывших сослуживцев.

Разглядывая в окно автобуса пейзажи Кургана и его окрестностей, Сазонов впал в некоторую, не свойственную ему, задумчивость. Размышляя о прошлом, он сделал неожиданный вывод, что в молодости силы души человека нацелены на будущее. Будущее питается надеждами и мечтами. Они основаны на воображаемой возможности обретения счастья. Глупая молодость терзается от того, что счастье кажется ей недостижимым и таким далеким. Она не знает, что именно надежды и мечты и составляют счастье юных лет.

Сазонов вдруг совершенно отчетливо ощутил себя снова двадцатилетним. Разве не подлинное счастье, когда мысли твои окрылены, быстротечны, легко сменяют одна другую, становятся все более и более отвлеченными, вздымаются выше и выше, унося тебя в метафизических рассуждениях в области необъятные и недостижимые, а потому загадочные и многообещающие.

Зрелость, умудренная ошибками и неудачами, куда осторожней, критичней и приземленней, если не сказать – мрачнее… Мечты в эту пору уже мало что сулят, скорее предупреждают и осаживают…

Впрочем, в этот день ни о чем мрачном Сазонову думать не хотелось. Даже прошлые проблемы казались ему теперь чем-то вроде веселого приключения.

Вспомнилось, как пришлось выкручиваться на медкомиссии с прохождением офтальмолога. Сазонов, как выяснилось в девятом классе, когда проверяли допризывников, различает не все цвета радуги. В обычной жизни он и не замечал этого. Но медкомиссию в военное училище с диагнозом дальтонизм явно пройти бы не смог… Помогла солдатская смекалка и взаимовыручка. Комиссию по зрению за Сазонова прошел другой абитуриент, а он за него сдал зачет по физподготовке. И только на четвертом курсе при прохождении выпускной медкомиссии обнаружилось, что старший сержант и замкомвзвода Сазонов – дальтоник. Тут уж ему бы точно не избежать отчисления, если бы не комбат Туляков – любитель строевых песен.

По-волжски окая, полковник сердито спросил тогда:

– Товарищ Сазонов, почему обманули комиссию?

Сазонов с дрожью в голосе, вполне объяснимой возможностью скорого отчисления, вытаращил на Тулякова свои, не различающие некоторые цвета радуги, глаза и оттарабанил громко, как барабан в училищном оркестре:

– Очень хотел Родине служить, товарищ полковник! С детства мечтал стать советским офицером. Готов служить, преодолевая природный недостаток!

– Эко, готов он служить… А как ты, товарищ старший сержант, сумел на втором курсе сдать на водительские права? – хитровато прищурился полковник, неожиданно переходя на «ты».

Сазонов чистосердечно признался:

– Так ведь и дурак запомнит, где на светофоре какой цвет расположен…

Туляков окинул Сазонова оценивающим взглядом, как будто видел его впервые:

– Ладно, иди учись дальше, старший сержант! Песни у тебя во взводе уж больно хорошие! Только эту вашу «Курсанточку» пойте за территорией училища.

Популярная среди курсантов песня о поцелуях под липкою с молодой девушкой была вполне целомудренной и называлась «Студенточка». Но комбат все песни переиначивал на свой лад. У него даже «Прощание славянки» именовалось: «Прощайте, славяне». Для Тулякова «Студенточка» была как красная тряпка для быка. Он не однажды выговаривал Сазонову, запрещая ее исполнять во время вечерней прогулки. Вечерняя прогулка – это проход строем по плацу, как правило, с исполнением строевых песен. Когда комбат заступал ответственным по училищу, Сазонов его требование выполнял неукоснительно. Но в его отсутствие разрешал взводу петь любимую песню. Но когда встал вопрос об исключении из училища, он был готов и вовсе «Студенточку» удалить из взводного репертуара, только бы остаться.

Волею Тулякова его не отчислили. Впрочем, Сазонов мог вылететь из КВВПАУ еще однажды, после того как его рота на последнем курсе объявила голодовку. Командиры-единоначальники стали сразу же искать крайних, и одним из них вполне мог оказаться Сазонов.

Происшествие явилось данью глупой мальчишеской традиции. В военно-политическом училище таких «забав» было немало, скажем, раскрашивание самолета на постаменте на выезде из Увала или подбрасывание серебряных монет при прохождении выпускников по плацу, которые потом старательно собирали первокурсники… Но это уже в дни выпуска. А во время последнего года учебы очередной четвертый курс однажды обязательно отказывался от приема пищи, находя для этого маломальский повод: будь то несправедливое наказание кого-то из сокурсников, завышенные требования ротных командиров, задержка с увольнением в город и тому подобное.

Обыкновенно четверокурсники отказывались от ужина. Делалось это публично, по прибытии в училищную столовую. Она славилась отвратительными блюдами, вызывающими приступы гастрита, осклизлыми алюминиевыми тарелками и ложками, отмыть которые от въевшегося жира напрасно старался очередной наряд.

«Голодовка! Четвертый курс объявил голодовку!» – весть об этом немедленно разносилась по училищу. В столовую вызывался дежурный по училищу, а курсанты демонстративно возвращались в казарму.

Естественно, о событиях такого рода следовал оперативный доклад генералу. И начиналась кутерьма: в казарму прибывали училищные начальники, отказников начинали пугать, уговаривать, убеждать… В конце концов проблема, послужившая поводом для протеста, разрешалась в пользу «голодающих», и жизнь в училище возвращалась на круги своя. Но именно с этого момента четвертый курс получал признание у младших однокашников: курсантов выпускного курса узнавали в лицо, пропускали без очереди в буфете, безоговорочно принимали от них замечания по форме одежды и поведению…

Однокурсники Сазонова взбунтовались из-за того, что командир роты задержал увольнение в город в субботу, сначала отправив всех на самоподготовку, а после объявил, что идти подчиненным в увольнение голодными позволить не может. И приказал вести роту на ужин в полном составе. Это тоже было нарушение установившегося правила: обычно уходящих в увольнение не задерживали, и на ужин в курсантскую столовую шли только те, кто оставался в казарме…

С первокурсниками или второкурсниками еще можно было проделывать нечто подобное. Но с почти офицерами, как сами себя уже воспринимали четверокурсники, такое не прокатывало. Еще месяц назад они стажировались в должностях командиров взводов, на себе испытали, что такое руководить, отдавать приказы, добиваться их исполнения, почувствовали себя людьми ответственными и в какой-то степени независимыми и уважаемыми… И вдруг такое солдафонское отношение со стороны любимого ротного командира…

Последствия сказались незамедлительно. На ужине рота почти в полном составе отказалась от приема пищи. За исключением тех, кто в это время был в карауле, и заместителя командира третьего взвода старшего сержанта Сазонова.

От занесения в разряд зачинщиков «голодовки» и исключенных затем из училища Сазонова спасло то самое несчастье, без которого и счастья не бывает.

Перед самым построением на ужин его вызвал в канцелярию командир роты майор Высоковский. Майора любили и побаивались. Невысокого роста, плотно скроенный и всегда подтянутый, он был довольно остер на язык. Если кого пропесочит перед строем, то обязательно превратит этот воспитательный процесс в анекдот, да так изощренно, что потом весь год однокурсники будут в пропесоченного пальцем тыкать. Но при всем этом своим ротным курсанты гордились, считая его строгим, но справедливым.

Но и добрый конь оступается. На этот раз ротный стал строгать Сазонова совершенно несправедливо, поверив жалобе на него, поступившей от лейтенанта Пастуховича. Лейтенант только что выпустился из командного училища, по возрасту оказался младше Сазонова и шарахался от собственной тени. Не зная, как правильно построить отношения со своими подчиненными, пытался завоевать уважение к себе непомерной требовательностью. То устроит проверку содержимого курсантских тумбочек, то за якобы плохую заправку постелей или за плохо, по его мнению, почищенный автомат, лишит своего замкомвзвода увольнения в город, где его ждали молодая жена и дочь. И главное, взводный постоянно плакался ротному, что Сазонов и командиры отделений его не уважают, ни во что не ставят, над его командами насмехаются…

По поводу очередного поклепа Пастуховича и устроил Сазонову выволочку Высоковский. Ротный грохотал на всю канцелярию, все больше распаляясь от собственных слов. Сазонов стоял навытяжку, с трудом сдерживаясь, чтоб не надерзить в ответ. Чем закончилась бы экзекуция, неясно, но в канцелярию неожиданно вошел начальник кафедры научного коммунизма подполковник Амбаров, дежуривший по училищу. Он хорошо знал Сазонова по занятиям в кружке молодого лектора-международника и даже дал ему рекомендацию для вступления в члены КПСС. Появился Амбаров в канцелярии как спасательный круг. Бабушка Сазонова в подобных случаях говорила просто – Бог его привел.

Подполковник мгновенно оценил ситуацию и попросил ротного отпустить Сазонова, а сам остался с Высоковским наедине. Сазонов вышел из канцелярии, когда рота строилась для выдвижения на ужин. Сазонов попросил у старшины разрешения на ужин не ходить, сославшись на отсутствие аппетита после полученного нагоняя. Старшина понимающе кивнул и разрешил остаться в казарме.

Это обстоятельство сыграло Сазонову на руку, когда начались разбирательства по поводу отказа роты от приема пищи. Окажись он в столовой в том раздраженном состоянии, в каком тогда пребывал, точно попал бы в число зачинщиков массового проявления негативных эмоций. А так – все обошлось для него без последствий. «Алиби» подтвердили и старшина роты, и подполковник Амбаров, который, выйдя от ротного, заговорил с Сазоновым и подбодрил его. К тому же и взвод Сазонова как раз в это время находился в карауле…

Но кому-то из сокурсников не повезло. Правда, в первую очередь отчислили тех, у кого оказались «хвосты» по прошлой сессии, но в документах по недомыслию указали, что поводом послужил отказ от приема пищи. Информация об этом дошла до политуправления ВВС: родители отчисленных стали писать жалобы во все инстанции, и понаехали в Курган разные проверяющие и комиссии изо всех ведомств. За исключение кому-то из старших начальников досталось на орехи: четверокурсников из училища имел право исключить только главком ВВС. Воистину: судьба – это совокупность глупостей, которые человек устраивает себе в большинстве случаев сам.

…Встреча с однокашниками запомнилась построением на плацу, общением с постаревшими преподавателями и ротным Высоковским, которого все приехавшие выпускники благодарили за школу жизни и особенно за опыт командования подразделением и умение выстраивать отношения с личным составом. Романтикой прошлого повеяло от ночевки в родной казарме, где многие из прибывших так и не уснули до утра, предаваясь курсантским воспоминаниям и злоупотреблению привезенными с собою запасами горячительного.

Современной российской реальностью на Сазонова пахнуло от известия, что борт, на котором они прилетели из Москвы и который должен был отвезти их обратно, на дни юбилея отогнали на запасной аэродром в Омск. Сделали это из-за возможной угрозы теракта – не каждый день столько полковников и генералов из разных ведомств в одном самолете вместе собирается…

На торжественном ужине, в одном из ресторанов Кургана, где собрались выпускники 1978 года, каждый кратко рассказывал о себе и о своих достижениях, если таковые имелись. Но это почти никому не удалось, так как очередного рассказчика перебивали новыми здравицами в честь училища и командиров, во здравие преподавателей и процветание российской армии.

О себе Сазонов никому и ничего не говорил, помня, что его ведомство публичности не любит, но каким-то непонятным образом некоторые сокурсники разузнали, где он служит, и относились к нему с подчеркнутым уважением. Выяснилось, что это Баляскин, бывший сержант из соседней роты, а ныне отставной подполковник, пустил слух, что Сазонов – птица высокого полета: служит на Лубянке и стоит на генеральской должности, вот-вот лампасы получит…

Сазонов собрался Баляскина найти и отчитать за бестолковый, никому не нужный треп. А он сам тут как тут, нарисовался навеселе и с неожиданным предложением:

– Послушай, Миша… – панибратски начал, но тут же, спохватившись, перешел на имя-отчество Баляскин. – …Михаил Иванович, а давай создадим с тобой клуб выдающихся людей нашего выпуска! Дай мне свой номер мобильного телефона, я тебя в список включу… – помахал Баляскин перед его носом салфеткой, на которой вкривь и вкось было написано несколько фамилий и телефонных номеров.

Сазонов поморщился, но все же поинтересовался:

– Зачем какой-то клуб? Мы и так – однокашники. Считай, все в одном клубе бывших кваповцев пожизненно состоим…

Баляскин хихикнул, отчего его толстое лицо приобрело вид подгоревшего блина:

– Все да не все, Михаил Иванович… А если и состоим, то в разных клубах… Одни, как майорами уволились, так только военруками в школах и могут подрабатывать… А другие… – Тут он мечтательно закатил свои маленькие оплывшие глазки и продолжал: – Вон, Коля Дмитров стал большим начальником в кадрах ВВС, ты – будущий генерал на Лубянке, Мишка Крикунов – в администрации Тверской области сидит на хлебной должности, а Витька Шумков – шишка в Газпроме… Если объединимся, то любой вопрос для нас решить будет, как два пальца об асфальт… Понимаешь, какие перспективы тогда откроются?

Сазонов кивнул, решив про себя номер телефона бывшему сержанту не давать, ибо увиделось ему в желании Баляскина объединить успешных сокурсников в отдельное сообщество что-то неискреннее и нечистоплотное. Померещился ему в этой инициативе Баляскина, еще в училище слывшего хитрованом и пройдохой, тайный умысел – выступая в роли координатора услуг по взаимопомощи бывших однокашников, погреть на этом руки, иначе говоря, провернуть при помощи «приподнявшихся» товарищей свои личные корыстные делишки.

Он хотел отойти от назойливого Баляскина, но тот удержал его за рукав пиджака:

– Михаил Иванович, а давай я тебя сведу сейчас с Валерой Пронем, из нашей, седьмой роты… Вон, он за тем столом сидит, в сером костюме… – он ткнул пальцем куда-то в сторону. – Да ты должен его помнить: Валерка сержантом был, как мы с тобой… А сейчас возглавляет афганское общество в Москве… Ты вроде тоже бывал за «речкой»? – блеснул в очередной раз осведомленностью Баляскин.

– Доводилось… – пробормотал Сазонов.

В Афганистане Сазонов бывал многократно.

Военнослужащие сухопутных войск служили в ДРА по два года, армейские авиаторы – по году. А офицеры и прапорщики пограничной авиации вылетали на загранобъект Гульхана несколько раз в году. Загранобъектом называлась вертолетная площадка у афганского кишлака. Экипажи, сменяя друг друга, за годы афганской войны успевали провести в боевых условиях ничуть не меньше, чем коллеги из ВВС, и даже догоняли по боевой выслуге мотострелков и танкистов. Пограничники действовали только в стокилометровой зоне от советско-афганской границы. Сначала они только вели разведку и сбор данных о противнике, о настроениях местного населения. Позднее их задачей стало недопущение прорыва на советскую территорию вооруженных отрядов моджахедов, нанесение ударов по скоплению бандформирований, досмотр и борьба с караванами, перевозящими вооружение и наркотики. Зона действия погранвойск в этот период была расширена до двухсот километров вглубь территории Афганистана – и появились постоянные пограничные гарнизоны.

Полк, где служил Сазонов, активно участвовал во всех боевых мероприятиях, проводя воздушную разведку, доставляя в труднодоступные районы десантно-штурмовые маневренные группы, нанося по моджахедам ракетные и бомбовые удары, эвакуируя больных, раненых и «двухсотых»…

Впервые Сазонов оказался в Афганистане в восьмидесятом году. Будучи помощником начальника политотдела полка по комсомольской работе, он с молодым задором и бесшабашностью летал с комсомольскими экипажами на ракетно-бомбовые удары, стрелял по душманам из автомата через блистеры с левого и правого борта…

Существовало дурацкое распоряжение московского начальства – стрелков на борт не брать, дабы уменьшить возможные потери в случае, если вертолет собьют. Особо ретивые командиры экипажей не сажали в вертолет, идущий на боевое задание, даже своих бортмехаников… Но молодые вертолетчики, игнорируя эту инструкцию, рискуя получить нагоняй, брали на боевые вылеты своего комсомольского вожака…

Сазонов на первой же после начала войны комсомольской конференции, с учетом личного опыта, обратился к сидящим в президиуме командиру полка и начальнику политотдела Трубицыну:

– Необходимо брать на борт стрелков в каждый боевой вылет! В противном случае потери личного состава полка только возрастут, – отчеканил он. – Наши экипажи с боков и с задней полусферы не защищены. Именно с этих сторон их обстреливают душманы. Ответный огонь, пусть даже вслепую, не дает противнику возможности точно прицелиться и повергает в бегство…

Выступившие вслед за Сазоновым вертолетчики его горячо поддержали.

– А ты откуда все это знаешь, комсомол? – строго спросил после конференции полковник Трубицын. – Неужели летал на боевые? Я же тебе строго запретил!

– Я не летал. Это комсорги эскадрилий докладывают, товарищ полковник… А я только фиксирую! – ловко отговорился Сазонов.

– Врет и не краснеет… – погрозил пальцем начпо. – Смотри мне, отправлю на парткомиссию за нарушение воинской дисциплины.

Замечание комсомольцев учли, и на каждый борт при вылетах на боевые стали брать стрелков. И на вертолетный завод направили рекламацию с просьбой укомплектовать вертолеты для пограничной авиации дополнительными пулеметами.

В дальнейшем, служа заместителем командира авиаэскадрильи по политчасти, Сазонов убедился, что политработники на войне – совсем не лишние люди. Им приходится отвечать, может быть, за самое главное для воюющего человека – за его боевой дух. На поле брани именно боевой дух позволяет одержать победу даже в тех условиях, когда победить вроде бы невозможно.

Особенности партийно-политической работы на войне Сазонов постигал на личном опыте. Первое, что он понял: здесь не надо громких слов, шумной агитации и пропаганды. Ценнее и полезнее разговор по душам, дружеская шутка, песня под гитару в офицерском или солдатском кругу, проявление заботы о своевременном и качественном питании… О летном или летно-техническом пайках тыловики «за речкой» как-то забывали, ссылаясь на то, что трудно доставлять и хранить необходимые продукты. В условиях дефицита воды Сазонов побеспокоился и о помывке, и еженедельном «банном дне». Организовал несколько субботников, и офицеры, прапорщики и солдаты вручную выкопали бассейн. Трудно оказалось решить вопрос с туалетной бумагой. В условиях, когда никаких газет не присылали месяцами, Сазонов однажды совершил немыслимый для политработника поступок – срезал «шапки» у бланков «Боевых листков», разрезал их вдоль и поперек и отдал для использования в специально оборудованном отхожем месте…

Впрочем, выпуски «Боевых листков» и стенгазет с сообщениями о героических подвигах вертолетчиков Сазонов организовывал регулярно и оперативно. Наглядная агитация выглядела, как настоящие произведения искусства. Нашлись летчики и техники, наделенные талантом художника, которые в свободное от вылетов время с удовольствием занимались оформлением.

Сазонов проводил и краткие политинформации, и партийные собрания по приему в члены КПСС перед боевым вылетом, и вечера «звуковых писем» из Союза…

Главное, что Сазонов уяснил: политработник на войне должен всегда быть с подчиненными. Делить с ними и ночевку на топчанах в казарме, устроенной в бывшей конюшне, и неприхотливый харч полевой столовой, и боевые будни…

Но принцип «делить с личным составом все без остатка» порой играл с Сазоновым злую шутку. Чтобы упорядочить коллективную пьянку летчиков, решивших снять напряжение старинным русским способом, пришлось ему застолье возглавить.

Среди ночи дежурный по эскадрилье разбудил Сазонова:

– Товарищ старший лейтенант, просыпайтесь! Беда! Беда!

– Что?.. Духи?.. – не сразу пришел в себя Сазонов.

– Да нет… Наши стреляться пошли…

– Как стреляться? Кто? Где? – прогоняя остатки сна и хмеля, вскочил на ноги Сазонов.

– Вяткин и Попов… На футбольном поле…

– Почему ты их не остановил?

– Их разве остановишь… Вчера же крепко накатили… – потупился дежурный, но тут же подхватился: – Надо торопиться, Михаил Иванович, а то не успеем!

Сазонов, на ходу застегивая «афганку», с пистолетом в руках выбежал из казармы-конюшни в беспросветный мрак южной ночи и вслед за дежурным помчался на футбольное поле. В свете прожектора он увидел, как два лучших командира звеньев, подобно Печорину и Грушницкому, разошлись на дистанцию и подняли пистолеты. Боясь, что не успеет, Сазонов выпалил в воздух из своего ПээМа и заорал:

– Отставить стреляться, товарищи офицеры! Смирно!

Его выстрел гулко отозвался в ночи. В окрестных горах затявкали шакалы, тоскливым лаем отозвались шавки из кишлака. Но команда подействовала. Дуэлянты на какие-то мгновения оторопели, и Сазонов успел встать между ними:

– Товарищи майоры! Приказываю сдать табельное оружие! – Сазонов по должности являлся начальником для седых майоров, и это придавало ему решимости.

Вяткин и Попов нехотя протянули ему свои пистолеты.

– Ай-яй-яй, товарищи коммунисты… – по-отечески пожурил. – Ишь что удумали – стреляться… Мы же вас неделю назад к орденам представили… А вы!..

Майоры повинно закивали головами, мол, бес попутал…

– Из-за чего хоть сыр-бор? – шагая к казарме, поинтересовался Сазонов.

Вяткин покосился на Попова и пробормотал, дыша сивушным перегаром:

– Да он у меня Аллу Борисовну со стены снял и к себе перевесил…

Сазонов вспомнил, что вырванный из «Огонька» портрет «Пугачихи» висел над топчаном Вяткина.

– А ты? – с трудом сдерживая смех, спросил Сазонов.

– Я стал требовать вернуть! А он отдавать не захотел! Вот я его и вызвал…

Сазонов перевел взгляд на Попова и с интонацией воспитателя в детском саду произнес:

– Константин Романович, чужое брать нехорошо… Вас разве этому мама не учила?.. – и добавил уже по-замполитски: – Шум из случившегося раздувать не станем. Сейчас вы, Константин Романович, вернете портрет Виктору Петровичу. А в дальнейшем, коль он вам обоим так дорог, то пусть будет чем-то вроде переходящего вымпела. Чье звено будет летать результативней, над койкой того командира Пугачева всю следующую неделю висеть и будет! Договорились?.. А теперь пожмите друг другу руки и отбой – боевые вылеты наутро никто не отменял…

– Пистолет отдайте, товарищ старший лейтенант… – попросил Вяткин, вяло пожимая ладонь Попова.

– Ваши пистолеты получите утром, а пока они у меня под подушкой заночуют, – голосом, не терпящим возражений, произнес Сазонов.

Дуэлей Попов и Вяткин больше не устраивали, но закладывать за воротник не прекратили. Попов после успешного вылета вскоре напился до такой степени, что на следующее утро встать не смог. Офицеры экипажа на руках занесли его в вертолет, привязали ремнями к креслу пилота, чтобы не упал или не вышел в салон во время полета. В салоне сидели офицеры из штаба округа, которых надо было доставить на дальнюю точку. Вертолет в тот день вел молодой лейтенант – помощник командира, а борттехник как мог изворачивался, заслоняя собой дверь в кабину пилотов, чтобы никто из проверяющих туда не заглянул.

После очередного разбора полетов Попов спрашивал Сазонова:

– Вот скажи мне, замполит, только честно, для тебя, как для комиссара, лучше, чтобы я пил да дело разумел, или ходил трезвый как стеклышко, а результативность – ноль?

– Лучше бы вы, Константин Романович, с зеленым змием завязывали… Добром это не кончится… – ушел от прямого ответа Сазонов и как будто в воду глядел – через какое-то время получил приказ доставить Попова в Союз на парткомиссию, где должно было рассматриваться его персональное дело.

Пока шли по бетонке к штабу полка, Попов все выспрашивал:

– Ну, что мне светит, замполит?

– Откуда ж я знаю. Как коммунисты решат…

– Да какие коммунисты?! Что твой шеф Трубицын про меня говорит? Ты же от начпо какие-то инструкции по мне уже получил?

Сазонов усмехнулся:

– Не инструкции, а звездюлей я от начпо, Константин Романович, получил…

– Извини, что подвел…

– Да помимо вас я еще и за свое получил…

Попов вытаращился:

– А ты-то в чем провинился, Михаил Иванович? Ты же чист, как слеза девственницы в первую брачную ночь…

– В особый отдел перевожусь…

Попов встал как вкопанный, окинул мрачным взглядом Сазонова и с расстановкой выдавил из себя:

– Ага, а я все думаю, кто же меня сдал… Неужели ты, замполит?.. Да нет, быть такого не может… Хотел бы сдать, еще тогда, после дуэли, сдал…

Став особистом, Сазонов первое время среди бывших однополчан чувствовал себя неуютно. Зайдет, бывало, в полк, заговорит со знакомым вертолетчиком, а тот возьми да и состри:

– Миша, ты бы магнитофончик свой выключил!

В самом деле, был у Сазонова такой служебный магнитофон – «лилипутом» назывался… Только он его с собой не носил. Ему очень хотелось ответить остряку, мол, ты, дурилка картонная, не меня, особиста, бойся, а Лизку, супружницу свою, библиотекаршу в полковом клубе. Вот ей смотри лишнего ничего не брякни, ибо она давно у особого отдела на коротком поводке ходит…

Когда Сазонова перевели в Особый отдел округа, у него появилась возможность посмотреть на происходящее в ДРА другими глазами.

Для спецслужб разных стран Афганистан стал ареной полномасштабной закулисной войны. Поэтому пристальное внимание особисты уделяли работе по пресечению разведывательной деятельности западных и пакистанских спецслужб. Помимо вооруженных отрядов афганской оппозиции против наших войск воевали наемники из арабских стран, США, Англии, а также регулярные части Пакистана и Ирана. В ходе боевых действий сформировался «исламский» корпус, возглавляемый Усамой бен Ладеном, которого активно использовали и всесторонне поддерживали американские спецслужбы.

У этой тайной войны были свои приемы, своя тактика, свои способы ведения боевых действий. Отсутствовали четко выраженный фронт и тыл, не существовало границ и правил. Моджахеды внешне мало чем отличались от мирных жителей: противника как бы нет, но одновременно он – везде. Улыбки в лицо часто оборачивались выстрелами в спину.

Для агентурной разведки широко привлекалось караванщики, дукандоры, пастухи и даже дети. Передвигаясь по горным тропам на лошадях, верблюдах и ишаках, бандформирования оказывались маневреннее «шурави», действовали с наступлением темноты или днем, в условиях облачности, когда применение авиации затруднено.

Душманы атаковали наши колонны после боевых операций, когда сказывалась усталость и притуплялась бдительность.

В силу специфики службы в Особом отделе округа Сазонов отслеживал настроения и солдат, и генералов. Хотя многие из них уже понимали бесперспективность пребывания «за речкой», пораженческих настроений не было. Группировка погранвойск отличалась боеспособностью и высоким боевым духом.

Военные контрразведчики в Афганистане вели себя достойно. За десять лет афганской войны не было случая, чтобы кто-то прямо или под каким-то предлогом отказался от направления в ДРА, уклонился от участия в боевой операции, просил откомандировать его в Союз. Более того, если сотрудника требовалось в силу различных служебных причин вывести из Афганистана, то он просил этого не делать.

Но в семье, как говорится, не без урода. Однажды Сазонову пришлось отправить в Союз старшего оперуполномоченного Соткина. Он подтасовал факты при представлении подчиненного к незаслуженной боевой награде, приписал себе участие в боевой операции. В ходе разбирательства выяснилось, что он также присвоил себе изъятые у солдат и сержантов солнцезащитные очки, брелоки, зажигалки. Все эти сувениры планировал вывезти из ДРА в качестве подарков для своих знакомых. Чтобы не позорить звание особиста-пограничника, Соткина по-тихому отправили служить в Западный пограничный округ.

Себя героем-«афганцем» Сазонов не считал. Прямого участия в наземных боевых действиях он не принимал, кишлаки не «чистил», «зеленку» не прочесывал. Конечно, он побывал в каждом, богом забытом уголке, где располагались комендатуры и загранобъекты погранвойск. Перелеты туда, при наличии у душманов «стингеров» и советских ПЗРК, были далеко небезопасными. Но Сазонов полагал, что это – обычная работа, и всегда испытывал внутреннюю неловкость, встречаясь с теми, кто прослужил в Афгане год или пару лет безвыездно…

Только однажды пришлось Сазонову прокатиться через горы на броне. В отдаленном гарнизоне «Бандар-пост» служил кандидат в органы КГБ капитан Заборов. Сазонову пришлось вылететь в гарнизон для личной встречи с ним.

Прибыв на место, Сазонов договорился со своими бывшими сослуживцами по авиаполку, что его заберут обратно через два дня. Но погода, как это бывает в горах, испортилась, шквальный ветер надул тяжелые тучи, и вертолет вовремя не пришел. Узнав, что Сазонову надо успеть прибыть в Гульхану на итоговое совещание, выход из ситуации предложил капитан Заборов.

– Товарищ майор, – обратился он к Сазонову, – у нас тут дембеля застряли… Если я организую выход бронеколонны в Гульхану, вы можете с ними за старшего уехать…

– Как такое возможно без согласования? – усомнился Сазонов.

Но Заборов, которого по итогам беседы Сазонов решил рекомендовать для работы в органах, прищурив желтоватые «тигриные» глаза, пояснил:

– Нам все равно надо бронетехнику в Гульхану на ремонт переправлять… А оказии не случается. По приказу командующего непременно нужен старший офицер, чтоб колонну повести. А у нас на весь «Бандар-пост» один майор, и тот – начальник гарнизона. Если вы за старшего поедете, и вам хорошо, и нам поможете решить сразу две проблемы.

Сазонов понимал, что рискует, но дал добро. Тут же выезд согласовали с начальником гарнизона и сформировали колонну из десяти единиц техники: пять БМП и столько же БТРов.

Сазонов и дембеля заняли место на броне, чтобы в случае подрыва на мине иметь больше шансов остаться в живых, а при нападении духов соскочить и занять круговую оборону, и двинулись в путь.

Пока не въехали в длинное ущелье, яркое солнце смягчало мрачный пейзаж. Золотым колесиком курвиметра оно катилось по выжженной небесной карте, отмеряя расстояние от рассвета до заката и путь человека от бытия до небытия.

Когда же скалы сблизились и нависли с двух сторон над каменистой дорогой, Сазонов весь превратился в зрение и слух. Все они были как на ладони и могли стать легкой добычей для снайпера, гранатометчика или подрывника.

Колонна в движении сильно растягивалась, и Сазонову то и дело приходилось притормаживать механика-водителя головного БМП, на котором он ехал. Стало уже смеркаться, когда наперерез колонне бросился человек в форме солдата афганской правительственной армии. Он размахивал руками, прося остановиться. С помощью лейтенанта Тюленева, немного знающего фарси, выяснили, что сорбоз возвращается в свою часть с какого-то молодежного форума и просит взять его с собой. Инструкция строго запрещала подсаживать попутчиков из-за угрозы теракта или заразной болезни. Но если не взять сорбоза, его могут убить душманы. Сазонов приказал посадить афганца к себе на броню. Трясясь на горячей трансмиссии БМП, сорбоз всю оставшуюся дорогу кланялся ему и беспрестанно благодарил шурави-командора за то, что спас ему жизнь. Так же благодарили Сазонова в Гульхане и дембеля, а он сам был благодарен провидению, что довел колонну до цели благополучно.

Полковник Родин, возглавлявший комиссию, сурово отчитал Сазонова:

– Ты, майор, голову-то иногда включай, прежде чем брать на себя ответственность за жизнь стольких людей. Ну, хорошо, что все обошлось, а попади вы в какую-нибудь переделку… Себя не жалеешь, а о солдатах думать просто обязан!

– Понял. Учту, товарищ полковник, – склонил голову Сазонов. И выполнил обещание – в дальнейшем к месту командировок добирался только на вертолетах и самолетах родной ему авиации.

Полковник Родин прослыл тем еще юмористом.

Однажды, прибыв в пограничный гарнизон, он дал весьма странный инструктаж оперативному составу:

– Своих агентов, товарищи офицеры, вы должны беречь пуще, чем девица свою девственность. Скажем, скрытно выезжаете под покровом темноты из гарнизона в кишлак на трех или четырех БМП. В кишлаке, не доезжая до дома агента пару хибарок, становитесь так, чтоб закрывать посторонним обзор люка, куда сядет оповещенный вами заранее агент. Выезжаете с агентом за пределы его кишлака. При помощи одного или лучше двух переводчиков из числа бойцов, призванных из республик Средней Азии, опрашиваете агента и инструктируете его… Потом так же незаметно отвозите его домой, высаживаете за пару хибарок до его дувала. При этом не забудьте, что надо стимулировать агента, выдать ему пару мешков муки, соли, сухарей, одежонку для детей и жены…

– Как же он все это незаметно в свой дом пронесет, товарищ полковник? – не выдержал один из оперативников.

– А это уже не ваше дело! – тут же прекратил базар полковник Родин. – Ваша задача строжайшее соблюдение мер и требований конспирации, ну и, соответственно, обеспечение безопасности как агента, так и самого проводимого мероприятия. Но самое важное… – тут уж он садился на своего любимого конька, – сохранение жизни и здоровья подчиненных вам бойцов…

Этот же полковник, считавший себя непревзойденным экспертом по всем вопросам, советовал ликвидировать заросли конопли в гарнизонах…

– Но, товарищ полковник, эти заросли здесь везде, они маскируют окопы и блокпосты… – возражали ему командиры.

– О какой маскировке вы, отцы-командиры, говорите, если ваши солдаты эту коноплю курят? – строго вопрошал Родин. – Если сами с коноплей не справляетесь, пусть местные власти уничтожают эти заросли! Это же на их территории конопля произрастает!

Смех-смехом, но у этого старого особиста можно было поучиться и подлинной заботе о личном составе, и принципиальному подходу к вопросам награждения отличившихся и наказанию провинившихся, а также работе с нормативными документами и оперативными донесениями… Сазонов запомнил, что кадровик обязан внимательно выслушать подчиненного или проверяемого. При этом понимать разницу, что одно дело, когда тебе докладывают в кабинете, и совсем другое, когда приезжаешь с оперативным работником на курируемый объект. Там становится очевидным подлинное отношение сотрудника к людям и обратное отношение к нему со стороны командования и солдат. На объекте можно выяснить и то, как он оформляет документы, какие резолюции получает от своих руководителей и какие действия по их реализации предпринимает.

Афганистан оставил в Сазонове еще одно незабываемое впечатление.

В одном из отдаленных горных селений он увидел девочек и женщин с голубыми и синими глазами. Удивился этому, стал расспрашивать местных оперативников:

– Это потомки воинов Двурогого, так здесь называют Александра Македонского… – пояснил сопровождавший его офицер-переводчик. – Они живут высоко в горах, изолированно от других племен и поэтому за два тысячелетия сумели сохранить черты своих далеких предков…

Сазонов запомнил не только сине-голубые взгляды, но и то, как при заходе на посадку вертолета тут же возникло два человеческих потока: женщины, работавшие на полях, побежали к своим мазанкам, а мужчины кишлака, напротив, вышли из домов и чередой двинулись к вертолетной площадке, становясь живым щитом между женщинами и чужаками.

Тогда пришло ему в голову, что пройдет много лет, но вряд ли в Афганистане кто-то отыщет светловолосых детей со славянскими чертами, как свидетельство пребывания здесь советского воинского контингента: «Мы пришли сюда не как завоеватели и насильники, а как друзья, желающие помочь соседям построить у себя демократическое государство, дружественное СССР».

Уже после вывода войск из Афганистана Сазонов узнал, что среди более шестидесяти двух тысяч пограничников, участвовавших в «необъявленной» войне, не оказалось ни одного дезертира или сдавшегося в плен. Пограничники не допустили ни единого факта мародерства и насилия по отношению к местному населению. Ни один из солдат и офицеров погранвойск, находясь «за речкой», не пропал без вести, не был завербован иностранными спецслужбами, не стал источником секретной информации для душманов и их пособников. Следовательно, сам Сазонов и его боевые товарищи не напрасно ели свой хлеб.

Поговорить с Валерой Пронем на встрече однокашников в Кургане Сазонову толком не удалось. Правда, на банкете он все же успел подойти к Проню, такому же белобрысому и улыбчивому, как в пору их курсантской юности.

Они обнялись, заговорили о разном, перескакивая с одной темы на другую. Зашла речь и про Афган. Пронь сказал, что служил в Баграме секретарем партбюро отдельной разведывательной авиаэскадрильи, а потом – пропагандистом полка штурмовой авиации. После увольнения в запас его избрали председателем организации ветеранов Афганистана в Хамовниках…

– А ты «за речкой» в каком гарнизоне обретался? – стараясь перекричать гул застолья, громко спросил Пронь.

– Здесь как-то шумновато, Валера… – сказал Сазонов уклончиво. – Вот в Москве встретимся и расскажу…

На том и расстались, записав номера сотовых телефонов друг друга.

Пронь позвонил месяца через полтора и пригласил Сазонова заехать к нему в «офис», пообещал даже машину прислать.

Сазонов от машины отказался: «офис» афганцев располагался неподалеку – в четырех станциях метро от Лубянки. Через пятнадцать минут он добрался до «Парка культуры». Прошел по Садовому кольцу мимо знаменитого стрип-клуба «Распутин», где по ночам «тусуется» новая российская элита: от министров и банкиров до «воров в законе» и сутенеров… Здесь сейчас работала Маркиза, вместе с подругами-«эскортницами» польстившись на более дорогой и, значит, более прибыльный стрип-клуб.

– Приходите, Михаил Иванович, там есть на что и на кого посмотреть… – приглашала Маркиза.

С Маркизой Сазонов давно не виделся, а это – непорядок… Источник информации простаивать без дела не должен. «Если завел корову, сам ее дои, а то молоко перегорит… Да и для конспиративных встреч место удобное – вроде бы у всех на виду, и никто не подкопается, если ночная бабочка рядом присядет…» – сворачивая в Зубовский проезд, решил Сазонов.

В здание, где афганцы занимали половину первого этажа, вход со стороны проезда оказался закрыт. Во дворе Сазонов нашел запасной вход.

В длинном коридоре с многочисленными дверями, словно чертик из табакерки, возник перед ним плечистый и седовласый мужчина с выдающимся горбатым носом. Он поинтересовался, к кому направляется Сазонов, попросил предъявить документы. Узнав, что «товарищ из органов» и идет к председателю правления Валерию Петровичу Проню, тут же принял строевую стойку и бодро отрекомендовался:

– Подполковник в отставке Герасименко, ответственный за помещение. Прошу следовать за мной…

Пронь поднялся навстречу Сазонову из-за массивного стола, на котором возвышался письменный прибор из малахита с бронзовым орлом, клюющим змею, и крепко пожал руку. Герасименко, заглянувшему в кабинет, начальственно кивнул:

– Спасибо, Баратыч. Можешь идти… – и, едва закрылась дверь, широким хозяйским жестом обвел кабинет: – Ну, вот, Миша, мои апартаменты… Милости прошу… – Он пригласил Сазонова за стол, поставленный впритык к его начальственному.

Сазонов успел оценить обстановку: председательское кожаное кресло на колесиках с высокой спинкой, встроенные застекленные шкафы. На полках – макеты танка Т-64, БМП-2 и МиГ-21 (последний, не иначе, как дань КВВПАУ, где на таком списанном образце они изучали конструкцию летательных аппаратов!), ряд каких-то книг, благодарности, дипломы и приветственные адреса. На стене над креслом растянут флаг РСВА, с золотистым патроном от АКМ, алой надписью на нем «Афган» и черным тюльпаном. На противоположной стене – большая карта Афганистана с красными флажками в местах дислокации советских гарнизонов.

Сазонов сел на предложенный стул. Пронь разместился напротив, успев через селектор дать указание секретарше, чтобы принесла чай и еще чего-нибудь покрепче.

Сазонов замотал головой, мол, я – на службе, чай – можно, а чего покрепче – как-нибудь в другой раз…

– Кто этот, Баратыч? – полюбопытствовал он. – Не похоже, что он воевал.

– Ну и глаз у тебя, Миша, точно – чекистский… – восхитился Пронь. – Как догадался, что наш завхоз не воевал? Герасименко – из местного райвоенкомата: попал туда еще старлеем и всю службу штаны в кабинете протирал… Но хозяйственная хватка у него замечательная, как и положено хохлу… Впрочем, какой Баратыч – хохол, если отец у него – то ли азербайджанец, то ли дагестанец…

Сазонов вспомнил, что «Барат» по-арабски – прощенный: такие имена даются тем, кто рожден накануне мусульманского праздника:

– Острый взгляд, говоришь… А вот ты, Валера, заметил, когда летали в Курган, что с дачами стало?

– С какими еще дачами? – не понял Пронь.

– Ну, с теми, что сразу за мостом через Тобол и до Увала…

Пронь пожал плечами.

– Ага, значит, не заметил. А мне вот сразу в глаза бросилось, что дачи с побитыми окнами стоят и участки вокруг в разоренном виде. Такого в советские годы никогда не бывало.

– Чего же ты от дикого капитализма хотел, Миша? Богатые богатеют, бедные нищают… Вспомни лекции нашего любимого подполковника Амбарова… Тогда теорию изучали, сейчас все на практике наблюдаем… – Пронь прищурился: – А что это ты про дачи вдруг заговорил? Никак на дембель нацелился?

– Про дембель мне думать пока рановато, – разгладил усы Сазонов, – хотя он и неизбежен, как крах империализма… Неплохо было бы, конечно, к тому времени дачкой обзавестись. Я ж родом из села… Пока молодым был, как-то не ощущал, а вот заматерел и почувствовал: крестьянские корни к земле тянут… Захотелось на старости лет снова оказаться среди рассады и колорадских жуков… Буду за праведными земледельческими трудами остатнее время жизни коротать, детство вспоминать, а может, и за мемуары засяду… Планов громадье, только пока не знаю, как к этому вопросу подступиться…

– К какому вопросу, к мемуарам?.. – усмехнулся Пронь.

– Да нет же, к даче… – Сазонов уже пожалел, что проговорился: еще подумает однокашник, что просить что-то пришел.

Но Пронь обрадовался:

– Считай, что вопрос с землей практически решен. Как раз сейчас подмосковные власти афганцам участки направо и налево раздают… Пиши заявку в Солнцевский совет РВСА… Если там будет не получаться, я подключусь… А лучше сразу давай заявку мне. Я с солнцевским председателем все сам решу, мы с ним в хороших отношениях…

В кабинет вошла секретарша с подносом. Пока она расставляла на столе чашки, рюмки, вазочку с конфетами и фляжку коньяка, в кабинет буквально влетел энергичный сухопарый мужчина. Короткая стрижка, серый модный костюм – узкие брюки и коротковатый приталенный пиджак придавали его облику моложавый вид.

– Валерий Петрович, есть минутка для меня? – не замечая Сазонова, обратился он к Проню.

«А вот и новоявленный бизнесмен, живущий по принципу: время – деньги», – подумал Сазонов.

Но Пронь расплылся в улыбке:

– О, Владимир Иванович! Приветствую! Для вас время всегда найдется. Проходите, присаживайтесь… – и сделал знак секретарше, чтоб принесла еще чайную пару и третью рюмку.

Пронь представил гостей друг другу:

– Михаил Иванович Сазонов, мой однокашник, полковник, надеюсь, будущий генерал… Оттуда… – он сделал многозначительную паузу. – Владимир Иванович Гаврюшкин, генеральный директор компании «Гардемарины», наш добрый друг, партнер и меценат. Тоже в прошлом – офицер, ветеран боевых действий в Анголе… Давайте, друзья, по маленькой за знакомство, а там под чаек и поговорим о делах наших насущных…

Гаврюшкин и Пронь выпили коньяку. Сазонов чокнулся с ними чашкой с чаем. Пошел разговор ни о чем. Верней, говорил один Гаврюшкин. Пронь и Сазонов внимательно слушали: хозяин кабинета с улыбкой и почтительно; Сазонов – с легким прищуром: первое неприятное впечатление никак не рассеивалось. А Гаврюшкин, напротив, проникся внезапным уважением к Сазонову и заливался соловьем. В длинном, не лишенном самолюбования монологе ветеран ангольской войны сообщил, что он хозяин крупнейшей инвестиционной компании, занимается недвижимостью и переработкой леса в нескольких странах СНГ, много лет дружит с самим Виктором Черномырдиным, а еще с Патриархом и с Главкомом сухопутных войск. Не преминул добавить, что его компания спонсирует председателя Союза писателей Ганичева, помогая ему в проведении военно-патриотического конкурса «Гардемарины, вперед!»…

Пытаясь остановить неиссякаемый поток красноречия Гаврюшкина, Сазонов спросил:

– Это тот Ганичев, что был редактором «Комсомолки»? – И пока Гаврюшкин осекся, вставил свою реплику: – Я ему как-то яблоки из Алма-Аты привозил в семьдесят девятом… Мой начпо Ганичева по ЦэКа комсомола знал, вот и приказал бакшиш ему доставить, когда меня на совещание комсомольцев-пограничников в столицу вызвали…

Гаврюшкин живо подхватился:

– Да-да, тот самый Ганичев! Бывший начальник идеологического отдела ЦэКа… А вы знаете, коллеги, как Валерия Николаевича оттуда поперли? – и не дожидаясь ответа, выложил эту историю. – Однажды Ганичев вместе с Гагариным… тем самым – первым космонавтом, парился в бане. С ними парился еще один человек, тоже цэкашный комсомолец. Ну, попарились, выпили. Гагарин возьми да скажи, что, мол, тебе, Валера, давно пора на место Суслова. Михаил Андреевич уже стар и из ума почти выжил… А Ганичев возьми да и согласись, мол, так точно, Юрий Алексеевич, пора… Кто и куда доложил – неясно, но наутро Ганичева из ЦК ВЛКСМ перевели с понижением главредом той самой «Комсомольской правды», куда вы, Михаил Иванович, ему яблочки доставили…

– Как кадровик, я всегда говорил… – снова вставил замечание Сазонов, которому обращение Гаврюшкина «коллеги» пришлось не по душе, – что в бане бывать опасно даже с Гагариным. И уж, тем паче, никакие кадровые вопросы там обсуждать не стоит… Ничего хорошего из этого не выйдет!

– Это чистая правда, Михаил Иванович, – быстро согласился Гаврюшкин и наконец-то заговорил по делу. – Хорошо, что я вас тут встретил. Хотел у Валерия Петровича спросить, да вы про пограничников упомянули… Нет ли у вас знакомых в таком НИИ?.. – Он назвал засекреченное научно-исследовательское учреждение, с которым Сазонову приходилось сталкиваться по делу о «ядерной бомбе».

– А в чем собственно вопрос, Владимир Иванович? – осторожно поинтересовался Сазонов, внутренне поморщившись: шумный и многословный ветеран ангольской войны не вызывал горячего желания за него во что-то «впрягаться». Да и странно, что тот, кто хвастался такими могучими связями, просит помощи у человека, которого видит впервые.

Но Гаврюшкин внутренних сомнений Сазонова не заметил и тут же изложил диспозицию. Из нее следовало, что некий научный сотрудник упомянутого института взял на приобретение иномарки у одного уважаемого генерала ВВС деньги в долларах, а теперь – прячется: ни машины из ФРГ не пригнал, ни деньги не возвращает…

– Буду вам премного благодарен, Михаил Иванович, если получится на этого перца как-то повлиять… – Гаврюшкин назвал фамилию офицера и так же стремительно, как вошел, выскочил из кабинета…

Пронь развел руками:

– Вот с такими кадрами приходится сотрудничать, Миша, – словно извиняясь, он попросил: – Ты помоги, пожалуйста, разузнать, что и как с этим кидалой в мундире. Мы бы и сами по своей линии разобрались, да институт необычный… С улицы туда не попасть, и хмырь этот прячется за своей секретностью, как обыкновенный кидала… Словом, если сумеешь, помоги! – повторил он свою просьбу, заверив: – Само собой, труды твои будут вознаграждены. Гаврюшкин этот, кстати, как раз занимается земельными наделами в Наро-Фоминском районе. А я – это уже от себя лично, если нужно, могу посодействовать с покупкой льготной машины и с получением новой квартиры в центре… Мы как раз здесь неподалеку два дома достраиваем… Через полгода уже сдавать будем…

– Валера, остынь, – перебил его Сазонов, нахмурившись. – Ни о чем таком, прошу, разговор со мной больше не заводи. Ты же понимаешь, где я служу и какие выводы могут быть сделаны… Поэтому никаких машин и квартир мне не надо. Если чем-то смогу помочь в вашем вопросе, помогу по старой дружбе. И, заметь, не Гаврюшкину, а лично тебе, как моему однокашнику. Уяснил?

– Понятно, Миша! Да ты не кипятись! – успокоил Пронь. – Времена сейчас такие, что спросить посчитал своим долгом. Но если ни машин, ни квартир тебе не надо, настаивать не буду. А вот с землей помогу. И не переживай: все будет чисто и по закону.

Сазонов просьбу Гаврюшкина и Проня выполнил. Встретился и побеседовал с пострадавшим генералом из ВВС. Вышел на начальника нужного НИИ и договорился о встрече. Попросил его вызвать на конфиденциальную беседу сотрудника, который его интересовал.

Молодой подполковник, кандидат наук и подающий надежды ученый, увидев удостоверение Сазонова, затрясся, стал божиться, что он – честный человек, верный своим обязательствам, но кризис и прочие напасти мешают ему исполнить договоренность и пригнать из Германии обещанный «мерседес».

– Исполнить обещание – это моя главная задача. Я в ближайшее время готов компенсировать товарищу генералу все его издержки… Только, пожалуйста, товарищ полковник, не сообщайте начальнику института про этот случай и не закрывайте мне выезд за границу, чтобы я смог выполнить свои обязательства… – слезно попросил он.

Сазонов умел быть убедительным:

– Если в течение месяца у генерала не будет машины или вы не вернете ему взятых денег, придется рассказать об этом не только начальнику вашего НИИ, но и вашей теще…

– Сазонов сделал ударение на последнем слове, ибо предварительно разузнал, что теща у этого ученого работает в частном банке и держит своего зятя в ежовых рукавицах…

– Все будет сделано, товарищ полковник. Не сомневайтесь!.. – заверил подполковник и кандидат наук и пообещал не прятаться от пострадавшего и от его представителей.

О результатах проведенных переговоров Сазонов сообщил Проню. Тот поблагодарил. И Сазонов посчитал проблему исчерпанной, так как ни Пронь, ни Гаврюшкин по ней его больше не беспокоили.

С Валерием они встретились еще раз на двадцатилетии выпуска. Пронь тогда собрал всех живущих в столице однокашников с их семьями. В подмосковном доме отдыха с бассейном и прекрасно обустроенными номерами несколько дней они за счет Проня и его спонсора Гаврюшкина жили по-королевски: сытно ели, сладко спали, вспоминали альма-матер и курсантские годы, выпивали, пели песни, играли в футбол…

Осенью девяносто восьмого Сазонову позвонил Герасименко:

– Михаил Иванович, беда у нас – Валерий Петрович в реанимации, в критическом состоянии. Врачи говорят, открылось внутреннее кровотечение, как следствие давней минно-взрывной травмы… Для спасения его жизни надо делать многократное и прямое переливание. Кровь нужна редкой, четвертой группы, да еще с отрицательным резус-фактором…

– Какая помощь нужна от меня, Баратыч? – спросил Сазонов дрогнувшим голосом. Как-то не укладывалось у него в голове, что подвижный, вечно улыбающийся, какой-то светящийся изнутри Пронь может серьезно заболеть, находиться в критическом состоянии. – Скажите, если надо перевести в хорошую больницу или в ведомственный госпиталь, сейчас же все решим…

– Да госпиталь – и так нормальный, наш, для ветеранов войны… Главное сейчас – найти доноров и организовать подвоз крови…

– Сделаем! – пообещал Сазонов.

Он немедленно связался со старыми друзьями из пограничных и внутренних войск. Через них вышел на соответствующие медслужбы и раздобыл списки редких доноров, которые держались в секрете из-за опасности заражения СПИДом, гепатитом и другими инфекциями. Тут же сообщил адреса и фамилии доноров Герасименко, и афганцы напрямую договорились с каждым из них, оплатили сдачу крови и организовали специальное калорийное питание. Нужное количество крови для переливания раздобыли. Даже один из оперативников, подчиненных Сазонова, сдал свою…

Попытки спасти Проня продолжались две недели. Но доктора не смогли остановить кровотечение, и накануне 7 ноября Валерий Пронь скончался.

Похоронили его пышно, с воинскими почестями, на Ваганьковском кладбище. Всех, кто пришел проводить Валерия, пригласили на поминки, организованные союзом ветеранов Афганистана. Но вдова Проня – Лиза идти на поминки отказалась.

– Это они его убили, Миша! Отравили!.. – у свежей могилы, заваленной дорогими венками и букетами, с горечью сказала она Сазонову. – У них там не союз единомышленников, а серпентарий…

Сазонов не стал ее расспрашивать и переубеждать. Понятно: у женщины – горе. Ей простительны любые слова… Даже самые несправедливые. Но на поминки тоже не поехал.

Уже у кладбищенских ворот Сазонова нагнал Гаврюшкин. Он достал из внутреннего кармана конверт и протянул ему:

– Это вам, Михаил Иванович, просил передать Валера…

В конверте лежал документ с гербовой печатью и водяными знаками – решение земельного комитета Наро-Фоминского района о выделении Сазонову Михаилу Ивановичу, как ветерану боевых действий, пятнадцати соток земли в районе деревни Крекшино…

– Пойдем куда-нибудь, Владимир Иванович, вмажем! – неожиданно для себя самого предложил Сазонов Гаврюшкину.

Они зашли в ближайшую от кладбища рюмочную, заказали по двести граммов водки. Выпили, не закусывая. Гаврюшкин, быстро захмелев, пожаловался:

– А тот кекс из НИИ, с которым вы, Михаил Иванович, беседовали по нашей просьбе, машину так и не пригнал и деньги не вернул. Сбежал за границу, гад… Вместе с женой и тещей… Пришлось мне генералу из ВВС свои доллары отдавать…

«Небось, не обеднел…» – подумал Сазонов, но ничего не сказал. Вспомнил одно из возвращений из Афгана на полковом Як-40. Вместе с генералом из пограничного округа они должны были лететь в Алма-Ату. Борт поджидал их в Мургабе на высокогорном аэродроме. Генерал прошел в самолет первым, а к Сазонову вдруг подбежал незнакомый офицер, сказал, что сопровождает «груз-200», и попросил взять его на борт, иначе в Союз в ближайшие дни не вылететь.

– Кого везешь и куда? – спросил Сазонов.

– Сержанта, в Рязанскую область, в село Константиново… – отозвался офицер.

«Земляк… – екнуло у Сазонова сердце. – Земляков в беде не бросают…»

Он попросил командира экипажа, своего бывшего комсомольца, взять офицера вместе с его траурным грузом на борт. И пока они летели до Алма-Аты, мысль, что он возвращается с войны живой, а его земляк уже никогда больше не увидит свое село, домик Есенина, просторные дали, открывающиеся с крутого берега Оки, свербела у Сазонова в мозгу.

Такая же горькая мысль, что Валерки Проня больше нет, тяжелым грузом лежала на сердце, пока они с Гаврюшкиным поминали покойного.

И слова Лизы о причастности афганцев к смерти мужа не давали покоя, связались воедино с известными случаями разборок среди воинов-интернационалистов: с именами Лиходея и Радченко, с недавним взрывом на Котляковском кладбище, унесшим четырнадцать жизней.

Сазонов спросил Гаврюшкина напрямую:

– Владимир Иванович, скажите, а могли Валерку свои же афганцы убить?

Гаврюшкин, которого новая порция водки неожиданно взбодрила, сказал уверенно:

– Да запросто могли… Там же у них такие деньжищи крутились… А где большие деньги, Михаил Иванович, там всегда – кровь… Мне Валерий Петрович, Царствие ему Небесное, незадолго до смерти жаловался, что со строящимися домами какие-то споры начались… Говорят, что финансист афганцев квартиры, строящиеся для ветеранов, уже кому-то перепродал… В правлении у них из-за этого сыр-бор пошел. А параллельно темные людишки у Проня требовали, чтобы он эти дома им отписал… И солнцевские братки там крутились во главе с бывшим «альфовцем» Березовцом, и ростовские бандюки… И у одного из членов правления, отставного полковника ГРУ, родной брат оказался «вором в законе»…

– Да уж. Точно, змеиное кубло… – еще больше помрачнел Сазонов. – Разобраться во всем этом надо…

– Да, вы уж разберитесь, Михаил Иванович… – попросил Гаврюшкин, засобиравшись на выход. Он вызвал свою машину и предложил подвезти Сазонова до Лубянки.

Сазонов отмахнулся, дескать, доберусь самостоятельно, и дождался, пока Гаврюшкин укатил на своем дорогом «лексусе» с проблесковым маячком – спецсигналом, какие положены только автомобилям спецслужб и важных государственных чиновников.

Оставшись один, Сазонов едва не завыл, глядя на хмурое небо, низко повисшее над окрестными домами и кладбищенскими деревьями, как будто приплющивая их к земле. В тон его невеселому настроению с громким карканьем взвилась черная стая ворон и полетела куда-то по своим, вороньим делам… А московское небо взирало на все вокруг с таким безучастием, как сама Москва взирает на провинцию.

Сазонов пошел к метро, продолжая размышлять о Проне, о его неожиданной смерти и о смысле собственной жизни. Движение придало ему бодрости и упорядочило мысли. А ведь зря он грешит на столичный небосвод: небо везде и всегда равнодушно к чаяньям людей, к их бедам и проблемам. Такое же безучастное, выжженное лучами белесого полуденного солнца, и ночное, прочерченное трассерами от пуль, было оно в Афгане. С таким же высокомерием громоздилось над искореженной взрывом палаткой инженерно-саперной роты в Тянь-Шанских горах, где по темно-синему бархату рассыпаны пригоршни непомерно крупных, холодных и колких, как осколки стекла, звезд…

И вообще, какое ему, небу, дело до людей, с их печалями и радостями?.. Оно взирает на всех живых с ощущением своей вечности, бесконечности и неуязвимости.

Но здесь, в Москве, в день прощания с хорошим человеком и добрым товарищем Валерой Пронем, это равнодушие безграничного воздушного пространства ощутилось Сазоновым особенно остро. Может быть, потому, что снова, как на войне, напомнило о том, что и сам он – не вечен, что еще надо многое успеть, пока так же, как над гробом однокашника сегодня, не грянул над ним самим в исполнении военного духового оркестра пронзительный марш «Прощание славянки»…

В августе 1952 года Макара Григорьевича Кленова перевели со следственной работы снова в оперативники. В очередной аттестации написали, что он «не в состоянии справляться с поставленными перед следственными работниками органов МГБ задачами». Выросли квалификационные требования к следственным работникам органов МГБ, а М.Г. Кленов не имел высшего юридического образования. Получить его заочно он не сумел, так как в годы войны и в послевоенные годы ему не позволили сделать это служебные обстоятельства.

Вся дальнейшем служба дяди в Управлении МГБ-КГБ УССР Львовской области проходила в качестве старшего оперуполномоченного.

Листая личное дело, Сазонов пришел к однозначному выводу, что служебными успехами Макар Григорьевич обязан исключительно проявленному усердию, усидчивости, дисциплинированности и добросовестности. Это отмечалось во всех характеристиках тех лет. Вот только одна из них: «Агентурно-оперативную работу знает хорошо, правильно применяет комплекс оперативно-чекистских методов в своей деятельности. К службе относится добросовестно, правильно организует работу с агентурой, включая тех агентов, которых приобретает лично из числа участников бандгрупп и бандподполья».

Все представления к наградам характеризуют М.Г. Кленова как прекрасного оперативника, умело работающего с агентурой, знающего курируемый контингент и местную обстановку.

В 1953–1954 годах Макар Григорьевич активно работал в оперативных группах, нацеленных на ликвидацию последних структур ОУН в Закарпатье, а именно: Жолковского надрайонного провода ОУН Буй-Тур и бандгруппы Шувара. За этот период он установил и задержал трех нелегалов.

Сазонов знал: работа оперативного сотрудника базируется на его тайных встречах с источниками информации. Как правило, конспиративные свидания сотрудника контрразведки происходили на явке, где агент отчитывался о результатах выполнения ранее полученного задания и получал инструктаж о способах выполнения очередного поручения.

Встречаясь со своей агентурой во Львове, Макар Григорьевич, конечно, пользовался конспиративными или явочными квартирами. Но с учетом того, что он вербовал агентов в основном из числа селян, основные встречи проходили в стороне от оживленных мест, в глухих селах и хуторах, куда М.Г. Кленов добирался вместе с кем-то из сотрудников райотдела на автомашине или на подводе под прикрытием двух-трех солдат. Все передвижения осуществлялись, как правило, ночью. Машину или лошадей оставляли под охраной одного из солдат за полтора-два километра от места встречи. Далее передвигались молча, стараясь не производить шума, особенно в лесу, где каждый хруст и шорох разносится на сотни метров. За сто – сто пятьдесят метров от места назначенной встречи Макар Григорьевич оставлял остальных сопровождающих, проинструктированных, как действовать, если на явке ждет засада. Затем максимально осторожно, с оружием наготове, он в одиночку выдвигался к явке, где его уже поджидал агент, обычный сельский вуйко. Вуйко местные жители-галичане называли мужиков, которые в горах пасли скот. Впрочем, это слово еще означало «волка» и в переносном смысле использовалось для определения людей недобрых, обладающих угрюмым нравом. Вот к таким вуйко и ходил на агентурные встречи Макар Григорьевич, ибо только у них и можно было узнать о передвижениях бандитов по горной и дикой местности. Где-нибудь под стогом сена или в кустах он усаживался рядом и начинал тихий разговор, вдыхая, как написал бы какой-нибудь сочинитель, исходивший от агента кисловатый дух квашеного молока, шерсти, навоза и выжатого тяжелым трудом пота.

В воспоминаниях чекистов тех лет отмечалось, что эти люди видели мало радостей в жизни и не очень доверяли представителям власти. В свою очередь, оперативные сотрудники знали, что большинство агентов являлись бывшими бандеровцами или их пособниками. Непросто было разобраться – честно ли они сотрудничают с МГБ или продолжают оказывать бандеровцам помощь, водя оперативников за нос.

Но такие тайные встречи были суровой необходимостью и неизбежным атрибутом оперативной работы. Сидя в кабинете, невозможно добыть необходимую информацию, перепроверить сведения от источников, оценить реальную обстановку.

За годы службы Макар Григорьевич провел сотни, если не тысячи, подобных ночных встреч. Сазонов прекрасно понимал, что при каждом выходе на явку дядя рисковал своей жизнью, жизнями сопровождавших его военнослужащих, неся при этом и моральную ответственность за безопасность своих агентов и членов их семей, которых бандеровцы тоже не щадили.

В личном деле М.Г. Кленова сохранилось совсем немного документов того периода. Возможно, это связано с особой секретностью того, чем он занимался. Еще ведя следственную практику, Макар Григорьевич приобрел агентуру из числа связников высших главарей ОУН – УПА. За этими главарями велась непрерывная охота. Документально подтверждено, что у М.Г. Кленова имелись важные наработки по Куку-Лемишу, в отношении которого велось розыскное дело Барсук. Руководство МГБ не хотело раскрывать круг лиц, причастных к розыску этого последнего крупного бандглаваря. Всех сотрудников строго предупреждали о неразглашении любых сведений о бандеровском лидере и результатах его поиска.

Приказ найти Кука-Лемиша во что бы то ни стало львовские чекисты получили одновременно из Москвы и из Киева. Особенно подчеркивалось, что главарь знает, что обречен, и сдаваться не намерен. Чтобы уйти от возмездия, он напряженно ищет пути для бегства на Запад.

Опытного и хитрого Кука-Лемиша разыскивали десять лет. С помощью остроумной комбинации в подполье был внедрен агент Партизан. Вместе с двумя агентами из числа бывших бандеровцев – Партизан, действуя якобы от имени ОУНовского подполья Хмельницкой области, несколько раз встречался с боевиками Чумаком и Карпо, которые по заданию Кука-Лемиша разыскивали одного из командиров УПА на Волыни. Разыскиваемый боевик, вместе со всей своей боевкой, к этому времени был уже уничтожен. Чекисты скрывали факт его гибели и для проведения операции инсценировали благополучный выход этого главаря из боя. Партизан сказал, что лично знал главаря и его ближайших помощников. Он подробно описал их внешность, рассказал Чумаку и Карпо известные в бандподполье истории из жизни своих «знакомых». У Кука-Лемиша, которого Чумак подробно информировал о встречах с Партизаном, не осталось и тени сомнения, что он имеет дело с настоящим подпольщиком.

И все же что-то настораживало главаря, останавливало его от личной встречи с Партизаном. Через Чумака он передал Партизану, что имеет указание выйти с его помощью на руководителей подполья в Хмельницкой области. При этом Кук-Лемиш принял решение оттянуть встречу, чтобы с приходом зимы предложить Партизану укрыться в одном бункере. По его расчетам, если Партизан связан с госбезопасностью, то он на такой шаг никогда не пойдет без санкции начальников. Но Партизан немедленно согласился и сказал, что готов беспрекословно подчиняться Куку-Лемишу, как единственному руководителю вооруженного подполья. Внедрение Партизана в ближний круг главаря позволило провести против националистического подполья ряд успешных операций.

В 1950 году руководство МГБ вычислило, что Кук-Лемиш скрывается на стыке Львовской, Тернопольской и Станиславской областей. Место дислокации было выбрано неслучайно – лесистая местность давала возможность скрытно действовать сразу в нескольких регионах и создавала дополнительные трудности для региональных чекистов, привыкших работать в рамках конкретных областей.

В мае – июне 1950 года органы госбезопасности провели масштабную облаву, в результате которой погибли повстанцы из отряда, где находился Кук-Лемиш, в частности, его телохранитель Муха. Сам главарь из окружения сумел прорваться. В феврале следующего года чекисты захватили руководителя Подольского краевого провода ОУН Василия Бея по кличке Улас. Он был завербован и в качестве агента вернулся в бандитское подполье. Однако тут же рассказал Куку-Лемишу о своей вербовке и продолжил борьбу с советской властью вплоть до своей гибели в мае 1952 года.

Серьезным успехом госбезопасности стало пленение в октябре 1951 года эмиссара Украинской Главной освободительной рады (УГВР) Василия Охримовича, который при помощи американской разведки вернулся на Украину. МГБ от имени Охримовича начало агентурную игру, в результате которой удалось установить, что Кук-Лемиш весной 1953 года перешел в Станиславскую область на базу так называемого Рогатинского надрайонного провода ОУН. Однако вследствие того, что главарь разгадал игру чекистов, захватить его снова не удалось.

В декабре 1952 года оперативно-войсковой группой убиты бандиты Зенка и Орача, которые скрывались в одном бункере с Куком-Лемишем. При попытке перехода на Восток Украины в плен захватили еще одного соратника главаря Василия Галаса – лидера ОУН на Волыни и Полесье. Захват проведен одной из женщин-агентов с применением сильнодействующего снотворного Нептун-47, которое она добавила к еде и напиткам. Однако органам не удалось заставить Галаса оказать действенную помощь в поимке Кука-Лемиша.

Зима 1953–1954 годов была, наверное, самой напряженной в подпольной жизни Кука-Лемиша: из-за постоянных облав резко сократилось число схронов, где он мог укрыться до весны. Тем не менее опытный конспиратор сумел избежать ареста и весной предпринял очередную попытку наладить контакт с действующими ячейками подполья. Именно этим обстоятельством чекисты и решили воспользоваться для его захвата.

В бункер Почекальня, где должен появиться Кук-Лемиш, отправилась агентурная группа в составе завербованных МГБ бывших бандитов Карпа, Жарова и Богуна (он же – Юрко). Агентов снабдили инструкциями о линии поведения в каждом конкретном случае. Им поставили задачу – любой ценой захватить Кука живым. С помощью радио наладили постоянную связь со специальной оперативной группой, созданной для оказания агентам необходимой помощи в нужный момент.

23 мая 1954 года Кук-Лемиш вместе с женой прибыл в условленное место встречи со связным Юрко, который должен был переправить их дальше на восток. Юрко предложил супругам отдохнуть в тайнике неподалеку. Утомленные долгим переходом, они согласились, так как связного знали давно и оснований не доверять ему не было. В тайнике главарь с женой быстро заснули. Юрко нажал кнопку устройства, которым был оборудован тайник. В находящемся за много километров от схрона районном отделе госбезопасности сразу вспыхнула тревожная лампа, сигнализируя, что ловушка захлопнулась. К схрону немедленно выехала вооруженная группа чекистов.

Кука-Лемиша и его жену Оксану взяли без шума, подняли на поверхность, обыскали и увезли во Львов. Однако этот триумфальный момент не стал концом истории борьбы с заклятым врагом советской власти.

ЦК Компартии Украины не случайно требовало задержать Кука-Лемиша живым. Планировалось заставить его написать обращение ко всем повстанцам и к украинской диаспоре за рубежом. Он должен был публично отказаться от националистических идей, покаяться в своих заблуждениях, призвать всех к повиновению советской власти. Главаря националистов МГБ хотело привлечь для осуществления широкомасштабных акций, направленных если не на окончательный разгром, то хотя бы на значительное ослабление влияния зарубежных центров ОУН, активно сотрудничавших с американскими и английскими спецслужбами. О тесных контактах с ними сообщали надежные источники в Мюнхене, где и располагалась зарубежная штаб-квартира бандеровцев.

Большинство каналов связи с Мюнхеном сотрудники органов государственной безопасности к этому времени уже перехватили и успешно вели по ним оперативные радиоигры якобы от имени групп подполья, еще действующих на территории Западной Украины. В случае гибели Кука-Лемиша при задержании органы госбезопасности планировали это держать в секрете, чтобы использовать его имя и авторитет в дальнейшей борьбе с подпольем.

Когда же главаря взяли живым, то сделали все возможное, чтобы информация об аресте как можно дольше держалась в секрете. Даже спустя годы после успешного захвата органы МГБ продолжали имитировать активные поиски Кука-Лемиша, сбивая тем самым бандподполье и его зарубежных хозяев с толку. С привлечением крупных пограничных и войсковых частей вплоть до конца пятидесятых годов проводились крупномасштабные чекистско-войсковые операции, в ходе которых отлавливались или ликвидировались другие, менее значимые, лидеры бандподполья.

Об аресте Кука-Лемиша и его жены знало только несколько непосредственных участников операции, строго предупрежденных о неразглашении этого факта. Также проинформировали двух секретарей ЦК КПУ и генерального прокурора Украины. Содержание Кука-Лемиша с супругой во Львовской тюрьме являлось тайной даже для прокурора по надзору из Генпрокуратуры СССР. Когда он посещал тюрьму, Кука-Лемиша и его жену срочно выводили в город под предлогом прогулки в сопровождении двоих оперативников. Кук-Лемиш не пытался бежать, понимая, что его охрану на улице осуществляют не только приставленные чекисты. В действительности эти «прогулки» сопровождали две бригады наружного наблюдения численностью до двадцати сотрудников.

Именно в такой обстановке секретности и конспирации в эти годы и работал М.Г. Кленов.

В начале шестидесятых годов он продолжал активно заниматься контрразведывательной деятельностью по линии борьбы с украинскими националистами. Как отмечено в личном деле, Макаром Григорьевичем «раскрыто несколько дерзких антисоветских проявлений, разоблачены антисоветские националистические организации и выявлены ранее неизвестные факты преступной деятельности нескольких бывших оуновцев».

В этот период М.Г. Кленов также работал как куратор нескольких районных и городских аппаратов КГБ. В 1962 году им было реализовано дело, по которому арестовали и осудили двух преступников, у которых изъяли пистолеты. Он участвовал в работе по оперативному делу Пасун, по которому осуждены два участника антисоветской организации, а еще полтора десятка человек профилактированы.

27 марта 1961 года приказом КГБ № 119 М.Г. Кленову присвоено воинское звание майор. В представлении указано, что удостоен этого звания «в порядке поощрения за проявленную инициативу, трудолюбие и умелое проведение агентурно-оперативных и следственно-розыскных действий, настойчивую и целеустремленную работу по раскрытию враждебных антисоветских националистических проявлений».

Сазонов разглядывал себя в зеркало. Парадный мундир с золотыми полковничьими погонами он надевал в прошлый раз в День контрразведчика несколько лет назад.

В комнату заглянул подросший сын Сазонова Денис и спросил:

– Папуль, а ты генералом будешь?

Сазонов хотел отшутиться по отработанной схеме: мол, не буду, потому что у генералов свои дети есть. Но в глазах Дениса было столько молодой веры во всемогущество отца, что Сазонов ответил иначе, правда, тоже не очень оригинально:

– А почему бы и нет… У каждого солдата в ранце лежит маршальский жезл…

– Солдаты давно ранцев не носят… Ранцы теперь только у первоклассников!

– Все равно, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом…

– Выходит, и ты мечтаешь? – улыбнулся сын.

– Ну, а что, я уже и помечтать не могу? Запомни, сынуль: отец у тебя и ранец успел поносить, и солдатом послужил, и старшим сержантом! Теперь вот – целый полковник. Значит, до генерала остался всего шаг!

Довольный Денис ушел в свою комнату. А Сазонов вдруг отчетливо понял – генералом ему не быть, погоны в елочку не носить, хотя и всего один шаг до них остался. И не светит ему генеральство вовсе не потому, что недостает ума, опыта, прохождения необходимых ступенек или служебного рвения… Просто – изменились времена, изменились и нравы…

С некоторых пор для получения лампасов стали надобны совсем другие качества – врожденная гибкость позвоночника, готовность промолчать там, где правды ради и для пользы дела надо эту правду в лицо руководству сказать… Конечно, становились генералами и настоящие служаки, профессионалы, честные офицеры. Сазонов знал многих генералов, выросших у него на глазах, за которыми готов был пойти в бой, в огонь и воду!

Однако в условиях непрерывного реформирования государственных структур наверх косяком пошли люди иного плана: туповатые, но лично преданные, льстивые и послушные. Сами не блещущие особыми талантами, они стали требовать от подчиненных забыть о личной инициативе и собственных суждениях, умения ласково заглядывать в суровые начальственные очи, звонко пристукивать каблуками, принимать вид бравый и слегка придурковатый, как говаривал основатель Российской империи Петр Великий. У таких руководителей поощрялась готовность безропотно исполнять самое бессмысленное, а то и вредное указание, брать на себя полноту ответственности за неудачи и просчеты. Если же вопреки всему удавалось добиться положительного результата, то приветствовались ссылки на мудрое руководство и приписывание всех заслуг тому, кто отдавал бестолковый приказ… Словом, благодарить и кланяться, кланяться и благодарить. Ну и конечно, еще одной непременной особенностью современного кадрового отбора являлась принадлежность к тому или иному клану, дорвавшемуся до власти или находящемуся у нее в чести: если ты «свой», то карьерный рост тебе обеспечен.

В пору, когда, находясь в действующем резерве, работал Сазонов в компании РИТЭК, ее генеральный директор, бывший замминистра нефтяной промышленности СССР и лауреат Ленинской премии Валерий Исаакович Грайфер старательно увещевал:

– Вы, Михаил Иванович, у меня работайте! Вот-вот и станете полковником, а там мы вас и до генерала дорастим…

И ведь дорастил бы, ибо обладал такими связями в высших сферах, которые самому Сазонову и не снились. Но не поддался Сазонов на уговоры Грайфера, ушел снова на оперативную работу. Хотел всего добиться самостоятельно, честной службой. Но хотя и имел первую воинскую специальность наводчика танкового орудия, не сделал поправки на ветер эпохи, на новые правила жизни, воцарившиеся в стране…

Пока Сазонов ехал на Лубянку, все не выходил из его головы разговор с сыном, и неутешительный вывод напрашивался сам собой: «Наверное, слишком много умничал я перед начальством. Старался проявить в каждом деле свою самостоятельность, лез с ненужными инициативами… А кому инициативы сегодня нужны?! Нет, не носить мне штанов с лампасами…» – тут и припомнил Сазонов все свои прегрешения, которые вызвали гнев и раздражение у руководства.

Взять хотя бы выкаблучивание при награждении медалью в девяносто третьем, препирательство с кадровиком, дескать, получать в этом году медаль не стану, чтобы не посчитали расстрельщиком Верховного Совета, и ответ при получении самой награды: «Служил трудовому народу!», который хотя и вызвал смех в зале, но явно пришелся не по душе вновь назначенному начальнику управления и заместителям директора Конторы.

Сазонов еще не раз допускал подобные дерзости с прямыми начальниками, выросшими затем в больших руководителей. И главное – повод для таких демаршей всегда находил. Там, где кто-то другой не стал бы руководство тормошить, дабы все громы и молнии на себя не собирать, Сазонов тут как тут. То возмутится, что кабинетов его отделу не хватает, и начнет ходить по высоким инстанциям, требуя выделить положенное количество служебных помещений для нормальной работы подчиненных; то вступит в спор при согласовании писем в Генеральную прокуратуру с генералом, назначенным на должность из Администрации Президента, а там пререканий не любят… А в деле Сатрапа вообще трижды проигнорировал распоряжение Генпрокуратуры о пленках с «прослушкой», понимая, что кто-то пытается развалить обвинение… Но в каждом случае Сазонов старался защитить интересы службы, вступался за своих оперов, выступал за справедливость в оценке их самоотверженного труда, да и себя самого в обиду не давал.

Это качество характера проявилось у него еще в ранней юности.

После восьмого класса избрали Мишу Сазонова секретарем комсомольской организации Пертовской школы и в августе отправили в молодежный лагерь. В Мещере на озере Белом проводились сборы комсомольских активистов школ Клепиковского района. Лето, озеро, девчонки, и никаких особых нагрузок… Но дирекция лагеря ввела им дневной сончас, как дошколятам. Потерпеть такое взрослые парни, а именно такими себя и воображали Сазонов и его соседи по палате, не могли. Как-то в тихий час они сбежали на озеро, попросили у московских туристов, разбивших лагерь по соседству, байдарку, переплыли на ней Белое озеро и нарвали полное ведро прекрасных лилий для старшей вожатой, которую как раз Лилей и звали.

Все бы хорошо, но кто-то доложил начальнику лагеря. Тот собрал комсомольское собрание и поставил вопрос об исключении Сазонова и еще троих самовольщиков из комсомола. Так бы все и вышло, но Сазонов вскочил со своего места и возопил в поисках справедливости:

– А вы права не имеете нас исключать! У нас в лагере нет даже временной комсомольской организации!..

Такое знание устава ВЛКСМ, проявленное юным школьным секретарем, обескуражило лагерное начальство. Начальник лагеря и вожатые, сидящие в президиуме, зашушукались. А Сазонов звонким, срывающимся от волнения голосом продолжил:

– И вообще, как вы это себе представляете: комсомольские активисты приехали сюда учиться проведению комсомольских мероприятий, а вы им сончас устраиваете… Ни кружков, ни спортивных соревнований… А когда отдельные комсомольцы вдруг инициативу проявляют, их еще из комсомола пытаетесь исключить! Что это за лагерь такой? Мы будем в обком комсомола жаловаться!

Собрание тут же свернули, и со следующего дня началась в лагере активная жизнь, а Мишу Сазонова все школьные секретари после этого случая зауважали…

Но то, что сошло с рук в комсомольском лагере, с матерыми руководителями Конторы уже не прокатывало…

Вот, скажем, совсем недавний случай. Поручили отделу Сазонова подготовить совместную коллегию ФСБ с МВД и ФСНП, посвященную обороту в стране спиртосодержащей продукции… Скажем прямо – задание не по профилю: линейный оперативный отдел подготовкой коллегий с участием трех федеральных ведомств заниматься не должен. И случилось это в период очередной организационно-штатной реформы в Конторе, когда отдел Сазонова стал курировать почти весь правоохранительный и правоприменительный блоки и даже часть силовых ведомств. В оперативном обслуживании отдела находились МВД, Министерство юстиции, МЧС, Генеральная прокуратура и суды (верховный, высший арбитражный), адвокатура и, соответственно, учебные и научно-исследовательские ВУЗы этих ведомств… Раньше этот блок курировала служба, имевшая три отдела, а теперь все, кроме налоговой полиции и частных охранных предприятий, свалилось Сазонову на голову. Кадры перемешались, служебные бумаги, включая секретное делопроизводство, перепутались. С одной стороны, непосредственный руководитель, которым остался генерал Накатов, требовал провести итоговое совещание за квартал (а какое совещание, если отдел превратился в подобие учебного центра по подготовке оперативного состава. Сазонов даже не успевал запомнить всех подчиненных по именам – так часто они сменяли друг друга!), с другой – высшее руководство возложило ответственную миссию по подготовке коллегии…

Но Сазонов, как истый службист, взял под козырек, впрягся сам, напряг офицеров отдела и с обеими задачами справился: успешно провел и квартальное совещание под руководством Накатова, и спустя три месяца коллегию трех силовых ведомств в огромном конференц-зале МВД.

После завершения коллегии, когда на «икарусе», полном генералов и полковников, возвращались на Лубянку, черт дернул Сазонова спросить у генерала – помощника первого заместителя директора, который возглавлял работу коллегии, какие будут замечания по ее подготовке и проведению.

Помощник, будучи известным в Конторе скандалистом, взорвался:

– Да вы наглец, полковник! Я за вас все сделал, а вы еще, похоже, от меня за это поощрений ждете!

Лицо у Сазонова пошло багровыми пятнами. Генерал Накатов, сидящий рядом, вцепился ему в руку и не дал вскочить со своего кресла и отчебучить нечто такое, после чего из Конторы бы точно поперли.

Сазонов сделал над собой неимоверное усилие и промолчал, за что Накатов его потом похвалил:

– Молодец, что не стал связываться с этим пузырем надутым… Он – человек амбициозный и злопамятный, точно бы не простил, если бы ты сорвался. Одним словом, объявляю тебе, Сазонов, благодарность.

– Есть получить благодарность, – козырнул Сазонов, хотя и не понял, за что благодарит Накатов: за хорошо проведенную коллегию или за то, что сдержался и не наговорил высшему начальству лишнего.

Но очередной случай проявить характер Сазонову вскоре представился.

Несправедливый наезд помощника первого заместителя директора ФСБ он хотя и проглотил, но не забыл. И этот наезд воспринял, как недооценку своей работы, что в свою очередь послужило неким стимулом обратиться к высшему руководству с инициативой. Сазонов решил заново проанализировать состояние работы Конторы с правоохранительными ведомствами. И хотя дел было – непочатый край, взялся за написание докладной, доказывающей насущную необходимость повышения эффективности и качества работы Конторы с МВД.

Сазонов вызвал к себе молодого сотрудника, который пришел к нему в отдел из управления аналитики ФАПСИ, и дал ему задание срочно проанализировать переписку центрального аппарата Конторы с территориальными органами по вопросам контрразведывательного обеспечения МВД за несколько лет. Опираясь на результаты недавней коллегии и анализ переписки, Сазонов составил записку на имя директора с конкретными предложениями, упирая на особое назначение органов внутренних дел, их место и роль в обеспечении общественной безопасности. В частности, в своей докладной Сазонов сделал удручающий вывод, что без такого контроля со стороны ФСБ Министерство внутренних дел все более становится не просто бездействующей государственной силовой структурой, но быстро превращается из правоохранительной системы в организованную преступную группировку, снизу доверху пронизанную коррупционными связями.

Сазонов не постеснялся в формулировках, описывая реальное состояние дел. Он писал: «МВД, оставшись бесконтрольным, оказалось не готово к усилившимся посягательствам извне и нарастающим негативным процессам внутри системы, все более превращаясь в некую узаконенную бандитскую вооруженную группировку, являясь объектом постоянного интереса иностранных спецслужб, отечественного и международного криминалитета. В Москве, Санкт-Петербурге и других крупных городах работают разведывательные службы США, Великобритании, Израиля, выходящие на контакты с сотрудниками МВД под видом официальных, в ходе которых устанавливаются доверительные отношения и производятся попытки вербовочных подходов к руководящим лицам ведомства и его структур. То же самое осуществляется во время выезда сотрудников МВД за рубеж. Число таких выездов за последние годы значительно увеличилось. Активизировалась деятельность иностранных спецслужб с позиций различных совместных фирм по вовлечению на меркантильной основе коррумпированных сотрудников в противоправную деятельность в интересах этих фирм. На базе информационных центров МВД иностранными специалистами созданы информационно-поисковые системы, они же осуществляют их наладку и обучение персонала. Каждая пятая ОПГ связана с сотрудниками МВД. Отмечаются многочисленные факты двурушничества и открытого предательства со стороны сотрудников милиции. ОПГ пытаются внедрять своих ставленников в вузы МВД, продвигать их на высокопоставленные должности, используют связи в органах милиции для нейтрализации конкурентов. Имеются прямые свидетельства участия сотрудников правоохранительных органов в наркобизнесе, мошеннических операциях с автомобилями, взяточничестве и других преступлениях. В этой связи МВД рассматривается как объект контрразведывательного обеспечения, отличающийся высокой степенью уязвимости».

Будь это не служебная реляция, а сочинение на вольную тему, прибег бы Сазонов к более выразительным эпитетам и сравнениям, которые бродили у него в голове в процессе написания. Поле деятельности МВД представилось ему дикой прерией, в которой милиционеры и их начальники ощущали себя всемогущими шерифами, покровителями банд степных разбойников, грабящих всех, кто в прерию забрел.

Многолетнее отсутствие контроля за милицией со стороны «старших братьев» привело к росту коррупции во всех ее мерзких проявлениях. Взяточники и взяткодатели скакали по этой «дикой прерии» во все стороны, как табуны вольных мустангов. А родная милиция, которая должна охранять закон и порядок, стала по образу и подобию «воров в законе» кормиться на этой ниве, приумножая число преступлений. Пользуясь полной бесконтрольностью, милиционеры пониже рангом «доили» уличную шпану, начальники повыше состояли на прикорме у крупных преступных группировок… Словом, джинн вырвался из бутылки и следовало немедленно его туда загнать обратно. Хотя и сам Сазонов, составлявший докладную, не был до конца уверен, что это удастся сделать.

Докладную записку он оформил надлежащим образом и направил по команде.

Спустя несколько дней Сазонова и генерала Накатова вызвал в свой просторный кабинет, обитый мореным дубом, первый заместитель директора ФСБ. Перед ним на столе с визой директора лежала докладная Сазонова.

– Доложите ваши соображения, товарищ полковник, – приказал первый заместитель.

Сазонов, стараясь не растекаться мыслью по древу, изложил то, что написал в докладной.

Первый заместитель с лицом «ястреба холодной войны» слушал его, не перебивая.

– Как же вы так работаете, товарищ полковник, что у вас и контрразведывательная деятельность в запущенном состоянии, и сотрудников некомплект? – тяжело подвигав желваками, задал он сакраментальный вопрос.

– Работаем так, товарищ генерал-полковник, как вы нам позволяете работать! – не остался в долгу Сазонов, которому вопрос показался неправомерным.

Первый заместитель прожег его, словно лазером, тяжелым взглядом, но воспитывать не стал, ограничился указанием:

– Готовьте проект совместного приказа об организации взаимодействия между ФСБ и МВД.

Сазонов не успел рта раскрыть, чтобы заметить очевидное, что подготовка такого приказа прерогатива аппарата всей Конторы, а никак не его отдела, как генерал Накатов торопливо заверил первого заместителя:

– Подготовим в ближайшее время, товарищ генерал-полковник.

Первый заместитель отпустил их. Выйдя из кабинета, Накатов выдохнул и покачал головой:

– Все тебе неймется, Михаил Иванович! Вечно ты в бутылку лезешь! Да еще нашел с кем!.. С небожителем!.. – Он для наглядности вонзил указательный палец в потолок и добавил даже с каким-то сочувствием: – Нет, не хочешь ты, Михаил Иванович, расти по службе!

– Расти-то я хочу, только чтоб службе не в противовес! – ответил Сазонов и выложил то, что Накатов не дал ему сказать в кабинете первого заместителя. – Товарищ генерал, разве это наше дело – межведомственный приказ создавать?

Накатов поморщился:

– Эх, Михаил… Ну, вроде бы уже седина у тебя на висках и на плечах погоны полковника, а рассуждаешь, как вчерашний лейтенант… Давно должен был уразуметь: получил задание от руководства, сначала скажи «есть», а разбираться потом будешь, как его выполнять!

Сказал так генерал Накатов и на следующий день укатил в отпуск, а Сазонов сел писать приказ об обеспечении безопасности МВД.

Пока он корпел над этим приказом, докладная его возымела неожиданное действие: в Конторе было создано управление «М», в котором Сазонова назначили начальником первого отдела.

Правда, радость от того, что его предложение услышали и реализовали, омрачило событие, можно сказать личного свойства, хотя оно так же касалось и Конторы.

Дочь Сазонова Лена в прошлом году с успехом окончила академию ФСБ и проработала больше полугода в одном из подразделений центрального аппарата, а тут вдруг заявила, что написала рапорт на увольнение.

– Как же так, Лена? – не поверил своим ушам Сазонов. – Что за муха тебя укусила? Тебя кто-то обидел? Так я сейчас начальнице твоей позвоню… Все утрясем!

– Нет, папа, никому звонить не надо. Никто меня не обижал, но служить больше не хочу. Не вижу никакой перспективы…

– Как это никакой? Ты – лейтенант, стоишь на капитанской должности. Служи честно и будешь расти!

Дочь внезапно рассердилась, сверкнула серыми, лучистыми, как у матери, глазами:

– За такие деньги, которые я получаю, мне никаких звездочек не надо! Машка вот сразу после академии устроилась на совместное предприятие. Зарплата в три раза выше, и график работы свободный, и выходные, и соцпакет…

Сазонов тоже вскипел:

– Ты же Родине служишь! Служба деньгами не измеряется…

Но дочь осталась непреклонна:

– Папа, оглянись! Ты безнадежно отстал от жизни… Сегодня – все служат только себе, в лучшем случае – корпорациям, которые им платят… – менторским тоном отчеканила она. – И брось меня уговаривать. Я уже все продумала. И это мое взрослое и осознанное решение…

«Как же так? Разве я этому ее учил?» – долго не мог успокоиться Сазонов.

Ему вспомнилось, как в девяносто третьем году, перед поступлением дочери в академию, приезжала кадровичка, согласно обычной процедуре изучения кандидата для приема в этот необычный вуз. Сазонов встретил ее у метро и привез к своему дому. В подъезде задержался у почтового ящика, доставая газеты, которых по замполитской еще привычке выписывал много: «Советскую Россию», «Комсомольскую правду» и «Красную звезду»…

Кадровичка оценивающе посмотрела на название газет и вдруг спросила:

– Вы что – ортодокс?

Сазонов в душе оставался советским человеком. Но он сам провел немало подобных ознакомительных процедур и знал, что любой непродуманный ответ может помешать благоприятному заключению о пригодности Лены к поступлению в академию. Поэтому ответил весьма уклончиво, обходя острые углы:

– Людям нашей с вами профессии, товарищ подполковник, надо знать настроения во всех слоях российского общества. В том числе и среди ортодоксов.

Кадровичка что-то пометила в своем блокнотике, но заключение о пригодности Лены дала положительное.

Теперь, вспомнив ту давнюю сцену, Сазонов подумал, что стыдиться людям его поколения своего советского прошлого не следует: «Мы честно служили и думали прежде всего о Родине, а уж потом о себе! Жаль, что те, кто идет за нами следом, почему-то думают иначе».

2 августа 1999 года Сазонов вышел из отпуска и его сразу же вызвали в кабинет к начальнику управления «М» генералу Поскребову.

Поздоровавшись, генерал спросил:

– Ты в курсе, что происходит в Дагестане?

Сазонов уже успел обменяться с коллегами последними новостями:

– Так точно, товарищ генерал. Вчера в целях пресечения проникновения на территорию Цумадинского района боевиков-ваххабитов и для предотвращения возможных провокаций из Махачкалы направлен сводный отряд милиции в составе ста человек. Но провокаций избежать не удалось, начались столкновения с боевиками…

Генерал нетерпеливо перебил его:

– Это все – верхушка айсберга, Михаил Иванович… События разворачиваются более значительные и с далеко идущими последствиями… В ближайшее дни ожидается вторжение в Дагестан из Чечни отрядов «Исламской миротворческой бригады» под командованием Шамиля Басаева и Хаттаба. Ими разработана операция «Имам Гази-Мухаммад», с целью превращения Дагестана в независимое исламское государство. Это вызывает серьезную озабоченность у руководства нашей страны. В Махачкалу сегодня вылетает сводная группа МВД во главе с первым заместителем министра Колесниковым. Нужен опытный сотрудник из твоего отдела, которого можно срочно включить в эту группу.

Сазонов язык прикусил, чтобы не съязвить, что у него в отделе, сформированном в День дурака, и после этого уже дважды реорганизованном, среди личного состава, то выводимого за штат, то назначаемого на новые должности, самый опытный – бывший мент, перешедший в Контору несколько месяцев назад.

Доложил без иронии:

– Есть один опытный сотрудник, товарищ генерал, и он перед вами…

– Выдумал тоже, а отдел на кого оставишь? – вскинул брови начальник управления.

– На моего первого зама… – Сазонов назвал фамилию своего заместителя. – Он хоть в должности и недавно, но офицер толковый, успешно исполнял мои обязанности, пока я был в отпуске.

– Хорошо, коли так. Тогда лети, – поглаживая лысоватую голову, разрешил генерал.

Сазонов быстро, как положено оперативнику, собрался. Позвонил Татьяне, предупредил, что убывает в командировку, и выехал на аэродром Чкаловский, где базировался сводный отряд авиации МВД.

В Чкаловском уже собралась большая группа генералов и старших офицеров из разных главков и управлений МВД, а также группа следователей по преступлениям, совершаемым во время вооруженных конфликтов. Добрую половину собравшихся Сазонов хорошо знал по совместной службе, с остальными тоже пересекался по различным вопросам.

Пока летели до Махачкалы, он изучал справку, подготовленную аналитиком.

Из нее следовало, что проникновение в Дагестан идей ваххабизма началось еще в конце восьмидесятых годов, в ходе «перестройки», затеянной Горбачевым. Одним из самых ярких представителей дагестанских ваххабитов является Багаутдин Кебедов. Во время чеченской войны он установил взаимодействие с арабским наемником Хаттабом и другими полевыми командирами. После уничтожения Джохара Дудаева в 1996 году сторонники ваххабизма стали стремительно завоевывать позиции в Чечне, чему немало способствовала внутренняя политика Зелимхана Яндарбиева, успевшего за время своего президентства ввести в Ичкерии законы шариата. В 1997–1998 годах чеченцы предоставили политическое убежище нескольким сотням дагестанских исламистов, среди которых находился и Кебедов. Эти дагестанцы воевали на стороне чеченцев во время войны и участвовали в салафитском подполье. В самом Дагестане они находились в розыске. При материальной поддержке чеченских полевых командиров Кебедов создал и вооружил собственные боевые формирования. Он сформировал даже некое подобие правительства в изгнании, назвав его «Исламской шурой Дагестана». При участии Кебедова и его сторонников в Грозном состоялся учредительный съезд организации «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана». Руководителем Конгресса стал известный террорист Шамиль Басаев. Главной целью этой организации была провозглашена идея освобождения мусульманского Кавказа от «российского имперского ига». Под эгидой Конгресса создали вооруженные формирования, в том числе «Исламскую международную миротворческую бригаду», которой командовал Хаттаб. Конгресс неоднократно выступал с угрозами в адрес «пророссийского руководства» Дагестана, обвиняя его в преследовании местных мусульман, заявляя об «отсутствии легитимной власти» в республике. Все это происходило при полнейшем попустительстве со стороны властей Ичкерии, которые не препятствовали расширению террористической и криминальной угрозы. Поскольку число терактов и бандитских нападений непрерывно возрастало, руководству Российской Федерации в конце января 1997 года пришлось создать временную Оперативную группировку сил для прикрытия административной границы Чечни с соседними регионами России. Однако несмотря на это, в начале текущего года порядка ста пятидесяти дагестанских боевиков Кебедова, прошедших подготовку в специальных лагерях в Чечне, начали мелкими группами проникать в Дагестан. В труднодоступных горных селениях они создали укрепленные базы и склады оружия. В июне-июле произошли первые столкновения между этими боевиками и дагестанской милицией, в результате которых погибли и получили ранения несколько милиционеров. Власти Дагестана обратились к Правительству России с просьбой провести крупномасштабную военную операцию против исламистов. Кебедов, как сообщили источники, одновременно направил обращение к чеченским полевым командирам и амирам джамаатов – религиозных объединений исламистов, – призывая их помочь мусульманам в «освобождении священной дагестанской земли от оккупации неверных». В обращении Кебедов убеждал чеченцев, что в случае ввода отрядов исламистов в Дагестан, его родственники и сторонники, а также подавляющее большинство населения поднимут всеобщее антироссийское восстание. По полученным сведениям, Басаев и Хаттаб согласились оказать военное содействие Кебедову, а также призвали к этому других полевых командиров. Для вторжения в Дагестан под их знамена встали сорок амиров и полевых командиров разных уровней, включая Абу Зарра аш-Шишани, Арби Бараева, Рамзана Ахмадова, Абдул-Малика Межидова, Адама Умалатова, Бауди Бакуева и других.

В аналитической записке подчеркивалось, что на решение «Конгресса народов Ичкерии и Дагестана» оказать военную поддержку отрядам Кебедова серьезное влияние оказал конфликт в руководстве Чечни между «умеренными» – сторонниками курса президента Ичкерии Аслана Масхадова и «радикалами» – оппозиционной Шурой во главе с Шамилем Басаевым, требующими помочь единоверцам, которые плечом к плечу с чеченцами воевали против федеральных войск во время недавней войны. Все эти подробности убеждали Сазонова только в одном – заваруха намечается серьезная.

…В Махачкалу прилетели поздней ночью. О том, что работать здесь предстоит в боевых условиях, свидетельствовала строгая светомаскировка: в здании аэровокзала – ни одного огонька.

Прибывших из Москвы высших и старших офицеров прямо у трапа рассадили по автобусам с зашторенными окнами и долго куда-то везли в кромешной темноте, освещая дорогу фарами ближнего света.

Разместили всех в отдельных номерах в ведомственном санатории «Дагестан». Санаторий ФСБ располагался на живописном берегу Каспийского моря между Махачкалой и Каспийском.

Утром Сазонов поднялся, привел себя в порядок и вышел на КПП, где узнал, что автобус от республиканского управления ФСБ уже уехал, а другого транспорта в сторону города не предвидится.

Сазонов огляделся по сторонам, ничего подозрительного не обнаружил и зашагал по дороге в сторону шоссе, где решил поймать попутную машину до Махачкалы.

Почти у самого шоссе его догнала иномарка. Из нее высунулся молодой дагестанец и вежливо поинтересовался, куда он направляется. Сазонов сказал, что ему надо попасть в ФСБ, и его предложили подвести до города.

Отдавая себе отчет, что поступает неосмотрительно, Сазонов все же согласился. Сел в машину, где кроме молодого человека находились еще два дагестанца постарше. Пока иномарка мчала по освещенной августовским солнцем горной дороге, Сазонов тревожно поглядывал на попутчиков. Но все обошлось, его благополучно высадили у здания управления ФСБ Дагестана, похожего скорее на театр: белые массивные колонны над входом и облицованный благородной гранитной плиткой цокольный этаж только усиливали это впечатление. Располагалась местная Контора, как успел заметить Сазонов, на проспекте Расула Гамзатова – наискосок от площади Ленина, неподалеку от мечети имама Шамиля Гимринского и Дома правительства республики.

Пока Сазонов разбирался, куда и к кому он прикомандирован, его разыскал начальник отдела экономической контрразведки полковник Мурад Озиров. С ним Сазонов познакомился несколько месяцев назад в Москве, на курсах подготовки руководящего состава при академии ФСБ.

Мурад обнял Сазонова горячо и искренне, как обнимают самого близкого родственника, и торопливо заговорил:

– Дорогой Миша, рад тебя видеть! Почему не позвонил, что к нам летишь? Зачем один в город поехал? Нельзя здесь так, Аллахом клянусь! Два месяца назад разведчик из Москвы так поехал. Украли его шайтаны и в Чечню увезли… До сих пор ищем…

– Согласен, теряю бдительность, Мурад, – повинился Сазонов. – Я и сам уже себя ругал, что в незнакомую машину сел… Но, видишь, жив-здоров… А тебе кто успел доложить, что я один ехал?..

– Тебя, дорогой, наша «наружка» подобрала… Повезло, что ребята от санатория ехали, увидели, что свой человек один идет, и привезли, куда нужно… Считай, что теперь я шефство над тобой взял… Круглосуточное! Ты – наш брат, ты – наш гость, мы тебя беречь обязаны!

Мурад показал, где расположен его кабинет, заверил, что дверь для «дорогого Миши» всегда открыта, и проводил Сазонова к начальнику прикомандированной опергруппы. Им оказался давний знакомый Сазонова по Уч-Аралу, его первый начальник в особом отделе майор Василий Николаевич Середа, правда, теперь уже при генеральских погонах, то есть – генерал-майор.

Помня, что Середа – непревзойденный педант и любит, чтобы все делалось строго по намеченному плану, причем с обязательным и скрупулезным докладом по инстанции на каждом из этапов его выполнения, Сазонов четко доложил о прибытии. Акцент сделал на том, что хотя и прислан в распоряжение Середы, но работать будет преимущественно с территориальными органами ФСБ и МВД, осуществляя координацию их деятельности между собой и с московской опергруппой.

Середа поздоровался с Сазоновым так, как будто они только вчера расстались, замахал на него руками:

– Упаси тебя Бог, Миша, связываться с махачкалинскими территориалами. Эти «театралы» все тут продажные и коррумпированные! Даже речи о них со мной не заводи, не говоря уже о согласовании наших планов… Считай, что ты находишься на временно оккупированной территории…

Сазонов на мгновение опешил, покосившись на дверь кабинета, за которой ожидал Мурад, и скороговоркой выдал тираду:

– Значит, буду действовать, Василий Николаевич, как «СМЕРШ» в годы Великой Отечественной войны, в районах, только что освобожденных от гитлеровцев…

Выйдя из ступора после неожиданного высказывания бывшего подчиненного, Середа снова замахал руками:

– Миша, столько лет прошло, а ты не меняешься… Ступай уже, занимайся своими делами! Заходи как-нибудь, чаю попьем, поговорим, а сейчас – не до разговоров: готовлю большое межведомственное совещание…

Двухмесячное пребывание в Дагестане запомнилось Сазонову прежде всего бесконечными совещаниями разного уровня. В целях конспирации и безопасности они проводились при закрытых и зашторенных окнах в душных помещениях поочередно в зданиях ФСБ и МВД, соединенных друг с другом переходом, закрываемым на ключ. Пропотев несколько раз на таких совещаниях, Сазонов попросил Мурада сделать ему дубликат ключа, чтобы вовремя уворачиваться от многочасовых заседаний, которые живо напомнили ему перестроечные партконференции, где говорилось много, а, по существу, ничего толкового.

Так, на одном совещании в МВД подняли вопрос обеспечения безопасности полетов в местном аэропорту. Докладчик-генерал особенно упирал на то, что при взлете и заходе на посадку самолеты и вертолеты могут сбить стингерами и ПЗРК… В ходе долгого обсуждения решили – с целью обеспечения безопасности полетов заход на посадку и взлет производить со стороны моря. Так в резолюцию совещания и записали бы, если бы в Сазонове не проснулся бывший авиатор. Он задал элементарный, но до этого момента даже в голову никому не пришедший вопрос:

– Извините, товарищи, а как взлетно-посадочная полоса расположена по отношению к морю?

Докладчик замешкался, а кто-то из присутствующих подсказал:

– Вообще-то параллельно…

– Ясно. Тогда о каком заходе на посадку со стороны Каспия вы ведете речь? – снова спросил Сазонов, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Хотя впору было бы заплакать.

И такого нелепого, иногда откровенно бестолкового и даже вредного для решения задач, которые перед ними стояли, наблюдал он в действиях старших должностных лиц немало.

А полномасштабная Дагестанская война уже стояла на пороге.

7 августа пятьсот боевиков Басаева и Хаттаба беспрепятственно вошли в Ботлихский район Дагестана и захватили села Ансалта, Рахата, Тандо, Годобери, объявив о начале операции «Имам Гази-Магомед». На следующий день они взяли под свой контроль села Шодрода и Зибирхали, а еще через пару дней «Исламская шура Дагестана» распространила «Декларацию о восстановлении Исламского государства Дагестан» и «Постановление в связи с оккупацией Государства Дагестан». Оба эти документа были датированы почему-то 6 августа. «Шура» также объявила Государственный совет Республики Дагестан низложенным и сформировала Исламское правительство. Его главой стал Сиражудин Рамазанов, министром информации и печати – Магомед Тагаев. На территории нескольких районов Дагестана начал вещание телевизионный канал ваххабитов, по которому передавались непрестанные призывы к газавату – священной войне мусульман против неверных и другие идеологические материалы. «Шура» официально назначила временными командующими силами боевиков в Дагестане Шамиля Басаева и арабского полевого командира Хаттаба.

Ответные меры со стороны федеральных властей явно запаздывали. Только 11 августа был подписан совместный приказ Минобороны, МВД, ФСБ и ФПС России «О проведении контртеррористической операции на части территории Республики Дагестан». На захваченной исламистами территории устанавливался особый режим и определялись задачи органов государственного управления по борьбе с ваххабитами. В район вторжения боевиков выдвинулись гвардейская мотострелковая бригада Министерства обороны и бригада оперативного назначения Внутренних войск, целый ряд милицейских формирований центрального и республиканского подчинения.

Начались полномасштабные боевые действия, сопровождаемые потерями с обеих сторон. В первый же день операции боевики сбили вертолет федеральных сил. Среди погибших оказался сотрудник спецсвязи управления ФСБ, три генерала Внутренних войск получили тяжелые ранения.

Сазонов, вспомнив свой афганский опыт, рвался вылететь в Ботлих и Цумаду, где шли бои. Он обратился к Середе за содействием в этом вопросе, но генерал вылет не разрешил, аргументируя запретом центра находиться в зоне боевых действий всем, кто не имеет к ним прямого отношения.

«Это мы-то, контрразведчики, не имеем? А кто же тогда имеет?..» – возмутился Сазонов очередному проявлению ведомственного идиотизма, но пришлось смириться с запретом и вносить свой вклад в общую победу, находясь в Махачкале.

Дел, впрочем, хватало и здесь, в том числе напрямую связанных с тем, что происходило в горах. Снова встал вопрос обеспечения секретности и соблюдения мер конспирации при проведении совещаний высшего руководства. На этот раз предстояло сузить круг приглашенных офицеров из числа местного населения, так как именно через них информация по итогам совещаний моментально поступала к боевикам. По предложению Сазонова сменили и место совещаний – впредь их стали проводить в помещениях военного комиссариата.

У секретности оказалась и вторая, негативная сторона. С целью соблюдения конспирации накануне штурма сел Чабанмахи и Карамахи ввели режим радиомолчания и отключили мобильную, радио- и телефонную связь. В этот самый момент Сазонов от своих источников получил информацию, что в районе штаба операции началось передвижение групп боевиков. Сазонов немедленно доложил это генерал-полковнику Колесникову. Тот попытался связаться со штабом и не смог: оказывается, режим радиомолчания распространили и на армейскую радиосвязь.

«Что за нелепица? – подумал Сазонов. – Как же штаб будет осуществлять руководство подчиненными войсками, если всякая связь отсутствует?»

А вот у боевиков связь была. Сазонов помог знакомым гэрэушникам допросить пленного радиста Хаттаба. Он сидел в изоляторе временного содержания местного МВД, куда военных разведчиков не пропускали. В ходе совместного допроса радиста выяснилось, что ваххабиты задолго до начала войны установили на всех вышках-ретрансляторах источники питания своих мобильных радиосредств, чем обеспечили себе бесперебойную связь, даже тогда, когда федеральные силы вводили режим радиомолчания. Об этом Сазонов тут же доложил своему руководству, но вместо благодарности за ценную информацию получил выговор за несанкционированные контакты с другим ведомством, как будто не одно дело делали…

– Так вот откуда Квашнин в теме! – недовольно попенял ему генерал-куратор, но вскоре сменил гнев на милость и даже представил Сазонова к государственной награде.

Пребывание в Дагестане помогло Сазонову понять специфику работы спецслужб в местных условиях. Она выражалась в необходимости соблюдения требований и правил конспирации на самом высшем уровне. Это являлось требованием жизни и личной безопасности.

Встречаясь с местными молодыми оперативниками, Сазонов наставлял:

– Вы в своих оперативных отчетах описываете свои источники информации так подробно, что противнику их вычислить легко… – увещевал он. – Скажем, завтра придут к власти оппозиционные силы, те же братья Хачилаевы, и что будет тогда с вашим источником? Думайте о людях! Берегите их! Берегите себя!

Однажды Мурад взял Сазонова на операцию по задержанию прокурора-взяточника. В самый последний момент группу захвата, состоящую из москвичей, заменили на местный спецназ. И сразу протекло. Во время обыска в кабинете прокурора появился глава района и потребовал, чтобы задержанного отпустили, ибо здание окружено возмущенными родственниками. Когда Мурад воспротивился, толпа разгоряченных селян ворвалась в здание и увела прокурора с собой, заодно прихватив и деньги, фигурировавшие в деле как взятка. Местная пресса тут же обвинила ФСБ, что в сложное время, которое переживает республика, спецслужбы сеют рознь и не способствуют сплочению народа.

Кумовство и местничество в регионе процветало. Сазонов лично разруливал конфликт с племянником мэра Махачкалы, который на бешеной скорости влетел в кортеж машин, двигающихся к аэропорту для встречи заместителя директора ФСБ. Племянник схватился за оружие, кричал, что чекисты не знают, с кем связались, что все положат свои погоны к его ногам. И только реплика Сазонова, что они едут брать самого террориста Басаева, а он помешал им это сделать, и надо еще разбираться, не нарочно ли, привела этого наглеца в чувство и заставила убраться восвояси.

Но были у Сазонова в Дагестане, конечно, впечатления и совсем иного свойства.

Мурад старался при любой возможности продемонстрировать Сазонову настоящее кавказское гостеприимство. Находил любой удобный повод, чтобы привезти его в гости к себе в дом, к своим многочисленным родным и близким, друзьям и знакомым. Везде, где бы ни оказывался Сазонов, мужчины и женщины благодарили его, как представителя центра, за помощь, оказанную республике, за героизм, за принадлежность к служилому сословию. Женщины, и это особенно удивило Сазонова, просили жалеть русских солдат и в первую очередь посылать в бой, туда, где опасней, их мужчин…

– Мы не хотим, чтобы ваши русские матери плакали! – говорили они.

Памятными стали для Сазонова встречи в новым премьером страны, который еще недавно возглавлял ФСБ, а теперь, в ином статусе, прилетел в зону контртеррористической операции. Прежде видеть его Сазонову лично не доводилось. Будучи одновременно секретарем Совета безопасности и директором ФСБ, будущий премьер на Лубянку приезжал нечасто, основное время проводил в Кремле. А в санатории «Дагестан» Сазонов пару раз столкнулся с ним лицом к лицу, когда поздней ночью ходил купаться на море.

Охраняли премьера офицеры ФСО, бывшие спецназовцы из Конторы, хорошо знакомые Сазонову по совместным операциям. Молодой премьер, проходя мимо, энергично здоровался с каждым за руку, спрашивал, как водичка, шутил.

Он показался Сазонову простым и доступным, в отличие от своего румяного предшественника. Он тоже успел побывать в Дагестане в ранге премьер-министра и оставил после своего визита не самую добрую память у местных жителей: в селеньях Карамахи и Чабанмахи встречался с ваххабитами и обещал им поддержку, так как они успешно борются с алкоголизмом, а о том, что исламисты – оплот терроризма – ни слова.

Новый премьер вел себя иначе. Говорил немного и всегда по существу. В тылу не отсиживался, а прямиком двинулся к местам самых горячих боев. Сазонову запомнился телевизионный сюжет о прилете нового премьера в Ботлих, где он, собрав армейских командиров и лидеров ополченцев в походной палатке, сказал:

– Очень хочется по русской традиции и по традиции священной земли Дагестана, где мы с вами сегодня находимся, поднять этот бокал и выпить в память о тех, кто погиб… Но у нас с вами впереди много проблем и большие задачи… Поэтому я предлагаю сегодня эту рюмку поставить. Мы обязательно выпьем за них, обязательно! Но пить будем потом…

Этот сюжет да памятное крепкое рукопожатие премьера вселили в Сазонова непонятную ему самому до конца уверенность, что в стране грядут перемены. И эти перемены будут к лучшему.

Возвращение в Москву совпало у Сазонова с новым назначением. Пока он в Махачкале боролся с ваххабитами, старшие начальники приняли решение о переводе его в АПС УФСБ России по городу Москве. Аббревиатура «АПС» расшифровывалась как Аппарат прикомандированных сотрудников. Именно так с некоторых пор стал именоваться ранее существовавший в Конторе институт «офицер действующего резерва», позволявший «внедрить» куда-то сотрудника или, как шутили сами «резервисты», – «спрятать под корягу». Такой «корягой» стал для Сазонова аэропорт Внуково. А аббревиатура «САБ» свидетельствовала о его новой должности – начальник Службы авиационной безопасности.

Внуково так же, как и Шереметьево, где Сазонов работал по делу «оборотней», являлось замкнутым пространством, насквозь просвеченным разными специальными службами. Но в одну и ту же реку, как говорится, нельзя войти дважды. Ибо и «река» уже иная, и времена другие…

Началась вторая чеченская война. Федеральные войска, изгнав боевиков из Дагестана, успешно форсировали Терек и продолжили преследование противника на территории Чечни. В отличие от первой кампании силовиков уже не связывали по рукам окрики из столицы и разные закулисные «договорняки».

После серии терактов в Волгодонске, Москве, Рязани молодой премьер призвал «мочить террористов, где только не встретим… Если надо, даже в сортире»… Война оказалась не менее кровавой, чем первая: людские потери, штурм и сдача городов, засады и расстрелы колонн, прорывы боевиков и новые окружения…

Забрезжили те самые перемены, которые так ждала измученная «лихими девяностыми» страна. В канун нового 2000-го года досрочно покинул свой пост Ельцин, назначив премьер-министра Путина исполняющим обязанности Президента России. Словно символизируя новый этап в истории страны, восьмого января первого года нового тысячелетия в храме Христа Спасителя в Москве впервые состоялась Рождественская литургия, которую возглавил Патриарх всея Руси Алексий II.

Сазонов в канун Рождества, подталкиваемый неведомым ранее внутренним побуждением, отстоял всенощную в старинном, семнадцатого века постройки, Спасо-Преображенском храме в резиденции Патриарха в поселке Переделкино. В храме он купил Библию и прочел о своем Небесном покровителе – Архистратиге Михаиле, оставшемся верным Богу, когда духовный мир поколебался и часть Ангелов последовала за Денницей, превратившись в Демонов. Именно тогда Архангел Михаил собрал вокруг себя легионы Ангелов, служащих Свету, воскликнув: «Кто как Бог!», повел их на бой с силами Тьмы. В труднейшей битве они низвергли Денницу и демонов в преисподнюю. С тех пор в руках у Архангела Михаила и находится меч, чтобы помешать Сатане, отвергнутому от Неба, проникать в высшие сферы мироздания. Этим мечом Архистратиг защищает людей, верующих в Бога, от злобных происков нечистого…

Словом, все, как в ведомстве, на эмблеме которого – обоюдоострый меч, разящий врагов, и щит для защиты страны и соотечественников. Эта параллель понравилась Сазонову. Она наполнила его повседневную службу духовным смыслом, о котором он раньше как-то не задумывался.

Но в Святом Писании сказано, что высокие порывы человеческих душ притягивают к себе внимание темных сил, и они все время норовят поколебать человека в его вере, внести сумятицу даже в самые лучшие устремления.

Весной позвонил Сазонову «важняк» из Генеральной прокуратуры. Они вместе работали по делу Сатрапа.

– Михаил Иванович, здравствуй! Надо встретиться. Найдешь для меня минутку?

– Всегда готов. Назовите время и место.

Встретились через час неподалеку от Генеральной прокуратуры, в тихом кафе в Столешниковом переулке.

«Важняк» сразу выложил главную новость:

– Судья выпустила всех «сатрапов»… Как говорится, на свободу с чистой совестью!

Сазонов не поверил своим ушам:

– Как так выпустила? Вся же доказуха – налицо…

– Съела бабушка зубы – остались язык да губы… Это мы с тобой считали, что доказательства есть. А по мнению ее чести, никаких доказательств у обвинения не имеется! – «важняк» назвал незнакомую Сазонову фамилию судьи из Мосгорсуда.

«Разведенка, наверное, злющая на весь белый свет…» – подумал Сазонов, зная дурную славу этого судебного ведомства.

– Что же ее не устроило? – угрюмо спросил он.

«Важняк» стал дотошно, со всеми юридическими тонкостями, в которых и запутаться легко, объяснять, что для оправдания своих неправосудных, по сути, действий судья использовала вольное толкование нового явления в уголовно-процессуальном деле – аудио- и видеозаписи для документирования преступной деятельности и сводки «прослушки» она признала незаконно полученными. А ведь большинство доказательств в деле Сатрапа как раз на этих записях и сводках основывалось.

– Помнишь, что санкции на «прослушку» после 12 декабря 1993 года по новой Конституции ты должен был получать в суде! А у тебя такой санкции не было, ты успел накануне получить их у нас, в Генпрокуратуре… И тогда это прокатило. А теперь – не прокатывает! Это во-первых. Во-вторых, запись разговоров Сафронова велась в трехкомнатной квартире, то есть аппаратура включалась автоматически, когда объект переходил из комнаты в комнату. Соответственно, на пленке – щелчки. Адвокаты обвиняемых настояли, что это склейки, а значит, возможен монтаж. И наконец, за шесть лет, пока шло следствие, сами пленки истлели, стали ветхими, и для их прослушивания пришлось делать склейки в местах разрывов. И адвокаты это тоже посчитали возможной подтасовкой. В общем, судья встала на сторону защиты… Я ей объясняю, что имела место рабочая склейка пленки, а она свое талдычит: это – монтаж!

Сазонов слушал, не перебивая, в чем-то соглашаясь с аргументами, озвученными «важняком», а в чем-то мысленно апеллируя к тем условиям, в которых оперативно сопровождал дело Сатрапа. Да, в девяносто третьем он действительно поторопился и дал промашку. Но ведь успел получить постановление на «прослушку» за сутки до принятия новой Конституции и, следовательно, не нарушив закон, смог получить необходимую информацию, прижать подельников к ногтю. И тогда, и сейчас он считал свои действия правомерными. Но как ни крути, а юридическую зацепку для протеста защитников все-таки оставил. Это теперь и аукается. Команда Сазонова работала на износ, спешила поскорее пресечь деятельность преступного синдиката, бесстыдно использующего служебное положение и коррупционные связи в правоохранительных и судебных органах для развала уголовных дел. Торопились и следователи: протоколы «прослушки» должны подписывать понятые, а их не всегда удавалось обеспечить вовремя. Вот и звали какую-нибудь секретаршу: «Маша, подпиши!» Маша, естественно, ставила свою подпись. А теперь адвокаты подняли протоколы и пометочки себе сделали: «Одна и та же Маша уже третью пленку подряд прослушивает». Тут же и воззвали к суду: «Что это такое? Это нарушение процессуальных действий». Но Сазонов твердо знал, что допускали эти ошибки молодые опера и следователи не из личной корысти, а с одной только праведной целью – положить конец преступному беспределу…

– Ну, что скажешь? Будем бодаться с судьей или нет? – спросил «важняк». – Помнится, у тебя на деле есть резолюция Первого лица. Может, еще раз воспользуемся ею?

– Да уж, бодался теленок с дубом… Боюсь, что кремлевская резолюция теперь не поможет… Ситуация изменилась: и Первое лицо уже другое, и приоритеты в оперативно-разыскных делах… – покачал головой Сазонов. – Ну, дойдем мы с вами до Верховного суда, а у «сатрапов» и там покровители найдутся. Даже если признают нашу правоту, пожизненное им все равно не дадут? Взятки у наших фигурантов на фоне тех, что дают и берут сегодняшние коррупционеры, кажутся смехотворными. Новая генерация «оборотней» оперирует уже не тысячами, а миллиардами, да и на должностях сидят куда более высоких… Начинал я разрабатывать сержантов и младших лейтенантов, потом переключился на майоров и полковников, а теперь у оперов в разработке – министры и генералы из главка…

– Пожалуй, ты прав, Миша: плетью обуха не перешибешь, да и идти нам в высшую инстанцию, честно говоря, не с чем… Половина свидетелей за прошедшие годы ушла в мир иной или выехала в неизвестном направлении. А «сатрапы» за время отсидки кучу жалоб уже понаписали: и в Генпрокуратуру, и в Администрацию Президента… Да, ты еще не знаешь, что эти правоведы Лошаденков и Жихарев «телегу» в Конституционный суд накатали. Жалуются, что применение в качестве меры пресечения к ним заключение под стражу является нарушением их конституционных прав и не соответствует положениям до сих пор действующего Уголовно-процессуального кодекса РСФСР…

– Ну, это-то им не пройдет, – подбодрил Сазонов «важняка», прощаясь. – Поверьте моему слову: Конституционный суд эту жалобу не примет. Закрыли мы их строго по закону.

Через некоторое время позвонила Сазонову Катя – знакомая журналистка из «Коммерсанта». Она в свое время много и обстоятельно писала о деле Сатрапа на страницах своего издания и теперь тоже пылала праведным гневом:

– Михаил Иванович, как же так? Вы за «сатрапами» гонялись, столько времени и сил потратили, а они теперь на свободе разгуливают, интервью газетам и журналам раздают, как невинно пострадали от оборотней в погонах… Лошаденков из телевизора не вылезает! Он сейчас адвокат у Юлии Тимошенко. Деньги, судя по всему, лопатой гребет… А параллельно американского шпиона, пойманного с поличным, защищает…

Сазонов тоже видел Лошаденкова в разных интервью. Он постарался успокоить Катю:

– Мы сделали все, что могли: удалили преступников от общества на целых шесть лет. Прервали для них, как говорится, процесс первоначального накопления криминальных капиталов. Лишили крупнейшие преступные сообщества Москвы ментовской «крыши», а нескольким авторитетам перекрыли возможность выйти из мест заключения досрочно… Ну, а что касается Лошаденкова… Так есть же и высший суд для таких, как он!

– Михаил Иванович, – не унималась журналистка, – а вам самому не обидно, что все так завершилось?

– Ты не поверишь, Катя, но эмоций абсолютно никаких нет… Я уже служу в другом месте. Там совсем другие проблемы, требующие оперативного решения. Этим и занимаюсь.

Сазонов, конечно, немного лукавил: на душе у него после освобождения «сатрапов» кошки скребли. Но он отдавал себе отчет, что решение суда случилось не просто так, что воевать, руководствуясь пролетарским правосознанием, с ветряными мельницами современной судебной системы у него нет ни времени, ни возможностей, да и образования, как говаривал Чапаев, маловато…

«Если самой системе правда не нужна, чего же я буду копья ломать… – попытался успокоить себя Сазонов. – Надо делом заниматься на том участке, куда Родина поставила!»

Дел во Внуково – этих воздушных воротах страны – у Сазонова нашлось предостаточно. Отсюда провожали и здесь встречали высоких начальников разных ведомств, большие и малые делегации, и обеспечить безопасность всех этих встреч и прилетов входило в функциональные обязанности Сазонова.

Несколько заведенных им дел во Внуково так или иначе оказались связаны с Дагестаном. Из Махачкалы и в Махачкалу ежедневно отправлялось по два рейса. Экипажи не гнушались приторговывать рыбой и икрой. Сазонов сумел прекратить этот «бизнес». Возвращались из района боевых действий и убывали на войну бойцы спецслужб, имеющие при себе вооружение и экипировку. Это заставило Сазонова инициировать специальную процедуру встречи и проводов воинских подразделений, согласовать и утвердить в Минтрансе и в силовых структурах инструкцию по обслуживанию воинских команд, что позволило комфортно и организованно решать служебные задачи, осуществлять перевозку воинских команд скрытно и конспиративно. За эту инициативу Сазонова наградили почетным знаком «За службу в контрразведке» второй степени.

В 2000 году ему пришлось слетать во Владивосток в составе бригады по расследованию убийства командира СОБРа из Приморья. Убийство произошло на границе Дагестана и Чечни. Поскольку погибший командир был выходцем из морской пехоты и военной контрразведки, Контора направила на Дальний Восток офицеров из АТЦ, УСБ и управления «М». Старшим группы назначили Сазонова.

От бывших сослуживцев погибшего собровца прошла информация, что гибель не случайна и является разборкой ментов между собой. На Северный Кавказ был специально отряжен «чистильщик». Он и ликвидировал командира СОБРа, замаскировав убийство под нападение боевиков.

Сазонов позвонил в Махачкалу Мураду Озоеву и попросил его конфиденциально выяснить, производилось ли вскрытие тела убитого офицера. Мурад сработал оперативно и уже через пару часов сообщил, что вскрытия тела не было.

Это окончательно убедило Сазонова в том, что гибель командира подстроена. Понимая, что данные, полученные оперативным путем, можно проверить лишь в рамках уголовного дела, Сазонов встретился с прокурором края и поделился информацией. Прокурор возбудил дело по факту гибели командира СОБРа повторно, и началось новое расследование. Эксгумация показала, что в голове у покойного сохранилась пуля от бесшумного ножа разведчика, которыми вооружался только спецназ. По найденной пуле и удалось изобличить и предать суду киллера, хотя он и пытался скрыть убийство, взорвав гранату под головой командира.

Это дело примирило Сазонова с собой: «Если удается хотя бы в малом добиться справедливости, помочь хорошему человеку и наказать преступника, значит, живу не зря!»

Он вспомнил, как в Махачкале помог одному молодому парню выбраться из запутанной ситуации.

Знакомый милицейский генерал однажды сообщил Сазонову, что в СИЗО сидит чернокожий иностранец и что по договоренности его передают в местное ФСБ… Сазонов встретился с задержанным и весьма удивился, увидев негра со славянскими чертами лица: «Судя по всему, дитя фестиваля молодежи и студентов пятьдесят седьмого года…»

– Кто вы и откуда? – по-русски спросил Сазонов.

– Я – русский, из Донецка, – бодро сообщил темнокожий мужик. – Приехал в Дагестан, чтобы помочь бороться с террористами… А меня арестовали, как террориста… Потому что я – черный… А я – русский, и звать меня Иван!

– Хорошо, Иван, не волнуйтесь, мы разберемся… – пообещал Сазонов.

Он связался со старым товарищем, служившим в Донецкой конторе, и получил от него факс, подтверждающий, что гражданин такой-то в самом деле русский и не террорист.

Сазонов переговорил со следователями, и те решили отпустить чернокожего Ивана. Сазонов, чтобы хоть как-то реабилитироваться перед несостоявшимся добровольным помощником в борьбе с террором, попросил сотрудницу Центра общественных связей записать с ним интервью…

Но то ли специалисты центра не разобрались, в чем дело, то ли сам освобожденный Иван что-то ляпнул невпопад, вечером увидел Сазонов в новостях, что его «русского негра» показывают на всю страну по телевиденью, как раскаявшегося террориста из африканской страны.

Сазонов немедленно позвонил в ЦОС, сотруднице с которой договаривался об интервью.

– Я все сделала, как вы просили… – пролепетала девушка-старший лейтенант. – Интервью получилось классным. Я его отправила на ТВ… Это там журналисты повернули все по-своему…

– Вы понимаете, товарищ старший лейтенант, что он теперь до дома не доберется! – отчитал ее Сазонов. – Его же любой постовой в России теперь в лицо знает! Опять арестуют, как террориста!

Через пару дней Сазонов позвонил в Донецк и только тогда выдохнул с облегчением: Иван благополучно добрался домой.

На своем участке земли Сазонов начал строить дом.

Теперь все свободное время в выходные дни Сазонов и Татьяна проводили на даче. Забот хватало: вскопать, посадить, полить, прополоть… Физическая работа помогала отвлечься от служебных проблем и невеселых дум. Они нет-нет да посещали Сазонова, когда он откладывал лопату или грабли, смахивал липкий пот со лба.

Самые важные и значительные мысли рождаются в душе человека голыми. Сазонов, переосмысливая свою жизнь, с трудом находил слова для определения ее главного смысла. Снова и снова прокручивал он время вспять, пытаясь понять себя и эпоху, в которой живет. Профессия требовала не только личной исполнительности, но и готовности брать ответственность, выходить за пределы порученного задания. Словом, измерять горизонт не по собственному подоконнику.

Но время досталось ему непростое. Особенно в девяностые, когда приходилось облачаться в малиновый пиджак, чтобы не выделяться среди «новых русских», или примерять маску «оборотня в погонах». В тех условиях нужны были особые нравственные качества, чтобы не забыть о главных задачах государственной безопасности, сохранять порядочность, искать и находить тех, кто не поддался соблазнам «сладкой жизни», служил Родине, а не своему кошельку. Зачастую Сазонову приходилось работать в условиях, когда линия разделения «на своих и чужих» проходила по одному служебному кабинету, а наличие людей с «двойным дном» в их среде воспринималось едва ли не как обыденность. Да и семья не всегда понимала, ради чего он работает на государство, почему дни и ночи пропадает на службе, которая не приносит достойного денежного содержания, морального удовлетворения.

Механизм системного развала страны работал на полную мощность, поражая шаг за шагом сохранившиеся очаги сопротивления в госуправлении, силовых и правоохранительных структурах, в экономике и культуре.

И хотя в Сазонове, как и в других офицерах-патриотах, никогда не исчезало понимание, что недруги ведут Россию в пропасть, что необходимо серьезно менять политику, экономику и деятельность спецслужб, он видел, что поворот в общественном сознании происходит медленно. Сазонову иногда даже казалось, что здравый смысл уже никогда не достигнет той критической массы, которая способна вытеснить из структур управления врагов России…

В такие горькие минуты он и ощущал себя последним чекистом, стоящим на страже законности, которой присягнул.

Однажды Сазонов не выдержал и сказал об этом Татьяне на веранде за чаем.

– Да хватит уже фантазировать, выдумывать всякую чепуху! Надоело! – в сердцах сказала жена. – И с чего это ты вдруг возомнил себя последним чекистом? На Лубянке настоящих чекистов и без тебя достаточно. Многие и пообразованней твоего будут, и куда более заслуженные, чем ты…

Сазонов хотел растолковать жене, что не считает себя лучше и честнее других, а ведет речь о том, что чекист – понятие классовое. Оно возникло, когда шла непримиримая борьба между буржуазией и пролетариатом. Потребовалась организация, которая будет стоять на страже интересов революционного рабочего класса, поведет борьбу с контрреволюцией и другими врагами молодой советской республики. Вот и создал Дзержинский Всероссийскую чрезвычайную комиссию – ВЧК – для защиты советской власти. А теперь советской власти нет и классовой борьбы вроде бы тоже нет. И хотя она никуда не делась и продолжается, но говорить об этом вслух нельзя. Ибо власть находится в руках у олигархов – буржуазии нового типа, тесно сплоченной с правящим классом – чиновничеством. И этот правящий класс и олигархи называются теперь российской элитой. К ней, конечно, причисляют и известных певцов, и знаменитых артистов. Но олигархи – главные. Есть в обществе и простые люди, их большинство. Эксплуатируемые олигархами, они добывают ту самую прибавочную стоимость, о которой писал Карл Маркс. Но об этом тоже теперь говорить нельзя, ибо все теперь: и олигархи, и эксплуатируемые ими – россияне, как бы ни казалось это странным, по мнению правящей элиты, должны собой олицетворять единую общность, российский народ… ВЧК, со всеми ее новыми названиями, тоже никуда не делась. Только из разящего оружия пролетариата Контора все больше превращается в структуру, охраняющую правящую элиту. И чекисты, незаметно для себя, становятся сотрудниками спецслужбы в одном из капиталистических государств, уподобляясь все больше спецам из МИ-6, ЦРУ, Моссада и иже с ними… Спецы – они везде спецы. А вот чекисты были только у нас… Именно потому Сазонов и сказал о себе, как о последнем чекисте, что с юности его любимым изречением было высказывание композитора Модеста Мусоргского: «Жизнь, где бы ни сказалась; правда, как бы ни была солона; смелая, искренняя речь к людям – вот моя закваска, вот чего хочу и вот в чем боялся бы промахнуться».

Сазонов не стал спорить с женой и растолковывать ей все это. Татьяна с возрастом сделалась упрямой и неуступчивой даже в тех вопросах, в которых совсем не разбиралась. Он только в сердцах махнул рукой, мол, ничего ты не понимаешь… Она этот жест расценила как неуважение к себе и надулась. Так, в тяжелом молчании, и допили чай.

Вечером, когда жена после просмотра мелодраматического сериала уснула, Сазонов вышел на крыльцо покурить. Втягивая горьковатый и терпкий дым, он вдруг вспомнил свою первую школьную любовь – Ольгу, девочку из родного села с льняными волосами, свои ухаживания и сочинение стихов для нее, таких же неудачных, как попытки добиться взаимности. Безответная любовь к этой девочке запомнилась ему на всю жизнь.

Забыть неприступную односельчанку он старался. Учась в технологическом техникуме, подружился с девчонкой из своей группы. Они гуляли по замерзшим зимним улицам Сасово и целовались так, что трескались на морозе губы. Девочка-однокурсница ему нравилась – он нравился ей. Их тянуло друг к другу… Потом она провожала его в армию и обещала ждать, подарив на память косынку, которую Сазонов долго хранил во внутреннем кармане гимнастерки. Однажды во время утреннего осмотра ее, еще хранящую память духов «Быть может», обнаружил старшина роты и изъял…

С однокурсницей так ничего и не вышло. Они даже не встретились больше ни разу. А вот свою первую любовь он видел еще дважды.

В 1976 году во время зимнего отпуска с молодой женой Татьяной и школьными друзьями Сазонов пошел в сельский клуб. Ольга попалась ему навстречу с курсантом-десантником. От неожиданности Сазонов застыл на месте как вкопанный и слегка кивнул ей в знак приветствия. Она тоже как-то неуверенно в ответ качнула своей белокурой головкой и часто-часто заморгала… Татьяна потянула его прочь и весь вечер спрашивала, кто эта девушка и что она для него значит. Сазонов неуклюже отговаривался, что это давняя знакомая и она не значит для него ровным счетом ничего.

Вторая встреча случилась в середине девяностых, в аэропорту Шереметьево… Сазонов работал тогда по делу «оборотней».

Он находился в зоне прилета за столиком проверки таможенных деклараций. С минуты на минуту должны были появиться объекты из компании ментов-контрабандистов…

Выискивая в толпе встречающих нужного ему человека, Сазонов увидел ее! Ольга не изменилась: та же ладная фигурка, золотистые волосы вразлет… Как будто не прошло двадцати лет со дня их последней встречи в сельском клубе. Было понятно, что она кого-то встречает…

И Сазонов замежевался, как поступить: подойти или не подходить… Решил подождать, пока прибудет объект его служебного интереса… Но пассажиры из его рейса еще не прибыли в зону выхода, а она вдруг оживилась, стала махать кому-то сквозь стеклянную стену… Протиснувшись сквозь толпу встречающих, к ней вышел тот самый десантник в дорогом цивильном костюме. Позже Сазонов выяснил, что муж Ольги – полковник и вернулся из загранкомандировки, где служил военным советником…

Она прильнула к мужу, обняла его так, что у Сазонова сердце зашлось. Хотя к чему бы – столько лет прошло? Они тут же затерялись в людской толпе. Впрочем, Сазонову уже было не до них. Прибыли пассажиры ожидаемого рейса, и началась обычная чекистская работа, требующая неотступного внимания… Первую любовь Сазонов больше никогда не встречал…

Теперь, поглядывая на ночное звездное небо и затягиваясь терпким дымком сигареты, Сазонов представил, а что было бы, если Ольга тоже влюбилась в него и они поженились и теперь прожили бы вместе столько же лет, как с Татьяной, и были бы у них, наверное, дети…

«Интересно, как она повела бы себя сегодня, случись у нас разговор о моей службе и судьбе? Поняла бы она меня? Или с годами тоже превратилась бы в отстраненную, почти чужую женщину, не желающую ничего слушать, ни во что вникать, кроме насущного и материального, тесно связанного с семейным бытом и детьми?.. – Он затушил окурок и выбросил его в ведро с мусором. – Судьба не приемлет сослагательного наклонения. Нечего голову ломать над тем, что не свершилось и уже никогда не свершится. Тут Татьяна права, нечего выдумывать!»

И все-таки осадок от разговора с женой остался, и как бы Сазонов ни старался забыть о нем, а нет-нет да возвращался к своим рассуждениям о смысле службы. При всей внешней удачливости его офицерской карьеры нарастало в Сазонове ощущение, что многие усилия попали коту под хвост: хотел наказать «сатрапов», поставить заслон коррупции в рядах МВД, но закон оказался бессилен перед беззаконием. Мечтал, чтобы «вор сидел в тюрьме», а «лошаденковы и жихаревы» опять правят бал, разве что сменили служебные кабинеты в МВД на адвокатские конторы… Даже дочь Лена подвела его ожидания, уволилась из Конторы, лишив Сазонова робкой надежды, что продолжит семейное дело служения Отечеству…

И это горькое ощущение носил в себе Сазонов целую неделю, пока на даче в воскресение к нему не подошел Денис. Помявшись с ноги на ногу, сын заявил:

– Папуль, я подумал и решил окончательно: после школы буду поступать в академию ФСБ. Хочу стать чекистом, как ты…

В груди у Сазонова что-то дрогнуло, и совсем уж неожиданно увлажнились глаза.

– Ну что ж, попробуй, сынуль, – одобрительно потрепал он Дениса по плечу и пошел в сад, где его ожидал саженец яблони редкого сорта. Его недавно привез в подарок старый товарищ-пограничник из Алма-Аты.

Сазонов по-хозяйски оглядел саженец со всех сторон, опустил его в вырытую лунку, присыпал землей по корневую шейку, слегка уплотнил почву вокруг, обильно полил из лейки и подвязал деревце к колышку, размышляя, приживется ли.

В личном деле М.Г. Кленова Сазонов нашел две медицинские справки, выданные ему в разные годы.

В июле 1942 года перед врачами предстал молодой военнослужащий в возрасте двадцати восьми лет. По состоянию здоровья его признали годным для работы в органах НКВД, несмотря на контузию.

В 1963 году Львовская гарнизонная военно-врачебная комиссия заключила, что к дальнейшей службе в качестве оперативного работника в органах КГБ Макар Григорьевич Кленов не годен. Описывая состояние его здоровья, врачи указали целый перечень болезней, приобретенных за время службы: сахарный диабет, нарушение жирового обмена, атеросклеротический аортокардиосклероз, недостаточность кровообращения, хронический радикулит и целый ряд других заболеваний. И это в неполных пятьдесят лет.

В декабре 1963 года в личном деле появилось заключение об увольнении Макара Григорьевича из кадров КГБ по болезни в отставку одновременно с исключением с воинского учета. Однако в связи с признанием его ограниченно годным к службе в военное время, в КГБ СССР направили предложение о зачислении майора М.Г. Кленова в запас органов госбезопасности с правом ношения военной формы.

Приказом управления КГБ УССР по Львовской области № 18 от 20 января 1964 года он исключен из списков части, а приказом № 31 от 30 января 1970 года исключен с воинского учета по достижении предельного возраста пребывания в запасе офицеров КГБ с переводом в отставку.

…Вот и все сведения, какие сумел разыскать о своем родственнике Сазонов.

В 1978 году, будучи в первом отпуске после окончания военного училища, он попытался разузнать у деревенских родственников львовский адрес дяди Макара Григорьевича, но те вдруг заважничали, стали играть в таинственность. Адрес дяди ему дать отказались, еще и попеняли, дескать, что ты спрашиваешь, разве не знаешь, в каком секретном ведомстве он служил? Впрочем, сослались и на то, что сам Макар Григорьевич строго-настрого запретил давать свои координаты кому бы то ни было…

Сазонов пожал плечами, настаивать тогда не стал. Когда же его самого взяли в особый отдел и он стал принадлежать к тому самому секретному ведомству, повторил попытку узнать у родни адрес дяди. Выяснилось, что Макар Григорьевич уже умер, а его вдова с дочерью поменяли квартиру.

Тут-то бы Сазонову сделать запрос по своей линии и узнать их адрес, поинтересоваться, когда именно умер Макар Григорьевич, где упокоились его останки. Но он запроса не сделал. По молодости лет полагал, что жизнь впереди долгая и все еще узнать успеет…

Сазонов спохватился только четверть века спустя, когда взялся за книгу о дяде-чекисте. Вот тогда и дошло до него, что о последних годах жизни своего родственника и героя он ровным счетом ничего не знает…

В девяносто втором году старый сослуживец по погранвойскам, а ныне офицер СБУ, пригласил Сазонова на пару дней приехать во Львов. Сазонов поехал вместе с детьми – скопились неиспользованные проездные документы за несколько лет.

Посидели за дружеским столом, выпили изрядно. На следующий день погуляли по Львову, увешанному жовто-блакитными прапорами-знаменами и транспарантами местной националистической организации, восхваляющими Бандеру и Шухевича. Вместе подивились на марширующих стариков-ветеранов ОУН и на молодых хлопцев в форме «сичевых стрелков» с факелами в руках. Сазонова поразило засилье украинской «мовы» в магазинах и на улицах Львова, прежде считавшегося русскоговорящим городом.

Товарищ пожаловался:

– У нас дурдом какой-то, Миша! Пишем оперативные донесения в Киев и не отправляем, ждем, пока их на украинский переведут. А после отправим и снова ждем, пока в Киеве расшифруют… А там западенского суржика никто не разумеет, звонят, требуют вдогон те же самые донесения отправить на русском…

Используя свое удостоверение СБУ, он проводил Сазонова с детьми на поезд в Москву, минуя вокзал, где таможенники не пропускали пассажиров с запасом продуктов. Гостеприимный хозяин забил чемодан Сазонова салом и маслом. Предупредил, чтобы Сазонов обязательно попросил попутчиков часть груза выдать за свой багаж, иначе на границе с Россией могут не пропустить.

В Тернополе в купе вошел мордатый дядька с такой же тучной, как он сам, женой. Сазонов предложил им перекусить. Попутчик, который представился Миколой, достал четверть самогона. Выпили, разговорились. Микола пожаловался, что его чуть не избила «ридная» полиция на перроне, обвинив в том, что в Москву везет продукты, то есть «москалей» собрался подкармливать.

– А як же подарунков не везти? У сынка ж доня родилась, а у мене внучка…

– А кто сын твой, Микола? – поинтересовался Сазонов.

– Та, прапорщиком в КГБ працуе…

– Добре! А сам ты кто?

– Бандеровец… – гордо заявил Микола и, выждав немного, добавил: – У мене и батька був бандеровцем, и дядьки… Я им хлопчиком хлиб в схрон носив…

«И этот туда же» – Сазонову запало в память интервью бывшего секретаря ЦК компартии Кравчука. Сразу после избрания первым президентом «незалежной», он без доли смущения заявил, что после Великой Отечественной войны несколько лет состоял в организации юных бандеровцев «Пластуны» и уже тогда помогал, чем мог, борцам за освобождение «ридной неньки вид москальского ига»…

Тогда, в девяносто втором, Сазонов только подступался к написанию истории дяди Макара Григорьевича и специально исследовал зарождение украинского национализма.

Запад и иностранные разведки столетиями взращивали его на окраинах Российской империи.

В библиотеке имени В.И. Ленина Сазонов отыскал труды главного историка националистов Грушевского, работы человеконенавистника Донцова, считавшего интенсивный террор – единственным методом борьбы с «москалями», а наилучшим способом перевоспитания – уничтожение.

В своей записной книжке Сазонов пометил, что в преддверии Первой мировой войны разведки Германии и Австро-Венгрии создали СОУ – Союз освобождения Украины, а в 1925 году детищем польской политической разведки (Дефензивы) стало УНДО – Украинское национально-демократическое объединение.

Но самой живучей и зловредной оказалась ОУН – Организация украинских националистов. Она выросла на базе Украинской войсковой организации – корпуса «Сичевых стрельцов», еще в 1918 году учинившего расправу над рабочими киевского завода «Арсенал». «Самостийными» лидерами ОУН стали бывший командир «сичевиков» Евген Коновалец и его свояк Андрей Мельник, а ее пастырем – львовский митрополит, униат Андрей Шептицкий. Под вывеской «Союза украинских старшин в Германии» они обосновались в Берлине, где при поддержке немецкой разведки создали штаб украинского националистического подполья и Украинской восковой организации – УВО. Поддержали ОУН и поляк Пилсудский, и лидер фашистов Адольф Гитлер, удостоивший Коновальца личной аудиенции. Сазонову удалось найти документальные свидетельства сотрудничества Коновальца с абвером, а сменившего его на посту руководителя ОУН Степана Бандеры – с гестапо. О злодеяниях, что творили бандеровцы, выполняя приказы своих фашистских хозяев да и по собственной воле в годы Великой Отечественной войны и после нее, Сазонов узнал из материалов, связанных со службой Макара Григорьевича Кленова…

К пятидесятым годам бандеровцы полностью утратили опору даже в самых глухих селах Западной Украины. Банды разгромили, схроны уничтожили, но оставшееся немногочисленное националистическое подполье спряталось поглубже и, курируемое теперь английской разведкой МИ-6 и американским ЦРУ, перешло к диверсиям в идеологической сфере.

Дети и внуки амнистированных Хрущевым бандеровцев умело мимикрировали и стали проникать в советские, партийные, комсомольские руководящие органы. Как древесный червь подтачивали их изнутри, исподволь пестуя в головах украинской молодежи идеи «самостийности и незалежности», превознося западный образ жизни и потребительство.

Вопросами разрастающегося национализма украинские чекисты занимались целенаправленно, не давая этой гидре до поры поднять свои ядовитые головы. Но ни им, ни самому Сазонову в начале девяностых прийти в голову не могло, что наследники «керивников и проводников», выращенные в СССР, закончившие советские школы и вузы, так быстро перечеркнут социалистические идеалы и станут самозабвенно крушить по всей Украине памятники Ленину и другим советским вождям, во Львове осквернят монумент героя-разведчика Николая Кузнецова, украсят улицы и площади украинских городов официальными табличками с именами бандеровских главарей и пособников фашизма.

…В декабре 2005 года полковник Сазонов с должности заместителя начальника службы Управления ФСБ России по городу Москве и Московской области вышел в запас. На заслуженный отдых он ушел как раз тогда, когда его сын Денис успешно окончил академию ФСБ и приступил к исполнению служебных обязанностей в одном из подразделений центрального аппарата. Получилось весьма символично: «Пост сдал! – Пост принял!»

С этого времени Сазонов, как давно мечталось, смог целиком посвятить себя дому и саду, обратиться к мемуарам и написанию книги о дяде Макаре Григорьевиче. Личные воспоминания о службе дались ему довольно легко: подготовил рукопись, отнес в издательство, и книга вскоре вышла в свет, вызвав удивление и благоприятные отзывы бывших сослуживцев.

А вот концовка книги о дяде Макаре Григорьевиче никак не складывалась. Вроде бы и информации было достаточно, и личный опыт чекистской работы, позволяющий эту информацию проанализировать, имелся, и желание завершить труд присутствовало, но чего-то важного недоставало.

Время неумолимо ускорялось, становилось на дыбы, перетряхивало жизнь поколений людей, рушило старые границы и договоренности, колебало и расшатывало, казалось бы, непоколебимые догмы и устои, устанавливало новые правила и порядки… Перемены коснулись и самого Сазонова, и его многочисленных друзей, оставшихся в бывших советских республиках, заставляя их или приспосабливаться к новой реальности и изменять своим прежним убеждениям, либо оказываться изгоями и покидать насиженные места, переезжая в Россию…

Даже в страшном сне Сазонову не могло присниться, что его бывшие сослуживцы, советские чекисты на территории «незалежной» поделятся на два непримиримых лагеря: одни займут открыто антирусскую позицию, другие будут стыдливо закрывать глаза на все, что происходит с их страной, где новые лидеры беззастенчиво продают родную землю, заражают людей рукотворными вирусами, готовы взрывать плотины гидроэлектростанций, спровоцировать даже ядерный конфликт, чтобы уничтожить все живое в сатанинском пекле…

«Все это неизбежно приведет к большой войне…» – мысли о подобном развитии событий Сазонов гнал от себя, как мог. Однако все случилось по худшему из возможных сценариев. Майдан, запрет русского языка на Украине, первая кровь в Киеве и Одессе… На Донбассе вспыхнула народная война за право говорить на языке Пушкина и Достоевского, оставаться русскими и жить с Россией в мире. В этой войне сошлись Русский мир и враждебный ему Запад, Добро и Зло, Свет и Тьма, Жизнь и Смерть.

«Всегда держись начеку!» – советовал Козьма Прутков.

Однажды бессонной ночью, вспомнив эту крылатую фразу, понял Сазонов со всей ясностью: пока продолжается непримиримое сражение с внутренними и внешними врагами страны, пока не повержены наследники фашизма, внуки и правнуки тех, с кем боролись дядя Макар Григорьевич и его боевые товарищи, в книге ставить точку нельзя. Без окончательной победы над этим Злом обесценятся и героическая дядина жизнь, и тридцатилетняя служба в органах госбезопасности самого Сазонова, и та ответственная работа, которой сейчас занимается на Лубянке Денис. У Дениса подрастает сын Арсений. Значит, есть надежда, что династия чекистов будет продолжена.