В книгу известного мастера детективного жанра из Татарстана Фаниля Исламовича Галеева (1939—2020) вошли его роман, две повести и рассказы. Закрученность фабулы и неожиданные повороты сюжета, хитроумные уловки преступников и непредсказуемые действия сотрудников правоохранительных органов, романтическая любовь и разочарование – все самое интересное и интригующее – в произведениях этого незаурядного автора.
v1.0 – создание FB2 из издательского текста (Scriba)
© Галеев Ф. И., наследники, 2024
© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2024
Спустившись с переходного мостика, Шамсиев через главное здание вышел на привокзальную площадь, где сновали люди, машины, и, остановившись возле газетного киоска, посмотрел на часы. Было без четверти пятнадцать. В это время здесь его должна была ожидать машина со следователем городской прокуратуры, но она почему-то задерживалась.
Всю ночь и еще полдня, пока Шамсиев ехал в поезде, стояла пасмурная погода, за окном моросил мелкий дождь. Теперь же на небе не виднелось ни облачка, и солнце, казалось, решив взять наконец реванш, жгло так нещадно, что было видно, как колышется и дрожит в его лучах воздух, напоенный дождевой влагой, как оживают, будто тянутся кверху, деревья, влекомые теплом и ярким неуемным светом.
Рядом находился небольшой садик, в тени которого отдыхали пассажиры. Пустующие скамейки манили к себе, но воспоминания о поезде и времени, проведенном в нем, преимущественно в сидячем положении, удерживали от соблазна.
Шамсиев стал просто прохаживаться по тротуару, думая о том, как оказался в этом незнакомом городе, о существовании которого знал разве что по карте.
Накануне, в самом конце рабочего дня, его вызвал начальник следственного управления и велел спешно собираться в дорогу – таково было указание прокурора федерации. Речь шла об одном довольно щепетильном деле, связанном с убийством племянницы первого секретаря горкома. За месяц следствия местным детективам не удалось найти убийцу. После этого в прокуратуру федерации последовал сердитый звонок из ЦК, следственное управление быстро среагировало – и вот он в пути.
Благо еще на работе всегда лежала дорожная сумка с предметами первой необходимости…
Прервав его раздумья, около тротуара, заскрипев тормозами, остановилась белая «Волга» со знаком такси. Из нее вышел молодой человек лет тридцати, высокого роста, худощавый, в элегантном сером костюме и сорочке, белизну которой подчеркивал узкий темный галстук, и сразу направился к Шамсиеву.
Когда он подошел поближе, Шамсиев увидел, что это был сероглазый брюнет, подвижный и энергичный, с неглубоким кривым шрамом на правой щеке.
Улыбаясь, он протянул Шамсиеву руку.
– С приездом, коллега! Следователь городской прокуратуры Вахрамеев Сергей Васильевич! Прошу извинить! По дороге у нашей машины спустило колесо, пришлось ловить такси…
– Спустило колесо… Надеюсь, местные ворожилы не считают это дурной приметой? – пошутил Шамсиев, отвечая ему крепким рукопожатием. Он внимательно посмотрел на брюнета. – Ну ладно… Рад встрече! Следователь по особо важным делам прокуратуры федерации Шамсиев Булат Галимович.
Они уселись в машину – оба на заднем сиденье.
И вот за окнами автомобиля замелькали невысокие здания замысловатой старинной постройки, из красного и серого камня, с голубовато-зелеными выгоревшими крышами и темными глазницами глубоких арок, за ними последовали устремленные в небо современные здания из стекла и бетона, затем вновь вереницы старинных домов с возвышающимися над ними золочеными куполами храмов и церквушек, временами их сменяли зеленеющие за узорчатыми чугунными оградами просторные сады и скверы – словом, во всем чувствовался осовремененный старинный русский город.
Дорога оказалась недолгой. Такси, завернув на неширокую, чуть затемненную густыми деревьями улочку, остановилось у двухэтажного кирпичного здания с короткой, но внушительной вывеской «Городская прокуратура».
Вахрамеев пригласил гостя в свой кабинет. Было здесь уютно, прохладно и ощущался приятный душистый запах, исходивший, видимо, от свежих живых цветов, стоявших в вазе на подоконнике. В углу, возле окна, находились два мягких кресла, разделяемых полированным журнальным столиком, и небольшой холодильник.
Усадив гостя в одно из кресел, Вахрамеев вынул из холодильника две бутылки с пепси-колой и, открыв, поставил на столик, предложив Шамсиеву.
– Угощайтесь, пожалуйста! Такая жара сегодня! В этих случаях меня здесь спасает сад. Видите за окном? – За стеклами действительно сплошным ковром зеленели деревья. – А коллегам моим в такое время достается! У них кабинеты на солнечной стороне.
– Да, здесь очень уютно, – заметил Шамсиев, беря со стола бутылку с прохладным напитком.
Утолив жажду и обменявшись еще несколькими ничего не значащими фразами, они решили пойти к прокурору.
Блюститель закона сидел, склонившись над бумагами. Это был уже немолодой мужчина с рыжеватыми, зачесанными набок волосами, в солидных, дорогих очках, правда, чуть великоватых для худого маленького лица. Глаза из-под стекол смотрели тускло и устало, а две скорбные складки возле уголков рта усугубляли это выражение усталости, придавая всему лицу какую-то озабоченность и угрюмость.
Подняв голову и увидев вошедших, он встал, вышел из-за стола. По его тонким, синеватым губам скользнула едва заметная улыбка.
– Догадываюсь, что вы из Москвы. Рад, очень рад! – сказал он хриплым, простуженным голосом, протягивая Шамсиеву маленькую, усеянную веснушками руку. – Что ж, будем знакомы. Александр Петрович Трифонов, прокурор города. А вы, если мне не изменяет память… Шамсиев Булат Галимович. У меня здесь все записано, еще вчера звонили о вашем отъезде. А ты что же стоишь, Сергей? – глянул он вопрошающе на Вахрамеева. – Усаживай гостя. И сам присаживайся.
– Шамсиев… – уважительным и многозначительным тоном заговорил горпрокурор, когда все трое сели за стол. – Наслышан, наслышан. И про ваши успехи в следствии и в научной деятельности. Это дело об убийстве в метро… Газеты на всю страну вещали. И вашу последнюю статью читал в информационном сборнике. Как ее… Психологические особенности допроса убийц… Весьма любопытная вещица! Вы где учились-то?
– В Казани, в университете, – ответил чуть натянуто Шамсиев, не скрывая своего желания скорее переменить тему разговора. – Сами-то как вы здесь, Александр Петрович? Какими мыслями живете?
– Мысли бывают разные… А настроение, скажу не хвастаясь, было боевое, да вот приболел немножко. – Поморщившись, прокурор кашлянул в кулак. – На прошлой неделе ездили, понимаешь, с начальником милиции на рыбалку и попали под дождь. Видать, и прохватило. А тут еще это паршивое дело… Ты только не подумай… – Он посмотрел на Шамсиева и чуть поджал губы. – Извини. Я уж на ты перешел! Да чего нам соревноваться в интеллигентности, поймем, небось, друг друга… Так вот, не подумай, ради бога, экие, мол, бездари, дилетанты, месяц провозились и не могли раскрыть преступления…
Помолчав немного, он кивнул с сочувствием на Вахрамеева, сидевшего в глубокой задумчивости, и продолжал уже оживленно, с нарастающим азартом:
– Ведь Сережа, то есть Сергей Иванович наш, тоже не лыком шит, хотя и молод еще, и не так, быть может, опытен. Работал все эти годы без устали, на износ. А уж по этому делу, насчет которого ты приехал, вообще как угорелый бегал. Да и я, старый грешник, не сидел сложа руки. И на место убийства выезжал, и в допросах свидетелей участвовал. И оперативники наши весь город исходили, исколесили. Но что поделаешь, раз такой крепкий орешек попался, не раскусить его и не разгрызть, ядрена мать…
Прокурор опять приумолк и, положив на стол руки, долго сидел, разглядывая их и как бы просчитывая веснушки, и когда заговорил снова, то в голосе его, чуть потухшем, послышались нотки обиды.
– Я знаю, Прокофий Иванович, наш первый секретарь тоже остался недоволен расследованием. И чисто по-человечески я его понимаю. Как ни говори, все же родного человека загубили, племянницу. Но нам-то вдвойне хотелось раскрыть преступление, схватить и наказать злодея. Потому и работали не покладая рук. Я пытался втолковать Прокофию Ивановичу, что есть, мол, еще время, надо набраться терпения, подождать, но он и слушать меня не захотел, позвонил сразу в обком. Хотели сначала командировать сюда следователя из областной прокуратуры, но Прокофий Иванович отверг и этот вариант, вышел, видать, через обком на ЦК, а оттуда вашим звякнули… Ну, ладно! Начальство сидит высоко, ему, наверное, виднее…
Вздохнув тяжело, с обидой, Трифонов махнул рукой и снова обратил свой тусклый взгляд на Шамсиева, спросил уже по-свойски, с какой-то отеческой заботой:
– С делом, небось, еще не знакомился и о чем там речь идет, не знаешь?
Шамсиев пожал плечами:
– Мне известно, что убита племянница первого секретаря горкома, а в остальном… Но я рассчитываю на вашу помощь, и, прежде чем приступить к изучению материалов дела, хотелось бы услышать ваши соображения.
Простота и откровенность следователя, похоже, пришлись по душе прокурору.
– Какие могут быть разговоры! Что в силах, все сделаем, – сказал он. – О своих наметках Сергей Васильевич тебе сам скажет. Ну, а если хочешь услышать мое мнение, то пожалуйста. У меня все как на духу… Дело, на первый взгляд, простое, заурядное, по крайней мере, с точки зрения настоящего профессионала. И фабула не больно сложна. Вот послушай. По пути с южных берегов заглянула, понимаете ли, на несколько дней к своему дяде, проживающему в нашем городе, молодая красавица со своим женихом, с которым через месяц должна была идти под венец. Сами-то они из Мурманска. Она – химик, завлабораторией, он – радиотехник, бывший моряк, на торговых судах когда-то плавал. Ну, приехали, все хорошо, приняли их чин чином. А вот на третий день, перед отъездом, случилось с нею несчастье. Вечером, когда уже стемнело, пошли они к ее школьной подруге на день рождения. Раньше-то она, видишь, жила с родителями в этом городе, потому подруг детства, знакомых разных было здесь у нее предостаточно. Так вот, когда шли они, взбрело вдруг в голову жениху зайти в ресторан, что стоял на пути, и взять бутылочку коньяку, ну, к подарку в придачу. А в подарок они приготовили букет роз, ярких таких, роскошных. Он, значит, в ресторан, а она не стала дожидаться, букет у нее при себе, жених про квартиру знал, зашагала, значит, дальше, прошла через двор – и в подъезд…
Прокурор остановился, нахмурил брови, видимо, мысленно ощутив себя снова во власти тех тревожных и печальных дней, и, медленно проведя рукой по лицу, продолжал, уставившись куда-то в пространство:
– Трудно сказать сейчас, поджидал ли кто ее в подъезде, подкрался ли сзади, а только не дошла она до квартиры подруги. Спустя некоторое время жених обнаружил ее в подъезде, лежащей на лестничной площадке без сознания. Там же букет роз, камень инородный. Ударили ее этим камнем по затылку. Тяжелейшая черепно-мозговая травма. Умерла она в больнице в ту же ночь… Что нам было думать тогда? Конечно, проверялась сначала самая удобная и кажущаяся правдоподобной в таких случаях версия, версия о причастности к убийству самого близкого человека, того, кто находился рядом с нею в ту ночь, жениха то есть. Да и в свете традиционного вопроса: «Кому это выгодно?» – фигура его, если исходить из понятий обычного злодейства, коварства, как-то привлекала внимание. Убийство накануне свадьбы своей невесты – таких примеров в следственной практике немало. Но оказалось, был это исключительно порядочный человек, добрый, чуткий, любящий ее фанатичной любовью. Такому до кровопролития далеко. Мы потом долго извинялись… Думали, может, убийство на почве ограбления? Тоже отпало. Все ценности: золотые сережки, перстень, сумочка с документами, деньги – оказались при ней, в целости и сохранности. Изнасилование? Тоже никаких следов, никакого намека на попытку надругательства. Может, мол, злоба, месть, зависть, ревность? Но в этом городе она уже не жила по крайней мере лет пятнадцать, и все враги, недоброжелатели, если они и были у нее в период невинной юности, наверняка успели за это время подрасти, остепениться. И на дядюшку ее, Прокофия Ивановича, как будто бы никто зла не таил. Головоломка и только! А в последнее время отрабатывали еще одну версию, версию ночного похождения какого-нибудь сумасшедшего маньяка. Но наши местные психиатры лишь посмеялись, таких, мол, на воле не держим и из психушек на ночные прогулки не отпускаем. Вот так, разбирая версию за версией, и заехали в тупик. И по сей день выбраться из него не можем… Это все, что я знаю. Ну, а об остальном вы уж с Сергеем Васильевичем потолкуете…
– Конечно, Александр Петрович! Благодарю вас! – уважительно кивнул ему Шамсиев, удовлетворенный полученной информацией, и стал медленно подниматься со стула. – А у кого уголовное дело?
– У него, – показал прокурор на Вахрамеева. – Можешь забрать сейчас же. А ты, Сережа, сдай все другие дела Карпатову и начинай с сегодняшнего дня помогать Булату Галимовичу. Перейдешь, так сказать, временно в его подчинение. А я съезжу сейчас к Прокофию Ивановичу и доложу ему о прибытии следователя из Москвы. А у тебя, Булат Галимович, нет желания лично представиться ему?
– Нет, благодарю. Как-нибудь потом… – деликатно уклонился от его предложения Шамсиев.
– Да, сдал, сильно сдал шеф, – заметил сочувственно Вахрамеев, когда они, выйдя из кабинета прокурора, остановились на минутку в коридоре. – А каков был хват! Светлая голова! Сломали его… Два года назад расследовали мы дело директора здешнего ресторана, взяточника, ворюгу. Горком тогда здорово теребил Трифонова. Кому-то из областных чинуш не нравилось, что дело пойдет в суд. Но Александр Петрович устоял, хапугу осудили. Зато потом шеф схлопотал подряд два выговора по партийной линии. Так, за разные мелочи… А сейчас вот собирается на пенсию, последние месяцы дорабатывает.
– Что ж, знакомая ситуация! – грустно улыбнулся Шамсиев.
– А что, на вас там тоже нажимают?
– Еще как! И пресс, пожалуй, потяжелее и посильнее, и уж если нажмут, то, верно, живьем из-под него не выберешься…
Когда они вернулись в кабинет, Шамсиев сел в свое кресло, а Вахрамеев долго стоял возле окна, будто пытаясь что-то разглядеть в зеленой гуще раскинувшегося за ним сада.
Озабоченность местного детектива была понятна Шамсиеву. Ведь еще там, в кабинете у прокурора, Вахрамеев сидел молча, не проронил ни слова. Теперь же, когда ему предстояло отдать уголовное дело приезжему следователю, отдать после того, как он потерпел фиаско, его, вероятно, навещали не лучшие мысли и чувства.
Наконец Вахрамеев отодвинулся от окна и, вынув из кармана связку ключей, подошел к сейфу. Открыв его, он вынул пухлый том уголовного дела и, вернувшись, протянул его Шамсиеву.
– Вот, Булат Галимович. Здесь все, что нам удалось собрать за месяц…
Взяв дело в привычно желтой картонной обложке, с регистрационным номером и названием, выведенным от руки черной тушью, Шамсиев положил его на колени и произвольно, словно загадав какое-то желание, открыл страницу.
Взору его предстала цветная фотография молодой дамы с улыбающимися голубыми глазами, дамы, о которой мужчина, знающий толк в женщинах, сказал бы, вероятно: не писаная красавица, но уж, верно, сведет с ума, если захочет.
Чистое загорелое лицо, раскосые глаза, светло-русые волосы, маленький вздернутый носик, алые просящие губы – это ли не мечта всякого мужчины.
С цветом ее глаз и волос удачно сочетались голубое платье в белый горошек и белые бусы, опоясывавшие длинную горделивую шею.
– Она? – спросил Шамсиев, подняв глаза и посмотрев на Вахрамеева, сидевшего в соседнем кресле и наблюдавшего за ним.
Следователь как-то искоса, чуть холодно взглянул на фотографию.
– Да, – оборонил он устало. – Та самая Аристова Людмила Павловна… Носов, ее жених, увлекался киносъемками и во время отдыха на юге снял небольшой видеофильм о ней. С его разрешения мы сделали копию с фильма, а затем изготовили с нее фотоснимки. Кстати, Носов… Он будет вам нужен?
– Пока нет, – не задумываясь, ответил Шамсиев. – Насколько я понял, вы уже основательно его проверили и всякие подозрения отпали…
– У меня да, – признался следователь.
– И у прокурора, кажется, тоже, – заметил с улыбкой Шамсиев.
Он стал медленно листать дело, пока не набрел еще на одну фотографию, сделанную, очевидно, в морге, перед судебно-медицинским вскрытием. На ней Аристова лежала обнаженная, с опущенными потемневшими веками и как-то по-детски, болезненно приоткрытыми губами. Роскошные волосы ее лежали на столе, окружая веером бледное застывшее лицо.
Шамсиев долго и задумчиво смотрел на фотографию, потом, видимо, поймав себя на какой-то мысли, спросил:
– Камень, которым ее ударили, у вас? Можно я взгляну на него?
Вахрамеев, встав, подошел к сейфу, вынул из него небольшой тряпичный сверток и, развернув, выложил на стол перед Шамсиевым довольно увесистый серый камень, оказавшийся при более внимательном рассмотрении обыкновенным куском бетона, плоским с одной стороны и неровным, бугристым – с другой.
– Вы уже исследовали его? – поинтересовался следователь по особо важным делам.
– Да. Провели три экспертизы, – пояснил Вахрамеев. – Следов крови не нашли. Видимо, удар был нанесен сзади, плашмя, поэтому на голове у жертвы не образовалось никаких открытых ран. Лишь обширная подкожная гематома и внутренняя травма мозга…
– А следы от рук?
– Их тоже не было. Видимо, рука преступника сжимала камень с неровной стороны, и пальцы не могли отпечататься. Создается впечатление, что нападавший не готовился к убийству заранее, иначе он запасся бы другим орудием. Этот кусок бетона скорее всего он подобрал во дворе. Там накануне ремонтировали бетонную дорожку, и остались неубранные куски бетона… Мне кажется, что убийство совершено случайным человеком, не имевшим никаких личных счетов с Аристовой и, возможно, вообще не знакомым с ней. Исходя из этой версии, мы здесь уже многих перетрясли…
Шамсиев, взяв в руки камень, некоторое время молча осматривал его, пытаясь представить, как держал его в руке убийца, как замахивался и наносил удар, потом, положив орудие преступления на стол, продолжил:
– Многих перетрясли, говорите? И, конечно, как принято в подобных случаях, проверяли в первую очередь судимых, бродяг, пьяниц, ну и прочее… А что-нибудь нетрадиционное, нетипичное вы пробовали?
– Что вы имеете в виду?
– Ну, скажем, поискать убийцу среди людей вполне порядочных, респектабельных, покопаться, словом, в той среде, где по логике вещей преступников не должно быть. Судимые, душевнобольные – эти люди опасны, нет сомнения. Как это там ваши местные психиатры успокоили прокурора: «…На воле не держим, из психушек на ночные прогулки не пускаем…» Но ведь существует категория людей, может быть, психически и здоровых, но отягощенных какими-то невзгодами, неудачами, озлобленных на жизнь, раздираемых внутренними противоречиями. Впрочем, я думаю, мы еще вернемся к этой теме… А сейчас скажи-ка, дружище, где вы меня сегодня собираетесь устраивать на ночлег?
– Можно остановиться у меня, – искренне предложил Вахрамеев. – Трехкомнатная квартира. Дома лишь жена и теща…
– О нет, уволь! – рассмеялся Шамсиев. – Две женщины в доме – это уж, извини меня…
– Тогда есть другой вариант. Мой двоюродный брат укатил на три месяца за границу и у него пустует особняк. Кстати, всего в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Думаю, там вам будет неплохо. Есть телефон…
– Но без разрешения хозяина…
– Не беспокойтесь, я там хозяин! – сказал с твердой решимостью Вахрамеев и уже чуть шутливо добавил: – Кстати, и моя задача по охране имущества таким образом будет успешно решена. Как-никак там импортная мебель, видеоаппаратура…
– Видеоаппаратура? – переспросил Шамсиев. – Отлично! Тогда прихвати, пожалуйста, кассету с любительским фильмом Носова!
Двухэтажный, построенный из кирпича и отделанный изнутри сосновыми досками особняк одной стороной выходил на узенькую, глухую вымощенную улицу, с другой стороны за балконом простирался огромный сад, в глубине которого находилось еще несколько таких же особняков, утопающих в зелени лип, кленов и акаций.
В уютных и просторных комнатах царил приятный холодок, стояли покой и тишина. Мягкие, в меру расцвеченные ковры, удобная и со вкусом расставленная мебель, фотообои с великолепными морскими пейзажами в зале располагали к отдыху и непринужденной беседе.
Усадив гостя за стол, Вахрамеев включил телевизор, а сам спустился на этаж, половину которого занимали «лабазы» и кухня. На столе вскоре появились аппетитно нарезанная ветчина, шпроты и свежие яблоки. Последними место на столе заняли фужеры и бутылка доброго шампанского.
Они выпили, закусили.
– А где ваш брат? – поинтересовался Шамсиев, сразу почувствовав раскованность и легкость в мышцах.
– В Швеции. В командировке. Он главный инженер одного здешнего предприятия. Там у них какие-то заказы…
Они выпили еще, посидели, поговорив о Швеции, об убийстве Улофа Пальме, о советских подлодках, засеченных у берегов Скандинавии, пока Шамсиев не вспомнил о видеокассете.
– Послушай, а не посмотреть ли нам лучше фильм о нашей обаятельной блондинке, – кивнул он на телевизор, демонстрирующий на экране какую-то унылую пустыню.
– И вправду, – зашевелился Вахрамеев. Он достал из сумки принесенную с собой кассету, подключил к телевизору видеомагнитофон, поставил кассету и вернулся на свое место.
После бессвязных отрывков старых записей экран загорелся яркими красками, и по нему медленно поплыли первые кадры любительского видеофильма…
Она сидит в приморском кафе под раскидистой пальмой. Знакомое по фотографии голубое платье в белый горошек, белые бусы. Рядом – веселый круглолицый мужчина в белом кепи и две симпатичные девушки. Все четверо едят мороженое. Она медленно, как бы нехотя подносит ложечку к приоткрытому рту, чуть смеющиеся глаза смотрят куда-то вдаль. Слышатся звуки гавайской гитары…
Шамсиев, продвинувшись ближе к Вахрамееву, спросил тихо и осторожно, словно сидел в переполненном зрителями кинозале:
– Это, наверное, люди, с которыми она отдыхала там, на юге. Они допрашивались по делу?
– Да, у Носова были кое-какие адреса, – отвечал чуть задумчиво Вахрамеев, – и мы рассылали по ним отдельные поручения. Там у них была своя компания, разные парни, девушки… Почти все они допрошены, но ничего интересного…
– Носов все время был с ней?
– Не отходил ни на шаг. Носов был просто без ума от нее, оберегал как ребенка. Говорят, она была просто неотразима. Впрочем, посмотрите…
На экране уже синело море. Вот она выходит из воды, пересекая длинными загорелыми ножками пенистые волны. На ней узкий желтый купальный костюм, живописно подчеркивающий покатые плечи, четко очерченную тонкую талию, полные округлые груди. Ласковый южный ветер развевает ее длинные светлые волосы. Она бежит к берегу, бежит улыбаясь, как та легендарная Андромеда, восставшая из пены и спешащая навстречу прекрасному Персею.
Глядя на эти яркие, чудные кадры, Шамсиев невольно ощущал какое-то смутное волнение в груди, чувствовал, как образ этой женщины, незнакомой, ушедшей безвременно из жизни, словно бы переселяется в его сознание, утверждается в нем, навевая тоску и тревогу.
И он, сам того не замечая, спросил вдруг, повернувшись к притихшему Вахрамееву:
– Скажи, она не была ранее замужем?
Ему показалось, что Вахрамеев чуть улыбнулся.
– Нет, – сказал он сдержанно и спокойно. – У нее было много поклонников, но эта женщина всегда держалась с достоинством. Просто Носов, видимо, оказался тем человеком, о котором она мечтала. Умен, красив, интеллигентен, отличный спортсмен.
– А где ее похоронили?
– Здесь, в нашем городе. Так пожелал Прокофий Иванович. Родители приезжали на похороны. С ними тоже беседовали. Да что взять со стариков! Лишь разводят руками…
А на экране снова она. В ослепительно-белом костюме, играет в теннис. Движения ее быстры и уверенны. Щеки пылают румянцем, на губах задорная, чуть вызывающая улыбка. Кадр неожиданно сменяется. Появляются лес, поляна, костер. Вокруг костра – большая группа молодых людей. Она в белоснежной футболке, светлых шортах и белых кроссовках. Хриплый, страстный голос Джо Коккера напевает блюз. Вдруг она срывает плед с плеча стоящей рядом девушки, обвязывается им вокруг талии и, выйдя в центр круга, начинает танцевать испанский танец. Какой темперамент! Резкие выпады, повороты, в движении все: голова, груди, руки, бедра. Этакая пылкая Кармен, сгорающая от любви…
Пленка внезапно обрывается.
– Ну, вот и все, – возвестил тихо Вахрамеев. – Дальше идет концерт рок-ансамбля. Я выключу, пожалуй…
Шамсиев лишь кивнул. Ему вдруг захотелось остаться одному, собраться с мыслями, и Вахрамеев, кажется, сразу понял это…
Проснулся Шамсиев рано. Встав, быстро привел себя в порядок, гладко побрился, надел выглаженную с вечера сорочку, галстук, легкую летнюю куртку; взяв сумку, подошел к зеркалу.
– Ну, как мы сегодня? – спросил он, оценивая свое отражение строгим, критическим взглядом. Роскошная черная шевелюра с проседью на висках, густые, сросшиеся на переносице брови, прямой нос, черные усы, тяжелый волевой подбородок.
– Пойдет! – уверенно заключил он и спустился на нижний этаж.
Мысль о завтраке заставила его на мгновенье остановиться возле кухни, но вспомнив, что перед уходом Вахрамеев говорил ему о каком-то маленьком кафе неподалеку от особняка, решил не тратить время на приготовление завтрака…
Кафе показалось ему очень милым. Какой-то сладкий покой, тихая игра стоящего в углу старенького проигрывателя, обаятельная улыбка молоденькой чернявой официантки, ловко крутившейся возле небольших деревянных столиков, – все это располагало к хорошему отдыху.
Увы, впереди была работа…
Официантка оказалась бойкой девчонкой.
– Я вам принесу салат, тушеного кролика и чашечку крепкого кофе, хорошо? – бросила она Шамсиеву прямо на ходу, как только он сел за столик, и, обнажив в улыбке ровные, сверкающие сахарной белизной зубы, скрылась за стойкой. Вскоре она вернулась с подносом, аккуратно переложила тарелки с кушаньем на столик и, неожиданно подсев к Шамсиеву, заговорила своим тонким детским голоском, не сметая с лица очаровательной улыбки:
– А вы не из местных, я сразу догадалась. И знаете как?
Шамсиев отреагировал не сразу, сначала, взяв вилку, отведал кролика. На его лице возникло выражение удовлетворения.
– Вкусно! – похвалил он и, сделав паузу, спросил, посмотрев с любопытством на официантку:
– Ну и как же вам удалось узнать, что я не из местных?
– По усам, – рассмеялась девушка. – У нас здесь почти никто усов не носит. А вы ведь не русский, да?
– Татарин я, злой и страшный, – нарочно пошевелил усами Шамсиев.
– Татарин? – обрадованно вскинула она брови. – Вот это да! А я ведь тоже татарка. Меня Луизой зовут.
– Что же, приятно встретить в незнакомом городе соплеменницу, да еще такую красивую, – сделал ей комплимент Шамсиев, продолжая медленно и непринужденно есть. – Меня зовут Булатом Галимовичем. Я – следователь, приехал из Москвы.
Слово «следователь», похоже, не произвело на девушку никакого впечатления.
– Из Москвы… – произнесла она задумчиво, немного грустно, но в это время со стороны кухни донеслось: «Луиза! Луиза!» – и она со вздохом, совсем неохотно поднялась из-за стола.
– Извините, я сейчас… – сказала она чуть растерянно и, стуча каблучками по кафельному полу, направилась к стойке.
Вернулась она минут через пять. Шамсиев уже ожидал ее, чтобы расплатиться. Ей, по-видимому, хотелось поговорить еще, но следователь, посмотрев на часы, извинился и, тепло поблагодарив девушку, направился к выходу.
Она посмотрела ему вслед глубоким задумчивым взглядом…
Вахрамеев уже ждал его в своем кабинете.
– Позавтракали? – заботливо осведомился он, когда Шамсиев присел за уже знакомый столик.
– Да, – ответил Шамсиев, извлекая из сумки пухлый том уголовного дела. – В том маленьком кафе на углу улицы. Там, кстати, отлично готовят. А главное – совершенно неожиданно познакомился с одной черноглазой девчушкой, официанткой.
– С Луизой? – догадавшись, улыбнулся Вахрамеев. – Знаю, знаю. Симпатичная девчонка, татарочка. Я и сам раньше частенько захаживал в это кафе. Она приехала к нам год назад из Москвы. Перед этим поступала, кажется, в МГУ, но неудачно. Родители расстроились, стали упрекать ее, а она – вещички в чемодан и прямиком сюда, в наш город. Решительная девчонка!
– Да, девчонка очень бойкая! Ну, ладно… – Шамсиев откинулся на спинку кресла. – Давай поговорим теперь о наших делах. Вчера я изучил все следственные материалы. Поработал ты неплохо, говорю вполне искренне. Есть интересные версии, разработки. Но скажи мне, положа руку на сердце, Сергей, какая версия все-таки была главенствующей в твоем расследовании?
Он в первый раз незаметно для себя назвал следователя по имени, отметая всякую официальность в их дальнейших отношениях.
– Видите ли… – неуверенно заговорил Вахрамеев. – Мне нелегко было выбирать. Почему – вы, наверное, догадываетесь. Эта необычная потерпевшая, ее солидный родственник… На меня налегли буквально с первого дня, то и дело торопили, тормошили, не давая времени на раздумья. Приходилось брать все налетом, перескакивать с версии на версию. В такой обстановке, сами понимаете…
– Да, спешка в твоей работе была, это чувствуется, – утвердительно кивнул Шамсиев, беря в руки уголовное дело и принимаясь, как и накануне, отвлеченно листать его – такая уж у него была привычка, когда его беспокоило что-то.
– И все же, – продолжал он, – кто из лиц, подозревавшихся в убийстве, наиболее привлек твое внимание? В поле зрения было, кажется, пять человек…
– Честно говоря, мне до сих пор не дает покоя Сурулев. «Сурок», как его называют блатные, – признался Вахрамеев. – Пять судимостей – и все за посягательство на личность. Жесток. В последнее время пьянствовал, дебоширил…
– Да, я читал, – чуть разочарованно произнес Шамсиев. – Если мне не изменяет память, этот тип за день до убийства Аристовой гонялся с камнем за какой-то женщиной и, кажется, даже арестован за это. Но меня, признаться, больше заинтересовали ваши черновые записи, – он покопался в бумагах, которые не были подшиты к делу, – вернее, вот этот список, с фамилиями и адресами.
– Помню, это список свидетелей, – пояснил Вахрамеев.
– Я так и понял. И, судя по имеющимся здесь пометкам, были допрошены все свидетели, кроме троих. Остались Ларионова, Фатеев и Борин. Что это за люди?
Шамсиев протянул список Вахрамееву. Тот взял его, не спеша прошелся по нему взглядом.
– Вспомнил, – сказал он, возвращая листок Шамсиеву. – Ларионова – это врач, оказывала первую помощь Аристовой. Мы не смогли сразу допросить ее, она была в отпуске, потом необходимость в ее допросе отпала, дали нужные показания другие врачи. Свидетель Фатеев работал водителем такси. Он возил в ту ночь Носова и Аристову к ее подруге, но до конца не доехал, на пути оказалась свежевырытая траншея. Он высадил их в районе ресторана. К сожалению, таксист на другой день погиб в автоаварии, и я не успел допросить его, хотя вряд ли он мог бы внести какую-нибудь ясность в дело…
– Ну, а третий?
– Борин? Это бывший главный режиссер драмтеатра. В день убийства Аристовой он возвращался ночью домой, и где-то в тех местах его ограбили…
– Подробнее, пожалуйста.
– Хорошо. Сами понимаете, в те дни мы цеплялись за каждую мелочь, за каждую соломинку, так сказать. И нами была получена оперативная информация о том, что Борин в ту ночь вернулся домой в странном виде. Человек он аккуратный, педантичный. А тут появляется в подъезде, не узнать его. Куртка расстегнута, испачкана, сам бледный какой-то, испуганный. Стали выяснять. Оказалось, шел ночью домой, остановили его на окраине подвыпившие верзилы, стали денег требовать. А он что, семидесятилетний старик, больной и беспомощный, струхнул, видать… Впрочем, этим случаем занимался наш участковый инспектор Корнилов. Как помнится, в возбуждении уголовного дела по этому факту он отказал…
– А вообще что за человек этот Борин? – Вахрамеев пожал плечами.
– Я же говорил, старикашка семидесяти лет, больной, немощный, лет пять уже как на пенсии. Холостяк. Что-то не сложилось у него в жизни. Живет один. В последнее время больше сидит дома, никуда не ходит, даже в театр. Человек, надо сказать, с именем. Кандидат искусствоведческих наук, заслуженный артист федерации, имеет дипломы и награды. Словом, уважаемый в городе человек.
– Уважаемый человек… – зачем-то повторил Шамсиев, вглядываясь задумчиво в пространство кабинета. – Слушай, Сергей, а ты не мог бы сейчас пригласить сюда участкового вместе с материалами об этом случае?
Вахрамеев чуть недоуменно взглянул на него, но, не сказав ни слова, подошел к телефону и, набрав номер дежурного по горотделу, попросил его немедленно разыскать Корнилова и направить в прокуратуру с требуемыми материалами.
Участковый явился через полчаса.
Тучный, огромного роста, с красноватым добродушным лицом, он как-то несмело поздоровался и, представившись, посмотрел вопрошающе на Вахрамеева, и после того, как тот сделал ему молчаливый знак, подошел к Шамсиеву и положил на стол перед ним небольшую подшивку бумаг в тонкой обложке. Сам опять же по знаку Вахрамеева сел и застыл в смиренном ожидании.
Просмотрев бегло доставленные материалы и отложив их в сторону, Шамсиев обмерил участкового долгим изучающим взглядом.
– Извините, я не сразу представился, – заговорил он не строго, но вполне официально, – Шамсиев. Следователь по особо важным делам…
Участковый привстал.
– Садитесь, пожалуйста, – заставил его сделать обратное движение Шамсиев. Он чуть насторожил взгляд. – И скажите, Борин сам первым обратился к вам с заявлением об ограблении?
– Нет, нет, что вы, – смешно двигая щеками, покачал ладонью участковый, – Борин сначала вообще не хотел писать никакого заявления. Зачем, говорит, мне, старому человеку, этакая сомнительная слава. Честно говоря, я бы и не знал ничего об этом происшествии, если бы не начальник…
– А что же все-таки произошло с этим режиссером?
Участковый, который, видимо, страдал от своей полноты и летнего зноя, надув щеки, выпустил изо рта воздух и, смахнув пот со лба, начал чуть сбивчиво:
– Этот случай… бог его знает… Разное приходит в голову… А по всему выходит так… Когда Илья Ефимович возвращался домой… уже не знаю откуда… повстречались ему на пустыре какие-то люди, стали денег требовать, карманы ему обшарили и забрали… Ну, эту… мелочь около двух рублей, а потом отпустили, наградив то ли пинком, то ли подзатыльником на прощание…
Шамсиев недоуменно пожал плечами.
– Но ведь это же грабеж! Почему же вы сразу не возбудили уголовное дело?
– Э-э, какое там уголовное дело! – махнул рукой участковый. – Это ведь Илья Ефимович так в начале рассказывал, а потом совсем в другую сторону повернул. Повстречались, мол, какие-то люди, денег на водку попросили, дал, говорит, им мелочи, сколько в кармане было, и они, похлопав этак дружелюбно по плечу, ушли восвояси. Вон, прочитайте его последнее объяснение. Где там до уголовного дела! Потом бы сами меня и осмеяли…
– Ценю юмор, но в данном случае не вижу ничего смешного. – Следователь призадумался. – Ну, хорошо… А в ту ночь не было еще сообщений о нападениях на граждан в том же районе?
– Никак нет. Только вот нападение на ту даму… племянницу секретаря…
– Да, об этом случае я знаю… Борин, кажется, описал вам тех людей. Ну, которые напали на него… Вам они никого не напоминают?
– Нет, не встречал таких на своем участке. А если в масштабе всего города, то не знаю. У меня своя колокольня…
– А по делу об убийстве Аристовой вы никакими данными не располагаете?
– Тут, видите ли… – Участковый кивнул на Вахрамеева. – Этим делом больше вот он… наш следователь занимался. А участковому что? Ему, чтобы порядок был на участке, не пили, не хулиганили…
Посмотрев с задумчивой грустью на участкового и поняв, что больше из него уже ничего не выжмешь, Шамсиев поблагодарил его и отпустил с богом, оставив на всякий случай материалы о злоключениях старого режиссера. Что-то неясное, недоговоренное таилось в этих материалах…
– Ну что, Сергей, нос повесил? – сказал он с веселой усталостью, видя, что Вахрамеев сидит, чуть опустив голову и размышляя про себя о чем-то. – Небось, неловко стало за своего участкового? За его пугливость и неведение. Ну, бог с ним, дружище, вот что: какие постановки идут сейчас в вашем драмтеатре?
Неожиданный и странный вопрос, казалось, ничуть не удивил Вахрамеева, и он был заранее готов к нему.
– У нас гастролирует цыганский театр «Ромэн», – ответил он не задумываясь и, покопавшись во внутреннем кармане пиджака, вынул оттуда два красочно оформленных буклета.
– Вот, пожалуйста, – сказал он, протягивая их Шамсиеву. – Тут программа и приглашение. Мне их прислал вчера замдиректора театра, кстати, мой бывший школьный товарищ. Приглашение – на завтра. У меня что-то приболела жена, так что можете воспользоваться…
Шамсиев, чуть улыбнувшись и удивленно покачав головой, взял буклеты.
– Надо же! Ты словно в воду глядел! А что за спектакль?
– «Цыганы». По Пушкину.
– «Цыганы»? – еще больше удивился Шамсиев. – Это совсем любопытно! Послушай, Сергей, а ты бы не смог устроить так, чтобы на этот спектакль пришел и Борин? Ну, скажем, послать ему официальное приглашение, как почетному гостю, ветерану театра…
– Попробую. Но скажите, Булат Галимович, если не секрет, к чему все это? Вы подозреваете в чем-то Борина?
– Пока нет, – отвечал невозмутимо Шамсиев.
Драмтеатр находился на одной из центральных улиц и представлял собой ничем не приметное здание с видавшими виды стенами и крышей, и не будь красочных вывесок и афиш на фасаде, трудно было бы угадать в нем храм древнего, как мир, искусства.
Впрочем внешность, как в большинстве случаев, оказалась обманчивой.
Внутри театр оказался просто великолепен. Паркетные полы, мраморные колонны, ярко сверкающие люстры. Настоящее обилие рисунков и света…
В фойе Шамсиева встретил высокий, элегантно одетый мужчина.
– Добро пожаловать! – любезно улыбнулся он, сверкнув сквозь усы двумя рядами золотых зубов. – Будем знакомы, Яков Борисович Шейнин, заместитель директора театра. Сергей Васильевич звонил недавно… У вас, кажется, ложа. Я провожу вас.
Не привыкший к излишнему вниманию, Шамсиев отказался было от его услуг, но замдиректора, повернувшись к входу, откуда шли вереницей посетители, вдруг засуетился и сказал чуть взволнованно:
– О, простите, ради бога! Мы пригласили сегодня одного нашего старейшего работника… Вон он как раз идет. Подождите минутку, пожалуйста. Я вернусь сейчас, только встречу его.
Виновато улыбнувшись, он заторопился к входу.
Шамсиев увидел, как замдиректора, встретив высокого сутуловатого человека с длинными седыми волосами, бледным худым лицом, одетого в строгий темный фрак, обнял его, расцеловал.
Он понял, что это был Борин.
Встреча и знакомство с бывшим главным режиссером театра именно здесь, в эту минуту, никак не входили в планы следователя, и он, не задерживаясь более, быстро поднялся наверх, отыскал свою ложу, где уже сидело с десяток зрителей, и занял предназначенное ему кресло.
Ложа зависала над партером, давая возможность рассмотреть находившихся там зрителей, и лучшего места для наблюдения за всем, что происходило в театре, Шамсиев и не пожелал бы.
Борин появился минут через десять в сопровождении того же замдиректора. Какой-то неуверенной, шаткой походкой он прошел вперед и, благодарно кивнув своему спутнику, занял одно из боковых кресел в первых рядах партера.
Шамсиеву был хорошо виден его профиль: крутой лоб, густые седые брови, тонкий орлиный нос, чуть выдающаяся вперед нижняя губа.
Убедившись, что Борин остался доволен, замдиректора повернулся к ложе, где сидел Шамсиев, и, встретившись с ним взглядом, улыбнулся, кивнул по-свойски и уселся в кресло позади Борина.
В зале медленно погас свет. Словно надвигаясь откуда-то издалека, все нарастая, зазвучала цыганская хоровая песня, а из-за занавеса на авансцену, выхваченную из темноты яркими лучами прожекторов, вышли молодой чернокудрый цыган в малиновой рубашке и красавица цыганка в темно-вишневом, расклешенном платье, с букетом алых роз в руке. После небольшого теплого приветствия, обращенного к зрителям, цыганка, зорко всмотревшись в зал, улыбнулась своими большими сочными губами и заговорила чуть вкрадчивым, обещающим приятную неожиданность голосом:
– Я прошу минутку внимания, дорогие зрители! На сегодняшний спектакль к нам пришел наш давний, наш любимый друг, известный артист, ветеран театра, известный режиссер Илья Ефимович Борин. Коллектив артистов театра «Ромэн» горячо приветствует нашего дорогого друга и выражает ему самые добрые, самые искренние чувства.
Спустившись в зал, цыганка подошла к стоявшему в растерянности режиссеру и под аплодисменты зрителей с восхищением и нежностью протянула ему букет роз.
Борин странно, с какой-то опаской взглянул на цветы, пошатнулся, но тут же, смущенно заулыбавшись, принял букет, галантно поцеловав цыганке руку…
И вот уже медленно поднимался занавес, открывая взору зрителей раскинувшуюся под большой красной луной степь, тихо движущиеся в полумраке цыганские кибитки…
Шамсиев любил Пушкина, любил знаменитую поэму, знал ее почти наизусть. И вообще он очень любил цыганский табор, лунные ночи – он полюбил все это еще в детстве. Особенно нравилось ему, когда над лесом или лохматыми холмами вставала яркая оранжевая луна, разбрасывая вокруг какие-то мерцающие, таинственные блики. В такие минуты сердце его наполнялось совершенно необъяснимой, странной грустью, словно бы с этой оранжевой луны к нему должна была спуститься фея, чудная и прекрасная, но гордая и недосягаемая. Но сейчас… Сейчас его занимали другие мысли. Все его внимание было приковано к фигуре Борина, чуть сгорбленной и чуть беспомощной, но таящей в себе какую-то скрытую, обвораживающую силу…
Затевая этот своего рода рискованный эксперимент, Шамсиев рассчитывал на следующее. Еще там, в кабинете, во время разговора с Вахрамеевым и участковым инспектором, он ощутил всем своим существом, что Борин не просто так себе старичок, и в нем таится много неизвестного. И это неизвестное заключалось и в его в общем-то нескладной при всех победах и взлетах жизни, и в его одиночестве, и в событиях той теплой, летней ночи, когда он возвратился домой в состоянии крайнего возбуждения, в его путаных объяснениях, наконец.
И сейчас Шамсиев рассчитывал узнать хотя бы самую малость об этом человеке, о состоянии его души. О чем-то большем он просто боялся пока и мечтать…
И вот уже идет спектакль. Борин сидит все в той же неподвижной, чуть задумчивой позе. А со сцены доносится страстная, преисполненная гордой непокорности песнь Земфиры.
Стрелки часов незаметно движутся вперед, отмеряя время. Вот уже старый цыган грустно исповедуется перед обуреваемым ревностью Алеко.
Шамсиев видит, как вдруг медленно опускается на грудь голова Борина, как бледнеет его лицо, как смотрит он на сцену уже исподлобья, отчужденно и обреченно, тяжело и взволнованно дыша.
Сидящий за его спиной замдиректора наклоняется, что-то шепчет ему на ухо.
Борин отрицательно качает головой, приподнимает подбородок, пристально смотрит на сцену, пытаясь взять себя в руки, успокоиться.
Но Шамсиев видит, точно, Борину уже плохо, он болен, и болезнь никак не хочет отпускать его из своих цепких лап. Еще Вахрамеев говорил о нем в кабинете: «Больной, беспомощный старик…»
Интересно, чем же он болен? Может быть, напрасно вытащили из дома этого старца, заставили сидеть здесь, переживать и волноваться, обрекая на муки и страдания…
Шамсиев все смотрит на Борина и видит: он еще крепится, старается не выдать своего внутреннего состояния, своих страданий, а там, на сцене, Алеко уже заносит нож над молодым цыганом, вонзает ему в грудь и смотрит безумными глазами на Земфиру, бросающую ему открыто, дерзко в лицо:
Над ее головой сверкает нож, слышится стон и – затем ее последнее: «Умру любя…»
Шамсиев видит, как Борин, бледный, поднимается с кресла, как замдиректора и подошедшая к нему молодая женщина берут старого режиссера под руки и осторожно выводят его из зала.
Зрители смотрят на них недоумевающе. На сцене – финальная картина. Но Шамсиев уже ничего не видит, теряясь в догадках. Неужели все-таки Борин находится под бременем каких-то тяжких воспоминаний. Неужели он пережил личную трагедию, чью-то смерть? Но где, когда, при каких обстоятельствах? И имеет ли это какое-нибудь отношение к Аристовой?
Дать ответы на все эти вопросы он пока еще не мог. Но в одном был убежден твердо: Борин не оставался равнодушен к тому, что происходило на сцене. Что-то сильно его расстроило, совершенно выбило из колеи. Но что?
С Вахрамеевым они встретились наутро.
Молодой следователь выглядел свежо и опрятно. В серых глазах его горел живой огонек. Он был более мягок, раскован, чем в первые дни.
– Как вам наш театр? Приходил Борин? – спросил он, выражая всем своим видом желание откровенно и основательно побеседовать с «важняком».
– Спасибо. Театр что надо, – с благодарностью посмотрел на него Шамсиев. – Шикарный зрительный зал, интересная публика. Актеры неплохо сыграли… Был там и Борин, но к концу ему что-то стало плохо, его увели…
– Да, Шейнин звонил утром, – признался Вахрамеев, – рассказывал эту историю. Сдавать стал старик. Вчера его полчаса отхаживали в кабинете у Шейнина, а потом отправили домой на машине. От помощи врачей он почему-то отказался…
– Похоже, с ним действительно творится что-то неладное, – произнес задумчиво Шамсиев. – А ты не знаешь, что за болезнь у него?
– Представления не имею, – пожал плечами Вахрамеев. – Раза два я видел его в городской поликлинике. Кажется, он записывался к терапевту. Впрочем, сейчас узнаем поточнее!
Вахрамеев отыскал в справочнике нужный номер и, набрав его по телефону, прислушался.
– Алло, Аза Михайловна, вы? – внезапно заговорил он с любезностью, без излишней фамильярности. – Здравствуйте! Это Вахрамеев. Вы не сердитесь на меня, пожалуйста, но у меня возник один вопрос… К вам, кажется, обращался Борин Илья Ефимович, бывший главный режиссер нашего театра… Не скажете… Ах, вот как! – На мгновенье Вахрамеев застыл, потирая в задумчивости лоб. – Да… да… Ну, хорошо! Ну, спасибо вам за информацию. Извините за беспокойство! – Он тихо положил трубку.
– Случилось что-нибудь? – спросил чуть встревоженно Шамсиев, почувствовав что-то неладное.
– Нет, но… – Вахрамеев словно не решался говорить. – Просто… просто его амбулаторную карту месяц назад переслали в городской онкологический диспансер…
– Онкологический? – переспросил Шамсиев. – Неужели у него эта страшная болезнь? Слушай, давай съездим в диспансер поговорить с лечащим врачом…
– Едем! – живо отреагировал Вахрамеев.
Городской онкологический диспансер находился на краю города и представлял собой старое двухэтажное здание, приютившееся у склона круглой, покрытой густым лесом горы и опоясанное невысокой каменной оградой. Во дворе было много трав и цветов, высились рядами ветвистые тополя, цвел ароматный шиповник. На покосившихся скамейках, выстроенных по краям аллей, сидели худые бледнолицые женщины, сгорбленные старики, рано увядшие юноши с мутными печальными глазами.
«Боже мой, – думал Шамсиев, проходя мимо этих людей, – как, однако, жалок и беспомощен человек, сломленный тяжким недугом и живущий в ожидании либо счастливого исцеления, либо медленной и неотвратимой смерти за этими глухими каменными стенами. Неужели и Борина поджидает их же участь…»
Через невзрачные скрипучие двери они прошли во внутрь здания.
Серые глухие стены, узенькие коридоры и проходы, освещенные тусклым светом электроламп. И мертвая тишина вокруг, будто нет в этой обители ни одного живого существа.
Поднявшись на второй этаж, они вошли в кабинет, на двери которого снаружи висела медная табличка с надписью: «Главврач профессор Самуил Абрамович Лемех»…
Хозяином кабинета оказался небольшого роста пожилой мужчина с крупной лысой головой, живыми темными глазами и тонкими, лукаво улыбающимися губами. После короткого и любезного знакомства он усадил Шамсиева и Вахрамеева за стол и стал непринужденно, без умолку, как давний знакомый, рассказывать им о своих заботах и нуждах: о затянувшемся ремонте стационарного отделения, дефиците лекарств и нехватке медперсонала. При этом с лица его ни на минутку не сходила выразительная лукавая улыбка, с которой он встретил гостей.
Шамсиев объяснил ему причину прихода.
Услышав фамилию Борина, профессор сразу помрачнел и заговорил уже сдержанно, чуть скорбно:
– А-а, Илья Ефимович… Как же, знаю. Славный человек! Настоящий гений, светоч культуры! И кто бы мог подумать… Вас интересует его болезнь? Вам повезло, я как раз тот человек, который хорошо знает его. Мне пришлось лечить Илью Ефимовича. И как это ни грустно, даже я, профессор, немало повидавший на своем веку, был вынужден капитулировать перед его недугом. Прискорбно, друзья, но Илья Ефимович обречен. У него лейкоз, иначе говоря, рак крови. Когда наступит конец, не берусь сказать. Но жить ему осталось недолго. Случиться это может завтра, послезавтра, через неделю, словом, в любое время. Слишком поздно у него все выявилось. Да и медицина пока еще бессильна перед этой страшной болезнью…
– Я понимаю… – произнес Шамсиев огорченно. – А скажите, Самуил Абрамович, Борин сам-то знает о своей болезни?
– Увы, – с грустью обронил профессор. – Скрывать что-то от него просто не имело смысла. Илья Ефимович – утонченная натура, и он все равно бы обо всем догадался… Сначала он лечился у врачей городской поликлиники, потом появились подозрения, и его направили к нам на обследование. Диагноз вскоре подтвердился. Я не стал обманывать Илью Ефимовича. Просто был не в силах. Помню, когда принесли последние анализы, он стал меня расспрашивать, знаете, так тихо, спокойно, как человек очень мудрый, и я не сдержался, ей-богу, сказал ему все, все как есть. Что же мне оставалось делать?
Шамсиев с сочувствием взглянул на него.
– Конечно, конечно…
– Но вспомните, когда это случилось?
– То есть что? – не понял профессор.
– Когда вы поведали ему о его болезни?
Главврач, склонив голову, задумался, стал что-то высчитывать, беззвучно шевеля губами и загибая пальцы на руке. Он путался, сердито хмурился, снова высчитывал, пока лицо его, наконец, не осветила победная улыбка.
– Ох, эта стариковская память! Ну, конечно, вспомнил, вспомнил теперь! Это было двадцатого июня. Как же я сразу-то не сообразил. Ведь в тот день один мой ассистент отмечал день своего рождения…
Повернувшись в сторону Вахрамеева, Шамсиев выражением лица обратил его внимание на дату, которую назвал профессор, и, помолчав немного, спокойно, в выдержанном тоне продолжал:
– И как же Илья Ефимович воспринял эту страшную весть?
– Как воспринял? – Главврач печально улыбнулся. – Представьте себе, внешне он принял мое сообщение довольно хладнокровно. Я уже, кажется, говорил, у этого человека железная воля. А что творилось у него на душе, об этом можно было лишь судить по глазам. Они у него словно разом померкли…
– После этого вы, вероятно, еще не раз встречались с ним?
– Конечно! Я тогда предлагал Илье Ефимовичу лечь на стационарное лечение. Сначала он как будто согласился. Но через два или три дня он, позвонив мне, сказал, что ложиться в больницу не хочет. Спорить с ним было бесполезно, я это знал. И мне пришлось лечить его амбулаторно, используя все имеющиеся средства и возможности. Но Илья Ефимович… – Профессор чуть замялся, помрачнел. – Уж не знаю даже что и сказать, но он как-то странно повел себя, часто пропускал лечение, стал молчалив, раздражителен. Мне даже пришлось показывать его психиатрам. Но они ничего такого не нашли у него. Обычные симптомы болезни: неразговорчивость, замкнутость, отрешенность… А потом… потом Илья Ефимович и вовсе отказался от лечения, не стал приходить ко мне. Уж не знаю, какая муха его укусила… Конечно, я не теряю с ним связей, звоню, справляюсь о здоровье, но знаете, всякий раз, когда прощаюсь с ним, не могу уйти от мысли, что в следующий раз он уже не поднимет трубку…
Профессор посидел с минуту молча, уставившись неподвижным взглядом в стол, и вдруг, словно осененный какой-то мыслью, потянулся к телефону.
– А вы знаете, у меня отличная идея. Давайте позвоним сейчас Илье Ефимовичу и справимся о его здоровье, раз оно всех интересует?
Не дожидаясь одобрения своей идеи, профессор поднял трубку и решительно завращал диск телефона. Вызов сработал почти сразу, так как уже в следующее мгновенье лицо профессора вновь посветлело от уже знакомой лукавой улыбки.
– Илья Ефимович? Добрый день, – тепло и расслабленно заговорил он, ощупывая свободной рукой шнур от телефона. – Узнал меня? Ну-ну. Как врача, ты меня уже давно отверг, спасибо хоть как старого еврея помнишь. Ну, как ты там? Что? Вот сумасшедший! Тебе лежать положено, а не по театрам ходить! Да, нельзя, даже как зрителю… Головокружение, слабость, говоришь? Ну, еще бы! Находиться весь вечер в пылу эмоций! Помни впредь, надо больше отдыхать, сохранять спокойствие. И обязательно принимай лекарства, которые я тебе посылал через медсестру. Да, да, и никаких дальних прогулок! Я навещу тебя через денек. Обязательно. Ну, пока!
Он положил трубку и укоризненно покачал головой.
– Подумать только! Был вчера в театре… Ведь на ладан уже дышит, а ему все подавай искусство. Ох, уж эти артисты!
Укор относился к Борину, но Шамсиев принял его и на свой счет. Ему даже стало не по себе в эту минуту. Ведь это он выманил Борина из дома, заставил переживать, быть может, самые тяжелые мгновенья в жизни…
Профессор между тем уставился на него любопытным взглядом и спросил чуть осторожно:
– Простите… Но если не секрет, чем вызван ваш интерес к личности Ильи Ефимовича? Уж не натворил ли чего старый бес?
– Да ничего особенного… Просто выясняем один давний случай в театре… – успокоил его Шамсиев. – И вот еще что, Самуил Абрамович, будем считать, что беседа наша носила официальный характер, и содержание ее придется запротоколировать. Таков порядок. И потом, нам придется изъять историю болезни Ильи Ефимовича. Подготовьте, пожалуйста!
Профессор лишь покорно пожал плечами…
Пообедав в одном из ресторанов, Шамсиев и Вахрамеев вернулись в прокуратуру. Вахрамеев всю дорогу молчал, отнюдь не выражая своим видом удовлетворения и от только что состоявшейся встречи с профессором, и вообще от всего, чем они занимались. Видимо, он пока еще не понимал ни действий, ни истинных намерений Шамсиева. Молчал он и по возвращении в кабинет.
Шамсиев видел, что молодого следователя что-то тревожит, не дает собраться с мыслями и взяться по-настоящему за дело. И он теперь решил, что наступило время вызвать его на откровенный разговор, прийти к единому мнению, работать сообща или же, как говорят, разойтись в разные стороны, мирно расстаться. Он отдавал себе отчет в том, что их дальнейшее сотрудничество возможно лишь при условии полного взаимопонимания, без которого в любом деле не продвинуться вперед ни на шаг.
– Послушай, Сережа, – начал он, когда они немного передохнули, сидя в креслах. – Не знаю, прав ли я, но меня почему-то не покидает ощущение, что ты скептически оцениваешь мои нынешние действия и в мыслях, возможно, даже осуждаешь их…
Вахрамеев словно только и ждал этого момента.
– Признаться, Булат Галимович, я все пытаюсь понять, чем вызван ваш повышенный интерес к этому Борину, – сказал он, посмотрев прямо в глаза Шамсиеву. – Пытаюсь, но никак не могу. Возможно, я просто дилетант…
Шамсиев улыбнулся в ответ, но эта улыбка продержалась на его лице недолго. Он вздохнул, задумчиво скрестил на груди руки и заговорил, медленно и взволнованно роняя слова:
– Видишь ли, Сережа, за свои годы работы в следственных органах я хорошо усвоил для себя одну истину. Мы, следователи, увлекаясь иногда главными, стержневыми вопросами, упускаем мелочи, незначительные на первый взгляд детали. И, когда начинаешь потом анализировать эти мелочи, детали, всплывает вдруг интересная информация. Так вышло и в данном случае. Читаю я ваше дело, все как будто идет своим чередом, ничего не упущено, а тут попадается мне на глаза список, трое свидетелей в нем и ни один не допрошен. Как так, думаю, ведь для чего-то включили их в этот список. А потом дальше – больше. Вижу, фигурирует в деле этакий благопристойный старичок, известный режиссер, старый холостяк. И произошла с ним, оказывается, странная история, подвергся он нападению на окраине города. И все так путано. Какие-то противоречивые объяснения, забытые обстоятельства, детали… Но самое интересное произошло потом, в театре. Старик ни с того ни с сего пугается букета роз, которые преподносит ему цыганка. Помнишь, букет роз возле трупа Аристовой?.. А потом, когда пошли криминальные, так сказать, сценки спектакля, ему и вовсе становится плохо… Вывод один: старика гнетут какие-то тяжелые воспоминания, связанные или с его прошлым, или настоящим. И воспоминания эти навевает ему не что-нибудь, а конкретный образ, образ женщины, красивой, гордой, страстной… А тут еще выясняется, что старик болен неизлечимой болезнью, пребывает в состоянии душевного неравновесия, избегает врачей, не хочет лечиться, чтобы хоть немного продлить себе жизнь… Разве не достойно все это внимания? А ты говоришь, повышенный интерес…
Вахрамеев, казалось, был шокирован ходом его мыслей. Но, как всякий следователь, он имел профессиональное самолюбие и потому не хотел сдаваться без боя:
– Но неужели ничего больше в материалах следствия вам не показалось интересным?
Шамсиев откинулся на спинку кресла и некоторое время молча смотрел на своего собеседника. Смелость, убежденность молодого следователя импонировали ему. Такие в работе не отступают. Но общая позиция все-таки была нужна, и он решил подойти к вопросу несколько с другого бока.
– Хорошо. Ты мог бы сейчас назвать человека – я имею в виду тех, кто проходил по делу, – с кем бы мы могли сегодня вплотную поработать, попытаться доказать его участие в убийстве Аристовой? Этот Сурулев, что гонялся с камнем за женщиной? Кажется, она вышла недавно замуж… Но ведь его поступок просто объясняется. Женщина, которую он преследовал в тот день, была его любовницей, и ясно, им руководило чувство ревности. Увидел там ее с каким-то мужчиной… Зачем бы он стал нападать на Аристову, которую не знал вовсе? Неоднократно судимый уголовник. Это, конечно, настораживает. Но это и есть та самая типичная версия, которая как бы напрашивается сама собой и незаметно уводит по ложному следу. Вон, к примеру, я вижу, у тебя шрам на лице. И если ты спросил бы меня, откуда он, мне было бы проще всего сказать, подрался, мол, наверное, с кем-нибудь, упал с крыши или подвергся нападению преступника при выполнении служебного долга. Героя даже могу из тебя сделать… Но я не приму ни одну из этих версий, потому что все они типичные, и шрам у тебя скорее всего образовался при иных обстоятельствах…
– При каких все-таки? – улыбнулся Вахрамеев, посмотрев с вызовом на Шамсиева.
– Похоже, ты подвергся нападению какого-то животного, хищника скорее всего. Такие же полосатые шрамы есть у тебя на тыльной поверхности кисти и запястье правой руки.
– Правильно! – уже рассмеялся Вахрамеев, довольный ответом коллеги. – В детстве на меня напала стая собак, только чудом спасся… Но если говорить о нашем случае, то меня беспокоит вот что: сосредоточив все внимание на фигуре Борина, против которого нет никаких улик, не упустим ли мы время. Ведь оно обратного хода не имеет. Да и преступник, наверное, не будет сидеть сложа руки…
– Что же ты предлагаешь? Строить надуманные версии? Рыскать опять по всему городу, хватая всех подозрительных? Или у тебя все же есть на примете люди, которыми мы можем всерьез заняться?
На этот раз Вахрамеев лишь тяжело вздохнул вместо того, чтобы ответить.
– Что вы намерены делать, Булат Галимович? – спросил он после небольшой паузы притихшим и смиренным голосом.
Какое-то время Шамсиев сидел, как бы обдумывая свой ответ, потом поднял на следователя свои серые, налившиеся стальным холодком глаза, и спросил вдруг:
– Скажи, Сергей, ты был раньше знаком с Бориным?
– Да, – ответил Вахрамеев. – Раза два встречались с ним в театре, однажды сидели в кабинете… ну, у этого замдиректора. Но никаких личных связей или контактов.
– Я верю тебе, – сказал Шамсиев, и холодок в его глазах улетучился. – Ты спросил, что я собираюсь делать? Так вот, сейчас я попробую договориться с Бориным о встрече. Найди мне, пожалуйста, в справочнике номер его телефона…
На звонок Шамсиева отозвался мягкий, бархатный мужской голос, в котором чувствовались слабость и усталость.
– Да, да. Я слушаю вас.
– Здравствуйте, Илья Ефимович! – Шамсиев старался говорить спокойно, ничем не выдавая своего волнения. – Вас беспокоит следователь по особо важным делам Шамсиев Булат Галимович. Я приехал из прокуратуры федерации, из Москвы. Мне хотелось бы встретиться и поговорить с вами. Это очень важно. Я мог бы заехать к вам в любое назначенное время.
Борин долго молчал, видно, обдумывая его просьбу.
– А что за вопрос? – спросил он, наконец, еще более тихим и ослабшим голосом.
– Если позволите, я воздержался бы от комментариев. Телефон не лучшее средство для откровений…
Снова последовала длительная пауза. Шамсиев уже думал, что прервалась связь, но голос в трубке произнес тихо:
– Хорошо. Сегодня я неважно себя чувствую. Приходите завтра, в час дня, если сможете.
– Благодарю вас. До свидания. – Шамсиев, переждав немного, довольный, положил трубку.
– Вы пойдете к нему один? – спросил Вахрамеев, когда Шамсиев уселся на свое место.
– Да, один, Сережа. Так будет лучше. А тебя я попрошу вот о чем. Проверь, пожалуйста, по всем каналам, знал ли раньше Борин Аристову, общался ли с ней, и вообще постарайся больше разузнать о них, об их прошлом. А я, извини, прогуляюсь, пожалуй, по городу. Нахожусь здесь уже три дня и ничего еще путем не разглядел.
– Может, нужна машина?
– Нет, пройдусь пешком. Чтобы люди не говорили: думает на ходу, а ходит очень мало…
За каких-то два часа неспешной прогулки Шамсиев успел побывать в огромном, раскинувшемся на горе парке, в доме-музее знаменитого писателя, прошелся несколько раз по набережной, побывал в двух-трех магазинах и, вероятно, продолжил бы еще знакомство с городом, если бы не набрел случайно на здание главпочтамта, где находился пункт междугородных переговоров.
Он вспомнил, что жена его эти дни должна была находиться дома, и решил позвонить ей.
В междугородке почти никого не было, и, зайдя в будку с телефоном-автоматом, он быстро, без задержки, набрал номер своей московской квартиры. После нескольких продолжительных гудков учтивый детский голосок ответил:
– Это Альфия. Вам кого, извините?
– Альфия, здравствуй, доченька! – узнал он родной голос. – Это папа. Как вы поживаете там?
– Ой, папа, папа! – обрадованно прокричала в трубку дочь. – Здравствуй! У нас все хорошо! А сам ты как? Раскрыл еще преступление?
Шамсиев тихо в кулак рассмеялся. Раскрыл преступление… Вот что значит дочь следователя. Переживает за отца. Сам же шутливо пожурил дочь:
– Ишь какая быстрая! Тебе, только приехал, – сразу подавай злодея со связанными руками. Все бы делалось так просто. Ну, ладно… Ты уже вернулась из пионерлагеря?
– Еще позавчера.
– А как отдохнула?
– Здорово, папа!
– Ну, молодчина, приеду – расскажешь все. А мама дома?
– Нет, она пошла к тете Анжелике, хотела пообедать у нее… – Шамсиеву показалось, что голос дочери немного сник. – Она, наверное, скоро вернется…
– А ты сама пообедала?
– Конечно, конечно! Мама еще с утра все приготовила. Ты только не беспокойся!
Дочь явно не договаривала что-то. Шамсиев не стал ничего выпытывать:
– Ну, ты давай держись там, не вешай носа! – произнес он бодрым голосом, хотя настроение у него упало. – Маме передай привет, когда придет. Скажи, что работа у меня здесь может затянуться. А преступление… Я постараюсь раскрыть его, Альфиюшка, слышишь! Ну, пока, доченька! Я еще позвоню…
Повесив трубку, Шамсиев на минуту задержался в будке.
«Опять эта Анжелика… – подумал он с досадой, готовой вот-вот перейти в возмущение. – Ведь, кажется, уже обещала не встречаться больше».
Анжелика – это была ее подруга. Бог знает, где и как они познакомились. Смазливая белокурая женщина лет тридцати, танцовщица из ресторанного варьете, пуста, как барабан, и в чем-то даже инфантильна, хотя и имеет в кармане диплом института культуры. А многие находили ее просто глупой и вульгарной.
Когда Шамсиев сказал об этом жене, та лишь пожала плечами и произнесла в ответ ту короткую и банальную фразу, которую используют обычно, когда бывает нечем ответить: «Все мы произошли от обезьян…» Однако стала видеться с Анжеликой реже, а потом и вовсе прекратила встречи.
И вот опять эта Анжелика…
Выйдя из главпочтамта, Шамсиев почувствовал нестерпимое желание присеть где-нибудь в укромном местечке и привести в порядок свои мысли. Завернув за угол, он увидел между двумя зданиями небольшой скверик со скамейками и, решив, что лучшего места не сыскать, направился к нему. Выбрав скамейку в глубине сквера, он сел и, пригретый солнцем, забылся на какое-то время, погрузившись в раздумья…
Жену его звали Валентиной. Была она русская, коренная москвичка.
После окончания университета Шамсиев работал некоторое время в Казани следователем, неплохо проявил себя, завершив несколько громких дел. Однажды приехавший из прокуратуры федерации человек предложил ему должность старшего следователя по особо важным делам в столице. Шамсиев не стал отказываться…
И вот спустя примерно год после его переезда пришлось ему вызывать в прокуратуру группу девушек-студенток, являвшихся свидетелями по делу об одной крупной автомобильной катастрофе.
Была среди них одна, высокая, статная, с длинными пепельными волосами и зелеными глазами. Своим появлением она буквально шокировала Шамсиева, и он, что называется, «втрескался» в нее с первого взгляда.
Они встречались месяца два-три, не больше, Шамсиев повез ее в Казань, чтобы показать своему отцу и получить родительское благословение.
Отец его, пенсионер, бывший главбух одного солидного предприятия, еще красивый, здоровый мужчина, потерявший безвременно супругу, мать Булата, и коротавший последние годы бобылем, встретил их радушно и всю неделю, пока они гостили, был ласков и обходителен с Валентиной, но накануне их отъезда пригласил Шамсиева на вечернюю прогулку и завел необычный разговор.
– Вот что, сынок, – сказал он озабоченно, но без тени недовольства, – эта девушка, которую ты привез сюда, хороша собой и, похоже, неглупа, и мне, старому человеку, казалось бы, сам аллах повелел пожелать вам счастья. Но вот что меня волнует: вы люди разных кровей, разных наций…
– Ну и что же, отец! – посмеялся тогда Шамсиев, удивленный наивным простодушием отца. – Разве имеет это какое-нибудь значение!
– Обожди, сынок, не торопись, – продолжал отец спокойно и рассудительно. – Все мы сначала так говорим и лишь потом начинаем разбираться, что к чему. Ты не подумай, я ведь не националист какой-то, не мракобес. Скажу тебе больше, я уважаю обычаи русских и немало у меня друзей среди них. Но супружество – это дело слишком серьезное, чтобы торопиться. Конечно, все мы живем на одной земле и едим единый хлеб, но еще деды наши говорили: «Родная сторона – золотая колыбель, чужая сторона – тараканья щель». Так и человек. Близок тот, с кем у тебя общие корни, общий язык и культура. Одно слово, общий язык…
Они долго тогда спорили. И лишь потом, спустя годы, Шамсиев не раз ловил себя на мысли, что во многом был прав отец, говоривший о разнице кровей. Не ладилось у них что-то в жизни…
Конечно, он не объяснял все только национальным различием, была, наверное, и разность в воспитании, в характере. И все же…
До получения квартиры им пришлось жить несколько месяцев у матери Валентины. Общительная по натуре, она страстно любила гостей и застолья.
Каждые выходные у нее по вечерам собирались друзья, сослуживцы, и разгоралось долгое шумное веселье с красноречивыми тостами, песнями и плясками.
Шамсиеву же, человеку сдержанному, знающему во всем меру, все это претило и порядком надоело. Правда, иногда, внимая просьбам Валентины, он тоже присаживался к столу, выпивал рюмку, другую, но все равно долго не выдерживал, уходил в другую комнату и читал или смотрел телевизор.
А что же Валентина? Как любящая дочь, она поддерживала во всем мать, старалась угождать ей, считаясь, видимо, еще и с их зависимым положением.
Как-то разгоряченная, разрумянившаяся от вина и веселья она зашла в комнату, где находился Шамсиев, и, кротко присев к нему на кровать, положила ему голову на колени и сказала тихим, обиженным, но полным любви голосом:
– Ну, что ты у меня такой злой и нелюдимый татарин. В Мекку, что ли, собрался исповедоваться или в Казань к отцу своему…
Шамсиев не обиделся на нее тогда, подумал, получим квартиру, заживем спокойной и мирной жизнью.
Но, увы, характер и привычки матери, казалось, передались Валентине вместе с кровью, пепельными волосами и зелеными глазами. И в новой квартире, куда они с радостью переселились, то и дело появлялась ее мать, собиралась та же шумная компания – и снова приходилось Шамсиеву обретать покой в одной из пустующих комнат, в одиночестве. И даже рождение дочери не привело к наступлению тех перемен, которых он терпеливо дожидался. А тут еще появились симптомы какой-то новой, странной «болезни»…
У Валентины был диплом сценарного факультета ВГИКа, но первый же написанный ею сценарий почему-то не понравился режиссерам. Во всяком случае, снимать по нему фильм не стали. Обидевшись, она полгода нигде не работала, потом устроилась в редакцию заводской многотиражки, не выказывая более никаких стремлений к высоким пьедесталам.
Шамсиеву по роду своей работы приходилось часто бывать в командировках, и он иногда подолгу не виделся с женой. Сам он не придавал этим разлукам слишком большого значения, просто было некогда задумываться над этим, хотя и случалось, что где-нибудь в далекой провинциальной гостинице, когда выла над крышей вьюга и скрипели ставни, ему становилось не по себе, хотелось общения с близкой и любимой женщиной…
Он не подозревал ни в чем жену, не сомневался в ее супружеской верности, хотя и знал, как профессионал, что от веселых пирушек до любовных прегрешений недалеко, и переступить границу человек может в любое время. А потом этот конфликт, тяжелый, неприятный…
Была ли перейдена та граница, он не знал точно, но она возвратилась домой поздно и, кажется, была слегка пьяна.
Шамсиев любил жену и, как всякий любящий муж, был одержим ревностью, не той, может быть, дикой ревностью, которая отнимает у человека разум, толкает на преступление, а ревностью жгучей, тайной, способной надолго лишить человека покоя. И ее поздний приход сделал эту ревность безудержной.
– Где ты была? Ведь ты вернулась сейчас от мужчины! – вскричал он, не помня себя от гнева, и впервые в жизни ударил ее ладонью по щеке.
Что с нею творилось! Сначала она застыла с широко раскрытыми глазами, белая вся как полотно, потом засмеялась дико, страшно, ища руками возле себя что-то, потом закричала и, бросившись на кровать, забилась вся в судорогах, плача и ударяя себя в грудь маленькими кулачками:
– Феодал! Бай татарский! Что ты дал мне в жизни? – кричала она. – Сам чахнешь целыми днями на работе, выжимая по словечку из пьяниц и подонков! Бросив все, как сумасшедший, мчишься куда-то в полночь, возвращаешься на рассвете, мотаешься месяцами в командировках, не видя меня, дочь, друзей! Что ты оставляешь для меня? Дом? Работу? Одиночество? Спасибо, раз я ничего большего не заслужила! Да, да, я хотела изменить тебе сегодня, хотела, но не смогла, слышишь, не смогла, клянусь! У меня еще есть совесть, есть надежда на лучшую жизнь, и я буду жить этой надеждой, пока не подохну или не сойду с ума!
Шамсиев потом долго думал над ее словами, они будто ножом резанули его по сердцу, оставив незаживающие, кровавые раны.
Он не знал, что случилось с ним, но перестал верить жене, остыл к ней в своих чувствах.
Валентина же, казалось, наоборот, успокоилась, стала жить затворницей, была с мужем сдержанна и ласкова, не высказывая больше никакого недовольства. А потом вдруг неожиданно появилась откуда-то эта Анжелика…
Да, женщину бывает порой трудно понять, как, впрочем, наверное, и мужчину, хотя в поступках мужчины, пусть даже самых опрометчивых, всегда бывает больше логики и здравого смысла, нежели в поступках женщины…
Расстроенный, так и не сумевший развеять своих тяжелых мыслей, Шамсиев поднялся со скамейки и покинул скверик, выйдя на улицу.
Он остановился и посмотрел на часы. Было без четверти пять. Идти в прокуратуру уже не имело смысла. В квартире тоже никто не ждал его. И тут он вспомнил про маленькое кафе на углу улицы…
Посетителей в кафе на этот раз было гораздо больше, и Луиза, оказавшаяся, к счастью, на работе, обслуживала их в паре с какой-то молоденькой высокой официанткой.
Увидев Шамсиева, она заулыбалась ему, как давнему знакомому, и направилась к его столику.
Была она на этот раз в коротеньком синем платьице, белоснежном фартуке и чепчике, такая же легкая и красивая. Подойдя к Шамсиеву, девушка чуть заволновалась.
– О, здравствуйте… здравствуйте… – заговорила сбивчиво, пытаясь, видимо, вспомнить его имя.
– Булат Галимович. Забыли уже? – взглянул на нее с улыбкой Шамсиев, беря в руки меню. – Посмотрим, что вы тут вкусненького приготовили…
– Булат Галимович, здравствуйте… Вы уж извините… – сказала она, покраснев от смущения, но уже в следующее мгновение, совладав с собой, присела за стол и спросила: – Выбрали что-нибудь? Да вы не трудитесь! Я вам сейчас сама принесу все, что нужно!
– Вы что, любимые блюда всех своих посетителей изучили? – как бы между прочим поинтересовался Шамсиев, посмотрев прямо в черные, как смоль, глаза девушки. – Тогда я полностью на вас полагаюсь. Во всяком случае, в тот раз вы не ошиблись…
– Спасибо. Я постараюсь… А вы… вы, наверное, приехали сюда по делу племянницы секретаря горкома, которую убили? – неожиданно спросила она, и тут же в ее широко раскрытых глазах промелькнуло нечто вроде детского страха, словно она сама испугалась своего вопроса.
– А вы откуда знаете? – спросил с нарочитой важностью Шамсиев, чтобы не смутить окончательно девушку.
Луиза как-то простодушно по-ребячески пожала плечами.
– Да весь город об этом говорит. Наш, мол, Вахрамеев не смог найти преступника, вот секретарь и выписал из Москвы опытного следователя…
– Вот как? Ну, это зря. Во-первых, никто меня не выписывал, я сам сюда приехал, по заданию своего руководства. А Вахрамеев… Это очень способный следователь, умный, грамотный. Просто у него другие дела…
– Понимаю, – задумчиво обронила девушка. Она снова смущенно заулыбалась. – Извините, я, кажется, наговорила лишнего… А Вахрамеева я знаю. Он и вправду умный, порядочный… Ой, что же это я сижу! Вам же кушать, наверное, хочется!
Она живо вскочила со стула и заторопилась на кухню.
На столе вскоре появились две порции салата, жаркое в горшочках, стеклянный кувшин с вишневым напитком и два пустых стакана.
– Вы уж не сердитесь, но можно я тоже пообедаю с вами? – сказала Луиза, присев к столу. – Сегодня как никогда было много работы, не пришлось даже перекусить…
– Буду рад, – охотно поддержал ее Шамсиев, наполняя стаканы прохладным напитком. Он тут же сделал несколько глотков. – А вы просто волшебница, Луиза! Такой чудесный напиток! Я как раз умирал от жажды.
– Спасибо. – Девушка тоже отпила из своего стакана и, посмотрев чуть исподлобья на Шамсиева, спросила: – А почему так долго не приходили? Вам понравилось другое кафе?
В ее вопросе словно бы звучал другой вопрос: вы не скучали по мне? Вам понравилась другая девушка? Следователю показалось все это любопытным.
– Ничуть, – ответил он, чуть закашлявшись. – Просто был занят… А сегодня вот решил погулять немного по городу, превратиться, так сказать, из юриста в туриста…
Луиза как-то весело рассмеялась.
– Ну и каковы же впечатления?
– Славный городишко! Такие роскошные парки, сады, река, отличные пляжи…
– А хотите позагораем вместе?
«Ну, девушка, с тобой, право, не соскучишься!» – подумал про себя Шамсиев, даже не почувствовав за разговором, как очистил горшочек от жаркого. А собеседнице ответил не сразу и неопределенно:
– Не знаю даже… Тут, видите ли…
Луиза, видимо, расценив его заминку в пользу своего желания, вынула из кармана блокнотик, карандаш и, черкнув что-то на листочке, протянула его Шамсиеву.
– Это номер телефона. Позвоните послезавтра…
– Хорошо, – не задумываясь на этот раз, сказал следователь, удивляясь какому-то магическому обаянию простоватой на первый взгляд девушки. Взяв кувшин, он наполнил стаканы и, чуть приподняв свой, произнес полушепотом, шутливо и заговорщически:
– За наше знакомство!
Она долго, с любопытством смотрела на него, потом опустила глаза и почему-то тихо рассмеялась.
Машина катила по асфальту с приличной скоростью, тем не менее Шамсиев время от времени поглядывал с беспокойством на часы. Человек по натуре аккуратный, педантичный, он старался никогда не опаздывать, если обещал прибыть куда-то к назначенному времени.
Вечером, после ужина в кафе, он, вернувшись в свою уже обжитую квартиру, долго думал над тем, как лучше построить разговор с Бориным, чтобы не взволновать, не обидеть старика, не вызвать у него никаких подозрений.
После того неприятного случая в театре его все еще мучило угрызение совести, и теперь, когда ему было достоверно известно о тяжком недуге режиссера, он решил быть предельно осторожным.
Перебрав в уме множество самых разных вариантов, Шамсиев остановился на одном: не начинать сразу разговор с убийства Аристовой, свести его сначала к той истории с ограблением и вместе с тем дать почувствовать старику иную, более дальнюю нацеленность своего визита.
Мысли о предстоящей встрече настолько захватывали его, что он долго не мог уснуть, ворочался в постели и проснулся поэтому поздно, уже около девяти, и, не завтракая, направился сразу в прокуратуру. Там он еще раз просмотрел дело, сделал себе кое-какие пометки…
Машина чуть замедлила ход. Впереди уже высились новые городские кварталы, среди которых находился дом Борина.
Попросив водителя остановиться за углом и договорившись, что машина вернется за ним через час, Шамсиев вышел и направился к подъезду дома.
Лифт поднял его на шестой этаж. Посмотрев внимательно на обитую черной кожей дверь, металлическую бирку с обозначением номера квартиры, Шамсиев убедился, что не ошибся, и нажал указательным пальцем на кнопку звонка.
Послышались медленные шаги, затем звук поворачиваемого ключа, дверь приоткрылась – и Шамсиев увидел в проеме высокого, бледного, седоволосого старика, в котором сразу узнал Борина.
– Здравствуйте, Илья Ефимович! – приветствовал он хозяина, когда тот впустил его в прихожую – Я не потревожил вас?
– Добрый день! Проходите, пожалуйста! – ответил глухим голосом хозяин квартиры. – Проходите в зал и располагайтесь, как вам удобно. Там есть стулья, а уж кресло, извините, занято. Лежать в постели – одна пытка, а кресло для больного человека – божья благодать.
Пройдя в комнату, Шамсиев огляделся. Гладкий, покрытый деревянным кафелем пол, высокий потолок со свисающей с него роскошной люстрой. На покрытых рельефными обоями стенах – портреты Щепкина, Станиславского, Ермоловой, еще каких-то артистов, пожелтевшие от времени театральные афиши, фотографии. Два выходящих на улицу окна слегка задернуты мягкими зеленоватыми шторами, на стене, между окнами – полка с книгами. К стене прилегает небольшой рабочий столик, на нем – стакан в серебряном подстаканнике с недопитым чаем, флаконы с лекарствами.
– Берите стул, присаживайтесь прямо к столику, – проговорил тем же слабым, недомогающим голосом Борин, вернувшись в зал, сам опустился с глухим стоном в стоявшее возле столика кресло, прикрыв нижнюю часть тела плотным шерстяным одеялом.
Взяв стул, Шамсиев присел к столику чуть боком, так, чтобы ему хорошо был виден хозяин квартиры, присмотрелся к окну.
У Борина были красиво изогнутые седые брови, крупные серые глаза, по-волевому сжатые тонкие обескровленные губы – и вообще его еще можно было бы считать красавцем-мужчиной, если бы не явно выраженные следы болезни на лице и худоба длинного тела, словно брошенного и вмятого в кресло.
– Как вы себя чувствуете? – участливо осведомился Шамсиев, хоть и вопрос в данном случае выглядел, возможно, не совсем уместным.
– Как чувствую? – с горькой улыбкой переспросил Борин, зашевелившись в кресле и чуть потянув на себя одеяло. – Спасибо. Но мне кажется, что я нахожусь уже на пороге… на пороге другого мира, того самого, откуда не возвращаются. Уж не знаю, сколько отвел мне господь на то, чтобы привести в порядок свои дела, но чувствую – ждать осталось недолго. Помните, как у Шекспира:
– Не слишком ли спешите, Илья Ефимович? Мне кажется… – начал было успокаивать его Шамсиев, но Борин вялым движением руки остановил его и промолвил, не сметая с лица своей грустной улыбки:
– Оставьте, прошу вас… Мне лучше знать, на что я теперь гожусь… – Он с грустью посмотрел на свои бледные руки, но тут же поднял голову. – Впрочем, сдаваться я еще не собираюсь. Позавчера даже позволил себе выбраться в театр. Цыгане играли. Жаль, не сумел досидеть до конца. Что-то закружилась голова… Впрочем, играли неважно. Уж слишком все было натурально, по-степному, по-цыгански. Помню, наши ставили «Цыганов» куда лучше…
– Да, ценители театрального искусства как-то говорили мне, – поддержал разговор Шамсиев, – что в спектакле актеру никогда не следует играть самого себя. Актер, входя в роль, должен как бы оторваться на какое-то время от своей жизни, своего характера, пусть даже идеального…
– Несомненно, это так, – оживился на минуту Борин, даже чуть приподнявшись в кресле, – хотя, знаете, актер в любую роль все же вкладывает кусочек своей души, а, может быть, и часть своего характера. Но забыть на время собственное «я», уйти от собственных представлений и собственной оценки событий он, конечно же, должен. Иначе роль не получится…
Шамсиев слушал его преисполненный внимания, демонстрируя всем своим видом, что разговор на затронутую тему крайне ему интересен.
– Хорошо, – сказал он. – Ну, а если актеру, например, приходится играть роль героя, во всем похожего на него, повторять некогда уже совершенные им самим поступки и действия, как ему быть в этом случае?
– Что вы конкретно имеете в виду? – спросил Борин, беспомощно улыбаясь и как бы не понимая его вопроса.
– Да все! – пояснил Шамсиев. – Безответную любовь, измену, ревность, убийство на этой почве. Еще Михаил Юрьевич Лермонтов писал, если помните:
Улыбка медленно сошла с бескровных губ режиссера, глаза насторожились, хотя внешне он продолжал оставаться спокоен и невозмутим.
– Об этих вещах… об этих вещах… – повторил он, чуть опустив веки, – актер просто забывает, как забывает свое личное всякий, кому приходится жить какое-то время чужой жизнью… – Он помолчал немного и, не поднимая век, проговорил тяжело и вымученно: – Вы неплохо осведомлены о театральном искусстве это видно. Но бьюсь об заклад, не оно является целью вашего визита. Так скажите же, что привело вас ко мне?
– Хорошо, – сразу выпрямился Шамсиев, готовый перейти ту границу, которая отделяет обыкновенную беседу от официального допроса. – Скажу откровенно. Мне поручено расследовать дело об убийстве Аристовой Людмилы, племянницы первого секретаря горкома. Она была убита месяц тому назад, слышали, наверное?
– Рассказывали… – сухо ответил Борин, неподвижно сидя в кресле. Лицо его казалось каким-то каменным, бесстрастным, и Шамсиев подумал невольно: если Борин имеет причастность к этому преступлению и сохраняет такое самообладание, его выдержке и воле можно позавидовать.
И тут же другая мысль: а если это искусная игра опытного актера?
Он вынул из сумки чистый бланк протокола допроса.
– Кстати, Илья Ефимович, вы не были знакомы с этой женщиной?
– С кем? С убитой? Что вы! С Прокопием Ивановичем мы иногда встречались, разговаривали, но с его племянницей… Ведь, говорят, она остановилась в нашем городе проездом…
– Да, да… – задумчиво произнес Шамсиев, взяв ручку и склонившись над протоколом. – Действительно, мало кто ее в этом городе… И вот что, Илья Ефимович. Дальше я буду задавать вопросы официально, а ваши ответы фиксировать вот здесь. – Он показал на протокол. – Таков уж порядок, извините. Но если вы плохо себя чувствуете…
– Ничего, делайте спокойно свое дело! Я готов, – кивнул Борин, уставившись с безразличным видом на находившуюся над столиком полку с книгами.
Занося в протокол сведения о личности допрашиваемого и задавая уточняющие вопросы, Шамсиев с интересом отметил для себя, что раньше Борин работал в Пермском областном драмтеатре, был там ведущим актером, позднее режиссером, там же впервые обрел известность и славу, а в этот город переехал десять лет назад и с тех пор жил здесь неотлучно…
– Меня интересует вот что, Илья Ефимович, – начал он, закончив со всеми процессуальными формальностями. – У меня есть информация, что месяц назад на вас было совершено нападение. С целью ограбления, кажется. Как все это произошло?
Борин лишь недоумевающе поджал губы.
– Простите, но разве это может иметь какое-то отношение к убийству племянницы секретаря горкома?
– Видите ли… – чуть помедлил Шамсиев. – Произошло это как раз в день убийства Аристовой, в том же районе города. Напрашивается вопрос, не совершали ли нападение на вас и нападение на эту женщину одни и те же лица…
– Ну, если с этой точки зрения… – чуть искоса взглянул на него режиссер. – Но мне кажется, вы переоцениваете происшедший со мной случай. Ну, какое это было нападение! Подошли трое подвыпивших молодых людей, попросили денег на водку…
– Но в своих первоначальных объяснениях вы описывали события совсем иначе. По крайней мере, попытка ограбления там была налицо!
Борин тихо, по-стариковски добродушно рассмеялся.
– Возможно, возможно… Не зря говорят, что у страха глаза велики. Я тогда, знаете, так перепугался, что и кошку мог принять за тигра. А по существу ничего страшного там не произошло. Впрочем, послушайте… В тот день я был на приеме у врача, знаете, вспоминать тяжело! Словом, заподозрили у меня нехорошую болезнь… Естественно, я очень расстроился, возвращаться в пустую квартиру совсем не хотелось, и я решил прогуляться по городу, но слишком увлекся; когда направился домой, было уже поздно. Остановили меня недалеко от дома трое ребят. «Дед, – говорят, – выпить очень хочется, а в кармане ветер свищет, помоги горемычным…» Я вначале, действительно, растерялся…
Борин, словно восстанавливая в памяти события того дня, задумался, напряженно сморщил лоб.
– Помню, один из парней взял меня за грудки, тряхнул легонько, а мне, видно со страху, показалось, что он в карман ко мне полез. Я и участковому так сначала говорил, обыскивали, мол, деньги хотели отобрать. Фактически дело и яйца выеденного не стоило. Они меня тут же отпустили. Правда, была у меня мелочь в кармане. Рублей пять, наверное. Я отдал их им, но просто так, из сочувствия. Захотелось выпить ребятам. Что тут особенного? Все мы грешны. Один бог свят…
Борин вдруг задрожал весь, закрыл глаза, затем, приподняв с трудом веки, проговорил тихо, отрывисто, словно задыхаясь:
– Извините… Забыл… забыл, как вас величают…
– Булат Галимович…
Вскочив со стула, Шамсиев склонился над Бориным, вглядываясь с тревогой в побелевшее, искаженное гримасой боли лицо режиссера.
– Что с вами? Вам плохо?
– Ничего, ничего. – Борин, казалось, усилием воли взял себя в руки, несколько раз вобрав грудью воздух, вздохнул глубоко. – Со мной это случается… Позвольте… Позвольте попросить вас. – Он указал взглядом на стол. – Тот коричневый флакон… Это лекарство. Пожалуйста, налейте в стакан чайную ложку, добавьте воды и дайте мне…
Шамсиев в считаные секунды исполнил его просьбу.
Выпив лекарство, Борин припал к спинке кресла и, закрыв глаза, погрузился в какое-то забытье, лишь слегка постанывая и чуть шевеля пальцами.
Шамсиев тем временем окинул взглядом комнату.
Первое, на что он обратил внимание, была белая дамская сумка, как бы небрежно брошенная на комод и забытая там. Сумка, судя по цвету и фасону, принадлежала молодой женщине. Там же, повыше, в углу находилась полочка, на которой, сверкая позолотой, стояла икона, а рядом – невысокий бронзовый подсвечник с желтыми оплавившимися свечами.
В стене, оклеенной афишами и фотографиями, выделялась разрисованная под дуб массивная одностворчатая дверь, ведущая, очевидно, в соседнюю комнату. Было такое ощущение, что вся комната – это маленький уголок большого театра, а за дверью театральная гримерная.
– Ну, вот, кажется, отпустило, – с облегчением вздохнул наконец Борин, выпрямляясь. – Спрашивайте, пожалуйста, что вас еще интересует. Проклятая болезнь, все равно с ней не сладить…
Борин винил во всем болезнь, но Шамсиев чувствовал, что нынешнее его состояние было вызвано не одной только болезнью. Что-то еще держало старика под напряжением, довлело над ним, и, как он ни крепился, нервы, видимо, не выдерживали.
Видя это, Шамсиев отнюдь не торжествовал. Ведь с Бориным могло в любое время случиться непредвиденное, непоправимое, ему же надо было во что бы то ни стало довести начатый диалог до своего логического завершения.
Поэтому, прежде чем продолжить допрос, Шамсиев посмотрел в глаза режиссеру.
– Вы знаете, я не спешу, Илья Ефимович. Если вам нездоровится, мы можем прервать нашу беседу и перенести ее на завтра.
– Нет уж, увольте, – запротестовал Борин. – Давайте закончим сегодня. Завтра уже может быть поздно…
– Хорошо. – Шамсиев был рад в душе такому решению режиссера. – Скажите, как выглядели те трое? Можете вы описать их?
– Нет. Не помню уж… – ответил неохотно Борин, отводя взгляд куда-то в сторону. – Ну, здоровенные такие ребята, верзилы…
– А во что они были одеты? – Борин лишь пожал плечами. – Ну, а сами вы… Как вы сами были одеты?
– Странные вы задаете вопросы… Брюки, рубашка, туфли. Еще куртка, легкая, импортная.
– Куртка? Могу я взглянуть на нее?
– Пожалуйста, она висит там, в прихожей.
Шамсиев поднялся, вышел в прихожую и вскоре вернулся оттуда с голубовато-серой, почти новой, модно пошитой курткой в руке.
– Эта? – спросил он, показывая куртку Борину.
– Да. Мне привезли ее в прошлом году из Японии…
– Ну, что ж, спасибо, Илья Ефимович! Будем считать, что с этим случаем мы разобрались.
Завершив протокол и попросив Борина расписаться, Шамсиев положил бумаги в сумку и, чуть расслабившись, вновь обратил свой взор на неподвижно сидевшего в кресле режиссера.
– Еще пару вопросов, Илья Ефимович. Вы были женаты?
– Да, но это было давно, еще в Перми…
– Не поладили с женой?
Борин нахмурился, опустил глаза.
– Она умерла.
– Извините… – Шамсиев выдержал небольшую паузу. – На повторный брак вы, видимо, не решились?
– Нет, я очень любил свою жену. И сейчас еще люблю. Были, конечно, после ее смерти знакомства, встречи. Но все это так, от тоски и одиночества…
Шамсиев бросил взгляд на лежавшую на комоде дамскую сумку.
– К вам, наверное, часто приходят с работы, предлагают услуги. В такое время без посторонней помощи было бы трудно. Без заботливых женских рук тем более…
– Приходят, слава богу, – тихо и благодарно проговорил Борин. – И именитые артисты, и простые гардеробщицы из театральной раздевалки. Спасибо им.
Чувствовалось, что он устал, и Шамсиев решил не искушать больше судьбу.
Он встал, подошел к режиссеру и, почтительно склонившись, протянул ему руку.
– До свидания, Илья Ефимович. Еще раз прошу прощения за то, что побеспокоил вас. Если вы не против, я оставлю вам номера телефонов. Позвоните, если вам захочется встретиться или поговорить со мной…
Борин проводил его, закрыл за ним дверь.
Выйдя на улицу, Шамсиев с жадностью вдохнул свежий воздух. Час, проведенный в квартире Борина, дался ему нелегко. У него было ощущение, что он долгое время, продираясь сквозь непроходимые джунгли, выбрался, наконец, к открытому морю.
Каждый следователь знает, неблагодарное это дело – допрашивать в квартире незнакомого человека, к тому же почтенного больного, доживающего, возможно, последние дни своей жизни.
Было и другое. Все время, пока Шамсиев допрашивал режиссера, его почему-то не покидало чувство, что в квартире есть еще кто-то. Эта дамская сумка на комоде… Конечно, ее могла случайно оставить какая-нибудь артистка, та же гардеробщица из театральной раздевалки. Но икона, подсвечник со свечами… Какие же грехи пытался замолить старый режиссер на своем смертном одре, в каких грехах каялся?
– У тебя рай здесь, ей-богу, – заметил Шамсиев, входя в кабинет, где его ожидал Вахрамеев, и устало опустился в кресло. – Впрочем, после квартиры Борина улица мне тоже показалась сначала раем. А ведь там сегодня, кажется, плюс тридцать, не меньше.
Расслабившись, он откинулся назад и, как Борин, там, в квартире, закрыл на минуту глаза.
Посмотрев на него с сочувствием, Вахрамеев подошел к холодильнику и, приоткрыв дверцу, повернулся к Шамсиеву.
– По бутылочке пивка?
– Не откажусь, пожалуй, во рту, как в пустыне…
Они пили молча, медленно, небольшими глотками, как бы размышляя и готовя благоприятную почву для непринужденной беседы.
– Позвольте поинтересоваться, с чем вы вернулись от Борина, Булат Галимович? – спросил Вахрамеев, ставя на пол возле кресла пустую бутылку.
– С чем вернулся? – переспросил невозмутимо Шамсиев, тоже закончив с пивом. – Ты знаешь, вернулся с двойственным чувством. С чувством тягостным, грустным, с одной стороны: Борин и вправду очень плох и, похоже, не протянет долго. С другой же… Разговор с ним укрепил мою веру. Теперь я не сомневаюсь, Борин знает что-то об убийстве Аристовой, знает, если не сказать большего…
– Что, он сам намекал на свою осведомленность?
– Об убийстве? Нет, конечно. Он отрицает знакомство с Аристовой. О каких-то встречах и говорить нечего…
Вахрамеев как-то непонимающе взглянул на него.
– Да, но Борин действительно не был знаком с Аристовой! Я проверял, наводил справки. Подключал даже наших оперативников! Аристова после переезда в Мурманск всего два раза была в этом городе. Первый раз – лет пять назад, останавливалась здесь буквально на день. А последний раз – этим летом, когда произошла трагедия. Все время, пока была здесь, неотлучно находилась с Носовым на загородной даче своего дяди, ни с кем не общалась. Лишь накануне намеченного отъезда случайно повстречала на улице свою школьную подругу и решила вечером навестить ее, поздравить с днем рождения.
– За информацию спасибо, Сергей, я тебе вполне доверяю. Но пути господни неисповедимы. Разве не мог Борин познакомиться с Аристовой где-то в другом месте, скажем, на том же морском побережье?
– Но я располагаю достоверными данными, что Борин за последние пять лет не выезжал никуда из этого города.
– За последние пять лет! – хмыкнул Шамсиев, многозначительно взглянув на Вахрамеева. – А можешь ты сказать, что было раньше, до этих пяти лет? Куда ездил, с кем встречался и знакомился Борин?
Вахрамеев лишь пожал плечами.
– Вот то-то! – Шамсиев задумался. – Да… Слишком мало мы знаем об этом Борине, и поэтому нам трудно провести связующую нить между ним и происшедшими событиями. Но я уверен, такая связь существует.
Вахрамеев смотрел на него чуть настороженно.
– А что говорил Борин по поводу того инцидента? Ну, этой встречи с тремя мордоворотами на окраине города?
– А, эта попытка ограбления? – Шамсиев чуть помедлил с ответом, улыбнувшись своим мыслям. – Вот что я тебе скажу, Сергей. Никакого ограбления там не было! И встречи с тремя мордоворотами тоже!
– Как? – Вахрамеев, казалось, совсем перестал понимать его.
– Очень просто, не было и все! Какие-то там верзилы, городская окраина, карманная мелочь… Чепуха все это! Уж если ты хочешь знать, Борин в тот вечер был в отличной японской куртке, и встреть его на безлюдном месте пьяные верзилы, черта с два стали бы они копаться в его карманах, искать какую-то мелочь. На черном рынке за такую куртку любой франт безоговорочно выложит пять сотен, не меньше.
– Не было грабежа, но что же было тогда? – Вахрамеев, казалось, был ошарашен неожиданным выводом коллеги и в голосе его теперь уже не ощущалось прежней уверенности.
– Вот это нам и предстоит выяснить, – отвечал задумчиво Шамсиев. – Здесь допустимы разные варианты. Возможно, Борин стал невольным свидетелем убийства Аристовой и сейчас по каким-то соображениям скрывает это. А может быть, он сам непосредственно причастен к ее смерти…
Шамсиев хотел сказать еще что-то, но в это время заработал селектор внутренней связи, и Вахрамеев, подойдя к столу, склонился над аппаратом.
– Слушаю, Александр Петрович!
– Шамсиев не вернулся еще? – прозвучал негромкий, охрипший голос прокурора.
– Вернулся. Он здесь.
– Не уходите пока, я зайду сейчас…
Выглядел он еще более бледным и сумрачным, чем в первый день встречи. Чувствовалось, что ему все еще нездоровится после той неудачной рыбалки, и настроение держится на самой низкой отметке.
Вахрамеев уступил ему кресло, дав возможность сесть поближе к Шамсиеву, сам пересел на стул.
Прокурор, помолчав немного, заговорил тихо и нехотя, словно по принуждению.
– Ты меня извини, Булат Галимович. Не люблю я вмешиваться в чужие дела, особенно когда вершатся они приезжими людьми, людьми высоких инстанций, так сказать. Но уж так получилось, что дело это мы начинали, старались раскручивать потихоньку… – Он опять приумолк.
– Говорите, говорите, Александр Петрович, – видя нерешительность, поддержал прокурора Шамсиев. Как бы в подтверждение своих слов, он застыл с полным вниманием, опершись локтем на боковину кресла.
– Ты понимаешь… – помялся Трифонов. – Хотел я спросить, насколько серьезны твои подозрения в отношении этого… Борина… Мне Сергей пытался кое-что объяснить, но, вероятно, я не понял его. Скажи, если не секрет, изменила что-нибудь в твоих мыслях сегодняшняя встреча с Бориным?
– Если говорить о моих подозрениях, Александр Петрович… – растягивая слова, сказал Шамсиев. – Да, сегодня они усилились. И вот почему. Сергей, наверное, говорил вам об одном странном случае, якобы происшедшем с Бориным как раз в ту ночь, когда была убита Аристова. Речь, если помните, шла об ограблении. Так вот, случай этот – настоящий вымысел. А Борин, сами знаете, не такой человек, который просто так, без причины пойдет на всякие выдумки, будет морочить голову следователям. Говорить о большем не стану, надо еще поработать…
– От твоих слов прямо мороз по коже, Булат Галимович… Уж не собираешься ли ты просить санкцию на арест Борина? – как-то испуганно посмотрел на него прокурор.
– На арест нет, пожалуй. А вот сделать в квартире Борина обыск не мешало бы!
Некоторое время прокурор сидел молча, не отводя от Шамсиева своего недоуменно-испуганного взгляда.
– Обыск в квартире тяжело больного, совершенно беспомощного человека? – наконец выговорил он. – Человека, лежащего, можно сказать, на краю могилы? Да что с тобой, Булат Галимович! Разве этому учит нас следственная этика? Что же ты собираешься искать там? Орудие преступления? Оно уже давно лежит в сейфе у следователя. Ты же видел, наверное, крови на нем нет, стало быть, не может быть ее и на одежде убийцы. Да и травма закрытая, бескровная…
Шамсиев призадумался и как-то снизу, чуть изучающе посмотрел на прокурора.
– Скажите, Александр Петрович, что так встревожило вас? Разве не заинтересованы вы в том, чтобы расследование завершилось как можно быстрее и успешней?
– Ради бога! Ради бога! Буду только рад! – взволнованно заговорил прокурор, покачав перед собой ладонями. – Но пойми, Борин – это гордость, это лицо нашего города. Перед его талантом преклонялись даже именитые артисты. И как человек он ничем себя не опорочил, был всегда честен, скромен. И вот тебе на – подозревается в убийстве! И кого еще! Племянницы секретаря горкома! Кстати… – Трифонов неожиданно понизил голос, как бы успокаиваясь. – Ладно уж, буду откровенен, раз так. Мне только что звонил Прокопий Иванович, ну, наш секретарь. После тебя у Борина побывал профессор Лемех. После твоего визита Борину стало плохо. И Лемех, видать, пожаловался Прокопию Ивановичу. Словом, секретарь недоволен. Он, знаешь, даже так выразился… Говорит, уже не приехал ли к нам новоявленный Иосиф Виссарионович, чтобы избавлять город от творческой интеллигенции…
– Ваш секретарь, по-видимому, остроумный человек, шутник… – проговорил чуть мрачно Шамсиев. – Но, в конце концов, каждый должен заниматься своим делом. Не стану же я поучать вашего Прокопия Ивановича, как ему следует вести партийные дела, хотя и имею право по уставу… Если он позвонит еще раз, передайте вот что: я расследую уголовное дело не об убийстве племянницы секретаря горкома, а гражданки Аристовой, и не надо лезть в чужой огород…
– Вообще-то я с тобой согласен, – примирительно сказал прокурор. – Признаться, мне и самому претит, когда в наши вопросы начинают влезать всякого рода дилетанты. Но что делать!
– Никого не слушать и следовать своей дорогой! – сказал решительно Шамсиев и, переждав некоторое время, заговорил уже более мягким, снисходительным тоном: – Что касается обыска, то, признаться, я и сам еще сомневаюсь. Как будто он оправдан, необходим, но уж слишком жестоко по отношению к больному человеку.
– Вот-вот, – поддержал прокурор. – И я ведь о том же говорю. Человек сражен болезнью, почти у края могилы. Не дай бог, еще случится что с ним. Начнет потом писать губерния…
С минуту все сидели молча, каждый думая о своем.
– Ну, ладно, – произнес, наконец, прокурор удовлетворенно, поднимаясь с кресла. – Не буду больше мешать вам, пойду к себе. Надо еще просмотреть почтовую корреспонденцию, узнать, чем недоволен, на что жалуется наш люд…
Ощупав с болезненным видом поясницу, он медленной, шаткой походкой направился к выходу…
Шамсиев посмотрел на часы.
– Без четверти четыре… – произнес он задумчиво. – Давай-ка, Сережа, закажем Пермскую облпрокуратуру, начальника следственного управления!
Вахрамеев стал звонить в междугородку. Шамсиев тем временем встал и, пройдясь по комнате, остановился у окна.
Сад. Деревья неподвижны, словно дремлют в объятиях жаркого дня. Падающий сверху солнечный свет как бы оседает в их кронах, превращая их в изумрудно-янтарные купола, и лишь кое-где лучи, прорываясь сквозь листву, достигают земли, рисуя на ней причудливые солнечные зайчики пестрокрылых бабочек.
Шамсиеву хотелось сказать Вахрамееву, как было бы сейчас хорошо побродить по лесу, посидеть где-нибудь на берегу озера с удочкой, забыв о душном кабинете, бумагах, но он воздержался от сентиментальностей и сказал, не оборачиваясь, как бы самому себе:
– Да… Чувствуется, крепко зажали тут твоего шефа. У него прямо фобия какая-то перед горкомом. – Отойдя от окна и усевшись вновь в кресло, он добавил чуть укоризненно, видя, что Вахрамеев уже дал заказ по телефону: – А этот Лемех, профессор ваш, тоже хорош! Сам помогал нам связаться с Бориным, а стоило чуть сунуть нос к нему, как тут же нажаловался секретарю горкома… Замдиректора театра, твой школьный товарищ, тоже такой же ябеда?
– Шейнин? – улыбнулся Вахрамеев. – Да нет, кажется. Впрочем, человек он тоже не простой. Кстати, виделся с ним только вчера, пытался выведать что-нибудь о Борине, но, похоже, о его прошлом он тоже мало что знает. Борин, хотя и слыл человеком общительным, но свою личную жизнь больно-то не афишировал. И к женщинам, говорят, особого пристрастия не питал, во всяком случае, в последние годы. Правда, Шейнин говорил о его романе с одной актрисой…
– Что за актриса?
– Да есть одна особа в театре. Наталия Хоменкова. Женщина лет тридцати. Таланта, можно сказать, никакого, но чертовски хороша и очень, говорят, расчетлива. Сейчас она на гастролях, послезавтра должна приехать.
– Послезавтра? Надо будет обязательно встретиться с ней…
Телефонные звонки прервали их беседу.
– Это Пермь! – Вахрамеев поднял трубку и передал ее Шамсиеву.
– Начальник управления Качалов слушает вас! – донеслось отчетливо из трубки, будто говоривший находился где-то рядом.
– Здравствуйте! Вас беспокоит старший следователь по особо важным делам при прокуроре РСФСР Шамсиев Булат Галимович. – Представился Шамсиев сначала официально, но, услышав в ответ, что начальник знает его по одной из встреч в Москве, продолжал уже свободно и раскованно: – А-а, кажется, я вас тоже вспомнил… Тем лучше, будем говорить, как добрые знакомые! Вы уж извините! Для пространных суждений просто нет времени. У меня к вам большая просьба. Я нахожусь сейчас в командировке, на приличном расстоянии от вас. Так вот, лет десять – двенадцать назад в вашем областном драмтеатре работал Борин Илья Ефимович, режиссер. Нам хотелось бы получить некоторые сведения о нем. Нас прежде всего интересует, была ли у него жена, когда и отчего она умерла, женился ли Борин еще раз и как сложилась его дальнейшая жизнь. Словом, хотелось бы знать все об этом человеке… Понимаю, будут трудности, но уж вы, ради бога, постарайтесь! Возможно, найдутся люди, с которыми он в свое время работал, общался, отыщутся какие-то документы. И прошу иметь в виду, у нас на счету каждый день… Если появятся какие-то сведения, позвоните, пожалуйста. В случае моего отсутствия телефонограмму примет любой работник местной прокуратуры. Материалы шлите почтой…
Он назвал адрес и номера телефонов.
Начальник управления пообещал немедленно дать задание своему следователю. На этом разговор закончился.
– Ну вот, – сказал с довольным видом Шамсиев. – Кажется, мы начали выходить на орбиту других городов…
– Благих, как говорится, начинаний, – поддержал его улыбкой Вахрамеев и после последовавшей длительной паузы спросил как-то несмело:
– Я буду вам еще нужен, Булат Галимович?
– А что? – поинтересовался Шамсиев.
– Да ничего особенного! Просто заехал на денек шурин. Договорились с женой свозить его на дачу…
– Решили спрыснуть встречу? Ну ради бога! – рассмеялся добродушно Шамсиев. – Я и сам хотел уйти сегодня немного пораньше, заглянуть на колхозный рынок. Ты понимаешь, захотелось вдруг жареной картошки, такой домашней, с лучком…
– Поедемте с нами. Такую закатим пирушку!
– Спасибо, Сережа, но у меня свои планы… Рынок далеко?
– У меня машина, завезу вас.
Колхозный рынок, несмотря на исход дня, был полон народу.
Возвратившиеся из садов и огородов дачники, прибывшие из ближайших сел и деревень голосистые бабы и чуть захмелевшие мужики бойко торговали всевозможными дарами природы, зазывая к себе покупателей хитроумными намеками и посулами.
Была середина лета, а на прилавках уже красовались довольно крупные яблоки и груши, а от обилия садовых ягод просто рябило в глазах.
Шамсиев, однако, не поддался соблазну. Подойдя к маленькой невзрачной старушке, сидевшей задумчиво возле корзины, наполненной клубнями молодой картошки, он ощупал для вида несколько картофелин и, кивнув одобрительно, попросил:
– Свешайте-ка килограммчика два, бабуся!
– Бери, сынок, бери, хорошая картошка! – обрадовалась старушка и, сразу привстав, начала торопливо перекладывать клубни из корзины на старенькие, потемневшие от времени весы.
Наблюдая за ней, Шамсиев вдруг ощутил неясное внутреннее беспокойство, будто кто-то со стороны потихоньку следил за ним.
Он поднял голову, огляделся и вдруг замер.
Неподалеку, за торговыми рядами, стояла, взирая на него чуть улыбающимися глазами, женщина, яркая, красивая и до боли знакомая.
И тут его осенило. Боже мой! Да ведь это же Аристова!
Но откуда? Что это, бред, галлюцинация?
Он тряхнул головой, пристально всмотрелся еще раз в стоявшую словно призрак женщину.
Да, точно, это она! Эти выразительные голубые глаза, эти роскошные светло-русые волосы, эта высокая горделивая шея, увенчанная цепочкой беленьких бус, это платье, голубое, в белый горошек – их невозможно перепутать, они могут принадлежать только ей, Аристовой…
– Ну, что, берешь, что ли, сынок, картошку-то, иль передумал? – словно пробудил его от какого-то короткого сна недоуменный голос старушки, и он, тут же повернув голову, проговорил спешно:
– Да, да, беру, бабуся, беру… Извините…
Наклонившись, он стал перекладывать картошку в пакет, делая это торопливо и неуклюже, словно кто-то сдерживал его руки. Спрятав пакет в сумку и рассчитавшись со старухой, он посмотрел снова туда, где стояла та женщина, но, увы, ее уже там не было.
Ошарашенный, он стал искать ее в толпе, прошелся между рядами, вглядываясь в лица встречных. Но напрасно. Всюду, куда он обращал свой взор, видел лишь чужих, незнакомых женщин, а та, которая была ему нужна, словно растворилась в воздухе.
Охваченный смутными чувствами, Шамсиев покинул многолюдный рынок…
Вернувшись домой, Шамсиев чуть освежился холодной водицей и принялся готовить ужин. Как человек, часто бывающий в командировках, он имел в этом деле солидный опыт.
Почистив и нарезав с пяток картофелин, поджарив лук и морковь, он заточил все это в наглухо закрытую сковородки, поставил ее на газовую горелку, поднялся на верхний этаж и включил телевизор.
Шел какой-то низкопробный зарубежный фильм с синхронным переводом, и, чтобы хоть немного расслабиться, Шамсиев откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Все это время, пока он возвращался домой и возился на кухне, он беспрестанно думал о той странной женщине, неожиданно явившейся перед ним в образе Аристовой.
Воскрешение из мертвых – он мало в это верил, но все равно то, что произошло час назад на рынке, не укладывалось в голове, порождало самые разные догадки и предположения.
Кто эта женщина? Что делала она на рынке? С какой целью пыталась привлечь его внимание? Почему так спешно и неожиданно исчезла?
Вопросы, одни каверзнее других, казалось, рождались в недрах его мозга сами по себе, независимо от его воли и желания, выстраиваясь в бесконечную, необозримую цепочку, и ответить на них было не так просто.
Он попробовал даже прибегнуть к известному ему еще с университета принципу «бритвы» Оккамы. Был такой монах во Франции, приветствовавший учение, что нет нужды выискивать сложные объяснения какого-либо явления, если можно объяснить более простыми причинами. Отсекай все сложное, если можно обойтись простым…
Но не помогло. Он чувствовал, что в нем сейчас живут и борются два противоречащих друг другу человека, примирить которых никак не возможно.
«Должно быть, появление этой женщины не случайно. За этим что-то кроется. И наверняка она появится еще раз. Стоит, пожалуй, переговорить с Вахрамеевым, оперативниками, разработать тонкую операцию и при следующем же появлении схватить незнакомку, узнать, чего она хочет» – так рассуждал в нем один человек. Другой же напрочь отвергал эту идею, доказывая: «Уж не слишком ли примитивно! Тебя вовлекают в хитроумную игру и, надо полагать, делают это с определенной целью, а раз так, почему бы не принять участия в этой игре, не попытаться выведать, кто и для чего ее затеял. Да и те, кто стоят за спиной этой женщины, наверняка все хорошенько обдумали. Схвати ее – и сразу попадешь впросак. Нет, тут надо набраться терпения, не спешить, посмотреть, что будет дальше…»
А первый опять подло, исподтишка, словно прячась где-то за пазухой, нашептывал: «Но ты не частный детектив и делаешь дело, в благополучном исходе которого заинтересованы буквально все. И ты не вправе рисковать, позволяя впутывать себя в разные сомнительные истории. К тому же не исключено, что тебя просто провоцируют, пытаются сбить с толку, направить по ложному пути. Надо посоветоваться с товарищами, прибегнуть к их помощи, если понадобится, вывести на чистую воду провокаторов».
И тут как тут второй: «Поделиться? Чем же? Тем, что тебя посетил явившийся с того света дух Аристовой, пытался заигрывать, отвлекать от дел насущных – и тем самым дать повод для всяких насмешек и кривотолков? Тогда уж точно, секретарь горкома громогласно объявит тебя преемником покойного Иосифа Виссарионовича и потребует вызвать машину „скорой помощи“ с бригадой санитаров. Нет, надо проявить выдержку, дождаться развития событий. Возможно, в них – ключ к раскрытию преступления. Ну, а если эта женщина все-таки Аристова? Что за чертовщина! Тут не может быть никакой ошибки! Убитую опознал Носов, оплакивал ее именитый дядька. Да и судебно-медицинская экспертиза, похороны, видеофильм, фотографии…»
Проникший в комнату запах заставил его отбросить мысли и поспешить на кухню, и через минуту-другую, переложив чуть пригоревший картофель в тарелку и прихватив закуску, он снова поднялся наверх, чтобы одному, в пустой квартире, спокойно и без стеснения справить свой холостяцкий ужин.
Сев за стол, он почувствовал странное, никогда не посещавшее его до этого желание выпить чего-нибудь, вина или водки. Желание это, вероятно, было вызвано особым состоянием его души и теми мыслями, которые уже длительное время не давали ему покоя.
К счастью, в баре оказались бутылка марочного вина и бутылка коньяка. Не раздумывая, он выбрал коньяк, успокоив себя мыслью: «Оставлю потом Вахрамееву деньги, уж, наверное, найдет где купить…»
Выпив слегка, закусив, он почувствовал сразу, как затеплело внутри, как расслабилось тело. Но приятная истома длилась недолго. Коньяк чуть поднял настроение, но не помог избавиться от тревожных чувств, навеянных той загадочной женщиной, образ которой все еще стоял у него перед глазами. Ее горделивая осанка, пышные волосы, чуть улыбающиеся, глядящие с вызовом глаза…
Он вспомнил про видеофильм и, подойдя к полочке, машинально, словно не по своей воле, включил видеомагнитофон.
И в тиши комнаты вновь зазвучала уже знакомая музыка, светился цветами радуги экран, с него вновь смотрели улыбающиеся глаза, вновь пенилось синее море под загорелыми девичьими ногами…
«А ведь похожи, похожи, как две капли воды, – думал Шамсиев, глядя на экран и испытывая какое-то трепетное и в то же время тягостное волнение. – Да, там, на экране, это Аристова, но кто та загадочная, промелькнувшая в толпе красавица, и кто послал ее, бог или дьявол, и что принесла она с собой, удачу или несчастье…»
Звонок телефона прервал его раздумья.
Интересно, кто звонит? Уж не Вахрамеев ли решил обрадовать его перед сном какой-нибудь приятной новостью… А ведь он, кажется, собирался на дачу. А если звонит та незнакомка?
Он подошел к столику, поднял трубку и тихо, настороженно отозвался.
– Это ты? Ну, здравствуй! – донеслось до него чуть взволнованное, обиженное, и он сразу узнал голос жены.
– Здравствуй, – обронил он сухо, сдержанно, вспомнив свой недавний звонок в Москву, разговор с дочерью, ее расплывчатое объяснение насчет отсутствия матери. – Какими судьбами? Я звонил вчера, тебя не было…
– Да, Альфия говорила мне… – теперь уже не скрывая своей обиды, говорила она. – Забегала на часок к Анжелике… Мог бы еще раз позвонить…
– Извини, но у меня туговато со временем. Не все ладится… Как ты узнала номер телефона?
– Звонила в конце дня в прокуратуру, мне сообщили, где ты обитаешь, дали телефон. Оказывается, неплохо устроился, живешь в особняке.
– Да, ребята тут помогли…
Разговаривая с женой, Шамсиев наблюдал за экраном телевизора, где обворожительная Аристова танцевала под хриплое пение Джо Коккера, танцевала легко и самозабвенно, возможно, свой последний танец в жизни.
Жена между тем, изменив тон, тихо и вкрадчиво подбираясь к нему, молвила с нежным укором:
– Ты выпил чуток?
– Да, немного коньяку.
– Кажется, у тебя музыка?
– Это видеомагнитофон. Смотрю тут один фильм…
– А женщина? Она тоже там, с тобой рядом? – В голосе ее послышалась то ли ирония, то ли искренняя, накопившаяся за время разлуки ревность, трудно было различить. – Ты, наверное, не теряешься там, нет-нет да и скрашиваешь чем-то пикантным свое одиночество. Понимаю, понимаю…
– Не болтай чепуху, Валентина. Ты же прекрасно знаешь, это не в моих правилах. Тебе просто повезло, я слишком занятый человек и у меня нет времени предаваться всяким утехам. И если уж говорить начистоту, то у меня, наверное, гораздо больше оснований иметь сомнения на этот счет. Когда я звонил, дочь была дома одна, опять появилась Анжелика…
– Ну, что ты пристал к этой Анжелике! Нельзя посидеть с подругой, посплетничать чисто по-женски, отвести душу! Я не понимаю тебя в последнее время, Булат. Ты то и дело подозреваешь меня. Скажи, чего ты хочешь?
– Ничего. Ровным счетом ничего.
– И тебе нечего сказать мне?
Шамсиев промолчал.
– Тогда до свидания…
Частые гудки на конце провода возвестили о конце их разговора.
Вздохнув, Шамсиев положил трубку и, отключив видеомагнитофон, вернулся на прежнее место.
Жена. Чего она добивается от него? Хочет, чтобы он бросил работу, сидел безвыездно в Москве? Или просто решила перейти от защиты к наступлению, пытаясь замазать свои грехи? А может, она просто задалась целью сломать его, сделать невыносимой и так нелегкую жизнь, протекающую в постоянном напряжении, вдали от дома и семьи?
Как он устал от всего этого!
На миг ему представились ее глаза, большие, зеленые, слегка подернутые влагой, как бы просящие сочувствия и понимания, красивое нежное личико с сомкнутыми в обиде губами, и ему стало жаль ее. Но уже в следующее мгновенье образ жены словно растворился в пространстве, и в его воображении вновь возникла она, женщина в голубом платье, то ли сама Аристова, ставшая жертвой убийцы и уцелевшая невесть каким образом, то ли незнакомка, удивительно похожая на нее, то ли злой дух, преследующий его, – он уже не разделял их, образы словно сливались воедино, превращаясь в одного человека, неведомого и загадочного, занимающего все его мысли. И от этого странного совмещения мифа и реальности ему вновь стало как-то не по себе.
Он налил себе немного коньяку и выпил. Потом долго ходил взад и вперед по комнате, призывал себя к выдержке и спокойствию, пока не почувствовал вдруг страшную усталость, заставившую его прилечь на диван и уснуть тем глубоким сном, в котором человек словно бы погружается в густую непроглядную тьму, выпадая на какое-то время из жизни.
Его разбудил телефонный звонок.
Поднявшись, он свесил ноги на пол и, закрыв лицо руками, тихонько простонал спросонья.
Хотя он и выспался, бесконечные раздумья, неприятный разговор с женой, коньяк давали о себе знать: было сухо во рту, болела голова, жгло в желудке.
Преодолев себя, он встал на ноги, встряхнулся и, подойдя к телефону, поднял трубку.
– Булат Галимович? – услышал он хриплый, простуженный голос прокурора. – Извини, кажется, я разбудил тебя, но я не мог иначе. Тут вышло срочное дело. Помнишь Сурулева… ну, того рецидивиста, что гонялся с камнем за сожительницей? Так вот, час назад сей тип признался в убийстве Аристовой…
Шамсиев нахмурился, недоуменно пожал плечами.
– В убийстве Аристовой? Что за чушь!
– Представь себе! – продолжал прокурор, прочистив горло тихим, приглушенным кашлем. – Случилось так, что наш милицейский следователь привез его вчера в изолятор временного содержания, чтобы предъявить обвинение и закончить дело. С вечера он не успел. Сурулев не спал всю ночь, метался по камере, а утром вызвал дежурного и сказал, что хочет сделать заявление прокурору. Ему дали бумагу, ручку, и вот он написал…
– Что написал? Прочтите, пожалуйста, Александр Петрович! – проговорил тихо Шамсиев. На его лице лежала печать растерянности. По всему было видно, что полученное сообщение не укладывалось в его планы.
Прокурор, казалось, сразу учуял такое его состояние и тут же, переменив тон, объяснил уже сочувственно:
– Да вот, так и пишет, понимаешь ли… Хочу, мол, признаться в том, что такого-то числа, такого-то месяца и года, ночью, в подъезде дома убил из личной обиды женщину, блондинку, ударил камнем по голове. Узнал потом, что женщина эта – племянница секретаря горкома…
Прокурор приумолк, сделал паузу, словно выжидая, какая последует со стороны Шамсиева реакция, но не услышав в ответ ничего, кроме молчания, спросил чуть беспокойно:
– Булат Галимович? Ты слышишь?
– Да, да, я слушаю, – отозвался Шамсиев.
– Ну, вот, такие дела, значит… Я не знаю, что ты намерен предпринимать сейчас, но мне кажется, тебе следует приехать, поговорить с этим Сурулевым. Ведь одно дело – заявление, другое дело – официальный допрос. Кстати, Сергей Васильевич уже здесь, ждет тебя. Присылать машину?
– Да, да, пришлите, пожалуйста. Я сейчас… – не стал раздумывать Шамсиев.
Сурулев, детина огромного роста, с толстой борцовской шеей и крепкими крутыми плечами, вошел в камеру допроса в сопровождении двух конвоиров, держа руки за спиной, поздоровался коротким кивком головы и, следуя жесту Шамсиева, сел на наглухо прикрепленную к полу табуретку.
Узнав Вахрамеева, он улыбнулся ему, как давнему знакомому, а на Шамсиева лишь взглянул холодно и настороженно.
У рецидивиста было широкое загорелое лицо с пронизывающими серыми глазами и небольшим приплюснутым носом, возле которого чернела крупная, величиной с орех, волосатая родинка, придававшая всему его облику какое-то свирепое и в то же время жалкое выражение.
По знаку Шамсиева конвоиры удалились, и Сурулев, видимо, почувствовав себя уютней, вздохнул облегченно и застыл с ожидающим видом, положив на колени огромные ручищи.
– Я прочитал ваше заявление, Сурулев… – начал сразу, без вступительных слов, Шамсиев, которому не терпелось скорее узнать правду. – И хотя оно адресовано прокурору района, меня, как следователя… Да, извините, забыл представиться. Шамсиев, следователь по особо важным делам, из Москвы. В общем, ваше заявление крайне заинтересовало меня…
Сурулев, чуть прищурив глаза, с любопытством наблюдал за ним.
– Дело в том, – продолжал Шамсиев, – что мне поручено расследовать дело об убийстве той самой молодой женщины, блондинки, и нет, наверное, надобности объяснять, почему я здесь. Скажите, вы все хорошо обдумали, признавшись в совершении этого убийства? Что побудило вас сделать такое заявление?
– Совесть! – решительно, глухим басом произнес Сурулев, и лицо его вмиг преобразилось, сделавшись словно бы открытым и благородным. – Я знаю, вы думаете так, раз, мол, человек тянул срок по шестому заходу, да еще и таскал фрак в полоску, значит, нет у него ни совести, ни чести, вроде бы конченый он и нельзя верить ни единому его слову. Нет, граждане следователи, совесть, она в каждом человеке живет, только в некоторых как бы дремлет. Будить ее надо, а в иных и сама просыпается. Так-то…
Произнеся последние слова, Сурулев с гордым вызовом посмотрел на Шамсиева, рассчитывая, видимо, на его возражения, могущие дать повод для оживленной дискуссии. Как человеку, находящемуся под стражей и длительное время оторванному от внешнего мира, ему, вероятно, хотелось немного поговорить на отвлеченные темы, снять внутреннее напряжение. А возможно, это просто был тактический ход.
Но следователь по особо важным делам, похоже, ценил время.
– Хорошо, будем считать, что заявление прокурору вы написали по велению совести, – сказал вполне примирительно Шамсиев, готовя протокол для допроса. – Тогда расскажите подробнее, где, зачем и как вы убили Аристову.
Сурулев помолчал немного, взявшись рукой за щетинистый подбородок, некрасиво пожевал губами и произнес чуть гнусаво, растягивая слова:
– Ладно, слушайте, как все вышло…
Он снова сделал паузу, как бы мстя Шамсиеву за торопливость, и продолжил низким и глухим голосом:
– Есть у меня в этом городе невеста. Галькой зовут. Познакомился я с ней перед последней отсидкой. Понравилась мне она, думал поженимся, а потом засыпался на драке и залетел на пять лет. Пока парился там, в зоне, переписывался с ней, все мечтал, вернусь, заживем вместе, детишками обзаведемся… И потому, как вышел на волю, так сразу сюда, к ней. Приняла меня она, как настоящего мужика, спасибо ей, обмыла, одела, накормила, ухаживала, будто век мы с ней прожили. Только вот какое дело потом выяснилось, играла-то, оказывается, колотым боем, ну, краплеными картами, значит, сама виды на меня делала, а на сторонке другого ублажала. Как узнал я про это, стал следить за ней потихоньку.
В тот день, когда случилось все, я с утра еще приметил, уж больно начищалась она, разукрашивалась, когда уходила на работу, усек сразу, что с фраерком своим захотела встретиться. Сначала ждал ее, думал, вернется, поговорим по-хорошему, уладим дело между собой, жду, а ее все нет и нет. Пошел я тогда в ресторанчик с горя, взял пузырек, махнул пару стаканов и, как стемнело, – сразу на улицу, встречать ее. Стою меж домов, жду, вижу, идет она с каким-то жлобом под ручку, улыбаются оба, беседуют приятно между собой. Ну, я тут же наперерез, хвать жлоба за шкирку – и в глаз ему. Вырвался он, побежал, как шелудивый пес, и пока я возился с ним, Галька моя тоже не растерялась, рванула к дому, где народ стоял. Я камень в руки – и за ней. Помню, потом мужики какие-то повстречались, остановили меня, милиция приезжала… И сам не знаю как, но сбежал я от них, в ту ночь не стал больше к Галине возвращаться. Словом, вскружила мне голову водка… Вот век мне воли не видать, если вру, не хотел я ни бить, ни убивать Галинку, думал, просто возьму на оттяжку, проучу, чтобы в другой раз неповадно было шляться по ночам. А тут видите, как все вышло… Переночевал я в ту ночь у одного своего кореша, а на другой день…
Голос Сурулева словно оборвался. Он тяжко вздохнул, провел рукой по сумрачному лицу и, посидев немного в раздумье, заговорил вновь устало и обреченно.
– Да, много чего я в жизни повидал, а чтобы так вот влипнуть… Судьба, видать, куда денешься, если самим богом так приписано. Короче, переночевал я в ту ночь у кореша, потом киряли с ним опять весь день. Прихватывали где водки, где вина, где пива, смешалось все в дурье зелье – и, видать, снова крыша у меня поехала. Как ночь наступила, пошел я опять к ней, то есть к Галинке своей, думал, разберемся путем, по-мирному. А как пришел, вижу, опять хата у нее на запоре, стало быть, опять где-то шастает. И тут уж совсем потерял я голову, начал опять возле тех домов ходить, где встретил их днем раньше, долго ходил, уже темнеть стало. Вижу, идет по дороге деваха одна, красивая такая, светловолосая, ступает как пава. «Ну, Галинка, – думаю, – отшила ты меня, как последнего фалера, опозорила, а раз так, то будет и тебе узелок на память, не останусь перед тобой я в долгу».
Подруливаю с левого бочка к этой красотке, а она, видите ли, и говорить со мной не хочет, идет себе, попочкой виляет. Не стерпел тут я, хвать ее за руку, остановил, а она смотрит на меня эдак брезгливо. «Поди прочь от меня, – говорит, – алкаш несчастный, ищи себе подобных, а от меня отстань», – и бац мне по щеке, аж искры посыпались. Сама, будто ничего не случилось, дальше идет. Опомнился я, вижу, камень на земле лежит, в руки его – и за ней… Уже в подъезде ее догнал, она и обернуться не успела, шарахнул я ее по башке и бежать. Уже потом узнал, что замочил пташку, и не простую, а племянницу секретаря горкома. Сдрейфил, конечно, здорово, думал, труба теперь мне. Три дня мотался по городу, лишь на четвертый меня ваши в пивнушке взяли. Не поверите, самому до слез жалко, такая красивая бабенка была…
Сурулев замигал глазами, опустил голову и несколько раз тихонько всхлипнул, неловко вытирая глаза рукавом засаленной рубашки.
– Разве стал бы я ее вот так сразу, камнем по башке, если бы поласковей была, не обзывалась и руками не размахивала. Каждый знает, зэки – народ буйный, нервный, обид не прощает…
Подняв голову, Сурулев чуть искоса посмотрел на следователя.
– Скажите, Сурулев, – не отрываясь от протокола, спросил Шамсиев, – было что-нибудь в руках у этой дамы?
– В руках? – насторожился Сурулев. – Нет… Нет, кажется, ничего не было. Если бы было… – Он призадумался. – Так… Значит, одной рукой она хлобыстнула меня по щеке, а другая…
– Другая находилась в вашей руке. Вы же удерживали женщину… – подсказал Шамсиев.
Сурулев беспокойно заерзал на стуле.
– Нет, гражданин следователь. Ничего у нее не было в руках, – решился наконец Сурулев.
– Что вы еще можете сказать?
– Все уже сказал, выложил как на духу, – ответил чуть сумрачно рецидивист, почувствовав, видимо, что где-то дал осечку. – А коли не верите, так вывозите меня туда хоть сейчас, все расскажу и покажу на месте. Хоть кино снимайте!
– Спасибо за идею. Мы, пожалуй, так и сделаем, – обмерил его пристальным, изучающим взглядом следователь. – А пока подпишите протокол и отдохните с полчаса…
На какой-то миг глаза Сурулева загорелись радостным блеском, загорелись и тут же угасли, покрывшись пеленой озабоченности и грусти, но этого мига оказалось достаточно, чтобы Шамсиев понял, что рецидивист затеял с ними какую-то игру и замышляет что-то.
Сурулева увели.
– Ну, как ты оцениваешь это? – спросил Шамсиев сидевшего в задумчивости Вахрамеева.
– Не знаю, что и сказать… – не выходя из состояния задумчивости, обронил Вахрамеев. – Сурулев, конечно, не дурак, и он не стал бы просто так, ради потехи, брать на себя такое преступление. Ведь он прекрасно знает, что никаких шансов на снисхождение у него нет. А главное – почти все в его рассказе совпадает. Разве что цветы, которые были в руке у Аристовой. Но рецидивист и цветы… Он просто мог не обратить на них внимания.
– Совпадения легко объяснимы. Сурулев в те дни находился на свободе и мог узнать о подробностях убийства. И места ему хорошо знакомы. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что раньше его уже допрашивали по этому делу, содержали к тому же в камере с другими подозреваемыми. Так что недостатка в информации он не испытывал.
Шамсиев помолчал немного и, посмотрев прямо в глаза Вахрамееву, добавил:
– Я помню, Сережа, убийство Аристовой и Сурулев – это одна из твоих версий. И стоит, наверное, проверить ее там, на месте, чтобы не оставалось сомнений. Распорядись, пожалуйста, чтобы, кроме Сурулева, нас и конвоиров, туда выехала дополнительная машина с оперативниками. И было бы хорошо, если бы они выехали чуть раньше.
– Хорошо, – живо отреагировал Вахрамеев.
Сурулев привел следователей в тот самый жилой квартал, где была убита Аристова. Он с уверенностью показал место во дворе, где встретил потерпевшую и пытался завязать с ней знакомство.
Следуя за арестованным, Шамсиев, Вахрамеев и конвоиры приближались шаг за шагом к дому, где была убита потерпевшая. Находившиеся подле них криминалисты с помощью своей аппаратуры фиксировали на видеопленку каждый шаг, каждое произнесенное Сурулевым слово.
Шамсиев шел, время от времени останавливая взгляд на массивном, начинающем лысеть затылке рецидивиста. Он видел и чувствовал, что Сурулев весь собран, напряжен, вымеривает каждый свой шаг, как бы внимательно приглядываясь к окружающим и оценивая обстановку.
Нет, нет, Сурулев явно замышлял что-то.
Подозрение это возникло у него еще во время допроса и усугубилось после того, как Сурулев по прибытии на место происшествия попросил снять с себя наручники, обещая быть прилежным и не только рассказывать, но и показывать все, как было в ту роковую ночь…
Вот он замедлил шаг, встал и, повернувшись к Шамсиеву, жестикулируя руками, сказал легко и непринужденно, сам косясь на стоявших рядом конвоиров:
– Запоминайте, вот на этом самом месте я взял блондинку за руку и здесь она вкатила мне оплеуху… – Затем он сделал несколько шагов вперед, продолжая: – А здесь… здесь я, значит, увидел камень, нагнулся, чтобы взять его. Вот так…
Он медленно пригнулся к земле и вдруг, резко дернув за ногу одного из конвоиров, опрокинул его на землю, затем, выпрямившись, как пружина, сильнейшим толчком свалил с ног другого и бросился бежать.
– Стой! Стой! – закричал один из конвоиров, ловко вскочив на ноги и заученным движением выхватив из кобуры пистолет, но в это время из стоявших неподалеку черных «жигулей» стрелой вылетели три дюжих молодца, бросились наперерез Сурулеву и, схватив его, сбили с ног, подмяли под себя.
– А-а-а! – вопил Сурулев диким, совершенно неузнаваемым голосом, пытаясь сбросить державших его оперативников. – Галька! Ну, погоди, сука, стерва! Променяла меня на фраера! Клянусь, не видать тебе счастья! Сбегу, ей-богу, сбегу, не сегодня, так завтра, всю башку тебе разобью, мозги по асфальту размажу! Будешь знать, как «сурка» на свалку кидать!
Наблюдавший за этой сценой с грустным выражением лица Шамсиев лишь покачал головой и сказал, обращаясь к стоявшему рядом, не в меру пораженному случившимся Вахрамееву:
– Теперь ты понял, чего добивался Сурулев, взваливая на себя это убийство? Просто ему надо было бежать, расквитаться со своей сожительницей. Я догадался об этом сразу, но решил подыграть ему, чтобы вывести на чистую воду. Видишь, человек совсем обезумел от ревности после того, как получил весточку с воли о ее замужестве.
– Признаться, мне жаль его, – промолвил угрюмо Вахрамеев, наблюдая за тем, как Сурулева тащили к автомашине.
– И мне тоже, – признался Шамсиев. – Но надо сказать, роль свою он играл превосходно. Да и мы не в накладе. Ведь, возможно, готовилось новое убийство… Пойдем поговорим с твоим шефом…
Прокурор, слушая их, казалось, не верил своим ушам.
– Вот артист! Вот сукин сын! – возмущенно качал он головой. – Хитрил, выходит, бестия, сбежать от нас хотел. Хорошо еще вовремя раскусили, а то, не дай бог, и в самом деле сбежал бы и столько бы бед натворил!
И лишь когда рассказ был окончен, сказал снисходительно:
– Ладно, бог с ним, с этим Сурулевым! Что думаешь делать дальше, Булат Галимович?
– То, что и делал. Буду до конца разбираться с этим Бориным! – не стал скрывать своих намерений Шамсиев. – Других планов у меня нет.
– Ну, ну… – чуть неуверенно произнес прокурор. – Да, чуть не забыл! – спохватился он, вытаскивая из ящика стола лист бумаги с какими-то записями. – Тут звонили из Пермской облпрокуратуры и велели передать тебе, что Борин был женат на Цимлер Вере Иосифовне. Она умерла, вернее, погибла несколько лет назад при столкновении пассажирского теплохода на Каме… Борин после этого долго не женился, но сожительствовал якобы с какой-то молодой актрисой. Личность ее пока выясняется… Потом они якобы расстались. Из Перми он уезжал один… Сообщили также, что ничем особенным Борин не отличался, вел скромный образ жизни. Словом, никакой компры против него нет. Протоколы допросов, справки на днях вышлют…
– Спасибо! – разочарованно произнес Шамсиев. – Сухая информация, не более. У нас все привыкли делать по принципу: забирайте тело, закрывайте дело. А ведь Борин, можно сказать, на ладан дышит, каждый час дорог… Нет, так дальше нельзя! Вот что, Александр Петрович, я думаю, надо сегодня же командировать в Пермь человека!
– Командировать… Но, помилуйте, кого? – развел руками прокурор.
Шамсиев повернулся к Вахрамееву.
– Сергей, ты мог бы съездить?
– Конечно! – незамедлительно последовал ответ.
– Тогда договоримся, – не стал никому давать времени для размышлений Шамсиев. – Сережа сегодня же выезжает в Пермь, выясняет все вопросы на месте и информирует меня по телефону, а я завтра попробую побеседовать с этой актрисой… Хоменковой, на которую намекал Шейнин… Конечно, было бы лучше мне самому поехать, но боюсь, может внезапно случиться что-нибудь с Бориным. Все-таки я не теряю надежды, что успею еще раз поговорить с ним с глазу на глаз… Кстати, деньги на командировку у вас есть?
– Наскребем что-нибудь, – уныло проговорил прокурор, в голосе которого чувствовался протест против этой поездки, которую он, очевидно, считал излишней и бесперспективной.
Но Шамсиев был непоколебим.
– Не волнуйтесь, я переговорю с Москвой, и все расходы вам компенсируют, – поспешил утешить он прокурора и сказал, обращаясь уже к Вахрамееву: – Пойдем, Сергей. Нам надо кое-что обговорить.
И уже там, в кабинете, Шамсиев после долгого молчания вдруг спросил Вахрамеева чисто по-свойски:
– Слушай, Сергей, а эта Аристова… Личность ее достоверно установлена, у вас не возникло сомнений?
Вахрамеев непонимающе посмотрел на него:
– Какие могут быть сомнения, Булат Галимович. Обнаружил Аристову в подъезде дома ее жених Носов. Сам Прокопий Иванович потом приходил в морг, узнал племянницу…
– Да ты не удивляйся. Я уж это так, для пущей важности… – сразу успокоил его Шамсиев. – Аристова, как я понял, похоронена на городском кладбище. Оно далеко отсюда?
– Отсюда да. Но от особняка, в котором вы проживаете, до него буквально пять минут ходьбы, – продолжая смотреть на коллегу недоуменным взглядом, отвечал Вахрамеев. – Надо лишь пройти прямо по улице, а потом вправо…
– Его охраняет кто-нибудь?
– Сторожит один старый еврей. Очень, говорят, любит под галстучек заложить… Ей-богу, Булат Галимович, не пойму, что за странный интерес к этому кладбищу? И эти сомнения…
– Пустяки, Сережа! Полет фантазии, – уклонился от прямого ответа Шамсиев. – Ты вылетаешь сегодня же?
– Да, вечером. Надо предупредить жену…
– Ну, давай. А я пойду, прогуляюсь немного. Что-то разболелась голова. Счастливого пути!
Накупив по пути газет и журналов, Шамсиев по прямой, как струнка, аллее прошел в глубь раскинувшегося за газетным киоском сада и, выбрав скамейку, сел, оказавшись под кроной большого дерева, почти не пропускавшего лучи еще довольно жаркого солнца.
Он посидел с минуту, прислушиваясь к тихому шелесту листвы, к веселым голосам игравших поблизости детишек, к доносившимся со стороны реки длинным зазывным гудкам теплоходов, вспомнил с грустью о доме, о Москве и, вздохнув, развернул газету.
Сколько прошло времени, он не помнил, но в какой-то момент он вдруг почувствовал знакомое ему внутреннее беспокойство, будто затревожилось, заныло в груди сердце.
Подняв голову, он посмотрел по сторонам и, не заметив ничего особенного, бросил взгляд поверх зеленого газона на противоположную аллею и невольно вздрогнул.
За газоном, прямо напротив него, на скамейке, положив ногу на ногу и небрежно откинувшись на спинку, сидела она, та женщина, красивая, яркая, в своем неизменном голубом платье.
Было до нее метров двадцать, не меньше, но Шамсиев отчетливо видел чуть задумчивую, ироническую улыбку на ее губах, и она, эта улыбка беса-искусителя светилась также и в ее глазах, придавая всему ее облику какую-то притягательную, колдовскую силу.
Шамсиев смотрел на нее, смотрел пристально, жадно, пытаясь угадать предназначение этой необыкновенной улыбки, но мысли его почему-то путались, мешались, затем улетучивались, как бы растворяясь в пространстве.
И она тоже смотрела на него – и тоже пристально, ни на секунду не отводя своего взгляда и не пытаясь даже изменить выражение своего лица или хотя бы позу, став объектом его внимания.
Так они сидели довольно долго, пронизывая друг друга взглядами, пока Шамсиев, чувствуя, как беспокойство его с каждым мгновеньем нарастает, не отложил газету и не поднялся со скамейки.
Он постоял немного, думая, что делать ему сейчас: покинуть этот сад безмолвно, как ни в чем не бывало, или же принять вызов незнакомки, попытаться вступить с ней в разговор.
Профессиональное любопытство, однако, одержало верх, заставив его выбрать второе, и он решительно направился по аллее в глубь сада, чтобы обогнуть газоны и, последовав обратно, достичь места, где сидела женщина в голубом платье.
Шел он медленным, прогулочным шагом, чтобы не выдать своих намерений и не вызвать подозрения у незнакомки.
Вот он дошел до конца зеленой полосы, свернул и, обогнув газон, вышел на соседнюю аллею. Но что это? Он не поверил своим глазам. Скамейка, на которой только что сидела женщина, была пуста.
«Ну, это уже наглость!» – внутренне возмутился он, сознавая всю глупость своего положения.
Буквально горя от досады, он обошел весь сад, прошелся по аллеям, пристально всматриваясь в каждого прохожего, обшаривая взглядом встречавшиеся на пути кусты и беседки, но так и не нашел ее.
Присев, наконец, на пустовавшую скамейку у входа в сад, он предался размышлениям, пытаясь найти разумное объяснение всему тому, что происходило с ним в течение последних дней.
Итак, опять она, ее неожиданное появление и столь же неожиданное исчезновение. Чего же все-таки хочет от него эта женщина? Взаимности, покорности, уступки, отречения? А может быть, и не существует вовсе этой женщины? Может быть, просто сошел он с ума, став жертвой какой-то психической эпидемии или массового безумия, которое иногда охватывает людей? Эти загробные миры и привидения, НЛО и космические пришельцы, о которых говорят повсюду… Может быть, попал он в струю ставших модными течений, берущих начало невесть откуда и проникающих с невероятной силой в самые сокровенные уголки человеческого бытия и сознания?
Нет, нет, так действительно можно сойти с ума. Надо спуститься на землю, исходить из реальных явлений и событий, сколь бы странными и невероятными они ни казались. Чудес не бывает, это давно известно, и то, что происходит с ним сейчас, наверное, тоже нельзя отнести к разряду чудес, хотя тут есть над чем задуматься и чему подивиться.
К черту все! Надо продолжать работу, продолжать расследование, идти к намеченной цели прямо, без остановок! Иначе не миновать провала, катастрофы…
С этими успокоительными мыслями он поспешил домой, однако в пути, когда он был уже в нескольких шагах от своего особняка, его внезапно осенила идея…
У ворот городского кладбища, на бетонированной площадке, стояло несколько легковых автомобилей, оставленных, по-видимому, теми, кто пришел сюда помянуть родных и близких.
За оградой, в тени высоких ветвистых берез виднелся небольшой бревенчатый домик с раскрытыми настежь дверью и окнами.
Миновав ворота, Шамсиев направился к нему, решив, что там живет сторож. Подойдя к домику, он поднялся на крыльцо и, постучав несколько раз в распахнутую дверь, стал ждать.
– Кто там? Заходите! – отозвался на его стук чей-то хриплый, поистине могильный голос, и Шамсиев через крохотные темные сени прошел в избу, оказавшись в мрачной душной комнате, пахнущей табаком и луком и наполненной веселым жужжаньем кладбищенских мух.
Со стоявшей в углу кушетки навстречу ему поднялся маленький седоволосый старик в залатанной клетчатой рубашке и старых, еле державшихся на поясе брюках.
У старика были крупные серые глаза, большой с горбинкой нос и толстые слюнявые губы.
– Что, на свидание с усопшим пришли, любезный? – спросил он привычно, без любопытства, картавя слова и разглядывая Шамсиева мутными выпученными глазами.
– На свидание, могилку навестить, – со вздохом ответил Шамсиев, разглядывая почерневшие стены комнаты. – Не скажете ли, где похоронена Аристова Людмила Павловна?
– А-а, это та… секретарева племянница, что в подъезде убили… – сочувственно закивал головой старик. – Знаю, знаю, хорошая, говорят, была барышня, красивая. Только недавно еще приходили сюда дядюшка ее Прокопий Иванович с супругой. Цветы сажали на ее могилке. – Он подошел поближе к Шамсиеву, дохнув на него тяжелым водочным перегаром. – А ты, любезный, первый раз, что ли? Не знаешь даже, где могила такой видной особы располагается…
– В первый. Иногородний я, издалека приехал, – отступил от него чуть назад Шамсиев, не выдерживая неприятного запаха. – Друг ее отца я, он просил навестить могилу, привет передать покойной, прибраться, если нужно…
– А что там прибираться-то? Могилка у нее в порядке как у столбовой дворянки. – В выражениях старика угадывался спившийся интеллигент. – Так, значит, Аристова Людмила Павловна, говоришь. Сейчас объясню, как отыскать…
Старик присел на кушетку, пощупал рукой лоб и болезненно поморщился.
– Ох, трещит головушка, спасу нет! Стаканчик бы сейчас…
Шамсиев лишь пожал плечами.
– И куревом не угостишь?
– Не курю, извините.
– Эх, ладно, видать, скупого бог послал! – махнул рукой старик и, скрестив на груди руки, словно погрузился на какое-то время в забытье.
– Скажите, приходит кто-нибудь на ее могилу? – спросил его Шамсиев, напомнив о своем присутствии.
– Говорю же, дядя ее был недавно, Прокопий Иванович, – чуть раздраженно произнес старик, опять потрогав рукой голову. – И родители приезжали. А про других не ведаю, может, кто и приходил. У меня, любезный, тут дел иногда бывает невпроворот… Ладно, значит, так, пройдешь сейчас по тропинке, что идет от этого дома в глубь кладбища, дойдешь до центральной аллеи, она у нас Аллеей Почета называется, и двинешь по ней прямо до конца. Там найдешь братскую могилу, большую такую, цепями огороженную. Рядом и увидишь могилу секретаревой племянницы. Только смотри не заблудись. Нехорошее это дело по кладбищу плутать. Я бы, конечно, мог тебя проводить, но, сам понимаешь, лишняя работа. Вот если бы…
– Ничего, не беспокойтесь, найду как-нибудь! – сунул старику в руку четвертак Шамсиев и живо покинул душную избушку.
Миновав несколько рядов невзрачных с покосившимися крестами и надгробными камнями могилок, Шамсиев вышел на широкую зеленую аллею, почетную, как выразился старик, по краям которой стояли сверкающие золочеными надписями и барельефами мраморные постаменты, высились искусно выполненные памятники и скульптуры.
И он почувствовал себя так, словно попал в другой мир, другое измерение, где жизнь почивших как бы продолжалась в той же безмолвной тишине, но с прежней роскошью и блеском. Те, кто предавал земле этих людей с таким размахом, вероятно, исходили из лучших чувств и не думали о том, что станет тихое кладбище государством, где будут свои патриции и плебеи, рабы и фараоны…
Наконец, он достиг той самой братской могилы, о которой упоминал кладбищенский сторож, и, обогнув его, вышел к могиле Аристовой, остановившись и застыв над ней с каким-то трепетным волнением в сердце.
Низенькая скромная металлическая ограда. Посредине – окруженный цветами невысокий гранитный обелиск. На нем – овальной формы фотография, с которой смотрит глубоким задумчивым взглядом она. Фамилия, имя, отчество, дата рождения и смерти – все как положено.
Он долго стоял у могилы, думая о том, что лежит она там, в своей темной и тесной квартирке, холодная и спокойная, оторванная от всего мира, от родных и друзей, от деревьев, от солнца, а душа ее, наверное, витает и мечется где-то в облаках в безнадежной мечте спуститься на землю и соединиться с телом.
Да… Вот он и увидел, наконец, ее могилу. Теперь ему станет легче, теперь ничто не будет его беспокоить, мешать идти спокойно и уверенно к своей цели.
С какими-то светлыми мыслями и облегчением в сердце он оставил ее могилу и направился в сторону большой аллеи, чтобы навсегда покинуть это печальное место и не думать больше о женщине в голубом платье, как вдруг… Как вдруг услышал он за своей спиной тихое и вкрадчивое, произнесенное женским голосом: «Остановись, Шамсиев!»
Он вздрогнул, тотчас обернулся. Позади никого не было. Он посмотрел по сторонам. Вокруг – деревья, кусты, могилы – и ничего такого, что напоминало бы о присутствии где-то рядом живого человека.
Постояв некоторое время, он решил, что все это ему показалось, вероятно, от избытка впечатлений. Поругав себя мысленно за мнительность, он продолжил путь, не поддаваясь соблазну, как давеча в парке, пошнырять вокруг. Но не успел он пройти и двух метров, как позади тот же голос проговорил опять: «До свидания, Шамсиев! До скорой встречи!»
Его словно обдало кладбищенским холодом…
Вернувшись в свой тихий, безлюдный особняк, Шамсиев, забыв про ужин, вышел на балкон и долго стоял, созерцая утопающий в голубоватой дымке сад, чистое, как родник, небо с редкими мерцающими звездами в глубине.
О чем он думал? Ни о чем, пожалуй. Просто он старался забыться.
Свежий, наполненный вечерним ароматом воздух действовал успокаивающе, и, когда он вернулся в комнату, чувство тревоги, с которым он возвратился с кладбища, вновь овладело им, а ближе к полуночи его почему-то сменил страх бессонницы.
Он долго и с отвращением смотрел на диван, прежде чём лечь спать. Ему казалось, что если он и ляжет, то все равно не сможет сомкнуть глаз до утра.
Но ожидание это оказалось обманчивым. Едва успел он коснуться головой подушки, как тело его разом расслабилось, размякло, и он, закрыв глаза, незаметно для себя погрузился в непроницаемую темноту, как бы слившись воедино с ночью.
Но темнота вскоре рассеялась, и перед ним открылся лес, глухой и непроходимый. Он брел через него, продираясь сквозь сучья и ветви, брел нехотя, вопреки своему желанию. Над его головой сверкала молния, гремел гром, вдруг полил дождь, крупный, холодный и хлесткий. Он бежал вперед, глубже в чащу леса, надеясь укрыться там от дождя, бежал, царапая до крови лицо и руки, и тут наткнулся на какую-то полуразвалившуюся хижину с черным проломом вместо двери и пустыми глазницами вместо окон.
Не останавливаясь, он нырнул с ходу в пролом.
В избушке сыро, холодно, под ногами ползают какие-то гады и насекомые, и он, умирая от страха и отвращения, мечется в поисках безопасного места, увидев в отблеске молнии старую скамейку, вскакивает на нее и садится по-турецки, чтобы сотворить молитву, которую и сам не знал. Напротив него – окно. За ним что-то белеет, дрожит, дыша на него сырым мерзким холодом, и вдруг это белое, крутясь, словно клуб дыма, превращается в женщину. Вперив в него полузакрытые глаза, женщина шепчет что-то синими, помертвевшими губами, будто зовет его к себе. Влекомый неведомой силой, он придвигается к окну, и вдруг женщина, схватив за горло, выдергивает его наружу и бросает наземь. Вскочив, он бежит прочь, но ноги плохо его слушаются, за спиной слышны топот, чьи-то душераздирающие крики…
И тут он проснулся. С него градом катился пот. Он приподнялся, сел и включил свет. Некоторое время сидел, расслабленно положив на колени руки и как бы приходя в себя.
Что это? Вещий сон? Дикая пляска воображения?
Неужели он окончательно сломался, став жертвой какой-то невообразимой ереси и чертовщины! И это он, следователь по особо важным делам…
От презренья к самому себе ему захотелось провалиться сквозь землю, обругать себя последними словами, но он лишь глухо застонал, сжал в отчаянии зубы и, погасив свет, снова лег, пытаясь уснуть. Но стоило ему закрыть глаза, как видения прерванного сна снова возникли в его воображении в еще более густых и мрачных тонах.
Лишь отыскав аптечку и приняв разом три таблетки димедрола, он, наконец, успокоился и забылся глубоким сном…
Проснулся он довольно поздно. Ощущая тяжесть в голове и какую-то отвратительную сухость во рту, он встал, оделся, походил немного по комнате и, полный задумчивости, опустился в кресло.
Что же происходит с ним в конце концов? Разве не то, чего он сам так хотел. Разве не он сам сознательно дал втянуть себя в эту нелепую игру, не прекратил, не пресек ее в самом начале, прибегнув к помощи своих товарищей? И разве не он сам принял вчера вызов этой странной дамы, искал ее по всему саду, не сам забрел на это мрачное кладбище, словно жаждая новых, еще более острых приключений? И чего дался ему этот голос? Послышался, и бог с ним! Прозвучал он на самом деле или почудился, чей он, Аристовой, покойной жены Борина или этой женщины в голубом платье, какая разница? У него есть более серьезные дела, и к черту все это!
Он опять почувствовал, как успокаивается, приобретает прежнюю силу и уверенность. Но прозвучавшие неожиданно звонки телефона снова пробудили в нем тревогу.
Ну, кто там на этот раз? Прокурор? Объявился очередной убийца Аристовой? Сбежал из-под стражи Сурулев? Постой, а может, это Вахрамеев, успевший добраться до Перми и раздобыть кое-какие сведения!
Повернувшись к столику, он живо поднял трубку.
– Слушаю вас!
– Это я, Валя. Здравствуй.
Донесшийся издалека голос родного человека сначала обрадовал его, но уже в следующее мгновенье он понял, что голос звучит холодно и отчужденно.
– Ты не ждал, наверное, но, извини, я не могла не позвонить. Дело в том… – Казалось, она не решалась продолжать. – Дело в том, что я ушла от тебя, живу с дочерью у мамы.
Шамсиев молча слушал ее, ничем не выдавая своего волнения.
– Что же ты молчишь? Тебе нечего сказать? – В голосе ее послышалась досада.
– Чего же ты ждешь от меня? Поздравлений? – проговорил Шамсиев угрюмо, спрашивая себя мысленно, любит он ее еще или нет, и не находя ответа на свой вопрос.
Теперь уже молчала она.
– Могла хотя бы дождаться моего возвращения, – сказал он после томительной паузы. – Ведь дочь-то ни в чем не виновата, и ко мне она хорошо относится, ты знаешь.
– Да, она очень по тебе скучает, но, прости, я не могла иначе… – как бы начала оправдываться она. – Если бы ты приехал, то вряд ли я смогла бы решиться на такое. Ведь я все еще люблю тебя, хотя и…
– Ну, говори, говори, не бойся! – призвал он ее вполне спокойно, чувствуя в эту минуту, как пол словно зашатался у него под ногами, поплыл куда-то вниз. – У тебя есть кто-нибудь?
– Да, я полюбила одного человека, но мы еще окончательно ничего не решили. Только прошу тебя, не обижайся, ради бога. Пойми, мне нелегко было сделать этот шаг, ведь столько прожито-пройдено. Но ты сам виноват. Не следовало забывать, что я женщина, самая обыкновенная, не какая-нибудь Жанна д'Арк. И мне хотелось, чтобы ты всегда был рядом…
По его лицу скользнула горькая усмешка.
– Ты напрасно высказываешь свои соболезнования. Можешь быть уверена, в накладе я не буду. Помнишь, как пели во времена нашей юности? Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло…
– Ты – молодец. Оптимизма тебе не занимать.
– Дай бог, чтобы и тебе его хватило. Прощай…
Он положил трубку и, отойдя от столика, бессильно опустился в кресло.
В груди нестерпимо ныло. Да, везет ему в последнее время, как утопленнику. Все разом свалилось на голову. В работе – ни проблеска. Единственная зацепка – Борин – и та в любое время может оборваться. Потом эта неуловимая женщина втянула его в игру, затеянную невесть кем и для чего. И вот теперь, кажется, завершающий удар…
О, боже, что же с ним происходит?
Он почувствовал, еще миг, и потеряет волю над собой, плюнет на все и соберется в дорогу, оставит навсегда этот пустой дом, этот чуждый для сердца город.
И тут перед его глазами предстала картина: просторный, освещенный ярким светом зал. Стройные ряды спортсменов. Человек в белоснежном кимоно, инструктор по карате, показывает им способы дыхания, восстанавливающие силы и снимающие усталость.
«Ногарэ!», «Ибуки!» – громко командует он по-японски. Каратисты, вдохнув все разом, плавными движениями тела и рук выгоняют воздух из легких, дыша то тихо, расслабленно, то мощно и напористо, сопровождая выдох глухими гортанными звуками.
Он страсть как любил выполнять эти нехитрые на первый взгляд, но очень мудрые упражнения. После них во всем теле появлялась какая-то удивительная легкость, обретались душевный покой и равновесие.
И сейчас, словно вернувшись опять в тот светлый, проникнутый восточным духом зал, он вдруг вскочил на ноги, принял боевую стойку и, разрезав воздух серией ударов и блоков, принялся проделывать те самые «ногарэ» и «ибуки», которые в свое время десятки раз показывал и заставлял их проделывать инструктор. Затем он выпрямился, как пружина, точным и рассчитанным движением упал вперед на пол на кулаки и начал с какой-то жадностью и остервенением отжиматься.
– Ит, ни, сан… – считал он вслух по-японски, командуя себе и строго подчиняясь своей команде.
Пот лил с него градом, костяшки на руках хрустели, как сухари, а он все отжимался и отжимался, с каждым разом ускоряя темп, пока, наконец, не лишился сил и не упал ничком на пол.
Пролежав несколько минут в полной неподвижности, он поднялся, выпрямился, закрыл глаза и приказал себе строгим и внушительным тоном:
– Ну, все! Собрался с духом! Сейчас под холодный душ, а потом прямиком в театр! И никаких гвоздей!
И сознание его враз подчинилось этому приказу.
После палящего солнца, шумных переполненных улиц театр показался ему просто раем.
Было здесь тихо и безлюдно. Мраморные колонны и стены словно источали прохладу, окружающую тело приятной негой.
Обойдя фойе, Шамсиев обнаружил дверь в углу зала и, открыв ее, очутился в узком длинном коридоре. Здесь, судя по всему, и располагались служебные кабинеты, в одном из которых его ожидал замдиректора Шейнин. Перед уходом Шамсиев позвонил ему, договорился о встрече и просил пригласить Хоменкову.
Найдя кабинет Шейнина, он постучался и вошел.
Шейнин задумчиво стоял у окна спиной к нему, но уже в следующее мгновение он повернулся и, расплывшись в улыбке, шагнул ему навстречу, дружественно протягивая руки.
– Булат Галимович! Рад, безмерно рад вас видеть! Проходите, ради бога, устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома!
Белоснежная с широкими рукавами рубашка, опоясанные узеньким ремешком светлые брюки и легкие летние туфли на мягких микропористых подошвах придавали и без того спортивной, поджарой фигуре замдиректора гибкость и подвижность.
– Вы уж извините, ради бога, неловко получилось как-то в тот вечер… – заулыбался он искренней виноватой улыбкой, заботливо усаживая Шамсиева за стол. – Стало внезапно плохо Илье Ефимовичу, нашему бывшему главному режиссеру. Да вы, наверное, и сами видели… Пришлось вызывать «скорую», ну и всякие прочие хлопоты… А ведь, знаете, у меня все было подготовлено для хорошей мужской компании. Думал, приглашу вас после спектакля, посидим, выпьем шампанского…
Взяв стул, Шейнин расположился напротив следователя.
– Ничего, бывает, – успокоил Шамсиев собеседника. – Главное, спектакль был хорош, и актеры превосходно играли… А как чувствует себя ваш главный режиссер? Вы бывали у него?
– Ох, не знаю… – скорбно произнес замдиректора. – Бедный Илья Ефимович! Боюсь, что дни его сочтены. Он почти ничего не ест, большее время проводит в постели.
Слова замдиректора больно ударили Шамсиева. Он боялся этих слов, боялся их открытого смысла – ведь в любую минуту могла оборваться хрупкая цепочка в его деле, а вместе с этим угаснуть последняя надежда. Но видя, как внимательно следит за каждым его движением Шейнин, он не стал выдавать своего внутреннего беспокойства и, лишь сочувственно покачав головой, спросил опять:
– Наверное, с ним рядом есть кто-то?
– Нет, к сожалению, никого, – вздохнул Шейнин.
Шамсиев непонимающе взглянул на него.
– Видите ли… – сложив на груди загорелые волосатые руки, угрюмо заговорил Шейнин. – Как и все талантливые люди, Илья Ефимович по своему характеру сложен, своеобразен. Мы, как могли, о нем заботились, думали даже организовать круглосуточное дежурство у него на дому, чтобы помочь при надобности, но он и слышать об этом не хотел. Зачем, говорит, эти хлопоты, если в квартире есть телефон и можно в любое время вызвать врача. Словом, он не захотел, а делать что-то против его воли бессмысленно…
– Но ведь у него, наверное, есть родственники?
Настойчивость следователя, казалось, чуть насторожила Шейнина. Но он лишь беспомощно пожал плечами.
– О его родственниках нам ничего не известно. Была у него, говорят, жена, но она погибла. Детей у него тоже, кажется, нет. А друзья… Я уже говорил, Илья Ефимович почему-то отказывается от их помощи.
– Не сочтите меня назойливым… – Шамсиев посмотрел Шейнину прямо в глаза. – Мы – мужчины, и нам незачем говорить намеками. Но разве не было у Борина женщин… ну, таких, с которыми он поддерживал бы близкие отношения и которые могли бы сейчас разделить его одиночество, позаботиться о нем?
– Вы затрагиваете пикантную тему, Булат Галимович, – грустно улыбнулся Шейнин, выдержав его взгляд. – Но тема эта, сами понимаете, требует осторожного подхода. Еще Геродот когда-то сказал: «Я обязан передавать то, что говорят, но не обязан всему верить».
– Вы хотите сказать, что не бывали никогда в гостях у Борина и не вели с ним откровенных разговоров?
– Почему же, бывал, и бывал довольно часто. Но, согласитесь, интимные связи редко кто афиширует, а полагаться на свои личные наблюдения…
Шейнин лишь развел руками.
«Знает, все знает бестия, но не хочет ничего говорить, – поймал себя на мысли Шамсиев. – Видно, боится, как бы не навредить чем-нибудь своему старому другу».
И все же он решил действовать до конца.
– А Хоменкова… Что вы о ней скажете?
Шейнин чуть беспокойно заерзал на стуле.
– Я знал, что вы спросите о ней… Конечно, Вахрамеев вам проболтался. Вот я надеру ему уши, – с неуверенной улыбкой пошутил он, и тут же лицо его вновь приняло серьезное выражение. – Да, Натали, пожалуй, единственная женщина, о которой можно говорить как о наиболее близком друге Ильи Ефимовича. Бывшем друге… – поправился он.
Помолчав несколько секунд, Шейнин провел рукой по лицу, будто проверял щетину, и чуть сдержанно, натянуто продолжал:
– Натали продержалась возле него три года, и это был своего рода подвиг. После развода с мужем она меняла своих ухажеров, как перчатки. Видно, Илья Ефимович сумел чем-то завлечь ее, хотя финал все тот же – она оставила и его. Впрочем… – Он замялся, состроил кисловатую мину. – Извините, у меня не совсем гладкие отношения с этой женщиной, и я не хотел бы много говорить о ней. Она должна прибыть сюда с минуты на минуту, уж пусть лучше сама расскажет о своих отношениях с Ильей Ефимовичем.
– Дело ваше, – не стал настаивать Шамсиев. – Только я хотел спросить у вас еще вот что. Вы не знаете, не навещала Хоменкова в последнее время Борина?
– Вряд ли, – подумав немного, сказал Шейнин. – Натали более месяца находилась в гастрольной поездке и у нее просто не было такой возможности. А что, у вас есть какие-нибудь сведения?
– Нет, просто на днях пришлось заглянуть к Борину. Мне показалось, что там была женщина…
– Женщина? Какая женщина? – растерянно пробормотал Шейнин, как-то неловко, по-мальчишески пожимая плечами, но замешательство его длилось недолго. Посмотрев доверительно на Шамсиева, он сказал, понизив голос и просяще прижав к груди ладони: – Простите, Булат Галимович, я ничего не смыслю в вашей работе, не знаю, чем вызван ваш интерес к Илье Ефимовичу. Но клянусь, судьба этого человека мне не безразлична. Скажите, ради бога, что он наделал?
В это время в коридоре послышался торопливый топот каблучков…
В кабинет вошла ярко одетая, сияющей красоты женщина, в которой Шамсиев сразу угадал Хоменкову.
Улыбнувшись следователю какой-то неестественной, дежурной улыбкой, она спокойно поздоровалась и, посмотрев по сторонам, мягко, с осторожностью опустилась на один из стоявших слева от входа стульев.
Чистое, нежное лицо. Огромные, блестящие, как у кошки, оливкового цвета глаза. Пышные, словно наполненные янтарным светом, волосы. Особенно восхитительными были нос, губы и подбородок. Тонко очерченные, безукоризненной формы, они придавали лицу посетительницы какую-то детскую наивность и в то же время горделивое спокойствие.
Сказать, сколько ей лет, было затруднительно. Искусно наложенная на лицо косметика скрадывала возраст.
Но Шамсиев подумал про себя: наверное, чуть более тридцати.
Она посмотрела улыбающимися глазами сначала на Шамсиева, потом перевела взгляд на Шейнина. При этом глаза ее перестали улыбаться.
Шейнин молча встал и, понимающе кивнув Шамсиеву, даже не попрощавшись, вышел из кабинета.
– Вы Хоменкова, если не ошибаюсь, – со сдержанной улыбкой спросил Шамсиев, когда шаги Шейнина угасли где-то в глубине коридора.
– Да, Хоменкова Наталия Федоровна, – чуть весело, беспечно проговорила она, видимо, почувствовав облечение от отсутствия замдиректора. – Но вы можете называть меня просто Натали. Мне так нравится, и потом у нас, у артистов, так принято. – Она чуть приподнялась, придерживая под собой стул. – Можно, я сяду поближе к вам?
– Конечно, конечно! Извините, не предложил сразу… – встал Шамсиев. Он придвинул стул, на котором только что сидел Шейнин. – Вот, пожалуйста. Устраивайтесь поудобнее.
На этот раз он начал допрос, несколько отступив от своей традиции «сразу брать быка за рога». Ведь перед ним сидела женщина, красивая женщина.
– Вы думаете, наверное, сейчас, зачем, мол, пригласил меня сюда этот незнакомый, чужой человек в такой прекрасный летний денек, лишив удовольствия поехать на дачу или позагорать где-нибудь на берегу реки… Но, Наталия Федоровна, видимо, вам уже говорили, я – следователь, а у следователя, как правило, не бывает ни выбора, ни исключений. Так что не обессудьте. Об одном прошу, будьте, пожалуйста, со мной искренни и откровенны.
– Вы меня просто пугаете! – с наигранным испугом сказала Хоменкова и, предусмотрительно поправив волосы, откинулась назад, припав к спинке стула. Ее широко раскрытые глаза теперь смотрели на следователя смело, даже с некоторым вызовом.
– Спрашивайте, что вас интересует, мне нечего бояться и скрывать!
Приготовив бланк протокола допроса, следователь сказал на этот раз чуть сухо и холодно:
– Разговор наш будет касаться Борина Ильи Ефимовича…
– Борина? – удивленно взглянула она на Шамсиева, поджав губы, но тут же осеклась и промолвила, уже с равнодушным видом: – Ну, раз вас интересует Илья Ефимович, то спрашивайте про него, хотя… хотя, если сказать честно, говорить о нем у меня нет особого желания.
– Почему? Он чем-то обидел вас?
Она чуть помялась.
– Ну, как вам сказать… Нет, уж лучше спрашивайте, что вас именно интересует, извините, не знаю, как вас величают…
– Булатом Галимовичем.
– Ну, так начинайте, Булат Галимович, а то я ведь следователя только в кино видела. – Она разочарованно улыбнулась. – И везет же мне! Звонят, мужчина, говорят, приглашает в театр, симпатичный, интеллигентный. Я и обрадовалась, думала, уж не приглянулась ли я кому. А тут следователь…
Шамсиев тихо и добродушно рассмеялся.
– Ну, вот, Наталия Федоровна, не успел я и разговор начать, как, вижу, уже разочаровал вас. Но учтите, следователь – это тоже мужчина, и он всегда умеет оценить по достоинству красивую женщину. Но всему свое время… Мне хотелось услышать кое-что о жизни Ильи Ефимовича, о его характере, привычках. Вы ведь с ним прожили несколько лет и, наверное, у вас сложилось определенное мнение. Я понимаю, в ваших отношениях, возможно, было и такое, о чем и вспоминать не захочется. Но, честное слово, вторгаться в вашу интимную жизнь я не собираюсь. Хочу просто понять, чем жил, к чему стремился этот человек, особенно в свои последние годы.
Сказанный как бы невзначай комплимент, мягкий и сочувственный том следователя, видимо, сделали свое дело. Хоменкова как-то сразу расслабилась, сбросила с себя вульгарную наигранность, которая нет-нет да и проскальзывала в ее манерах и обращениях, и заговорила уже вполне раскованно, естественным тоном.
– Да, вокруг меня и Ильи Ефимовича ходили разные слухи. Большая разница в возрасте, его привязанность ко мне, видимо, многих раздражала. А некоторые, наверное, просто завидовали. Вы думаете, в театре работают одни Офелии? На сцене играют хороших людей, а в жизни…
Она лишь брезгливо скривила губы и махнула рукой.
– Когда я после института приехала в театр, – продолжала она, время от времени поправляя локоны на висках и с любопытством посматривая на следователя, – Илья Ефимович был в зените славы. А я что, невинный желтенький цыпленочек, начинающая актриса. И все же он заметил меня. Я все время ощущала его заботу и внимание. А однажды после спектакля – мы ставили тогда «Дело было в Виши» Артура Миллера – он вдруг объяснился мне в любви. Объяснялся на коленях. Вы понимаете, такой гигант, настоящая знаменитость – и на коленях. Я была просто шокирована. Словом, мы стали встречаться. Со временем он предложил мне переехать к нему. Не знаю, правильно ли я поступила тогда, но согласилась. Не скажу, что я любила Илью Ефимовича, скорее была очарована его умом, талантом. И потом я знала, ему уже шел седьмой десяток, он одинок, а одиночество, сами знаете, одному богу по нраву. Мой переезд в театре расценили по-разному. Ходили всякие сплетни, говорили даже, что я сблизилась с Ильей Ефимовичем для карьеры, чтобы получать хорошие роли. Ничтожные люди, сколько они мне крови попортили! Конечно, я не Грета Гарбо и не Сара Бернар, но и таланта не лишена. А эти бездари? На что только они не идут, когда им светит роль! Устраивают попойки, суют взятки, лезут в постель… Мразь, одним словом!
Хоменкова возмущенно покачала головой и уставилась лихорадочно блестящими глазами куда-то в пространство. Грудь ее вздымалась от волнения и возмущения.
Шамсиев отчетливо видел, что в ней вновь заговорила актриса и что она стремится где-то защитить себя, оправдать свои действия, но видел он также и то, что она еще не высказала всего того, что хотела. Так оно и вышло. Немного погодя она, поняв, кажется, что малость переборщила, начала рассказывать опять спокойно и рассудительно, лишь с небольшой обидой в голосе.
– Со стороны всегда хорошо наблюдать! А разве мне легко было? Илья Ефимович постоянно жаловался на здоровье, нервничал, переутомлялся на работе. И после ухода на пенсию хлопот с ним было немало. И потом поймите, я была женщиной, молодой женщиной…
– Да, но вы сами сделали выбор! – подметил следователь, видя, что Хоменкова готова вот-вот расплакаться.
– Конечно, я никого не виню в этом, – помигав глазами и придержав слезы, сказала она. – Но ведь и я заслуживала внимания и заботы!
– Вы хотите сказать, что Илья Ефимович был невнимателен к вам?
– Ну, нет, почему же! Он был добр, обходителен… – Хоменкова замялась, словно подыскивая в уме подходящие слова. – Я другое хотела сказать. Наша жизнь не могла продолжаться по-старому. Надо было как-то определиться… ну, как бы это сказать… придать нашим отношениям официальную форму…
– Короче, зарегистрировать брак?
– А разве было бы плохо?
– Нет, я ничего не говорю. А вы обсуждали этот вопрос с Ильей Ефимовичем?
– Я намекала ему, но он почему-то оттягивал, ссылаясь на свой возраст, здоровье… Илья Ефимович был женат в прошлом, если вы еще не знаете. Жена его, кажется, утонула. Я тоже развелась с мужем. Казалось бы, никаких препятствий, а он почему-то все тянул и тянул. А годы шли… Однажды у нас с ним состоялся неприятный разговор, потом начались размолвки, ссоры…
– Вероятно, для ссор у вас были и другие причины? – осторожно осведомился Шамсиев, чувствуя, что они наконец-то выбираются на нужную дорогу.
– Были, конечно. Всего не перечислишь!
– А вы ревновали Борина?
– Ревновать? Что вы! – Тут Хоменкова в первый раз за все время их беседы звучно рассмеялась, обнажив ровные, ослепительной белизны зубы. – Вы, наверное, неправильно поняли меня, когда я сравнивала Илью Ефимовича с гигантом. Я имела в виду его заслуги перед искусством, но секс-гигантом он, извините, не был, хотя и не забывал обо мне… – Опустив глаза, она обвела оценивающим взглядом свои полные стройные ноги, облаченные в тонкие ажурные чулки. – А впрочем… Впрочем, был случай, когда я, кажется, действительно его приревновала…
– Интересно было бы послушать, – с любопытной улыбкой уставился на нее следователь.
– Да, в общем-то, ничего особенного… – сказала Хоменкова, кокетливо вскинув брови. – Однажды я пришла с работы раньше обычного. У меня сильно болела голова и я, закрыв изнутри дверь квартиры, зашла в спальню, легла и незаметно уснула. Проснулась я от голоса Ильи Ефимовича. Он, видимо, вернулся и звонил в междугородку. Видимо, он не знал, что я нахожусь дома. Вскоре ему позвонили, и он начал говорить. Я сразу поняла, что он разговаривал с женщиной и при этом зачем-то нервничал, волновался. Не знаю, кто была эта женщина, но, как я поняла, он просил ее о встрече, умолял даже. Меня это, знаете, здорово задело. Помню, Илья Ефимович даже отбросил трубку, – так расстроил его этот разговор. Потом я спрашивала его, с кем он говорил, но он молчал, намекнув лишь на какую-то старую знакомую, актрису, из-за которой ему якобы пришлось много пережить. Я не очень-то огорчилась тогда, я уже чувствовала, что наши отношения ухудшались. Что было потом? Незадолго до ухода Ильи Ефимовича на пенсию мы расстались. Правда, встречались с ним и после этого, но все уже было не то…
– А какой город тогда заказывал Илья Ефимович, вы не помните? – поинтересовался Шамсиев.
– Почему же, помню, – отвечала Хоменкова. – Город Кунгур. Это в Пермской области, я смотрела потом на карте… – И тут она, взглянув с подозрением на следователя, спросила вдруг: – Скажите, а зачем вам все это? Вы что, подозреваете Илью Ефимовича в чем-то?
Почувствовав, что Хоменкова может подумать, что наговорила лишнего и замкнуться, Шамсиев решил скорее переменить тему разговора.
– Нет, нет, не думайте ничего плохого… – сказал он с безразличием в голосе. – Вы, наверное, слышали, что Илья Ефимович болен…
– Да, я знаю, – холодно сказала она.
– И вы ни разу не навестили его?
– Мне все равно… – обронила она, глядя на Шамсиева пустыми глазами. – Если бы тогда Илья Ефимович признал меня своей законной женой, я бы неотлучно находилась с ним рядом, пожертвовала бы всем. Но он поступил иначе. Он выбросил меня, выбросил, как ненужную собачонку, и я не могу простить ему этого.
– Мне кажется, вы в данном случае немилосердны, – деликатно возразил ей Шамсиев. – Ведь Борин, возможно, действительно учитывал свой возраст, смотрел реально на вещи. Да и ущемлять свободу такой красивой женщины…
– Не знаю, – несколько смягчив тон, отвечала Хоменкова. – Может, у него и были свои причины, но мне-то от того не легче. Как-никак я посвятила ему три года…
– Скажите, а Борин веровал в бога?
– В бога? Что за вопрос? Конечно нет! Он верил только в искусство!
– Может быть, он коллекционировал старинные вещи: подсвечники, скажем, или иконы?
– Нет, нет. Во всяком случае, при мне такого не было.
Какое-то время они сидели, не промолвив ни слова. Потом она чуть исподлобья, кокетливо посмотрела на него и спросила, опять опустив глаза и разглядывая свои красивые ноги:
– А вы… вы уже осмотрели наш город?
– Да, и, кажется, уже успел понравиться местным женщинам. Одна прямо-таки ходит следом, не дает покоя…
Следователь ждал реакции на свою неожиданную шутку. Ему хотелось выведать, знает ли актриса что-нибудь о его преследовательнице.
Но Хоменкова лишь с неприязнью взглянула на него и обидчиво поджала губы…
На этом они расстались.
Выйдя из театра, Шамсиев отыскал ближайшую будку с телефоном-автоматом и позвонил прокурору.
Трифонов, как ему показалось, обрадовался его звонку.
– А, здорово, здорово! – откликнулся он живо и весело. – Ты куда это запропастился? Я уж думал, явишься, как обычно, с утра в наши апартаменты, а потом смотрю, тебя все нет и нет.
– Да, я не стал заезжать в прокуратуру, поехал сразу в драмтеатр. Побеседовал здесь с Шейниным и актрисой Хоменковой, – объяснил Шамсиев.
– Ну ладно, коли так, а то я уже забеспокоился, думал, не примазался ли ты к какой-нибудь местной красотке или не укатил в Пермь вслед за Вахрамеевым. Говори, что у тебя?
– Александр Петрович, свяжитесь, пожалуйста, с начальником горотдела, пусть он направит оперативного работника на междугороднюю телефонную станцию. Там надо проверить, были ли в этом году у Борина переговоры с абонентами из других городов, и, если были, узнать, когда, какие номера телефонов он заказывал и с кем именно говорил. Меня особенно интересует город Кунгур… Как, я могу рассчитывать?
– Что за вопрос! Сейчас же свяжусь с начальником, дам ему поручение, – по-стариковски добродушно отозвался прокурор.
– Ну, спасибо. Об остальном потом. Я, наверное, скоро подъеду. До встречи!
С каким-то облегченным чувством Шамсиев повесил трубку и покинул душную, тесную кабину.
Улица, несмотря на дневную жару, была полна народу. Пестрой путаной вереницей двигались мужчины и женщины, старики и молодые, спешили куда-то, обходя, опережая друг друга, подгоняемые то ли жаркими лучами солнца, то ли самой жизнью, становящейся с каждым днем все более хлопотной и беспокойной.
Шамсиев смотрел на весь этот нескончаемый людской поток, словно завороженный, и вдруг понял с внезапно нахлынувшим на него беспокойством, что созерцает он эту толпу не из простого, праздного любопытства, что помимо воли и сознания ищет он в ней глазами ее, ту женщину в голубом платье. Как ни странно, но им владело чувство, что она где-то здесь, рядом, следит за ним, выбирает удобный момент, чтобы показаться и вывести его из равновесия или нанести удар в спину.
И ему вправду почудилось, что в толпе промелькнула знакомая фигура, голубое платье, светлые волосы. Его мгновенно бросило в жар. На смену беспокойству сразу пришло почти никогда не посещавшее его доселе чувство злости и возмущения.
«Хорошо, хорошо! – стал торопливо рассуждать он. – Ты опять, конечно, ходишь, следишь за мной, но на этот раз тебе не удастся поиграть со мной. Я выманю тебя из этой людской толпы, заставлю пойти следом, приведу в такое место, откуда тебе не выбраться, и тогда уже ничто не поможет тебе. Я схвачу тебя, узнаю, кто ты, выведу на чистую воду, чтобы ты никогда больше не путалась у меня под ногами, не мешала мне!»
С этими мыслями он возвратился обратно в телефонную будку и, отыскав в кармане листочек, который дала ему Луиза, спешно набрал номер.
Ему ответил незнакомый женский голос.
– Алло? Кого вам?
– Будьте любезны, пригласите, пожалуйста, Луизу, – вежливо сказал он.
– А кто ее спрашивает? – требовал голос.
– Ее знакомый. Очень прошу вас…
Потянулась длительная, мучительная пауза, и сердце Шамсиева чуть дрогнуло, когда уже знакомый тихий девичий голосок проговорил в трубку:
– Это Луиза… Говорите, пожалуйста!
– Здравствуйте, Луиза. Вас беспокоит Шамсиев. Помните, следователь из Москвы? – произнес чуть отрывисто Шамсиев, чувствуя неловкость за свое молчание в последние дни.
– А-а, это вы… – в голосе девушки слышалась обида. – Вы так долго не звонили. Я сегодня отдыхаю и зашла в кафе случайно. Еще минуту – и вы бы не застали меня…
– Я рад, что застал, – искренне признался следователь, ощутив сразу, что обида девушки не столь велика. – Помните, мы собирались позагорать вместе. Так вот, я приглашаю вас. Прямо сейчас!
– Так неожиданно? Но у меня нет с собой купальника, – все еще обиженно молвила девушка, хотя обида теперь уже звучала вкупе с сожалением.
– И у меня тоже, но у нас есть время…
– Есть, конечно… – тихо прозвучало в ответ.
С фигуры Луизы можно было бы сваять великолепную статую, окажись под рукой какой-нибудь пигмалион с резцом и камнем.
Небольшого роста с маленькими округлыми грудями, удивительно тонкой, мягко очерченной талией и полными стройными ножками, она являла собой образец той первозданной девичьей красоты, не восхищаться которой было величайшим грехопадением.
Явившись с ней на пляж, Шамсиев сразу же уловил любопытные взгляды окружающих, обращенные на его спутницу.
И это всеобщее внимание к ней немного вызывало в нем чувство смущения от сознания того, что он значительно уступал ей и в красоте и в молодости, хотя в общем-то и сам был недурен собой. Приятное лицо, хорошо развитое мускулистое тело – женщины не раз подмечали это.
Оставив вещи под присмотром добродушной дородной женщины и крутившегося возле нее шустрого пацаненка, они сразу же направились к реке, блестевшей искрами под ярким полуденным солнцем и напоминавшей морское побережье.
И дно у реки было, как у моря, ровным и пологим: Шамсиеву и Луизе долго пришлось брести, рассекая ногами волны, прежде чем они добрались до глубины.
– Поплывем? – предложила Луиза, после того как они окунулись раза два с головой. В глазах ее засветились задор и веселье.
– Наперегонки? – с улыбкой поддразнил ее Шамсиев, указывая на середину реки.
– Давай!
Вздохнув одновременно, оба ринулись вперед, усиленно работая руками и ногами.
Шамсиев любил плавать на боку, загребая снизу одной рукой, а другую сильно выбрасывая вперед. И плыл он довольно быстро, разрезая плечом набегавшую волну, и ему казалось, что берег уже остался далеко позади, и Луиза тоже осталась где-то там, отстав от него.
Остановившись, он смахнул с лица брызги и, повернувшись, посмотрел назад, и обнаружил с тревогой, что Луизы нет поблизости. Его до смерти напугала мысль, уж не утонула ли она, потеряв, в желании обогнать его, силы, ведь он мог не услышать ее криков.
Он уже хотел поплыть обратно, но послышавшийся за его спиной задорный девичий смех заставил его обернуться, и он увидел Луизу, покачивающуюся на волнах метрах в двадцати от него и весело машущую ему рукой.
– Слушай, как это тебе удалось? – закричал Шамсиев, немало удивленный и растерянный.
– Очень просто! – отвечала она, плывя к нему. – У меня первый спортивный разряд по плаванию…
– Здорово ты меня обставила! – все смеялся Шамсиев, когда они добрались до берега и стали выходить из воды.
– А вы думали, наверное, что я могу только как белочка скакать между столиками и раздавать кушанья? – Луиза стала отжимать волосы, с улыбкой поглядывая на него сквозь руки и сверкая своими черными глазенками.
– Да ты, я вижу, настоящая загадка, и я ничуть не удивлюсь, если завтра услышу, что у тебя черный пояс по карате…
– Ну, что вы! – смеялась она, заправляя волосы назад и связывая их на затылке в тугой узел. – Этого вы никогда не услышите. Я с детства не люблю драчунов, вернее, боюсь их. Однажды в школе, тогда я уже училась в девятом классе, меня отлупил пятиклассник. Потом я, правда, поймала его в школьном саду, но он показал мне ремень с пряжкой, и я убежала.
– Право, трудно поверить в это. Ты не похожа на трусиху.
Возвратившись к своему месту, они поблагодарили соседку и легли неподалеку на песок.
После холодной воды лучи солнца приятно пригревали тело, а близость девушки, юной и прелестной, придавали этому теплу какую-то возбуждающую остроту и пикантность. И, чтобы уйти от этих сладострастных ощущений, Шамсиев предался воспоминаниям дня…
Час назад, когда он уходил из дома, чтобы встретиться с Луизой, позвонил неожиданно прокурор и сообщил ему интересную новость.
На междугородней телефонной станции, куда по просьбе Шамсиева ходил работник милиции, выяснилось, что Борин звонил в Кунгур два раза: первый раз 18 июня, то есть за два дня до того, как была убита Аристова, второй – 27 июля, в тот самый день, когда Шамсиев договорился с ним о встрече.
Стал известен и номер абонента. Оставалось лишь узнать фамилию и содержание разговоров.
Заказав Пермскую облпрокуратуру, Шамсиев попросил срочно разыскать Вахрамеева и передать ему эту информацию.
И сейчас он был уверен: Вахрамеев находится где-то в пути, в пути на Кунгур.
– А хотите, я почитаю вам? – прервала его раздумья Луиза, легким прикосновением руки заставившая его чуть привстать и опереться на локоть.
В руке у девушки была книга, и она, устремив на него пытливый взгляд, ждала ответа.
– А что ты собираешься читать? – поинтересовался Шамсиев, посмотрев на обложку незнакомой книги.
– Это легенды белуджей. Слыхали про них? Они живут в горах Пакистана.
Задумавшись, Шамсиев наморщил лоб.
– Про пуштунов слыхал, про дагонов слыхал, а вот про белуджей нет… А что за легенды?
– Вот послушайте.
Луиза помолчала немного и, чуть прищурив глаза, начала тихо и неторопливо, будто сквозь сон, сквозь полуденную дрему:
«Что за девчонка? – думал Шамсиев, прислушиваясь к ее тихому, чуть певучему голоску. – Проста на первый взгляд и неприхотлива. Наивна и простодушна. Бегство из столицы, небольшое кафе на окраине города – и вдруг какие-то белуджи… Почему не Пушкин, не Гёте, не Байрон, а именно белуджи, о которых, наверное, мало кто знает. Нет, видимо, не такая уж она простушка! Чувствуется во всем этом маленький, но крепкий характер. Интересно, был ли у нее парень? Был, наверное, а возможно, и сейчас есть. Эта смелость, это умение держаться с мужчиной…»
Размышления его растворялись в странных и по-своему мудрых словах легенды:
«Рассуждаю бог знает о чем, пекусь о малознакомом человеке, – опять думал он, – а вот жену, самого близкого человека, не распознал. Увели ее и, похоже, насовсем… И легенда о том же. Пусть не приходит ко мне тот, кто хочет отнять у меня жену… Нет, уж лучше пришел бы, отнял, да только отнял по-мужски, с боем, чем красть, когда меня нет дома…»
Шамсиев пытался мысленно представить, кто же он, этот новый избранник, как он ведет себя с ней, как выглядит, но голос здравого рассудка тотчас же призвал его прекратить это бессмысленное занятие, и он, уже не слыша голоса Луизы, переключился снова на последние события дня.
Следователь был уверен почему-то, что если Вахрамеев сумеет установить человека, с которым разговаривал по телефону Борин, то это позволит, наконец, поставить точку в его пока запутанном деле. Но эта женщина в голубом…
И тут его словно кольнуло. Он вскочил мгновенно, как ужаленный, сел и огляделся. Да, так он и знал…
Из реки небрежным, неторопливым шагом выходила она, красивая, стройная. Дувший с реки ветерок чуть шевелил ее роскошные светло-русые волосы. На ней был узенький желтый купальник, и в первые секунды Шамсиеву даже показалось, что он смотрит снятый Носовым видеофильм, и из воды навстречу ему выходит сошедшая с экрана Аристова.
Но уже в следующий миг Шамсиев взял себя в руки, встряхнувшись, отогнал от себя образ той, убитой, увиденной на экране Аристовой, оставив в своем сознании лишь ту, которую он видел сейчас, в данную минуту, и мгновенно чувство растерянности в нем сменилось чувством бесстрашия и торжествующей злости. Что ж, он долго ждал этого! Теперь он будет действовать, действовать решительно и без промедления!
Шамсиев поднялся и, не проронив ни слова, направился наперерез той женщине.
– Вы куда? – крикнула ему вслед Луиза, приподнявшись и провожая его встревоженным взглядом.
– Луиза, милая, извини, я сейчас, я на минутку! – сказал он умоляюще, жестом руки прося девушку оставаться на месте, и ускорил шаг.
– Простите… – пытался остановить он женщину, когда до нее оставались считаные метры, но та резко повернула в сторону и быстрыми мелкими шажками заспешила к песчаному пригорку, возле которого сидела группа смуглых молодых людей, попивающих пиво и развлекающихся под музыку.
Видимо, это были ее знакомые.
Подбежав к ним, она схватила полотенце и, отойдя чуть в сторону, стала вытираться, поглядывая с усмешкой в сторону приближавшегося к ним Шамсиева.
Следователь между тем был полон решимости подойти к насмешнице и выяснить, наконец, что ей надобно от него.
Но лишь успел он приблизиться к пригорку, как навстречу ему вышли двое здоровенных мускулистых парней, судя по всему, кавказцев. Они встали и преградили ему дорогу, воинственно сложив на груди волосатые руки.
Следователь остановился, молча обвел здоровяков вопрошающе-холодным взглядом. Те смотрели на него вызывающе, с нагловатой улыбкой.
В какое-то мгновенье Шамсиевым овладела безумная мысль напасть на этих здорово помешавших ему парней, смять их любой ценой, смести с пути, но внутренний голос вовремя осек его, приказав: «Ни в коем случае! Это погубит тебя, лишит последних шансов!»
Еще несколько секунд он постоял перед двумя застывшими в грозной позе противниками, колеблясь и не зная, что делать, затем сдался и, пробормотав: «Извините, я, кажется, обознался!» – зашагал прочь.
Возвратившись к Луизе, он заметил, как та с грустью и упреком посмотрела на него, но он не стал ничего объяснять ей, лишь молча улегся на песок, рядом.
Однако через несколько тяжелых безмолвных минут она спросила его тихо и безмятежно:
– Это была ваша знакомая?
– Нет, – сказал он чуть угрюмо. – Я не знаю эту женщину. Просто мне показалось, что она хочет поговорить со мной…
– Наверное, это связано с тем делом… А скажите, за что убили ту женщину… ну, племянницу секретаря горкома?
– Если бы я знал, то и убийца бы не оставался так долго на свободе.
– А вы узнаете?
Шамсиев повернулся к девушке и, в первый раз тихонько коснувшись пальцами кончика ее носа, сказал весело и шутливо:
– Постараюсь, если ты и дальше будешь кормить меня вкусными блюдами.
– Вы смеетесь, а глаза у вас все равно грустные, – заметила она, посмотрев на него как-то внимательно. – Вам, наверное, сейчас нелегко…
– Не стоит об этом, Луиза! – тоном неунывающего, довольного жизнью человека заговорил Шамсиев, не сводя глаз с девушки. – Ты же знаешь, у каждого в жизни бывают и печаль и радость, к счастью, они периодически сменяют друг друга, и в общем-то остается хорошее настроение. Так возблагодарим же аллаха за это!
Успокаивая так девушку, Шамсиев тем не менее не мог отделаться от мысли о неуловимой женщине, буквально сводившей его с ума, и происходило это, вероятно, еще и от того, что он ощущал сейчас ее присутствие, ее непосредственную близость – и в то же время чувствовал свое бессилие.
Да, опять он потерпел поражение. И на сей раз она, словно юркая ящерица, сумела увернуться от него!
Но вот что хотя бы малость утешало его: он видел, она стала терять чувство меры. Уж слишком рискованны были ее поступки, они переходили всякие границы. Да, она явно переигрывала, а это добром не кончится. Недалек час, он все-таки схватит ее, заставит выложить правду.
Ему почему-то вдруг захотелось уйти подальше от этого пляжного шума, от этих голосов, от этой музыки, доносившейся со стороны пригорка; укрыться где-нибудь в тиши, в замкнутом пространстве и хоть немного расслабиться. Он приподнялся, сел и еще раз, окинув пляж и место, где резвились молодые кавказцы, угасшим тусклым взглядом тихонько взял лежавшую рядом девушку за руку.
– Луиза, хочешь погуляем по городу?
– Вам здесь не нравится?
– Не в этом дело. Просто хочется немного походить, посидеть в тенечке. Да и шумно здесь очень…
– Я согласна. Будем одеваться?
Автобус, то сердито урча на подъемах, то весело набирая скорость, катил по улицам утопающего в сумерках города.
Солнце уже пряталось где-то за крышами домов, разливая по небу яркие вечерние краски, и отблеск заката горел на стеклах окон, куполах церквей, рассеиваясь и наполняя улицы причудливым розоватым сиянием.
Старый, ничем не выдающийся город показался Шамсиеву особенно красивым в эту пору, когда медленно угасала привычная дневная жизнь, чтобы возродиться вновь, но уже в совершенно иной форме, разлиться по городу разноцветными ночными огнями.
После пляжа они долго гуляли с Луизой, избегая больших улиц, облазив укромные уголки и посидев в маленьком уютненьком баре. Расставаться им не захотелось. Шамсиев пригласил девушку к себе домой, и вот теперь они ехали чуть усталые, но довольные оба проведенным вместе временем.
Настроение у Шамсиева было отличное, и даже то, что он получил на пляже очередную «пощечину» от терзавшей его незнакомки, теперь, казалось, уже не столь огорчало его. Просто он старался забыть о происшедшем, объясняя его некоей роковой случайностью, которую ему преподнесла судьба в преддверии ожидавшей удачи. В чем заключалась эта удача, он и сам пока не знал, но был почему-то уверен, что она ждет его, вот-вот подаст ему руку и поможет поставить точку в затянувшемся расследовании. И уверенность в эту удачу вселяла в него прежде всего сидевшая рядом юная девчушка, в глазах которой, как ему казалось, не угасали надежда и радость жизни.
Он чувствовал, что она стала для него родной и близкой. Он ехал и время от времени с задумчивостью посматривал на нее. Чем же она привлекла его? Этими густыми локонами, вьющимися над смуглым гладким лбом? Этим тонким чуть вздернутым носиком? Этими пухлыми, сжатыми по-детски губами, маленькими ямочками возле их уголков?
А может быть, он еще тогда, в первую их встречу, незаметно для себя влюбился в нее, и любовь просто дремала в его сердце все это время, задавленная повседневными заботами, личными невзгодами и переживаниями?
На какой-то миг в сознание его закралась мысль о возможной близости с ней, которая испугала его, хлестнула, словно плетью, и он отогнал ее прочь, как несусветную чушь, как пустую химеру. Он, уже зрелый, женатый человек, обремененный работой и нелегкой жизнью. И она – вольная пташка, веселая щебетунья. Что может быть общего между ними?
Просто в нем заговорил мужчина, забытый женой и обреченный на временное одиночество…
И вот они уже выходят из автобуса, идут по опустевшей и потемневшей улице к особняку, возвышающемуся над густыми кронами деревьев, их провожают чуть мерцающие на чистом небе звезды, загадочно мигая им вслед…
Он налил в рюмки вино.
– За что же мы будем пить? – спросила чуть смущенно Луиза, видимо, еще стесняясь непривычной обстановки и в то же время заинтересованная ею.
– За этот день! Первый день! Пусть он навсегда останется в нашей памяти! – сказал с улыбкой следователь, поднимая свою рюмку и тихонько коснувшись ею рюмки Луизы.
– Пусть останется… – ответила ему с какой-то рассеянной улыбкой Луиза и, чуть отпив вина, поставила рюмку на стол.
– Скажите, у вас есть друзья? – спросила она вдруг.
Очевидно, она хотела спросить другое: есть ли у него женщина – в ее голосе звучал именно этот вопрос, – но не осмелилась…
Шамсиев, как ни странно, не стал лукавить.
– Конечно есть, – сказал он с простодушной улыбкой. – И друзья, и жена, и дочь. Правда, с женой у меня не все ладится…
– Что… она изменяет вам? – с удивлением посмотрела на него девушка.
Вопрос прозвучал довольно неожиданно.
– Ну, почему же… Ну, может быть, и не совсем так… – замялся следователь, как бы подыскивая подходящее объяснение. – В жизни не все так просто, Луиза, и не всем явлениям можно сразу дать объективную оценку. Истина приходит гораздо позже. Впрочем…
Не договорив, следователь лишь махнул рукой.
После этого как-то сама по себе последовала длительная пауза. Но по виду Луизы чувствовалось, что ей не терпится продолжить этот разговор.
– Извините меня, – с детским упрямством проговорила она, взявшись руками за щеки, по которым то ли от выпитого вина, то ли от смущения разливался яркий румянец. – Конечно, я могу показаться вам очень назойливой, но та женщина на пляже… Вы и в самом деле не знали ее раньше?
– Уж не ревнуешь ли ты, Луиза? – рассмеялся Шамсиев, но, подумав немного, сказал уже вполне серьезно и убежденно: – Я ведь уже говорил, что нет, даже никогда не встречался раньше и, пожалуй, не испытал бы такого желания, если бы не она сама, вернее, ее странное поведение.
– Да, но ведь вы же хотели увидеться с ней, поговорить… И потом… И потом там, на пляже, вы вот так запросто встали и ушли, оставив меня одну…
Маленькая обида вкупе с наивной искренностью девушки до глубины души тронули Шамсиева.
– Не обижайся, Луиза, но все произошло так неожиданно, – сказал он почти с отцовской нежностью. – Признаться, я и сам оказался в такой сложной ситуации, что не сразу сообразил, что к чему. Не пойму, какая сила повлекла меня к ней.
Луизу его слова, казалось, не только не убедили, а наоборот, еще больше насторожили.
– Конечно, она такая красивая… – с грустью промолвила она. Казалось, еще миг – и на глазах у нее появятся слезы.
Было ясно, что девушку просто так не успокоить.
Ничего не говоря, Шамсиев встал, подойдя к телевизору, включил его, за ним – видеомагнитофон с находящейся в ней кассетой. Вернувшись, он сел и сказал сидевшей понуро девушке:
– Вот, посмотри…
Закрутилась видеопленка, снятая Носовым на берегу южного моря.
Луиза молча, с затаенным вниманием смотрела на экран, где, сменяя друг друга, проплывали кадры, запечатлевшие последние дни жизни Аристовой.
Сначала Луиза ничего не понимала, но, увидев пляж, женщину в желтом купальнике, тут же повернулась к Шамсиеву и произнесла громко и удивленно:
– Так ведь это она!
– Ты ошибаешься, малышка, – мягко возразил ей Шамсиев. – Это другая женщина. Это Аристова, которую убили…
– А кто же та женщина, которую мы видели на пляже?
– Если бы я знал…
– Но ведь они так похожи!
– В том-то и дело. И женщина эта, та, что живая, ведет себя очень странно. Она меня словно дразнит, все время показывается мне на глаза, потом внезапно исчезает. Теперь ты, надеюсь, поняла, откуда мой интерес к ней…
– Боже, как интересно!
Глаза девушки буквально горели от любопытства. Некоторое время она сидела, пристально вглядываясь в экран и будто вспоминая что-то, потом вдруг резко повернулась к Шамсиеву, выговорила чуть взволнованным, но твердым и уверенным голосом:
– Я узнала ее! Это была она, точно она!
– Ты о чем, Луиза? – непонимающе посмотрел на нее Шамсиев.
– Два дня назад эта женщина приходила к нам в кафе. Ну… ну, я не знаю которая, та или эта, но одна из них. Она была в голубом платье, только волосы у нее были не распущены, а прибраны и закручены сзади в узел, а спереди на цепочке висели темные очки. Помню, она заказывала салат, картофельную запеканку и кофе. Покушала, уплатила за обед, а потом села в голубой «москвич» и уехала.
– В голубой «москвич»? – переспросил Шамсиев.
– Да, я видела в окно.
На какое-то время следователь оставался неподвижно сидеть на стуле.
«Голубой „москвич“, голубой „москвич“… – зароились у него в голове мысли. – Почему же я не поинтересовался сразу, есть ли у Борина машина, у него или у кого-либо из его друзей. Ведь эта женщина… Она так неожиданно появлялась и так быстро исчезала. Автомобиль… Ну, конечно! Она пользовалась автомобилем! Как же ему раньше это не пришло в голову!..»
Попросив прощения у Луизы, он встал и, подняв телефонную трубку, набрал номер квартиры Трифонова.
Прокурор, как оказалось, бодрствовал. Его живая реакция на звонок, теплое приветствие, легкий, непритязательный юмор, заключавшийся в первых же ответных фразах, свидетельствовали о хорошем расположении духа.
– А, это ты опять. Не спишь, как всегда, полуночник! Небось, обдумываешь все, кого бы еще взять за ворот и потрясти хорошенько… Ну, ладно, говори, какие еще беды свалились на твою голову перед сном грядущим.
– Я понимаю, Александр Петрович, время позднее… – подчеркивая важность возникшего дела, начал Шамсиев. – Но в райотделе, наверное, дежурят оперативники или работники ГАИ… Надо бы срочно разузнать, есть ли у Борина автомобиль и если есть, какой окраски и марки. Меня, в частности, интересует голубой «москвич». Возможно, им владеет кто-нибудь из других работников драмтеатра…
– Вопрос ясен, но не понимаю, зачем тебе понадобились оперативники, работники ГАИ? – добродушно проворчал прокурор.
– Не понимаю…
– Я тебе могу и сам сказать, что автомобиля у Борина нет, а на голубом «москвиче» разъезжает ближайший его друг Яков Борисович Шейнин, с которым ты только сегодня так любезно беседовал в театре…
– Это точно?
– Как в аптеке!
Следователь облегченно вздохнул и заметил не без примеси дружеской лести:
– Ну и информбюро у вас, Александр Петрович! Сидите в кабинете, а видите все, как с каланчи!
– Ну, будет маслицем подмазывать! Тут никакого искусства нет. Шейнин однажды подвозил меня домой после спектакля. Есть еще ко мне вопросы?
– Нет, спасибо.
– Ну, тогда будь здоров. Ты давай забудь там про всякие автомобили и ложись спать. Как говорили в старину, утро вечера мудренее!
– Спасибо еще раз! Спокойной ночи!
Положив трубку, следователь на миг задумался. Полученная информация была очень ценной и на многое открывала глаза. Но думать об этом сейчас…
Луиза, сидевшая за столом и с каким-то заботливым участием наблюдавшая за ним, вдруг улыбнулась и предложила:
– Булат Галимович, давайте выпьем за ваши успехи!
– Да, да, Луиза, спасибо! Ты очень помогла мне! – словно опомнился Шамсиев и, наполнив рюмки, добавил, взглянув многозначительно на девушку: – За тебя! Ты просто молодчина!
– А голубой «москвич» – это очень важно? – спросила Луиза, отпив глоточек.
– Для меня да, Луиза, – медленно потягивая не крепкое, но приятное на вкус вино, ответил Шамсиев. – Теперь мне, я думаю, удастся узнать, кто эта загадочная дама и что ей нужно от меня. А потом мне, возможно, удастся выйти и на след убийцы…
– Я завидую вам. У вас такая интересная работа, – взглянула на него чуть исподлобья Луиза, потом помолчала немного. – А вы назвали меня малышкой, и мне это очень нравится.
– Ты и есть малышка, – тихо сказал следователь, оглядев девушку долгим задумчивым взглядом и найдя ее еще более привлекательной, чем раньше.
Ему показалось, что появилось что-то осмысленное, повзрослевшее в этом доселе казавшемся юном личике, и в глазах, которые смотрели теперь на него не так, как в кафе – с озорством и наивным девичьим любопытством, – а пристально и серьезно, источая вполне женскую, вполне осознанную доброту и нежность.
– Ты такая красивая, – заметил он, и в этих словах прозвучало нечто большее, чем простое восхищение.
– Спасибо. Уже поздно. Мне надо идти, – вздохнула она, посмотрев на часы.
– Ты можешь остаться, если хочешь. Я постелю тебе в этой комнате, а сам лягу в соседней. Там за балконом – сад, и по утрам щебечут птицы…
– Я тоже люблю их слушать…
Шамсиев не нашелся, что сказать ей на это, лишь молча поднес к губам рюмку, чтобы допить оставшееся вино…
Он лежал под теплым мягким одеялом, с наслаждением вдыхая проникающий через приоткрытую дверь балкона прохладный, насыщенный ночным ароматом воздух. Он думал о прошедшем дне, о Борине, об этой загадочной блондинке, так неожиданно вторгшейся в его жизнь.
Наполнявшие комнату призрачные лунные блики придавали его размышлениям ярко выраженную фантастическую окраску: она преследует его на голубом «москвиче», за нею – еще вереница автомашин. В машинах сидят крутые, готовые на любые дерзкие поступки парни, те самые кавказцы, опекавшие ее на пляже. Вереницу замыкает машина с заместителем директора театра за рулем, любезным, симпатичным с виду джентльменом, школьным товарищем районного следователя. А указания исходят из душной полутемной комнаты от старого, некогда известного, могущественного, а теперь беспомощного режиссера, тихо лежащего на своей кровати в ожидании близкой смерти…
А он, Шамсиев, совершенно один, вокруг него сплетена настоящая паутина заговора, действует хорошо организованная группа людей, самых разных, умных, хитрых, пытающихся всячески воспрепятствовать ему в достижении истины.
Он же почему-то все медлит, ждет чего-то. Не решился даже на обыск. А ведь там могли оказаться вещественные доказательства, письма, фотографии, да мало ли что еще. И вообще странная квартирка! Этот подсвечник, икона, эта дамская сумка на тумбочке, подозрительные шорохи в соседней комнате…
Нет, он должен немедленно проникнуть в это осиное гнездо, расставить, наконец, все по местам, найти главного виновника!
Завтра же он поедет к Борину, произведет обыск в его квартире, чем бы это ни было чревато, что бы ни сказал местный прокурор или этот сердобольный секретарь горкома…
Тихий, робкий стук в дверь прервал его размышления.
Он повернулся и так же тихо, чуть настороженно отозвался. В комнату вошла Луиза. В полумраке, при лунном свете она была точно кукла, маленькая и смешная, завернутая вся в одеяло так, что виднелись только голова и ноги. Пройдя в глубь комнаты, поближе к кровати, она села на стоявший рядом стул и как-то тяжело и взволнованно вздохнула.
– Не сердитесь. Мне почему-то не спится, – проговорила она виновато, еле слышным дрожащим голосом. – Все мерещится та женщина с пляжа, кафе, ее машина, и та убитая в крови, а еще… еще ваш взгляд, строгий и грустный, как у моего папы…
Он молча слушал ее, чувствуя, как перехватывает дыхание, как неудержимо и беспокойно бьется сердце, как разливается жар по всему телу, взывая к действию дремавшие доселе чувства и желания.
И она, видимо, ощутив жар его души, не сдержалась, не говоря больше ни слова, сбросила неловким движением с себя одеяло, поднялась со стула, подошла к его кровати и, взявшись рукой за край одеяла, остановилась, словно раздумывая. Но это был лишь миг – она откинула одеяло с тихим глухим стоном, то ли мучительным, то ли нестерпимо сладким, упала к нему в объятия. Руки его задрожали, ощутив под собой горячее трепещущее девичье тело. На какое-то мгновенье она предстала перед его глазами такой, какой была на пляже, красивой, юной, с чистой смуглой кожей, изящными формами, и воля мгновенно покинула его. Измученный неудачами и одиночеством, истосковавшийся по женщине, он привлек к себе это нежное трепетное тело и, совершенно потеряв власть над собой, начал осыпать поцелуями ее лицо, шею, плечи…
Проснулся он неожиданно, будто кто-то ущипнул его. Осмотрелся. Все вокруг было как прежде. Только лунные блики на полу и стенах стали как бы более яркими, отчетливыми.
Луиза, полная покоя, лежала между ним и стеной, безмятежно опустив длинные ресницы, дыша легко и ровно и словно чуть улыбаясь во сне.
Одна рука у нее была запрокинута за голову, другая покоилась на груди, как бы стыдливо прикрывая маленькие тугие груди. И оттого она казалась еще более прекрасной.
Он вспомнил все, что случилось между ними в эту ночь, и сердце его дрогнуло, наполнившись нежностью и любовью. Ему захотелось придвинуться к ней поближе, прижаться к ней, поцеловать в улыбающиеся уста. Но резкий короткий щелчок заставил его мгновенно приподняться и посмотреть в сторону балкона. Что-то твердое, крохотное, ударившись о стекло балконной двери, отскочило и упало на пол.
Он понял, что это был маленький камешек. Но кто же бросил его?
Тихо, чтобы не разбудить Луизу, он встал с кровати и, чуть пригнувшись, через приоткрытую дверь скользнул на балкон.
Осторожно опершись на перила, он окинул взглядом сад, напряженно всматриваясь в темно-зеленую листву деревьев. То, что он увидел там, внизу, в полумраке, заставило его чуть отпрянуть назад. Он не поверил своим глазам.
В гуще деревьев и кустарников, где проходила небольшая аллея, стояла она. Стояла с распущенными, как у русалки, волосами, дивная и красивая, словно воздушная, сотканная вся из голубого лунного света. Плавными движениями тонких, казавшихся прозрачными рук она звала его к себе.
Не поверив в реальность увиденного, Шамсиев протер глаза, но никаких сомнений – это была она, та женщина, и она звала его. Черт побери! Шамсиева словно пронзило молнией. На рынке, на улице, на городском пляже ее появление еще можно была как-то снести, но чтобы здесь, ночью, перед самыми окнами его дома…
Возмущенный столь откровенной дерзостью, Шамсиев вернулся в спальню, по-быстрому оделся и, убедившись, что Луиза по-прежнему спит, ящерицей выскользнул из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.
Он сразу побежал в сад, обошел кусты, деревья, осмотрел аллею, но увы, ни единой живой души не обнаружил. Покинув сад, он вышел на улицу, осмотрелся. Ага! Глаза его в темноте различили одинокую фигуру в светлом платье, удалявшуюся в сторону кладбища. Несомненно, это была она, женщина-призрак.
И он тотчас бросился за ней.
– Эй! Слышите! Куда вы? Остановитесь! – кричал он ей вслед, прибавляя шаг, но она, словно улавливая темп его движения, с каждым мгновением все отдалялась от него, пока совсем не растворилась в темноте.
Преследуя незваную гостью, Шамсиев достиг городского кладбища и, миновав ворота, остановился возле избушки кладбищенского сторожа, у которого побывал накануне. Он прислушался. Из приоткрытого окна доносился тяжелый пьяный храп.
Шамсиев хотел зайти в избушку и разбудить старика, но вырвавшийся неожиданно из темноты протяжный и жалобный стон женщины заставил его мгновенно забыть об избушке и двинуться по тропинке в глубь кладбища, откуда слышался стон.
Он продвигался между рядами деревьев, точно пантера, тихо и осторожно, время от времени останавливаясь и озираясь по сторонам. Темнота давила на него, сковывала движения. Но он все шел и шел вперед и, сам не зная зачем, шел, уже не чувствуя страха, пока что-то не остановило его. Вглядевшись с напряжением в темноту, он увидел, что этим что-то были три фигуры, стоявшие прямо на его пути, буквально в двух метрах от него.
Он сделал еще шаг вперед и застыл.
И тут фигуры начали медленно и грозно надвигаться на него.
Шамсиев не знал, что это были за люди, не видел их лиц, но перед его глазами почему-то все стояли те здоровенные смуглые джигиты с пляжа…
Он приготовился к самому худшему.
Когда фигуры придвинулись совсем близко, он, почти вслепую, словно по какому-то наитию, почувствовал нацеленный в него удар и тут же, применив защитный прием, сумел отвести руку нападавшего и, не теряя и секунды, нанес ему сильный и мощный ответный удар ногой чуть выше пояса, целясь в солнечное сплетение. В карате удар этот назывался «йоко-гери», и Шамсиев выполнял его великолепно.
Он почувствовал, как ступня его углубилась во что-то мягкое, чуть отошла назад, следом раздался стон, а за ним – звук свалившегося на землю тела.
Но уже в следующий миг чей-то увесистый кулак тупой и тяжелой оглоблей ткнулся ему в лицо, буквально оглушив и заставив отпрянуть назад. Тут же он получил еще один удар и, успев ребром ладони резануть кого-то по шее, упал на спину, в мокрую траву. Что было дальше, он уже не помнил. Его словно стали мять, топтать, и он, обессилев, потерял сознание…
Очнулся он от прикосновения чьих-то теплых, дрожащих рук, открыл глаза и увидел склонившееся над ним бледное, испуганное лицо Луизы. Девушка одной рукой придерживала ему голову, другой растирала висок.
– Ой, слава богу! – плача проговорила она, увидев, что следователь пришел в сознание.
– Что случилось, Луиза? – тихо спросил Шамсиев, убирая с виска ее руку.
Он приподнялся с помощью Луизы и сел, растерянно озираясь по сторонам.
В ту же минуту окружавшие их деревья словно ожили, засветились огнями, поблизости послышались голоса и вскоре к ним подбежали милиционеры с яркими электрическими фонарями в руках.
Какой-то здоровенный молодой сержант с широким угристым лицом и выбивавшейся из-под козырька лихой белокурой челкой, присев, стал пристально вглядываться в него.
– Так это вы следователь из Москвы? – произнес он удивленно, посмотрев с растерянностью на стоявших рядом сослуживцев. – Я помню вас. Мы вместе выходили на эксперимент с Сурулевым. Помните, наверное, он еще бежать пытался…
– Кто вызвал вас? – недовольно спросил Шамсиев, поднимаясь на ноги и вытирая кровь с лица. Казалось, он уже был в полном порядке.
– Понимаете, товарищ следователь, позвонил какой-то гражданин минут пятнадцать назад, – начал объяснять с виноватой улыбкой сержант, почувствовав, видимо, некую неловкость перед Шамсиевым, – сообщил, что на городском кладбище какой-та пьяный мужик напал на женщину. А тут, оказывается, все наоборот…
– Ничего не наоборот, – сказал Шамсиев уже спокойно и дружелюбным тоном, слизывая кровь с разбитой губы. – Шел домой мимо кладбища, показалось, будто женщина кричит о помощи. Бегу на крик – и налетаю в темноте на дерево. Зашибся малость. А тут вот девушка невесть откуда появилась… Словом, ничего особенного. Возвращайтесь в райотдел и начальству доложите, как я сказал…
– Понял, товарищ следователь! Ни слова лишнего! – добродушно пожал плечами сержант, довольный тем, что так легко выбрался из щекотливой ситуации.
Он решил, видимо, завоевать полное расположение следователя, кивнув в сторону улицы и предложив:
– У нас там машины, товарищ следователь. Можем подвезти, если желаете.
– Хорошо, идемте, там посмотрим, – кивнул Шамсиев, и все направились к воротам кладбища.
– Как ты оказалась здесь? – шепнул следователь все еще дрожащей от страха Луизе.
– Я проснулась от звука калитки, – стала она объяснять тихо и с тоской, словно тоже чувствовала себя виновной в происшедшем. – Встала быстренько, оделась и вышла на улицу. Вижу, вы идете в сторону кладбища, кричите кому-то, решила тоже пойти. Когда проходила мимо кладбища, услышала шум, прибежала, вижу, бьют вас, пинают ногами. Я стала кричать. Они, видно, испугались и убежали куда-то. Потом приехала милиция…
– Хорошо, только прошу, больше никому ни слова об этом, – предупредил ее следователь. – И, пожалуйста, поезжай домой. Я неважно себя чувствую и мне надо обязательно побыть одному…
– Ради бога, не гоните меня, я не хочу никуда уходить, – взмолилась она, тихонько взяв его за руку.
– Луиза, прошу тебя… Так надо… Я позвоню тебе…
На лице у следователя отразились усталость и страдание, и она молча смирилась.
За воротами стояли, светя фарами, два милицейских автомобиля.
Сержант снова предложил:
– Садитесь, товарищ следователь, мы живо вас подбросим, и девушку тоже.
– Спасибо, ребята! Я лучше пешочком. А девушку, уж пожалуйста, подвезите. С почетом и уважением. Ведь она первой прибежала ко мне и оказала помощь…
Шамсиев открыл глаза. В комнате уже светло, за окном ярко сияет солнце.
Боль во всем теле, свинцовая тяжесть в голове сразу напомнили ему события прошедшей ночи. Ну и влип же он!
О его приключениях, наверное, знает уже весь город: у этих парней из милиции длинные языки, и вряд ли его после такого случая обошли вниманием. Остается лишь сделать вид, что ничего не случилось, прикинуться этаким простачком и попробовать под любым предлогом вломиться в квартиру Борина. И если эта женщина действительно там, разобраться с ней до конца. Не может же все это длиться бесконечно…
Кряхтя и пошатываясь, он встал с кровати, подошел к висевшему на стене зеркалу и с каким-то страхом и подозрением взглянул на себя. Да, его неплохо разукрасили, однако. Губы опухшие и разбитые, один глаз заплыл, вся грудь в синяках и ссадинах – настоящий гладиатор!
И в таком виде он должен явиться в прокуратуру, предстать перед Трифоновым, его подчиненными…
Прорезавший тишину комнаты резкий телефонный звонок прервал его грустные раздумья. Не поворачиваясь, на ощупь, он отыскал телефонную трубку и со вздохом поднял ее.
– Булат Галимович, добрый день! Вы дома? – услышал он знакомый, чуть взволнованный голос Вахрамеева.
Целых два дня Вахрамеев не давал о себе никаких известий и теперь, кажется, собирался сообщить ему что-то важное.
– Я только что звонил в прокуратуру и не застал вас там… – не дав ему даже ответить на приветствие, продолжал молодой следователь. – Мне показалось, что Александр Петрович не в духе сегодня… Уж не случилось ли что-нибудь?
– Все в порядке, Сережа, не беспокойся! – отвел его подозрения Шамсиев, стараясь придать своему голосу бодрость и уверенность. – Ты из Кунгура? Рассказывай, что у тебя!
Вахрамеев выждал несколько секунд, прежде чем заговорить снова, собираясь, очевидно, с мыслями.
– Вы помните, у нас были сведения о том, что после смерти первой жены Борин женился на молодой актрисе? Так вот, я узнал, кто это. Она живет здесь, в Кунгуре, руководит местным народным театром. Фамилия ее Головко. Головко Надежда Викторовна. Ей тридцать пять лет. Говорят, очень красивая…
– Постой, почему говорят, разве ты не допросил ее?
– Не сумел, к сожалению.
Волнение молодого следователя словно начало передаваться Шамсиеву.
– Что значит – не сумел? Выражайся ясней, Сережа!
– Не успел. Она уехала отсюда.
– Куда уехала? Зачем?
– Говорят, уехала три дня назад, а куда, не знает никто. Собралась срочно и уехала. И вот еще что. Это с ней Борин разговаривал по телефону в те дни… Ну, помните, вы еще сообщали мне через облпрокуратуру…
– Вот как? Теперь, кажется, кое-что проясняется… – Шамсиев сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание после такой сенсационной новости. – Сергей, я очень прошу, найди где-нибудь ее фотографию – в театре, паспортном столе, жилищно-коммунальной конторе… Ну, где угодно! Найди и немедленно возвращайся сюда. Там тебе больше делать нечего…
– Хорошо… Как скажете, Булат Галимович… – произнес чуть озадаченно Вахрамеев, удивленный, видимо, столь неожиданным решением своего патрона. – Постараюсь сегодня же найти фотографию и, возможно, к вечеру прибуду домой.
– Договорились! Пока. Приедешь, загляни ко мне…
Закончив разговор, Шамсиев хотел было спуститься вниз, чтобы принять душ, позавтракать быстренько и отправиться в прокуратуру, но последовавший очередной телефонный звонок заставил его остановиться и вновь поднять трубку.
«Наверное, опять Вахрамеев, забыл сказать что-то», – успел подумать следователь, но ошибся.
На этот раз голос, властный и суровый, зазвучавший в трубке, не здороваясь и не называя себя, потребовал повелительно:
– Мне Булата Галимовича!
– Да, я слушаю вас… – отозвался Шамсиев спокойно и холодно, тоже не здороваясь и не называя умышленно по имени и отчеству того, кто обращался к нему, хотя по голосу безошибочно узнал своего шефа, начальника следственного управления прокуратуры федерации Козеватова.
В последнее время между ним и Козеватовым складывались натянутые отношения. Почтенного возраста, крайне самолюбивый, во многом инертный и пассивный, Козеватов вопреки своему положению, положению крупного руководителя, в известном смысле наставника и воспитателя, недолюбливал почему-то молодых энергичных следователей, преуспевающих в работе и успешно строящих себе карьеру. То ли давно и безвозвратно утерянные лавры, то ли тревога за свое незримое будущее не давали покоя старику, но, требуя от своих подчиненных усердия и прилежания, он в то же время болезненно реагировал на их достижения и славу, хотя лучи этой славы не обходили стороной и его, пригревали на старости лет, продлевая пребывание в царственном кресле. И вероятно, это старческое увядание, неуверенность в себе заставляли его как-то заискивать перед аппаратчиками, восседавшими в еще более солидных учреждениях и креслах, прислушиваться к их мнению.
Месяца два назад, когда Козеватов после чьего-то звонка сверху пытался взять под свою защиту одну видную особу, замешанную в получении крупных взяток, Шамсиев, занимавшийся расследованием ее дела, воспротивился действиям своего начальника, занял твердую и принципиальную позицию, после чего Козеватов вынужден был передать дело другому следователю. С этого все и началось…
– Уже десять часов, Булат Галимович, а вас нет до сих пор на работе. Вы не находите это странным? – сразу перешел в наступление начальник управления, явно не скрывая своего раздражения. – Или вы там, в командировке, чувствуете себя как на курорте?
– Мне нездоровится, – все так же холодно, отчужденно отвечал ему Шамсиев, не желая переступать границу почтительности. – И потом вы же знаете, труд следователя ненормирован. Приходится иногда работать и по ночам…
– Да, да, мне известно, как вы там работаете… по ночам, – с иронией произнес Козеватов, сделав какое-то особое ударение на последнем слове.
«Кажется, он уже все знает. Проворные же здесь люди!» – подумал с грустью Шамсиев, поняв, что на него уже успели донести. Однако внешне не проявив ни малейшей растерянности, он продолжал разговор, спросив чуть вызывающе:
– На что намекаете, Андрей Архипович?
– На что я намекаю… Какое это имеет значение! Разве вам и так не ясно, что мы командировали вас туда не для того, чтобы вы слонялись ночами по кладбищу в поисках каких-то призраков, да к тому же еще навеселе и в компании проститутки…
– Выбирайте выражения, Андрей Архипович! – не сдержался на сей раз следователь, сразу перейдя на резкий тон. – Вы же не с зэком беседуете где-нибудь в штрафном изоляторе!
– Ах, вот вы как… – возмущенно выдавил из себя начальник следственного управления, и Шамсиеву показалось, что трубка в руке Козеватова тихо скрипнула. – В таком случае имею честь объявить, что вы отстраняетесь от расследования дела! Считайте, что таково решение прокурора республики! Вы дискредитировали себя как работник прокуратуры, потеряли моральное право вести следствие. Передайте пока дело городскому прокурору и возвращайтесь сюда! Здесь разберемся!
– Но вы ведь даже не выслушали меня!
– Не надо никаких объяснений! У вас будет время написать в поезде подробный отчет о своей работе, а уж мы тут решим…
– Хорошо, тогда я к отчету приложу и заявление!
– Какое еще заявление? – голос Козеватова звучал глухо, угрожающе.
– Об увольнении! – выпалил следователь.
– Дело ваше! Свято место пусто не бывает! – прозвучало в ответ, и разговор на этом прервался.
Постояв с полминуты у примолкшего телефона, Шамсиев тяжело вздохнул и, махнув рукой, пошел за полотенцем…
Душ пришелся весьма кстати. Упругие струи теплой воды сразу успокоили его, привели в состояние, когда человек может мыслить трезво.
Итак, его отстранили от работы. Теперь он свободен, волен – и в то же время связан, что называется, по рукам и ногам, не сможет даже без разрешения не то что допросить Борина, но и войти в его квартиру. А уж об обыске и говорить нечего!
Как же все это случилось? Злая судьба? Расплата за гордыню, беспечность? А ведь до сих пор ему чертовски везло во всем! А может быть, так все и надо? Ведь не зря же говорят люди, что нет худа без добра. Может, стоит за всеми этими неприятностями некое чудодейственное спасение от бед более тяжких, которые поджидали его впереди?
И все же жаль, очень жаль. Ведь он был так близок к успеху. Не хватило каких-то двух дней. А может быть, даже одного. Ведь теперь уже нет сомнений, что та женщина – там, в квартире Борина. И игра, которую вели против него, наверняка уже завершилась. Что же ему остается теперь? Встретиться с Бориным, мирно побеседовать, попрощаться? Попрощаться… А что, если Борин, пока он здесь размышляет, уже испускает дух, если все уже свершилось и его в данный момент вовсе нет на свете? Эта женщина, конечно, спокойненько уедет из города, начнет новую жизнь, и все, как и прежде, останется под покровом тайны, лишь он, следователь, до конца своей жизни будет носить в себе не нужные никому выводы и догадки.
Последняя мысль словно бы подхлестнула Шамсиева. Он отключил душ, стал спешно вытираться.
Нет, нет, надо предпринять что-то, попробовать рискнуть еще разок! Пойти к Трифонову? А почему бы и нет! Разве не он тогда разжалобил его, уговорил не делать обыска в квартире Борина? И этим испортил все… Теперь его черед! Теперь пусть он уступит, даст возможность довести дело до конца!
Прокурор на этот раз показался ему чуть сдержанным и осторожным, хотя любезность по-прежнему ощущалась во всех его словах и жестах.
– Ну, что там стряслось с тобой вчера? – спросил он как бы укоряюще и в то же время с искренним сочувствием. – А то тут мне уже с утра все уши прозвонили…
– Да ерунда, ничего особенного, – ответил Шамсиев чуть угрюмо и устало, поправляя пластырь, прикрывавший синяк под глазом. – Произошел небольшой инцидент, недоразумение, скорее всего… А кто звонил-то?..
Трифонов вздохнул и с каким-то кислым выражением поскреб в затылке.
– Да, из милиции звонили… Потом Козеватов звонил. Спрашивал, где ты, телефон твой попросил…
– Да, мы разговаривали с ним. Можете поздравить, меня отстранили от расследования, – сказал с грустной улыбкой Шамсиев, доставая из сумки изрядно вспухшую со дня его приезда подшивку уголовного дела и кладя его на стол перед прокурором. – Вот, велено оставить вам. Видно, кто-то из ваших пожаловался на меня…
Трифонов нахмурился, кашлянул несколько раз в кулак и открыто, не мигая, посмотрел на Шамсиева.
– Если ты меня подозреваешь… – произнес он глухим, обиженным голосом. – Я проработал в прокуратуре почти всю свою жизнь, всякое пришлось перетерпеть. Но знай, до уровня доносчика я никогда не опускался…
– Ну, что вы, Александр Петрович! – поспешил успокоить старика Шамсиев. – У меня и мысли такой не было! Тут скорее всего постаралась милиция. Сообщили, наверное, в горком, а оттуда вышли на Москву… Да бог с ними! Скажите лучше, как чувствует себя Илья Ефимович? Вы не интересовались?
– Только утром говорил с профессором Лемехом… – потускнел сразу Трифонов, болезненно сморщив лицо. – Плохи дела у Ильи Ефимовича! Он уже не ест, не пьет, лежит, говорят, в постели – и никакой в нем живинки. Предстанет перед Господом не сегодня завтра, Лемех так и сказал. Кстати, я звонил тебе недавно, ты почему-то не отвечал.
– Наверное, как раз был в душевой, – сказал Шамсиев. Он уставился задумчивым взглядом на лежавшее на столе уголовное дело. – А вы знаете, Александр Петрович. У меня появилась любопытная информация. Звонил утром Вахрамеев… Оказывается, до приезда в этот город у Борина была молодая красивая жена. Она живет сейчас в Пермской области, в Кунгуре. За два дня до убийства Аристовой и после моего приезда сюда Илья Ефимович разговаривал с ней по телефону. А на днях она внезапно уехала из Кунгура. Не исключено, что она находится здесь…
Трифонов слушал его, вскинув брови и недоумевающе поджав губы.
– Ну и что? – произнес он так, словно разговаривал с самим собой. – Раз она его жена, она должна быть здесь. Какое имеет это отношение к убийству Аристовой?
– Видите ли, все эти дни меня назойливо преследовала одна женщина, пыталась мешать мне в следствии, и мне кажется…
– Все равно ничего не понимаю, – пробормотал прокурор, теряя, видимо, всякий интерес к разговору и начав рассеянно шарить по столу руками. Так и не найдя ничего и посчитав, видимо, неэтичным просто так прерывать начатую беседу, он в конце концов выпрямился и вымолвил, умоляюще посмотрев на следователя:
– Скажи, Булат Галимович, только откровенно, чего ты хочешь от меня?
– Надо пойти к Борину, обыскать или, по крайней мере, осмотреть его квартиру. Я уверен, там скрывается нужный нам человек, возможно, сообщник или просто важный свидетель.
– Обыск? Сейчас, когда человек уже дышит на ладан? Ну, знаешь… – Трифонов встал и взволнованно заходил по комнате. От душевного неравновесия у него, видимо, стало сухо во рту, и он то и дело сглатывал слюну, усиленно двигая своим острым кадыком.
– Меня отстранили от следствия, вы знаете, – продолжал Шамсиев, пытаясь изменить складывающуюся не в его пользу ситуацию. – И вы можете наплевать на мои слова, пропустить их мимо ушей, выпроводить меня из кабинета в конце концов. Но говорю вам со всей ответственностью. Борин – убийца! Это он убил Аристову! Вольно или невольно он это сделал, не берусь пока судить, но, повторяю, убийство Аристовой – дело его рук, и рано или поздно вы сами убедитесь в этом!
– Перестань, прошу тебя! Как ты можешь! Ты же следователь по особо важным делам! – почти со стоном проговорил Трифонов, буквально заметавшись по кабинету, но в это время зазвенел телефон, и он, видимо, увидев в этом звонке свое единственное спасение от грозящего эмоционального срыва, кинулся к столу и судорожным движением поднял трубку. – Да, да! – прокричал он возбужденно, но уже в следующую секунду сник, застыв весь в ожидании или в каком-то странном испуге – трудно было понять. Лицо его словно покрылось бледностью. – Да, да, Илья Ефимович, здравствуйте… Да, он здесь…
На какое-то время он застыл, побледнев еще больше. Потом проговорил растерянно: «Хорошо… Хорошо…» – и медленно положил трубку. Он сел, облокотился скулами на руки и сказал тихо, не поднимая глаз:
– Звонил Борин. Бери машину и поезжай к нему. Он сам просит…
Дверь Шамсиеву на этот раз открыла кудрявенькая черноглазая девчушка в белом халате, с саквояжем в руке, собиравшаяся, по-видимому, уходить из квартиры.
Следователя охватила тревога. Неужели случилось что-нибудь с Бориным?
– Вы, наверное, следователь? Проходите, пожалуйста! Илья Ефимович ждет вас! – сказала любезно девушка, указывая свободной рукой в глубь квартиры и уступая ему дорогу.
У Шамсиева сразу отлегло от сердца. Он вошел в прихожую.
Подойдя к нему, девушка доверительным жестом попросила его наклониться и шепнула на ухо:
– Я только что сделала укол Илье Ефимовичу. Сейчас его состояние улучшилось, но вы уж, пожалуйста, не утомляйте его. Он очень слаб…
– Хорошо, я постараюсь, – успокоил ее Шамсиев.
– Илья Ефимович! Тут к вам пришли! – сказала она и, шепнув следователю: «Ну, я пошла!» – прошмыгнула за дверь.
С улыбкой посмотрев ей вслед, Шамсиев тихими, бесшумными шагами прошел в комнату, где три дня назад ему в первый раз пришлось беседовать с хозяином квартиры.
Борин находился все там же, но уже не сидел в кресле, как в тот раз, а лежал в кровати, в углу комнаты, накрытый большим теплым одеялом.
Подойдя к нему, Шамсиев тихо и учтиво поздоровался.
Несколько секунд Борин как бы не реагировал на его приветствие, затем медленно повернул голову и, посмотрев на него мутными, воспаленными глазами, произнес глухим и безжизненным голосом:
– Присаживайтесь. Хорошо, что вы пришли…
Взяв стул, следователь поставил его поближе к кровати и сел так, чтобы удобно было беседовать с больным.
Взгляд его невольно упал сначала на тонкие, словно ставшие прозрачными руки старика, покоившиеся на поверхности одеяла, скользнул по худым угловатым плечам и остановился на лице, выглядевшем каким-то опухшим, пожелтевшим, словно налитым воском, – и следователь понял, что смерть подошла к этому человеку так близко, что уйти от нее уже было невозможно. И ему почему-то стало жаль старого режиссера.
Словно угадав его мысли, Борин ухитрился каким-то способом выжать из себя улыбку и промолвил тихо:
– Красив я стал, правда? Да, маска смерти никого еще не украшала. Недолго, недолго уже осталось…
Шамсиеву хотелось успокоить старика, ободрить словами утешения, но язык словно отказывался повиноваться ему в эту минуту – уж слишком явственной была печать смерти, лежавшая на всем облике несчастного. И он решил лучше помолчать в надежде, что Борин сам снова заговорит и еще многое ему скажет – ведь не случайно он пригласил его к себе в столь тяжкий для себя час.
И, действительно, Борин после короткой передышки беспокойно заворочался в постели, словно хотел подняться, затем, бессильно опустив голову на подушку, пристально посмотрел на следователя и отвел в сторону взгляд, проговорил медленно, чуть дрожащим голосом:
– Вот что я хотел вам сказать… Это я убил Аристову!
Следователю показалось сначала, что после этих слов старый режиссер вот-вот заплачет. Лицо его как-то болезненно сморщилось, задрожало. Но произошло другое.
В глазах режиссера вдруг вслыхнул неяркий свет пробуждающейся жизни. Он сразу расслабился, задышал ровно и спокойно – должно быть, на него стало действовать введенное медсестрой лекарство.
– Да, это я убил Аристову, – повторил он, поглядев чуть искоса на следователя. – Я убийца, но, клянусь, не тот убийца, которого следует ненавидеть и предавать анафеме… До сих пор я не могу понять, что тогда случилось со мной. Дикость какая-то, фантасмагория… Но вы, наверное, все поймете. А сначала… Сначала возьмите конверт, что лежит у меня под подушкой. Это мое письмо к прокурору, там все сказано. Я написал его еще месяц назад, но все не решался отправить, думал, выживу, сам отнесу. А тут приехали вы, совсем меня напугали… Возьмите, я должен быть уверен…
Встав, Шамсиев подошел к изголовью больного и, засунув под подушку руку, вытащил почтовый конверт, на лицевой стороне которого была выведено аккуратным почерком: «Прокурору района Трифонову Александру Петровичу от Борина Ильи Ефимовича. Чистосердечное признание».
Конверт был заклеен, и внутри его прощупывалось довольно объемное письмо.
– А теперь садитесь, ради бога, – Борин с мольбой посмотрел на него. – Садитесь и выслушайте, пока у меня еще есть силы. Вы видите, я ожил немножко. Перед вашим приходом медсестра сделала мне укол морфия. Но не подумайте ничего плохого, я в своем уме и ручаюсь за каждое сказанное слово. Без укола я просто бы не выдержал…
– Рассказывайте, Илья Ефимович! Я долго ждал этой встречи… – тихим и спокойным тоном проговорил следователь, садясь на свое место и пряча письмо в карман пиджака.
– Я знал, что вы меня подозреваете, – вздохнул Борин, обращая взгляд лихорадочно блестевших глаз в нависший над ним белый потолок. – Я слышал о вас, читал в газетах. Вы и впрямь талантливый следователь, если сумели и на этот раз так быстро нащупать нужную ниточку. Вероятно, я доставил вам немало хлопот. Но надеюсь, вы поймете меня и не станете обижаться. Итак, вы готовы? Слушайте теперь, и клянусь, в моем рассказе не будет ни слова лжи…
Запрокинув одну руку за голову, другую безмятежно положив на узкую тощую грудь, Борин рассказывал тихо и самозабвенно, словно для него уже не существовало больше в мире ничего, кроме этой замкнутой со всех сторон комнаты, кроме следователя, задумчиво сидящего возле его постели, и кроме этой холодной белизны потолка, на который он, вероятно, уже смотрел не один день в ожидании близкой смерти.
– Вы помните, во время нашей первой встречи я упоминал о своей жене, о ее смерти. Да… это было тяжелое для меня время. Жену мою величали Верой Иосифовной. Она тоже работала в театре и, знаете, была неплохой актрисой. Но уж так, видно, было суждено, что театр соединил нас и театр разлучил, разлучил навсегда… Жили мы тогда в Москве, и я никак не хотел отпускать ее в ту гастрольную поездку по волжско-камским городам. Сам я работал в то время над режиссурой нового спектакля и мне было не до поездок. А она все-таки настояла, поехала. Гастроли уже близились к концу, когда их теплоход столкнулся ночью с каким-то грузовым судном. Это произошло недалеко от Перми. На теплоходе возник пожар, все стали прыгать в воду. Тело Веры нашли лишь через неделю у берега, возле какой-то деревушки… Сами понимаете, пришлось хоронить ее в Перми. Когда я вернулся в Москву, то просто умирал от тоски и одиночества. Я любил свою жену, это была добрая, на редкость красивая женщина. Меня все время влекло к ее могиле. Вскоре я бросил Москву и переехал в Пермь. В это время я был уже довольно известен, имел награды, звания, но северяне, знаете, народ сдержанный, холодный, встретили меня не очень радушно. Пришлось даже в первое время подрабатывать мелкими ролями. Зато я был рядом с ней, с моей Верой, мог в любое время пойти к ее могиле, положить цветы. Со временем мои театральные дела наладились, через год я стал ведущим актером, а еще через полгода главным режиссером театра. Долгое время я был одинок, никак не мог забыть свою Веру. Но, видно, правду говорят, что от женщины, как и от смерти, никуда не уйдешь.
В год моего пятидесятилетия приехала к нам в театр одна молодая особа, окончившая театральную студию, красивая, с роскошными светлыми волосами и такими большими голубыми глазами. Звали ее Наденькой, а если полностью – Надеждой Викторовной. Было ей тогда двадцать лет и, несмотря на молодость, чувствовались в ней ростки большого таланта. Впрочем, первые два-три спектакля не принесли ей особого успеха, зато когда она сыграла Элен из «Соломенной шляпы» Лабиша, зал просто рукоплескал ей. И потом были удачные роли…
Прервав свой рассказ, Борин опять попытался встать, но ему не удалось это сделать.
– Простите, – сказал он, посмотрев с бессильной улыбкой на следователя. – Не могли бы вы положить подушки чуть выше, поближе к спинке кровати. Это лекарство… Оно будто прибавило мне сил, и я, пожалуй, мог бы чуть присесть.
Подойдя к больному, Шамсиев осторожно обхватил его рукой и, передвинув подушки, помог режиссеру принять желаемую позу. Теперь Борин мог говорить с ним полусидя, полностью повернувшись к собеседнику и имея возможность наблюдать за ним.
И выглядел он теперь уже вполне сносно, на его щеках даже зардел чуть заметный румянец.
– Благодарю вас, – поклонился он следователю, вероятно, вновь почувствовав себя артистом. – Уж извините за хлопоты. Сиделка ушла пообедать, а у врача, сами понимаете, таких больных дюжина…
Шамсиев ничего не сказал в ответ. Насчет сиделки, врача и всего прочего у него уже было свое мнение. Та легкость, с какой врач покидала квартиру, где оставался тяжелобольной, по существу умирающий человек, насторожила его с самого начала. Ведь в подобной ситуации ее присутствие при допросе представлялось скорее желательным, нежели недозволительным. Да и вообще трудно было допустить, что в таком состоянии Борина хотя бы на минуту могли оставить дома одного, без присмотра. Как и во время первого визита, Шамсиев не мог избавиться от мысли и ощущения, что, кроме него и Борина, в квартире находится еще кто-то. Непроницаемая тишина комнаты, зашторенные среди белого дня окна, наглухо затворенная дверь соседней комнаты лишь усугубляли его подозрения. Но следователь не спешил открывать крышку тайного ларца. Его сейчас больше занимал рассказ больного режиссера, который он хотел непременно дослушать до конца. Все остальное как бы отодвинулось на задний план, но время потеряло для него всякое значение.
Борин между тем, памятуя, зачем пригласил к себе следователя, продолжал рассказывать, время от времени находя в себе силы улыбаться и жестикулировать руками.
– Что и говорить, она была прекрасна и на сцене, и в жизни, – вспоминал он с грустью. – Пусть простит меня всевышний, но я влюбился в нее с первого взгляда и не мог уже больше разлюбить, как бы потом ни испытывала меня судьба. Не берусь судить о ее чувствах, скажу одно, относилась ко мне с вниманием, была со мной искренна и откровенна. Вероятно, это и толкнуло меня на рискованный шаг. Я женился на ней, женился, несмотря на свой почтенный возраст. Три года спокойной счастливой жизни залечили мои раны, я чувствовал себя словно заново рожденным. Она стала моим ангелом, моей путеводной звездой. У нас не было детей, и это, возможно, сыграло роковую роль в наших дальнейших отношениях.
Он был из Кунгура, красавец, боксер, кумир публики, приметил Наденьку во время соревнований. Наденька любила спорт и часто ходила смотреть состязания. Боксер ей тоже понравился, и сколь бы пикантной ни была ситуация, она не стала от меня ничего скрывать, призналась во всем и сказала, что хочет покинуть меня. Что я мог ответить ей на это? Я любил ее, любил, можно сказать, страстно, безумно, но пытаться удержать возле себя юную красавицу, очарованную появлением нового Бога, настоящего Адониса… Разве это было в моих силах?
И я решил уступить дорогу этому новому Богу. Мы с Наденькой развелись, и она уехала к нему, в Кунгур. Но новоявленный Адонис оказался столь же любвеобильным, сколь и мужественным…
Они расстались буквально через несколько месяцев, но что-то случилось после этого с Наденькой, она стала всячески избегать меня. Несколько раз я ездил к ней в Кунгур, уговаривал вернуться, но она была непреклонна.
В конце концов мы договорились поддерживать нормальные дружеские отношения, не вторгаясь в личную жизнь друг друга, но это оказалось не так-то просто. Я слишком любил ее и все еще не оставлял надежды, и лишь позднее, убедившись окончательно, что наши встречи не доставляют мне ничего, кроме страданий, покорился судьбе и навсегда уехал из Перми…
Борин опять прервал свой рассказ, как-то рассеянно посмотрел по сторонам, словно желая убедиться, что все происходящее сейчас не сон, не видение, и лишь ощутив на себе пристальный и внимательный взгляд сидящего рядом следователя, снова углубился в свои воспоминания.
– Для Москвы я уже чувствовал себя утерянным, поэтому приехал сюда, в этот город. Я поступил в местный театр, отдался весь работе. Это помогло мне на время забыться. Но однажды она позвонила мне, справилась о моих делах и здоровье, и снова восстало в душе угасшее было пламя. Я стал вновь писать ей письма, уговаривать приехать, но она словно дала обет невозвращения. Так прошло еще пять лет. Я сошелся с другой женщиной, пытался наладить жизнь, но ничего из этого не вышло. Потом я ушел на пенсию, стал затворником, и потекли скучные старческие дни. Конечно, я встречался с друзьями, сослуживцами, по-прежнему переписывался с Наденькой, звонил ей, но увы, жизнь моя уже текла по иному руслу. Не было в ней, как говаривал когда-то мой отец, гитар и троек с бубенцами…
Теперь я перехожу к самому главному. Надеюсь, вы слушаете меня?
Старик опять тяжело задышал, беспокойно заерзал лопатками по подушке.
– Рассказывайте, Илья Ефимович! Может быть, вам дать что-нибудь: воды или лекарства? – приподнялся со стула следователь.
– Нет, нет, – вялым движением руки остановил его режиссер. – Это все морфий. Не обращайте внимания… Так вот. В начале нынешнего года я вдруг почувствовал себя плохо, появились боли в сердце, кружилась голова. Сначала я не придавал этому значения, думал, обычные возрастные явления. Да и врачи не находили сначала ничего страшного, успокаивали, советовали, лечили. Но однажды, после очень тяжелой бессонной ночи я сказал себе: «Ты, дружок, серьезно болен и тебе пора приводить свои дела в порядок».
Первое, что я сделал, это обратился к профессору Лемеху, сдал кровь и все, что требовалось для анализов, позвонил затем Наде, сказал ей о своей болезни и просил как можно быстрее приехать. У меня имелись кое-какие сбережения, ценности, и надо было поговорить с ней, сделать кое-какие распоряжения.
Наденька обещала приехать, но наутро я получил от нее телеграмму, где она сообщала, что заболела воспалением легких и приехать не сможет.
Это было как раз накануне тех трагических событий…
На следующий день я пришел к профессору, чтобы узнать о результатах анализов. Профессор не стал ничего скрывать, сказал все как есть, и я узнал, что неизлечимо болен и что мне остается жить немного…
До позднего вечера я блуждал в тот день по городу, словно лунатик, временами приходя в себя и осознавая весь трагизм, всю нелепость своего положения. Это, наверное, трудно представить. Как будто бы ты еще и жив, продолжаешь мыслить, чувствовать, но что-то в тебе уже умерло, что-то не подчиняется твоим желаниям. Как будто бы светлый день вокруг тебя, солнце светит, и люди рядом, разговаривают, смеются, и ты видишь их и слышишь, но знаешь, что все это уже в прошлом, в каком-то другом мире, и ты чужой здесь, никому не нужный. И от этой мысли такое временами находит отчаяние…
Уже темнело, а я все бродил по городским окраинам, пытаясь хоть в чем-то найти успокоение.
Кажется, я уже шел домой. На одной из улиц, где были какие-то траншеи, остановилась машина, и из нее вышли двое: высокий элегантно одетый мужчина и…
Вы знаете, я не поверил своим глазам, будто небо покачнулось над моей головой. Рядом с ним была моя Наденька, красивая, светловолосая, с букетом цветов в руке.
Мужчина нежно обнял ее, поцеловал и направился в сторону ресторана, а она, обойдя траншеи, пошла к расположенным поблизости жилым домам.
Какое-то время я стоял как вкопанный, не в силах даже сдвинуться с места, но потом опомнился и, сам не знаю для чего, зашагал за ней. И с каждым шагом сердце наполнялось обидой и злостью. «Значит, она все-таки приехала! – думал я, задыхаясь от возмущения. – Приехала и тут же нашла себе ухажера! Плюнула на все мои просьбы и ожидания!»
Обида, боль, гнев, отчаяние – все смешалось в кучу, сплотившись в какое-то тупое и безмозглое орудие мести. И я уже не шел, а, можно сказать, гнался, пока оба мы не оказались на дворовой площадке. Там росло много деревьев, и, вероятно, нас никто не видел или просто не обратил внимания. Я подобрал что-то вроде камня или булыжника и, сам еще не зная зачем, продолжал преследовать ее.
Когда она зашла в подъезд и стала подниматься по лестнице, я подбежал к ней сзади и ударил камнем по затылку.
Что было дальше, я уже помню плохо. Камень, кажется, выскользнул у меня из рук, упал, и я, выбежав из подъезда, опрометью помчался домой. Я бежал, петляя между домами и стараясь выбирать места безлюднее. К счастью, никто не попался мне навстречу, лишь потом в подъезде какая-то женщина, испугавшись, отпрянула и уступила мне дорогу. Вероятно, она подумала, что я пьян…
Только дома я окончательно пришел в себя, принял холодный душ, наглотался каких-то пилюль и, свалившись на кровать, уснул мертвецким сном…
Борин передохнул чуток и продолжал:
– Утром я позвонил в театр, заместителю директора Шейнину – он слыл у нас источником самой свежей информации, – поинтересовался у него, что слышно в городе. И узнал невероятное: в подъезде дома неизвестный ударом камня убил племянницу первого секретаря горкома.
И я сразу понял все, понял, какую непоправимую ошибку совершил. С этого момента меня охватил жуткий страх, и я уже не спал спокойно ни одной ночи.
Позднее я узнал, что прокуратура возбудила уголовное дело и начала расследование.
О чем я думал в те первые и последующие дни? Нет, не об ожидавшем меня возмездии. Я знал, оно неотвратимо и должно настигнуть меня рано или поздно. Любое наказание, даже смерть, я готов был принять безропотно. Но я боялся, жутко боялся, и знаете чего? Когда-то один знакомый юрист рассказывал мне, что, арестовывая человека за какое-то злодеяние, арестовывают прежде всего его тело. Как только его заключают под стражу, тело как бы перестает принадлежать ему. И даже если потом он умирает в неволе или подвергается расстрелу, тело его, как казенное имущество, никому уже не возвращается, даже родственникам. Его захоранивают без имени и без могильных знаков, как невостребованное имущество, распоряжаться которым может только государство. Жестокое правило, конечно, но, должно быть, так положено.
И вот когда я сам, вольно или невольно, оказался в роли преступника, меня обуял такой страх, что и подумать было жутко. Я знал, что не проживу долго в тюрьме, и мысленно представлял, как потом, после смерти, тело мое завернут в какую-нибудь рогожу, бросят в деревянный ящик, увезут под покровом ночи на какое-нибудь кладбище, где хоронят бродяг и преступников, и свалят в общую яму, как собаку. А ведь как-никак у меня была большая и яркая жизнь, были почести и заслуги. И хотелось, чтобы меня помнили после смерти, навещали мою могилу…
Согласитесь, ведь все получилось случайно. Я не пошел на это убийство с заранее поставленной целью, не носил при себе оружие. Ведь так же? Но кому в то время мне было объяснить это! Я сам нёс свой тяжкий грех, ни с кем не делился. Да и вряд ли кто-то сумел бы понять меня…
Участковый… Когда он пригласил меня к себе, я, признаться, приготовился к самому худшему, думал, конец мне, но все обошлось, слава богу, он поверил мне, хотя мой рассказ о нападении трех грабителей звучал, наверное, не очень убедительно. Но мой авторитет… Он тогда многое значил.
После этого меня больше никуда не вызывали, не тревожили, и я немного успокоился, стал лучше спать, есть, хотя успокоение это было обманчивым, все равно совесть не давала покоя, на сердце лежал камень. Ведь я знал, идет следствие, и к истории моего «ограбления» могут еще вернуться.
О болезни своей я словно бы забыл на время, от лечения отказался и лишь изредка наведывался к профессору Лемеху, чтобы отвести душу. Вы знаете, я даже с каким-то сладострастием ждал своей смерти, видя в ней избавление от боли, страха, угрызений совести, словом, от всех мук земных. Хотелось скорее предстать перед Господом, признаться ему в своих грехах, раскаяться. Кстати, о Боге…
Сам я еврей по отцу и матери, но родители мои были христианами, ходили в православную церковь, и я был воспитан в христианском духе и чувствовал себя истинным христианином. В надежде, что мне удастся избавиться от страха и других тягостных чувств, я стал ходить в церковь, сблизился с одним дьяконом, который просветил меня в области веры и духа, снабдил религиозной литературой, молитвенниками, и я, запершись в квартире, стал тихо молиться по ночам. Страх не проходил, пролитая кровь, увы, не растворялась в словах молитвы, но душевное облегчение все же наступало.
Иногда мне хотелось махнуть рукой на все, набраться смелости и пойти в прокуратуру, признаться во всем, но опять вставал перед глазами этот наскоро сбитый ящик, эти конвоиры, эта общая яма, заполненная грязными трупами. И мною опять овладевали страх и смятение, опять ждал я своей смерти, моля Бога о скорейшем ее наступлении. Сам же наложить на себя руки я не осмеливался, не хватало воли и сил. И потому знал, по вере христианской самоубийство – это тяжкий грех…
Так проходили дни. Однажды ко мне пришел актер из нашего театра и рассказал, что его знакомый фотограф делал фотографии Аристовой по заказу следователя, пересняв их с видеофильма. Меня эти снимки крайне заинтересовали. Я попросил актера достать эти фотографии, объяснив свою прихоть тем, что работал якобы над созданием детективной драмы и нуждался в сопоставлении образов. Он принес мне несколько фотографий, Аристова там была сфотографирована в разных местах: на теннисном корте, в кафе, на пляже. Я просто поразился внешнему сходству. Это была точь-в-точь моя Наденька, разве что более резвая и экстравагантная. Фотографии я хотел потом порвать, чтобы не рисковать зря, но что-то помешало мне сделать это. Они так и лежали в ящике стола…
А потом приехали вы… И, знаете, тут мои нервы не выдержали, сдали. Я уже говорил, что знал из газет, что вы человек скрупулезный, въедливый, обладаете аналитическим складом ума, поэтому очень опасался встречи с вами, боялся, что не выдержу и выдам себя.
И когда вы в тот день посетили меня и, побеседовав, намекнули на неубедительность моих объяснений по поводу ограбления, я понял, что вы приехали разоблачить меня, совершить то, что оказалось не под силу местным пинкертонам. И мой страх увеличился, стал давить на меня с новой силой, и я решил хотя бы на время нейтрализовать вас, избавиться от дальнейших ваших домогательств. Мне было важно протянуть время, пробудить в вас неуверенность и нерешительность, чтобы вы не посмели ринуться в атаку, арестовать меня и посадить за решетку. Я решил любыми средствами спутать вам карты, хотя бы на время парализовать вашу волю.
Воздействовать на вас открыто, напрямую, я не мог, и тогда я решил обратиться к тем фотографиям, что лежали в ящике стола…
Последние слова Борин произнес тихим, затухающим голосом, глаза его закрылись, и было видно, как ресницы его слегка вздрагивают.
– Простите, – произнес он шепотом, не открывая глаз. – Кажется… кажется, я устал немного. Позвольте мне передохнуть чуток. Я сейчас… Я ненадолго…
– Скажите, вам помочь? – привстал и посмотрел на него с тревогой следователь.
– Нет, нет, не беспокойтесь. Я сейчас передохну – и все будет в порядке, уверяю. Вы уж не обессудьте, посидите немного, тоже отдохните. Мой долгий рассказ и вас, вероятно, утомил…
Вытащив руку из-под головы, режиссер положил ее поверх одеяла, рядом с другой и, сделав несколько глубоких вздохов, расслабился, замер, словно погрузившись в сон.
Но Шамсиев отчетливо видел, что режиссер не спит. Губы его продолжали беззвучно шевелиться, как бы продолжая рассказывать, пальцы сосредоточенно ощупывали одеяло – так иногда священник читает молитву, перебирая четки.
И, возможно, Борин тоже шептал сейчас молитву во имя спасения своей души и души загубленной им женщины, блуждавшей уже где-то в небесах в поисках райской обители.
Шамсиев задумчиво и угрюмо смотрел на лежавшее перед ним жалкое, беспомощное тело, на серебристые седины, разметавшиеся по подушке, на его глаза, прикрытые тяжелыми, опухшими веками, смотрел и мысленно спрашивал себя, какие же чувства он испытывает сейчас к этому человеку: ненавидит, презирает, жалеет?..
По существу, перед ним лежал преступник, пусть и невольно, но проливший кровь своей жертвы, не признавшийся вовремя в своем злодеянии и не искупивший вины, страдавший сам и заставивший страдать его, следователя.
Но Шамсиев сейчас не хотел думать об этом, взвешивать вину старика.
Он и сам чувствовал странную усталость и вряд ли смог бы в таком состоянии правильно оценить свое отношение к этому человеку. Он лишь отчетливо осознавал: случилась страшная нелепость, страшная трагедия, и Борин был жертвой этой трагедии, а все остальное нуждалось в более поздней и более трезвой оценке.
И Бог свидетель, в могилу никого ругательствами не провожают, что бы там ни случилось.
Для многих Борин, вероятно, так и останется тем знаменитым человеком в черном фраке, всю жизнь блиставшим талантом и получавшим розы из рук обаятельных дам.
Борин между тем зашевелился, открыл глаза и, вяло оглядевшись по сторонам, прочистил слабеньким кашлем горло.
– Да, да, мы же с вами здесь, здесь… Я совсем забыл… Иногда на меня находит что-то…
Следователю показалось, что режиссер пытается улыбнуться.
– Талант актера… Кто бы мог подумать, что мне придется воспользоваться им для прикрытия своих безумных поступков. Сразу же после того, как мы с вами переговорили по телефону и условились о встрече, я позвонил Наденьке. Я умолял ее приехать, спасти меня от грозящей гибели, умолял, еще не раскрывая перед ней своих планов, и она, как ни странно, согласилась, пообещав прибыть немедленно. На этот раз она сдержала свое слово: вечером она уже была у меня.
Еще до ее приезда я пригласил к себе нашу театральную костюмершу, еврейку Розу, преданнейшую мне женщину, великолепную портниху. Я показал ей фотографии Аристовой, объяснив, что это моя бывшая жена, которая должна приехать ко мне и которой я хочу сделать сюрприз, приготовить к ее приезду платье, бусы и купальный костюм, такие, как на фотографиях, сделанных во время нашего свадебного путешествия. Роза не имела привычки задавать лишних вопросов и сразу взялась за работу, кое-что нашла в театральном гардеробе, кое-что приобрела в магазине… Словом, к приезду Наденьки весь заказанный мной маскарад был в полном порядке…
Не стану рассказывать вам о тех чувствах, которые я испытал при встрече с ней. Мы оба плакали, обнявшись, и никаких слов уже не требовалось.
Потом я рассказал ей все без утайки: о кошмарном убийстве, о своей скверной болезни и о том, что пережил за все это время. Я изложил ей свою идею, идею воздействия на вас путем оживления образа Аристовой, и опять был немало удивлен: Наденька безропотно согласилась. Видимо, она еще сохраняла какие-то чувства ко мне, а может быть, просто пожалела…
Для меня было важным сбить вас с толку, не дать продвигаться вперед, отвлечь и выиграть время, избежав таким образом разоблачения и ареста. И кажется, мне это отчасти и удалось. Начали мы с Наденькой с того, что позаимствовали у одного моего приятеля автомобиль. Только прошу вас, не ищите его, клянусь, этот человек ничего не знал о моей причастности к убийству, как не знала об этом и костюмерша Роза. Эти люди лишь исполняли мою просьбу.
Когда вы на следующий день явились ко мне, Наденька была уже здесь, она находилась в соседней комнате и наблюдала за вами через отверстие в двери… Она старалась не показываться здесь никому на глаза, жила в основном на загородной даче, приезжая ко мне лишь по ночам. Днем она разъезжала по городу и выслеживала вас, меняя каждый раз свой облик.
Первая ее встреча с вами, как, наверное, помните, состоялась на городском рынке. По вашей реакции мы поняли, что встреча произвела на вас большое впечатление, заинтриговала. И мы решили продолжать игру. Об остальном мне вряд ли стоит рассказывать. Вы все и сами прекрасно знаете… Я только еще раз прошу, простите меня, ради бога, простите на смертном одре.
Вероятно, я доставил вам немало хлопот, но клянусь, другого выхода у меня не было. Человек в нашей стране что мошка, он ничем не защищен, его могут схватить, арестовать, сослать в Сибирь, упрятать в психушку. Примеров тому немало, не мне вам рассказывать…
Вы в тот день как-то неожиданно позвонили, настаивая на встрече. Если бы я мог рассчитывать тогда на вашу гуманность, на ваше великодушие…
Борин приумолк, и в комнате на какое-то время опять воцарилось молчание.
Дав режиссеру передохнуть, Шамсиев внимательно посмотрел ему в глаза и, кивнув на дверь, ведущую в соседнюю комнату, спросил тихо и уверенно:
– Она там?
Режиссер не успел ответить.
Дверь отворилась, и перед Шамсиевым, словно спустившись с небес, предстала женщина в темных очках, красивая и гордая, с собранными сзади в узел чуть волнистыми, светло-русыми волосами, тонкой величавой шеей, опоясанной кольцом некрупных белых бус. Была она в белоснежном жакете, накинутом поверх платья, легкого, голубого, в белый горошек.
– Кажется, вы хотели видеть меня? – сказала она исполненным достоинства голосом, снимая очки и являя взору Шамсиева глаза необыкновенной голубизны и блеска.
Шамсиев смотрел на нее как завороженный, не в силах отвести взгляд. Завораживали его не столько сияющая красота и знакомое одеяние женщины, сколько эти глаза, ясные, лучистые, в которых он раньше был способен видеть лишь холодное презрение и вызов.
Женщина между тем, словно не замечая растерянности Шамсиева, изящным движением сбросила с себя жакет, оставшись в одном платье, и, запрокинув за затылок руки, распустила волосы, сразу упавшие ей на плечи густыми тяжелыми прядями.
Теперь перед Шамсиевым стояла живая Аристова.
– Ну вот, кажется, мы и познакомились! – слегка улыбнулась она, присев на краешек кровати и ласково погладив Борина рукой по его волосам. – Илья Ефимович приносил вам свои извинения. Теперь я приношу вам свои. – Голос ее уже звучал любезно, глаза смотрели с добротой и учтивым вниманием. – Возможно, вы ненавидите меня за все то, что я вам причинила, но Илья Ефимович уже объяснял и нет смысла оправдываться…
Облокотившись на край подушки, она с кошачьей нежностью прижалась к больному и долго, задумчиво глядя ему в глаза, заговорила вновь.
– Илья Ефимович – мой учитель, – говорила она, как бы обращаясь к Борину, лежавшему рядом, хотя слова ее предназначались Шамсиеву. – Именно он вывел меня на большую сцену, помог мне, глупой девчонке, фантазерке, стать зрелой актрисой. Я люблю этого доброго мудреца и чувствую себя во многом перед ним виноватой. И разве могла я отказать ему, когда он позвал меня сюда и рассказал, в какую попал беду. И потом, я должна была, в конце концов, сдать ему свой решающий экзамен, показать, чему научилась и на что способна. Не знаю, как я сыграла свою роль, но, честное слово, я старалась…
– Спасибо, родная. Ты сдала свой экзамен на отлично, – с благодарностью прошептал Борин, едва заметным прикосновением бескровных губ поцеловав ей руку.
Помолчав немного и подумав о чем-то, она мягко отстранилась от Борина, выпрямилась и, положив на колени сплетенные руки, заговорила, чуть склонив набок голову и взирая на Шамсиева с видом какой-то странной грусти:
– Да, эта роль оказалась для меня нелегкой. Ведь я знала, что против меня будет стоять опытный следователь. Признаться, я с самого начала жутко боялась вас, и все мне давалось с величайшим трудом. Страх отпустил меня чуть позже, когда я полностью вошла в свою роль и увидела вашу растерянность. Меня успокаивало то, что, вставая на вашем пути, я не совершала преступлений и никому не причиняла вреда. Ну, поймали бы вы меня, стали допытываться, и я сказала бы вам, что оказалась здесь случайно, одолжила автомобиль у своего знакомого и разъезжаю себе по городу. Ну, стало бы вам известно, что Илья Ефимович – мой бывший муж, – так что же из этого. Мое появление здесь было бы еще более оправданно: приехала навестить некогда близкого мне, больного человека. Мое внешнее сходство с погибшей? По этому поводу я вообще не стала бы давать никаких объяснений. Двойников на свете – хоть пруд пруди, и ничего в этом особенного нет. И все же… Мне иногда было страшно, очень страшно. И еще… еще мне было немного жалко вас. Ведь вы делали такое благородное дело…
Не отрывая глаз от следователя, она наградила его той искренней, сочувственной улыбкой, которая способна обезоружить любого мужчину.
И Шамсиев не удержался, ответил ей той же теплой, прощающей улыбкой, и, похоже, она и поняла и приняла ее.
Было ли это их молчаливым примирением, Шамсиев не мог сказать точно, но ему показалось, что та полоса отчуждения, которая с самого начала отделяла его от этой странной женщины, мгновенно исчезла, словно растворилась в пространстве.
– Вы помните нашу первую встречу на городском рынке? – спросила она вдруг с серьезной задумчивостью. – Я до сих пор вспоминаю ее с содроганием. Тогда у меня и мыслей не было о каких-то там маскировках, переодеваниях. Надела вот это платье, бусы, прически своей не меняла, и была по виду точно как та женщина во время отдыха у моря…
Сначала я позвонила вам на работу, справилась у секретаря, на месте ли вы, потом подъехала к прокуратуре и стала ждать вас. Вы вышли со своим товарищем, сели в машину и поехали куда-то, и я последовала за вами. Потом ваш товарищ уехал на машине, а вы пошли на рынок. Я тоже оставила машину и пошла следом за вами, боясь потерять вас в толпе. Вы были заняты покупкой, помните, вот тогда я и вышла из толпы и заставила вас первый раз обратить на себя внимание. Вы были шокированы, ведь правда? Уж не скрывайте, я это видела! Но я тогда и сама порядком натерпелась. Не помню даже, как выскочила за ворота, как забралась в машину. Желание было одно: умчаться скорее подальше от вас, от этого проклятого рынка…
После этого случая я стала действовать поосторожнее, брала с собой белый жакет, темные очки, целый набор шпилек и заколок, чтобы можно было в случае чего быстренько изменить свою внешность. В парке, где мы встречались уже во второй раз, я чувствовала себя более уверенно. Помните, пока вы, заметив меня, стали обходить линию газона, и сразу изменила себе прическу, надела темные очки, накинула на плечи жакет и спокойно направилась к выходу. Вероятно, вы тогда не смогли отличить меня от других гулявших в парке женщин. Мне оставалось лишь сесть в машину и немного последить за вами…
Гораздо труднее пришлось там… на кладбище. Видите ли, я ужасно боюсь всяких призраков и злых духов. У меня это еще с детства… И потом кладбище, так пустынно, так безлюдно, и я должна была действовать против вас одна, на свой страх и риск… Но все же я переборола себя. Пока вы были у кладбищенского сторожа, я ждала вас, спрятавшись среди деревьев, потом, когда вы направились к могиле, тихо и незаметно пошла за вами, добралась до могилы той женщины и, укрывшись в кустах, стала наблюдать, что вы будете делать дальше.
Вы долго и задумчиво стояли возле ее могилы, и я поняла, что судьба этой женщины глубоко вас взволновала, а мое неожиданное появление еще более разбередило ваше воображение.
Ну, а дальше… Вы помните, наверное, я стала воздействовать на вас, усиливать ваши подозрения теми странными возгласами, которые напоминали бы вам о покойной. Не знаю, как вы реагировали на них, но сама я просто умирала от страха. Поверьте, это была самая трудная роль в моей жизни, и упаси господи, чтобы я еще когда-нибудь сыграла ее.
Но, видно, уж правду говорят, риск – благородное дело. Все обошлось, слава богу. Зато потом, последовав за вами, я увидела ваш симпатичный особняк на краю города, чудесный сад, видела свет в окне и вашу тень…
Вскинув голову, актриса поправила волосы, спадавшие золотистыми прядями на чистый, гладкий лоб, и, когда она убрала руку, Шамсиев увидел в ее глазах слезы.
Но она быстро справилась с собой, и ее голубые зрачки вновь засветились хорошо знакомым Шамсиеву вызовом, который раньше шокировал его и выбивал из колеи, правда, не было на этот раз ни насмешки, ни иронии и вообще ничего такого, что бы будоражило следователя. Просто она, видимо, переходила к самому главному.
– Да, я видела вашу растерянность, ваше смятение, – рассказывала она теперь с каким-то холодным спокойствием, – но не думайте, это не вызывало у меня самоуспокоения. Обсуждая с Ильей Ефимовичем наши дальнейшие планы и действия, мы не сбрасывали со счетов то, что имели дело с настоящим профессионалом и что наше представление не может длиться бесконечно. Ведь вы могли в любое время собраться, все хорошенько взвесить, отбросить сомнения и предпринять в ответ что-то решительное.
Нам надо было менять стиль игры, и, знаете, случай представился как бы сам по себе.
С утра ждала вас возле особняка, когда вы вышли, поехала следом и поняла вскоре, что вы должны встретиться с кем-то в театре. Я сразу связалась по телефону с Ильей Ефимовичем, и мы, посоветовавшись, решили, что у вас появились какие-то важные сведения против него.
Я подождала вас возле театра, вы вышли и стали звонить по телефону, и, конечно, не обратили внимания на женщину в белом жакете и темных очках, которая находилась в соседней будке. Эти будки у нас такие ненадежные, сами знаете… Короче, я слышала ваш разговор и поняла, что вы собираетесь ехать на пляж с какой-то женщиной…
У меня тут же созрела идея. Я поехала к Илье Ефимовичу, взяла желтый купальник и стала поджидать вас возле городского пляжа. Меня снова охватил страх. Я все думала, как лучше разыграть эту карту, опасаясь, что вы подготовите мне какой-нибудь сюрприз. Ведь с пляжа просто так не убежать…
К счастью, я встретила группу ребят из Грузии. Это были спортсмены, боксеры или каратисты, не знаю точно, я познакомилась с ними в самолете, когда летела сюда.
Они очень обрадовались встрече, сразу пригласили меня в свою компанию. Я согласилась, предупредила их нарочно, что, возможно, ко мне на пляже будет приставать один нехороший человек, просила вступиться, если что.
Теперь я чувствовала себя в полной безопасности и могла, как говорится, смело вызывать огонь на себя. Об остальном вы уже знаете…
Впрочем, та девушка, что была с вами на пляже, очень красива, и уж простите, если испортила вам вечер…
Какая-то странная улыбка вновь осветила ее лицо, но сумрачная обстановка комнаты, присутствие рядом тяжелобольного человека, видимо, не позволили ей окончательно раскрепоститься и избавиться от переживаний во имя близкого человека. Актриса продолжала уже тихо, чуть холодно:
– После пляжа мы направились всей компанией в ресторан. Я считала свою миссию законченной, хотелось как-то расслабиться, чуть побалдеть, как говорят молодые люди.
Мы выпили шампанского, и не знаю отчего, меня вдруг охватило какое-то странное, бесшабашное желание поехать к вам, вытащить вас из особняка и увести знаете куда… на кладбище. Накануне вы заставили меня туда пойти, я натерпелась там столько страху, и мне почему-то захотелось отплатить вам тем же. Упросить этих ребят помочь мне оказалось делом нетрудным…
Нет, не подумайте, я не хотела учинить расправу над вами. С собой я их взяла только для самозащиты. А эта драка, что там произошла, она получилась случайно, поверьте. Вы не отступили, и ребята тоже не сдержались. Но, честное слово, вы – молодец, вы здорово дрались! Одному ребро даже сломали…
Кто мог знать, что эта девчонка прибежит туда и поднимет шум. Мы еле успели унести ноги…
Актриса снова откинулась назад и прилегла рядом с Бориным, опершись на локоть. При этом подол ее платья приподнялся чуть выше колен, обнажив полные, смуглые, покрытые желтым пушком ноги.
– Мы знаем, что вас отстранили от работы, – сказала она, потупив взгляд. – Но, честное слово, мы вам очень сочувствуем. Илья Ефимович уже говорил, что хотел еще раньше признаться во всем. Прошлой ночью ему было так плохо… Сегодня мы решили пригласить вас. Ведь, правда, ему уже ничто не угрожает, кроме его болезни. Вы же сами все видите. Только изверг, сумасшедший мог бы арестовать его…
На глазах у нее вновь показались слезы. Она прильнула к старику и, застыв в какой-то нежной задумчивости, стала ласково ворошить ему седую шевелюру.
Борин лежал молча, без единого движения, словно наслаждаясь в последний раз теплом ее рук.
Шамсиев тоже молчал и не мог придумать, чем бы прервать это молчание. И прошла целая минута безмолвия, прежде чем он спросил, наконец, обращаясь к женщине, лежащей рядом с Бориным:
– Скажите, что бы вы стали делать, если бы я схватил вас тогда на улице или в парке?
Ответ ее прозвучал с обезоруживающей искренностью:
– Не знаю. Возможно, я убила бы вас…
– Вы отчаянная женщина, – только и смог произнести следователь.
– Нет, наверное, – сказала она, не поднимая взгляда. – Просто я знаю, что вы не сможете причинить мне сейчас никакого вреда. О своих деяниях Илья Ефимович рассказал вам, вероятно, в письме, которое лежит у вас в кармане. О своих же я рассказывала вам только здесь, и вы о них больше не услышите нигде, никогда. И что бы вы ни предпринимали, вам не удастся ничего доказать. Да и вряд ли вы станете что-то доказывать, ведь признание мое будет не в вашу пользу…
– Вы правы, – задумчиво произнес Шамсиев. – Я действительно не стану ничего доказывать, хотя бы потому, что вы не имеете прямого отношения к убийству. Да и, как принято, победителей не судят. А победитель в данном случае – вы. Я – лишь проигравший. – Он поднялся со стула. – Извините, я пойду. До свидания, и не поминайте меня лихом. Вам же, Илья Ефимович, я желаю…
– Не надо, ради бога, не надо… – умоляюще посмотрел на него Борин, беспомощно поводя руками. – Мне уже не надо ничего желать. Участь моя предрешена… Прощайте. И простите меня…
Кивнув на прощанье, следователь решительно направился к выходу.
– Постойте, я провожу вас, – привстала с кровати актриса и, поднявшись, последовала за ним. – Прощайте. И не обижайтесь на меня, – сказала она, когда они остановились в прихожей. – Честное слово, я не могла иначе… – Руки ее мягко легли на плечи Шамсиева, и на мгновенье он ощутил на своих губах прикосновение ее губ, теплых и влажных, как у ребенка…
Увидев Шамсиева, Трифонов сунул ручку в ячейку письменного прибора и, сдвинув в сторону бумаги, предложил следователю сесть. В его движениях, взгляде чувствовалась настороженность.
– Ну, что? – пытался улыбнуться он, но улыбка у него не получилась, вместо нее на губах промелькнуло что-то жалкое, беспомощное, лишь напоминающее улыбку. – Увиделся с Ильей Ефимовичем? Что он сказал?
Шамсиев чуть помедлил с ответом. Казалось, он просто щадил сломленного работой и временем прокурора.
– Не знаю, Александр Петрович, обрадует ли вас мое сообщение, – произнес он задумчиво, видя, что прокурор нервничает, нетерпеливо ждет, что он скажет, – но Аристову, оказывается, все-таки убил Борин. Он только что рассказал мне обо всем в присутствии своей бывшей жены, той самой загадочной женщины, преследовавшей меня… Вот его письменное признание, оно адресовано вам лично.
Следователь протянул Трифонову полученное от Борина послание.
Чуть побледнев, Трифонов взял конверт, вскрыл его дрожащими руками и, вынув находившееся внутри письмо, углубился в чтение, едва заметно шевеля бледными тонкими губами.
Наблюдая за ним, Шамсиев отчетливо видел и как бы даже переживал его внутреннее состояние, словно бы сейчас не Трифонов, а он сам был прокурором этого города, сам потратил более месяца на бесплодные поиски преступника, верил в известного, уважаемого всеми человека и сам теперь читал эти горькие признания, прямо противоречащие его вере и убеждениям. Видел, как подергивалось веко прокурора, как сдвигались в напряжении и расходились удивленно брови на переносице, как загорались, тускнели и временами наливались животным страхом его глаза под стеклами очков. Но он, видя это, не торжествовал, не ликовал, испытывая внутреннее упоение от правоты своего дела, а скорее сочувствовал этому задавленному пятой горкома неудачнику, понимая, в каком неловком положении оказался тот из-за излишней своей доверчивости и нерешительности.
Дочитав письмо, Трифонов медленно положил его на стол, посидел некоторое время в задумчивости, затем, подняв потухшие глаза, посмотрел на следователя как-то робко и стыдливо, словно напроказивший ученик на своего учителя, и сказал тихим, упавшим голосом:
– Что же делать теперь, Булат Галимович?
– Я лично ничего не собираюсь делать, – пожал плечами следователь после короткого молчания. – Я отстранен от следствия, вы это хорошо знаете. Вам же, я думаю, надо, не теряя времени, взять с собой толкового следователя и ехать к Борину, допросить его хорошенько, пока он жив… Да, есть у вас магнитофон?
– Найдется, – с надеждой посмотрел на него прокурор.
– Тогда прихватите и его. Если вам удастся записать показания Борина на магнитную ленту, то ничего лучшего и не придумаешь. Ведь Борина после смерти никто уже не воскресит… Моя беседа с ним носила неофициальный характер, а протокол допроса и звукозапись имели бы доказательственную силу. Что касается ваших ошибок на первоначальной стадии следствия, то не беспокойтесь. Преступление раскрыто, Борин сделал вам признание, и теперь вы себя полностью реабилитируете.
– А вы как же?
– Моя судьба, Александр Петрович, предрешена, и я не собираюсь ни перед кем оправдываться… – сказал холодно следователь, поднимаясь из-за стола. – Пойду, пожалуй. Завтра в путь-дорогу, надо подготовиться, собраться…
– Нет, нет, подождите, я позвоню сейчас в Москву, объясню им все! – схватился было за телефонную трубку Трифонов, но Шамсиев решительным жестом остановил его.
– Вы напрасно теряете время, Александр Петрович. Состояние Ильи Ефимовича критическое, с ним в любое время может случиться непоправимое. Так что поспешите! А я займусь своими делами. Сегодня должен приехать Вахрамеев. Если увидите его, скажите, пусть заглянет ко мне.
Видя, что следователь решительно настроен уйти, Трифонов вышел из-за стола и встал посредине кабинета с открытым ртом, как бы не зная, что делать дальше, о чем говорить.
– Не вешайте носа! – подбодрил его Шамсиев. – Все хорошо, что хорошо кончается. А за меня не беспокойтесь! Я сумею привести в порядок свои дела!
Прокурор протянул ему руку, согласно кивнув в ответ, и улыбнулся чуть натянуто, неуверенно, и лишь когда Шамсиев стал выходить из кабинета, словно бы опомнился, произнеся ему вслед искренне и негромко:
– Спасибо вам за все, Булат Галимович! Простите, если что…
Как ни удивительно, на улице Шамсиев ощутил непривычную легкость во всем теле, какую-то вольность души и мыслей. Эти ощущения в нем вызывала, вероятно, еще и несколько необычная для лета погода.
Жара с прошлой ночи спала, стало прохладнее. Свежий, шальной ветер резво гонял по сизому небу густые, сероватые облака, с шумом раскачивал кроны ветвистых деревьев, набрасывался словно подвыпивший хулиган на шагавших по улице женщин, заставляя их бежать, смеясь и поджимая подолы юбок и платьев.
И Шамсиеву тоже вдруг захотелось, забыв про все свои невзгоды, уподобиться этому беспечному шальному ветру, пройтись вольным бегом по улицам, почувствовать себя вольным гражданином вольного города.
С начала дня мысли его не раз возвращались к событиям прошлой ночи, к Луизе, к их первой интимной близости в покоях тихого просторного особняка. И теперь, когда с плеч его пали тяготы прошлых дней, когда он почувствовал себя совершенно свободным, желание увидеть ее сразу встало на первое место.
– Пойду, найду ее, приглашу в ресторан. Посидим, обговорим все, – решил он, чувствуя, что без встречи с ней сегодня ему не уснуть и не обрести покоя…
Автобус довез его до знакомого кафе.
Входя, он почувствовал, как взволнованно забилось у него сердце. И это было волнение перед встречей с близким человеком – в этом Шамсиев просто вынужден был себе признаться. И признавшись, он не ощутил ни стыда за свою слабость, ни сожаления.
В кафе сидело с десяток посетителей, занятых едой и разговорами, и он подумал: Луиза, наверное, уже успела их обслужить и, пользуясь наступившей паузой, отдыхает где-нибудь в укромном уголочке.
Он сел за столик и стал ждать.
Вскоре со стороны кухни вышла чернявая девчушка в коротеньком платьице и чепчике – и Шамсиев машинально улыбнулся ей, приняв ее за Луизу, но, вглядевшись в нее, он понял, что это не Луиза, и улыбка на его лице растаяла, сменившись недоуменным выражением.
Девушка, видимо, не замечая ни его улыбки, ни недоумения, как ни в чем не бывало подошла к столику, поздоровалась лениво и спросила, держа наготове карандаш и блокнотик:
– Что будете есть?
– А Луиза что, отдыхает сегодня? – спросил отвлеченно Шамсиев.
– Луиза? – переспросила девушка. – Она у нас теперь не работает.
– Как не работает? – нахмурился следователь.
– Как? Очень просто. Утром она уволилась, сказала, что уезжает.
– Ничего не понимаю… – проговорил растерянно Шамсиев, не зная, верить словам официантки или нет. – Куда же она собиралась уехать?
Девушка пожала плечами.
– Не знаю, наверное, домой к себе, в Москву.
– А вы не знаете ее здешнего адреса?
Помолчав немного и окинув Шамсиева строгим, оценивающим взглядом, официантка спросила:
– А вы, собственно, кто будете и откуда ее знаете? Дядя, что ли, или брат?
– Дядя, дядя, – заулыбался Шамсиев, сразу уцепившись за подсказанную ею идею. – Давно не виделись, знаете ли… А увидеться очень нужно…
Он состроил умоляющую мину, и девушка, обмерив его еще раз долгим, изучающим взглядом, произнесла со снисходительной улыбкой: «Подождите минутку!» – и, повернувшись, направилась в глубь кафе, лениво покачивая своими худенькими бедрами.
Она вернулась минут через пять и, подойдя к Шамсиеву, протянула ему листок бумаги, впервые взглянув на следователя с нескрываемым девичьим любопытством.
– Еле разыскала заведующую… Вот адрес Луизы, возьмите, раз вы ее родственник.
Она тут же вспомнила о своих прямых обязанностях:
– А есть вы будете?
– Нет, нет, спасибо! Извините… Я зайду чуть позже! – благодарно кивнул ей следователь…
Таксист, уставившись в лобовое стекло и не обращая на Шамсиева никакого внимания, привычно и лениво вращал баранку руля.
А мысли следователя все витали вокруг Луизы. Где она теперь? Что с нею? Чем вызвано ее неожиданное решение оставить работу и покинуть город?
Образ девушки, красивой и чистой, как горный родник, подарившей ему всего лишь одну, но столь незабываемую ночь любви и счастья, неотлучно стоял перед его глазами, пробуждая в сердце то нежность, то страсть, то какую-то смутную тревогу – и, казалось, невозможно было совладать и управлять этими совершенно противоположными чувствами, пока не появится она сама и не поможет расставить все по своим местам.
Испытывал ли он те же чувства, когда встречался с Валей, женился на ней, он уже не помнил, но тоже любил, тоже страдал, тянулся к ней всем своим существом, и все же он ловил себя на мысли, что там все складывалось как бы по заранее написанному сценарию, своим чередом. Да и настроение у него в те дни было совсем иное. Молодой, сильный, он поднимался тогда в гору, уверенными шагами восходил к своему олимпу. А тут, закинутый в далекий чужой город, потерпевший ряд неудач, усталый, отвергнутый своей женой, – и вдруг такая встреча, такая неожиданная близость…
И чем больше он думал о ней, тем более неодолимым было желание видеть ее, говорить с ней, чувствовать ее дыхание.
Резкий поворот и скрип тормозов возвестил об их прибытии на место.
Попросив водителя подождать минутку, Шамсиев вышел из машины, еще раз сверил номер дома и, зайдя в подъезд, стал подниматься вверх по лестнице, не пытаясь даже воспользоваться лифтом.
Какая-то неудержимая сила влекла его туда, на верхние этажи, где, по его предположению, находилась квартира Луизы.
Вот лестничная площадка, освещенный неярким электрическим светом узенький коридор, уходящий влево, а вот и дверь ее квартиры.
Подавляя волнение, Шамсиев нажал на кнопку дверного звонка. Потом еще и еще. Никто на его звонки не отзывался. И лишь когда он позвонил в четвертый раз, открылась дверь соседней квартиры, из которой осторожно, испуганно тараща глаза, выглянула закутанная в платок старуха.
– Тебе кого, сынок? – спросила она гнусавым дрожащим голосом, внимательно разглядывая следователя.
– Не скажете ли, бабуся, где хозяева этой квартиры? – поинтересовался Шамсиев, учтиво и любезно поздоровавшись со старухой и указывая на дверь.
– Знаю, как не знать, – проговорила та все тем же дрожащим голосом. – Полина еще вчера на дачу уехала. Обещала вернуться завтра утречком. Она меньше двух дней там не ночует…
– А девушка? Квартирантка?
– А, татарочка… – задумалась старуха. – Вот этого не знаю. Она, кажись, с утра уехать куда-то собиралась, а вот уехала ли…
– Ну, спасибо, бабуся, – не смог скрыть разочарования Шамсиев. – Ждать нет смысла…
– Что благодарить-то, сынок! Чай, не каравай хлеба просишь! – вздохнула старуха и, попрощавшись, прикрыла дверь.
Спешно вытащив из кармана записную книжку, Шамсиев вырвал из нее листочек и написал: «Луиза, очень прошу, если вернешься, приезжай ко мне. Я буду ждать». Поставил вместо подписи лишь свои инициалы. Сложив листочек вчетверо и вставив его в щелку между косяком и краем двери, он быстро спустился вниз, где его ожидала машина.
Прежде чем сесть в нее, он посмотрел на часы и, решив прекратить бесплодные поиски, попросил водителя отвезти его домой.
Было без четверти шесть, и он едва успел принять душ, когда Вахрамеев, бледный и усталый, ввалился к нему в квартиру.
В руке у следователя был увесистый кожаный портфель, и всем своим видом он напоминал только что сошедшего с поезда или трапа самолета пассажира.
– Здравствуйте, Булат Галимович! – сумрачно произнес Вахрамеев, ставя портфель на пол и устраиваясь на табуретке прямо в прихожей. – Еле добрался. Здесь у вас отличная погодка, солнце, чистое небо, а там дождь, ветер. Хорошо еще, рейс не отложили…
– Так ты что, и дома еще не был? – осмотрел его с ног до головы Шамсиев, словно хотел убедиться, целым и невредимым ли вернулся домой его помощник.
– Нет, конечно, – оттянул вниз галстук и расстегнул пуговицу на вороте сорочки Вахрамеев. – Как приехал, позвонил в прокуратуру прямо из аэропорта. Александра Петровича не застал, а секретарша оказалась на месте и сказала, что вас там нет, и я сразу поехал сюда…
– И правильно сделал! А секретарша больше ничего тебе не говорила?
– Нет, кажется. Сказала только, что вы уезжать собираетесь. – Вахрамеев чуть исподлобья взглянул на Шамсиева. – Или я не так понял ее?
– Нет, все правильно… Но об этом мы поговорим позже… – засмеялся было Шамсиев, но тут же, шутливо встряхнув следователя за плечо, пожурил его: – Ну, ты и фрукт… Сидишь здесь, в прихожей, будто нет там, наверху, просторных комнат и удобных кресел?
– Хорошо, хорошо, – устало рассмеялся Вахрамеев, поднимая кверху руки. – Я сдаюсь. Только разрешите, я приму сначала душ. И вот еще что, Булат Галимович. Если вам нетрудно, возьмите, пожалуйста, мой портфель. После разговора с секретаршей я заглянул в аэропортский ресторан, взял на всякий случай бутылку армянского и закуску…
– Ну, ты это зря, – подал ему чистое полотенце Шамсиев. – Я ведь заглянул по пути домой в ресторан и взял там кое-что, думал, посижу с тобой и пополню заодно кладовые твоего брата, которые опустошил за эти дни.
– А вы и вправду уезжаете завтра?
– Собираюсь, если не споишь меня…
Вздохнув, Вахрамеев снял пиджак и, перекинув через плечо полотенце, направился в душевую.
Посвежевший, румяный, с аккуратно зачесанными волосами, он появился наверху минут через десять.
Шамсиев уже ждал его, сидя за столом, на котором находились бутылка коньяка, рюмки, закуска.
Многозначительно поджав губы и издав одобрительное: «Да…» – Вахрамеев присел за стол, раскупорил бутылку, наполнил рюмки.
– За что будем пить, Булат Галимович? – спросил он, завершив свою миссию.
– За тебя, Сережа, за Александра Петровича. За всех вас, – сказал Шамсиев, поднимая рюмку.
– Гм… – задумчиво обронил Вахрамеев, но возражать не стал.
Они звякнули рюмками и оба залпом выпили.
– А почему вы не спросите, Булат Галимович, с чем я вернулся? – сказал Вахрамеев после недолгого молчания. – Разве вам это не интересно?
– Почему? – помедлил Шамсиев, раздумывая о чем-то.
Не дожидаясь ответа, Вахрамеев наклонился к стоявшему на полу портфелю и, покопавшись в нем, извлек пачку бумаг и фотографий. Он положил их перед Шамсиевым.
– Вот, посмотрите. На этих фотографиях – Головко, бывшая жена Борина, что живет в Кунгуре. Вам она никого не напоминает?
Шамсиев взял фотографии, сложив их веером, точно игральные карты, и внимательно рассмотрел каждую. Не поднимая глаз, он заговорил сдержанно, словно боялся сказать что-то лишнее.
– Напоминают, Сережа… Спасибо тебе. Но, видишь ли, пока ты находился там, в Кунгуре, произошли события, которые расставили все точки над «и». Борин признался в убийстве Аристовой, и Головко его признания подтвердила. Послушай, как все это произошло…
И он кратко, не вдаваясь в детали, рассказал Вахрамееву от начала до конца все, ставшее ему известным, утаив лишь те злоключения, которые касались его и Головко – о них он решил пока не говорить, считал данную информацию просто излишней.
Вахрамеев, казалось, был потрясен услышанным. Вероятно, как следователь, уже имеющий определенный опыт, он догадывался о какой-то незримой связи Борина с этим преступлением, но такого сплетения обстоятельств он, как видно, не ожидал и не мог сразу принять столь ужасную истину.
– Бедный Илья Ефимович! – долго и сокрушенно качал он головой, уставившись взглядом в пустоту комнаты. – Что он наделал, что натворил!
Чтобы хоть как-то отвлечь молодого следователя от тяжелых мыслей, Шамсиев налил в рюмки и предложил дружеским тоном:
– Будет тебе, Сережа! Давай выпьем!
– Сейчас… Сейчас… – хрипло произнес Вахрамеев, потирая рукой горло так, словно ему перехватило дыхание. Встав из-за стола, он сделал несколько шагов по комнате, затем, остановившись у серванта, молча взял с полки два хрустальных стакана и вернулся на свое место. Он поставил стаканы на стол и, посмотрев решительно на Шамсиева, сказал:
– Я, кажется, чертовски устал. Давайте выпьем сразу по стакану, и пропади все пропадом. Никогда не пил так, но, видать, судьба…
Шамсиев недоверчиво взглянул на него, однако ничего не сказал, молча налил в стаканы коньяку.
Вахрамеев взял стакан, резко выдохнул и выпил.
Подумав немного, взялся за свой стакан и Шамсиев…
Залпом выпитая приличная доза коньяка сразу расслабила, наложила на обоих отпечаток грустной задумчивости.
Перед глазами Шамсиева вновь всплыл образ Луизы, светлый и ясный, словно купающийся в лучах солнца, того самого солнца, что светило тогда над пляжем, и у него опять нестерпимо заныло сердце.
А Вахрамеев все не мог никак успокоиться.
– Что он наделал, что натворил! – твердил он, качая головой из стороны в сторону, смешно и неловко, словно она совершенно вышла из его повиновения. – Как мог он пойти на такое, как мог решиться! Боже мой… Ну, а я… Все зря! Эта поездка, эти поиски…
– Не говори так, Сережа! – успокаивал его Шамсиев. – Ты здорово помог мне, подтвердил мои догадки. Разве этого мало? Мы оба шли к одной цели, к одной истине. Ну, раз так все получилось…
Он помолчал, поразмышлял о чем-то и вдруг сам незаметно для себя выложил Вахрамееву:
– А ты знаешь, я влюбился…
Эффект был самым неожиданным. Вахрамеев встряхнулся, взглянул на него широко и удивленно и, навалившись грудью на стол, спросил, уставившись на него своими серыми немигающими глазами:
– Влюбились? В кого же, Булат Галимович, уж не в молодую ли жену Борина?
– Не угадал, – разочарованно покачал головой Шамсиев. – Ты помнишь ту чернявую девушку из кафе?
– Луизу, что ли? – вскинул брови Вахрамеев.
Шамсиев молча кивнул.
На какое-то время над столом нависла тишина.
Вахрамеев, казалось, осмысливал значение только что прозвучавшего признания.
– Погодите. Вы говорите, влюбились. Тогда почему эта девушка не здесь, не с вами, – заметил он, как бы сам удивляясь логике своего рассуждения.
– Ты понимаешь, я пытался разыскать ее, но она словно в воду канула. Говорят, уехала куда-то…
Вахрамеев, пошатываясь, вышел из-за стола.
– Я пойду и разыщу ее немедленно! – сказал он твердо и решительно. – Она должна находиться здесь, раз вы ее любите!
– Погоди, Сережа, – пытался усадить его на место Шамсиев. – Ты выпил. Ну, сам понимаешь, устал немного… Тебе незачем показываться на глаза. Отдохни лучше, приляг на диван.
– Булат Галимович, вы не правы. Я в полном порядке! – все храбрился Вахрамеев, пытаясь продеть через голову петлю галстука. – Я не смог найти Головко, но я найду Луизу, найду и приведу ее сюда, клянусь честью!
– Эх, зря я сказал… – вздыхал Шамсиев.
– Ну, что вы волнуетесь! Я не буду искать сам, я подключу всех оперативников, черт побери!
– Только этого мне не хватало… – удерживал его Шамсиев.
– Не бойся, я скажу, что она нужна не тебе, а мне по работе! – не унимался Вахрамеев.
– Ладно, Сережа, – сказал наконец Шамсиев примирительно, – делай, как знаешь, но я бы советовал тебе поехать домой и отдохнуть хорошенько. А завтра мы подумаем вместе…
– Хорошо, – кажется, прозрел молодой следователь, оглядываясь зачем-то по сторонам. – Пожалуй, я так и сделаю. Поеду сейчас домой и позвоню оперативникам. Пусть найдут ее. А заодно закажу вам билет на обратную дорогу. Вы едете поездом?
– Да, утренним… утренним, – проводил его до двери Шамсиев, который и сам чувствовал себя страшно усталым.
– Тогда я поймаю такси и в два счета буду дома. Я постараюсь разыскать ее и в случае чего позвоню. Ждите меня завтра утром, я непременно заеду…
Когда Шамсиев встал, выспавшись, в его распоряжении оставалось еще целых два часа.
Мысль о том, что Вахрамеев уже, вероятно, заказал билет и вскоре явится за ним, успокаивала, не давала повода для волнений.
Как всегда, он сделал короткую разминку, принял теплый душ и, облачившись в махровый домашний халат, вышел на балкон подышать утренним воздухом.
День обещал быть погожим. Небо отливало голубизной. Ночью прошел сильный дождь, и сад под балконом сиял чистотой и свежестью.
Глотнув порцию прохладного, напоенного влагой воздуха, Шамсиев закрыл глаза и застыл, затаив дыхание.
Ему вдруг захотелось стоять так, стоять, не раскрывая век и не думая о предстоящей дороге, взмыть потом эдак неожиданно в голубую высь неба, пролететь над землей, над бескрайними просторами и приземлиться в Москве, у самого своего дома, у подъезда, подняться на свой этаж, распахнуть двери квартиры…
И хотя ему было грустно от мысли, что приедет он в совершенно пустую квартиру, где не встретят его ни жена, ни дочь, ни даже их домашняя собачка, все равно ему не хотелось предстоящего долгого пути, где его ожидали бессонница и раздумья.
Открыв глаза и окинув еще раз долгим, задумчивым взглядом сад, крыши домов поблизости и вдали, Шамсиев оставил балкон и, вернувшись в комнату, стал складывать вещи…
У него уже все было готово, когда со стороны улицы послышалось урчанье машины и, спустя минуту-другую, в дверях появилась худощавая фигура Вахрамеева.
Бледный, заспанный, с темными кругами под глазами, следователь угрюмо поздоровался с Шамсиевым, слабенько, не по-мужски, пожав ему руку, и, следуя приглашению своего патрона, уселся за стол.
Шамсиев налил ему крепкого чаю. Сам тоже присел рядом, взял чашечку.
– Ты что это грустный такой? – спросил он, посмотрев на следователя чуть насмешливыми прищуренными глазами. – Уж не болеешь ли?
– Не знаю, – буркнул Вахрамеев, отпив несколько глотков чая и пряча взгляд. – Плохо спалось ночью, чушь всякая снилась… Да! Вы, вероятно, еще не знаете, этой ночью умер Борин…
– Что ты говоришь! – сразу помрачнел Шамсиев. – Надо же! Жаль беднягу… Но что поделаешь, это должно было случиться рано или поздно. Когда его будут хоронить?
– Завтра, после полудня.
– Кто-нибудь взял на себя расходы по погребению?
– Да. Шейнин и та женщина, его бывшая жена…
Какое-то время оба молчали, тихо попивая чай и каждый блуждая в своих размышлениях, пока Вахрамеев не оторвался от своей чашки и не произнес стыдливо и угрюмо:
– Ругаете, наверное, за мою вчерашнюю ретивость? Развезло меня здорово. Жена сегодня с утра принялась пилить. Говорит, был похож на циркового клоуна…
– Серьезно? – улыбнулся Шамсиев. – А мне почему-то ты напомнил Фанфана-Тюльпана, все норовившего проникнуть в королевский замок. Правда, из товарищеской солидарности.
– Кажется, припоминаю что-то… – хмурил брови Вахрамеев.
Шамсиев, как ни велико было искушение разузнать хоть что-то о Луизе, тоже не стал задавать ему лишних вопросов, и лишь вспомнив о предстоящей дороге, поинтересовался:
– Как с билетом, Сергей? Я ведь уезжать сегодня собрался…
– С билетом все в порядке, Булат Галимович! Меня тут другое беспокоит.
– Что именно? – Шамсиев удивленно посмотрел на него и отодвинул в сторону чашку с чаем.
Вахрамеев долго раздумывал.
– Скажите, Булат Галимович, – решился он наконец. – Что вы будете делать, когда вернетесь домой?
– Не понимаю тебя, Сережа…
– Я про вашу работу, про будущее.
– Ах, вон оно что! Ну, тогда так. С работой мне, по-видимому, придется расстаться. В прокуратуре федерации в любом случае не останусь. Ну, а дальше видно будет. А ты, я вижу, уже слышал про мои приключения…
– Понимаете… Заезжал в прокуратуру, видел там Александра Петровича, и он поделился, знаете, так, по-дружески. Старик здорово за вас переживает. Он звонил при мне в Москву, докладывал руководству о результатах расследования. Там остались довольны. Похвалили вас. Козеватов, оказывается, уходит на пенсию…
– Бог всегда посылает штаны, когда уже нет зада… – сказал с горькой усмешкой Шамсиев и добавил после короткого раздумья: – Что бы они там ни говорили, я не привык менять своих решений… Из прокуратуры я все равно уйду, и из Москвы уеду. Пропади все пропадом!
– И куда же? – с сочувствием взглянул на него Вахрамеев.
– Скорее всего, в Казань, к себе на родину.
– С женой?
– Увы, Сережа, жены у меня теперь уже нет. Ушла к другому, пока я распутывал тут ваше дело…
– Значит, я как в воду смотрел…
– Как тебя понимать?
– Да, это я просто так, к слову… – сразу замялся Вахрамеев и как бы ненароком взглянул на часы. – Э-э, Булат Галимович, так мы ведь эдак и на поезд опоздаем! Давайте посидим минутку перед дорогой – и сразу прямиком на вокзал!
Как в день его приезда мелькали за окнами автомобиля разноцветные дома, выстроившиеся по обеим сторонам улиц, опять блестели в лучах солнца золотые купола церквушек, опять стояли в изумрудном сиянии сады и скверы.
И, думая о своем предстоящем отъезде и медленно прощаясь с этим простым и по-своему сложным городом, Шамсиев пытался сопоставить свое нынешнее настроение с тем, которое он испытал в день приезда.
Сказать, что все пришлось ему здесь по душе, было бы неправдой. Что ни говори, а город оставался для него чужим.
Но было вместе с тем какое-то странное ощущение, что, уезжая отсюда, он оставляет здесь частицу то ли своей души, то ли своего тела – он и сам не мог сказать точно. И, возможно, частицей этой были те капли крови, которые пали на кладбищенскую землю той злополучной ночью, ушли в нее и остались в ней навечно. Он как бы породнился с этой землей, побратался и потому чувствовал, что ему никогда не забыть этого города, этих дней, тяжелых и напряженных, которые он провел в нем, эту несчастную женщину, покоящуюся в тихой глуши городского кладбища и, в конце концов, этого старого, принявшего смерть режиссера, его таинственную жену, так искусно сыгравшую роль женщины-призрака.
Да… Разве можно забыть все это! И ее, Луизу, эту милую, славную девчушку с черными, как смородинки, глазами…
Шамсиеву казалось почему-то, что Вахрамеев, молча сидевший с ним рядом, знает гораздо больше о Луизе, чем он, и его сжигало желание попытаться выведать от него хоть самую малость об этой девушке. И в то же время мысль о том, что Вахрамеев сам не хочет ничего сказать ему, сдерживала его, да и стоило ли проявлять перед молодым следователем свою слабость.
Так они молча доехали до вокзала. Поезд уже стоял на путях, готовясь к отправлению.
Шамсиев остановился на перроне.
– У вас пятый вагон, Булат Галимович, – подсказал ему Вахрамеев. – Да вот он, почти рядом! В тот день, когда вы приехали, кажется, шел дождь, – а сегодня, видимо, отличная погода… Да, чуть не забыл! Вы поедете во втором купе. Вас там встретят и передадут билет…
– Что-то ты мудришь, Сережа! – с улыбкой покачал головой Шамсиев.
Ему показалось странным, что Вахрамеев не хочет проводить его до вагона, зайти в купе. Но он не стал проявлять своего недоумения.
Они встали друг против друга. Шамсиев протянул коллеге руку.
– Ну, бывай здоров, Сережа! Спасибо тебе за все!
– До свидания, Булат Галимович! Счастливого вам пути! Хочется так много сказать, ей-богу! Но мы – мужчины, и нам не пристало упражняться в чувствительности. И все же… Знаете, встретившись с вами, я словно бы окунулся в какой-то удивительный мир, мир поисков и надежд. И этот мир не из области фантастики. Он реален и многому научил меня… Спасибо вам! Я буду всегда вас помнить. Найдется время – черкните хотя бы пару слов. Как у вас все сложится дальше, мне это не безразлично, поверьте…
Слова молодого коллеги прозвучали настолько искренне, что Шамсиев не удержался, притянул его к себе, и они крепко обнялись.
Проводница, не сказав ни слова и не спросив даже билета, пропустила Шамсиева в вагон. По узкому проходу, уже заполненному одетыми по-дорожному пассажирами, он пробрался к своему купе.
Открыв дверь, он застыл в удивлении.
За столиком, на котором стояла обычная стеклянная банка с букетом ярких живых цветов, улыбаясь, сидела Луиза…
Широкое, вычищенное до блеска окно открывало вид на хорошо знакомую окраину, за которой начинались потемневшие уже снежные поля. Верхушки холмов, похожие на облысевшие головы вросших в землю великанов, чернели проталинами. Еще дальше, у самого горизонта, – наглухо окутанные дымкой стояли в задумчивости леса. Ярко и приветливо светило полуденное солнце.
Полюбовавшись красками рано пришедшей весны, Ахмеров отошел от окна и посмотрел на часы. Что-то долго не было шефа…
Полчаса назад прокурор пригласил его в кабинет, велел взять из архива одно прекращенное около года назад уголовное дело и дожидаться его, намекнув на то, что им предстоит пойти к первому секретарю райкома партии.
Интересно, зачем понадобилось это дело секретарю? Да и сам он, Ахмеров, – ведь известно, что вел уголовное дело тогдашний следователь Бердников. Лишь он один знает назубок материалы следствия. А впрочем, где его искать сейчас? Бродит, небось, где-нибудь со своим ружьишком…
Послышался звук закрываемой двери, шаги – и в кабинет вошел прокурор, высокий, статный, интеллигентный.
– Ахмет Шарипович, вы готовы? – сухо спросил он, заправляя под шапку волнистые каштановые волосы, придававшие его открытому лицу какое-то особенное благородство, но, увидев, что Ахмеров уже одет и ждет его, лишь махнул рукой, осведомившись на всякий случай: – Дело-то не забыли взять?
– Не забыл, Игорь Антонович. Здесь оно, – ответил Ахмеров и для убедительности похлопал ладонью по кожаному бочку портфеля.
– Тогда идемте. Байрам Исмагилович ждет…
Кабинет секретаря райкома был просторен, уютен и, казалось, вбирал в себя всю яркость и свежесть теплого весеннего дня. Большие, чуть приоткрытые окна с легкими, почти прозрачными шторами по бокам. Стены отделаны крупными матовыми плитами, в центре – барельеф вождя. Посреди кабинета два узких, приставленных друг к другу стола и два ряда невысоких мягких стульев. Возле боковой стенки, снабженный электролампой и письменными принадлежностями, еще один столик. За ним и сидел хозяин кабинета.
Сросшиеся на переносице густые с проседью брови, прямой взгляд чуть раскосых карих глаз, орлиный нос и раздвоенный подбородок выдавали в нем человека волевого, решительного, а строгий темно-серый костюм, такого же цвета с полосками галстук и сияющая белизной сорочка подчеркивали изысканность и аккуратность.
Кто-то из работников райкома говорил Ахмерову, что до войны Давлетбаев окончил юридическую школу, на фронте был членом военного трибунала, о чем он сам якобы всегда рассказывает с гордостью. До этого Ахмерову приходилось раза два бывать на приеме у секретаря. Эти встречи убедили его: в правовых вопросах Давлетбаев отнюдь не новичок. Знал, вероятно, об этом и прокурор.
Секретарь с минуту сидел молча, словно изучал вошедших. Затем, пригласив сесть, потянулся рукой к лежащей на краю стола папке, извлек из нее несколько исписанных листов, сложенных вместе и сцепленных скрепкой. Неторопливо перелистал их:
– Васильева Полина Ивановна… Вам эта фамилия известна, надо полагать…
Прокурор утвердительно кивнул головой. Глаза его под стеклами очков казались прищуренными и чуть настороженными. Ахмеров продолжал сидеть неподвижно и лишь морщил лоб. Знакома ли ему была эта фамилия? И знакома, и нет. Когда он приехал сюда из другой области, чтобы заменить уходившего на пенсию следователя Бердникова, тот как раз завершал расследование дела Васильевой… Бердников не делился впечатлениями, не заходил к нему искать «вторую истину», как это обычно принято у следователей, но несколько раз жаловался, возвращаясь с ним домой после работы: «Ох, и замучился я с этой председательшей!..» А потом он дело закрыл, сдал Ахмерову все числившееся за ним казенное имущество и уехал, навсегда поселившись в одном из таежных уральских поселков, чтобы «охотиться на глухарей и забыть про уголовный кодекс».
– Этим делом, кажется, занимался Бердников? – как бы отвечая мыслям Ахмерова, продолжал секретарь. – Да и вы, наверное, Игорь Антонович, оставались не в стороне.
– Верно, Байрам Исмагилович. Дело это я помню хорошо.
– Дело-то да. Ну, а лично Васильеву, как человека, вы знаете?
– Видите ли, Байрам Исмагилович, – сконфуженно улыбнулся прокурор, – мы, говоря конфиденциально, изучаем личность каждого подследственного, стараясь ничего не упустить…
– Подследственного?.. Но, Игорь Антонович, подследственной, уж коли вы так выразились, она стала не сразу вот, вдруг. Была председателем исполкома сельского Совета. Вы понимаете? Органа Советской власти на селе! – Давлетбаев откинулся на спинку стула. – Да и не в одном этом дело. Жизнь этой женщины необыкновенна, если вы знаете. Смолоду осталась без мужа. Умер ребенок… Другая бы на ее месте света белого стала сторониться. А она была передовым комбайнером, бригадиром. Окончила заочно техникум. Орденом три года назад награждена… – Секретарь остановился, нахмурил брови и произнес, сокрушаясь: – Да, плохо, очень плохо получилось. А ведь я знал: эта женщина нуждается в помощи… – Он перевел взгляд на бумаги, которые все держал в руке, выбрал нужный листок. – Вот послушайте, что она пишет. – И, как бы задумываясь над каждым словом, начал медленно читать:
«Прошло уже более года. Вот и весна вернулась с добрыми приметами. А у меня на сердце, как и прежде, лед. И дышать тяжело, и сон не приходит. Как будто бы и окончилось это недоразумение с золотыми серьгами, оставили меня в покое. Но вся беда в том, что окончилось, а не решилось. Иначе не было бы так тягостно на душе. Да и по глазам людей вижу: нет у них полной веры в мою невиновность. Смотрят и будто говорят нутром своим: не очистилась ты еще, не искупила греха своего. Но как убедить их мне, простой одинокой женщине, если и люди, специально призванные для этого, не смогли их разуверить. Так вот и хожу я с клеймом на лице и на сердце, и словно бы нет никому до этого дела. Прошу, не поймите меня превратно. Работой и всем необходимым я обеспечена. Но не могу я жить так дальше. Не могу больше сносить глухого людского молчания…»
– Глухого людского молчания… – повторил Давлетбаев. – А ведь и в самом деле, что может быть тяжелее этого?
Он отложил письмо и испытующе посмотрел на прокурора.
– Скажите, Игорь Антонович, откровенно: по-вашему, слова эти не пробуждают мысли о необходимости более тщательного расследования?
Прокурор растерянно развел руками.
– Простите, Байрам Исмагилович, но прокуратура занималась делом Васильевой целых два месяца. Выполнены все необходимые следственные действия. Они нам представляются исчерпывающими.
Слушая этот разговор, Ахмеров первый раз за все время их совместной работы вдруг почувствовал какое-то неудобство за своего шефа, которого он знал как человека чуткого, внимательного, справедливого. «Не слишком ли он упрощает суть разговора? Ведь дело-то, кажется, действительно не из обычных?»
Ответ прокурора не удовлетворил секретаря райкома, и он сыронизировал:
– Вы знаете, Игорь Антонович, древним людям, пока они плутали в собственных представлениях, тоже казалось, что край земли где-то за огородами…
– Спасибо за комплимент, Байрам Исмагилович, – сказал обиженно прокурор, – но в данном случае край земли определен границами законченного уголовного дела, которое находится у меня в портфеле. И нас никто не может упрекнуть в ошибке. Васильевой не предъявлено обвинение по необоснованным мотивам, а наоборот, дело прекращено!
– Совершенно верно, прекращено! – встал из-за стола секретарь. – Но как? По каким основаниям? – он прошелся вдоль стола и снова сел на свое место. – Что вы, к примеру, записали в своем постановлении?
Прокурор привычным движением открыл портфель, вытащил из него пухленький томик деловых бумаг в желтой, снабженной номером обложке и замер в вопросительной позе.
– Да прочтите, прочтите, пожалуйста, постановляющую часть! – вывел его из состояния нерешительности секретарь.
Прокурор перевернул дело с обратного конца и, видимо, подчиняясь силе привычки, выработанной на судебных процессах, привстал и, чуть повысив голос, прочитал:
«…Уголовное преследование в отношении Васильевой Полины Ивановны прекратить за недоказанностью ее вины, о чем…»
– Вот видите! – прервал его Давлетбаев. – Прекратить за недоказанностью… В этой формулировке скорее заключена неуверенность, беспомощность, извините, нежели истина, истина, которая, кстати говоря, должна быть результатом любого поиска. Тем более поиска, связанного с судьбой человека!
«Это правда», – подумал Ахмеров, ощущая все большее желание проникнуть в тайну загадочных золотых сережек, которые лишили сна и покоя бывшего председателя сельсовета – женщину драматической судьбы.
– Не обижайтесь, Игорь Антонович, – сказал секретарь райкома, подойдя к сидящему прокурору и положив руку на его плечо. – Я совсем не собирался упрекать вас в бездействии или сводить на нет значения тех следственных действий, которые вами уже выполнены. – Он взял подшивку из рук прокурора и сунул ее в раскрытый портфель. – Но согласитесь, Бердников ведь тоже не чародей. Может быть, упустил что-то… Может быть, слишком торопился на пенсию, а?
Они оба переглянулись и одновременно рассмеялись.
– Словом, я просил бы вас еще раз самым тщательным образом изучить обстоятельства этого дела. И чем скорее, тем лучше.
Последние слова секретаря райкома были обращены к обоим, и, когда Ахмеров встал, чтобы пожать протянутую ему руку, Давлетбаев как-то по-дружески, озабоченно, напутствовал его:
– Продумайте все хорошенько. И, пожалуйста, не торопитесь…
Вагон был почти пуст. Пройдя несколько рядов, Ахмеров положил на полку портфель и расположился поудобнее на сиденье у окна. Расстегнул пальто, снял шляпу. Не любопытство, а скорее профессиональная привычка заставила его поглядеть на попутчиков.
Неподалеку, в углу, сидела молодая пара: кудрявый паренек с удивленно выпученными синими глазами и такая же юная девушка с белыми, распущенными по плечам волосами. Паренек дергался, суетился, что-то нашептывал своей спутнице, касаясь губами ее уха, а та лишь улыбалась уголками маленького рта, опустив ресницы. Чуть ближе разместилась дородная женщина в белом полушубке. Одной рукой она удерживала на коленях объемистую корзину, другой время от времени теребила сидящего рядом, изрядно захмелевшего мужчину, как было видно, – мужа. Напротив них, опершись на палку, дремал сгорбленный старик. Наконец, рядом сидел бледный тощий мужчина с крупным сизым носом и маленькими, чуть виднеющимися в прорези массивных век глазами.
Электричка курсировала между городом и райцентром. В дневное время пассажиров в ней ездило мало. Зато утром и с наступлением вечера вагоны до отказа заполняли рабочие, служащие железной дороги, студенты.
Тощий мужчина пытался заговорить с Ахмеровым, находя связь между ранним наступлением весны и его возможным влиянием на другие времена года. Но Ахмеров разговора не поддерживал: его занимали иные мысли. Вернувшись вчера из райкома, он до поздней ночи просидел над делом Васильевой, изучал его, что называется, до ниточки. И сейчас ему хотелось еще раз переварить все прочитанное, дать волю размышлениям. А поразмышлять было над чем…
История с золотыми серьгами начиналась так.
Жила в Больших Вязах вдова одного закоснелого кустаря, некая Уварова Евгения Ивановна, шестидесяти трех лет. Пенсии она не получала, существовала на сбережения, что остались после мужа. Одиноко жила, нелюдимо. Раз в год к ней приезжала из Баку дочь Анастасия с мужем Николаем Кожемякиным и сыном Володей, которого они, в конце концов, оставили у бабушки. Время от времени наведывался к Уваровой сын ее Петр, капитан дальнего плавания. Разное говорили об угрюмой вдове. Но все слухи и разговоры сводились к одному: не с пустыми руками приезжают к ней дочь с зятем, привозят будто бы разные вещички и продают в деревнях поблизости. Не без выгоды, разумеется. И когда года полтора назад прибыли Кожемякины в Большие Вязы с очередным вояжем, то поступил в милицию тревожный сигнал: Кожемякины втридорога барахлом торгуют, посреди бела дня обирают народ. Исходило это сообщение от председателя сельсовета Васильевой…
Приехала милиция. Произвела у спекулянтов обыск, вещей разных изъяла множество.
Кожемякина арестовали сразу же. Началось следствие…
Суд состоялся через месяц, прямо в селе. Уварову и ее дочь осудили условно. Николая Кожемякина лишили свободы на три года.
А через несколько дней в милицию поступило новое заявление. На этот раз от Евгении Уваровой. Только что избавившаяся от судебных пут старуха, заливаясь слезами и поминая всех святых, уверяла, что Васильева еще до того, как началось следствие, получила от нее лично в виде взятки пару золотых сережек с рубиновыми камешками, обещая поддержку ей и зятю в их предприимчивом деле. После некоторой заминки на квартире Васильевой решили сделать обыск. Инспектора от отдела БХСС, которым поручили первичное разбирательство, чувствовалось, мало верили заявлению! Каково же было их изумление, когда в сундуке, стоявшем в углу прихожей, обнаружили маленькую коробочку, а внутри нее – пару золотых сережек с рубиновыми камнями. Завмаг Поликарпова уверенно опознала сережки, заявив, что недавно их купила в магазине Уварова.
После случилось непредвиденное. Уварова скоропостижно скончалась, предусмотрительно завещав все свое движимое и недвижимое имущество дочери, немедля приехавшей из Баку и окончательно поселившейся в Больших Вязах.
Председатель сельсовета Васильева отвергала заявление Уваровой как клеветническое, но пояснить, каким образом серьги оказались в ее доме да еще в сундуке, так и не смогла. Ничего вразумительного не дала и экспертиза. А что касается Кожемякиной и ее мужа, то те лишь угрюмо пожимали плечами. Вскоре дело было передано в прокуратуру…
Анализируя документы, оформленные и аккуратно подшитые к делу Бердниковым, Ахмеров ни разу не усомнился в его недобросовестности, не подумал о предвзятости старого следователя. Нет, старик поработал на совесть, хотя и тут в конечном счете не исключалась ошибка. Ахмеров хорошо представлял трудности, с которыми сталкивался Бердников. Два человека – и между ними истина! Одного из этих двоих уже нет в живых! И никаких очевидцев. Кто прав? Да, здесь одной лишь логикой не отделаешься! Мог ли Бердников построить обвинение против Васильевой на тех доказательствах, которые удалось добыть в ходе следствия? Мог бы, пожалуй. Серьги-то, в конце концов, найдены в сундуке Васильевой, а не возле ее ворот. Но через толщу уголовного дела проступали три истины, которые невозможно было ни обойти, ни закрыть на них глаза. Васильева получила взятку – и сама же сообщила о преступлении куда следует. Это первое. Второе: зная о заявлении Уваровой, не убрала изобличающее ее доказательство – серьги. Наконец, Уварова утверждала, что преподнесла серьги Васильевой еще до уголовного дела, а завмаг Поликарпова уверяет: серьги были проданы за несколько дней до суда. Как раз в это время Уварова ездила в райцентр получать обвинительное заключение. Эти три истины, вероятно, не только прибавили неуверенности Бердникову, но и побудили его написать в постановлении о прекращении дела весьма отдаленную от конкретности фразу, означавшую, что серьги были умышленно подброшены Васильевой. Кем? Той же Уваровой, например. Васильеву такой незакрепленный фактами вывод не устраивал. Она хотела полной реабилитации…
Ну, а что может сказать об этих серьгах он, Ахмеров? Ничего, пока ничего. После окончания следствия серьги были возвращены дочери Уваровой. Ахмеров видел их лишь на фотоснимке в деле, да и то в черно-белом изображении. Может, они были настолько красивы, что сломили волю Васильевой, сбили ее с толку или просто вызвали ту минутную слабость, которая иногда толкает людей на роковые поступки. А может, их появление в доме Васильевой чистая случайность, может, они и в самом деле суть зловещей клеветы?
Клевета… С нею у Ахмерова свои личные счеты.
Жили они тогда в небольшом селе на берегу Волги.
Отец Ахмерова, красавец-великан с добрыми живыми глазами и копной вьющихся черных волос, был известен в округе как превосходный сельский лекарь. «От нашего Шарипа болезнь в болоте прячется!» – говорили о нем крестьяне, собираясь вечерами у рыбацкого костра под крутыми волжскими берегами. Да, с усердием и старанием лечил людей сын Бикмурзы Шарип, видя в этом смысл и радость жизни. Но не менее громкая слава приходила к нему каждой весной, после окончания посевных работ, на Сабантуе. На вершине горы, где, как утверждают, когда-то стоял Пугачев с войском, разгорался этот веселый праздник. Никто из его участников-борцов не выдерживал мощного натиска сельского лекаря. И не было случая, чтобы уходил Шарип с Сабантуя без главного приза – барана.
Совсем иначе выглядела мать Ахмерова, маленькая и легкая, как бабочка. Отец иногда в шутку называл ее принцессой на горошине.
Насколько Ахмет помнил, в их семье всегда царили добрые и мирные отношения. Казалось, и отец, и мать дополняют друг друга, считая пустым делом противопоставлять свои характеры или предъявлять друг другу какие-либо претензии.
С приходом отца в доме все оживало. Мать торопливо вытаскивала из печки ароматные беляши, приглашала всех к столу. Отец снимал шляпу, мыл руки, довольный от исполненного за день дела.
Ахмет вертелся тут же: подавал полотенце, потом мыл руки сам.
Семилетний мальчишка верил, что так будет всегда. Но пришла ночь – осенняя, дождливая, тревожная…
Ахмет лежал под одеялом, свернувшись в клубок, и под завывание ветра думал о ведьмах и страшных дивах, явившихся к нему из сказок, что по вечерам рассказывала мать, сидя за прялкой. Ему было жутко и в то же время приятно от того, что рядом за ситцевыми занавесками спят отец и мать, которые чуть что сразу придут на помощь, прогонят злодеев. И что эти дивы и ведьмы в сравнении с его отцом, играющим тяжелой гирей, как мячиком!
И вдруг стук, негромкий, притаенный…
Дрожащими руками мать зажгла лампу, открыла дверь. Накинув на плечи старый пуховый платок, застыла у стола в каком-то тревожном ожидании.
Их было трое: двое штатских и один в военной форме. Они подозвали к себе отца, что-то сказали ему. Отец начал одеваться, лицо его было бледным, губы плотно сжаты. «Не беспокойся», – сказал он матери, потом подошел к нему, Ахмету, ласково потрепал по щеке теплой рукой – и ушел. А на улице выл ветер, дождь по-прежнему бил в стекла…
Долгое время об отце не было известно ничего. И только через два года чья-то добрая рука переправила им небольшой клочок бумаги, на котором тушью или ваксой было нацарапано: «Я жив и здоров. Нахожусь далеко от вас, наверное, сами догадываетесь где. Написал две жалобы по поводу случившейся несправедливости. Надеюсь, разберутся. Знай, Мавлида: я ни в чем не виноват. И береги сына. Береги ради справедливости на этой земле. Ваш Шарип». А через два года администрация какой-то сибирской колонии сообщила о тяжелой болезни и смерти Шарипа Ахмерова.
Лишь много лет спустя раскрылась мучительная тайна ареста отца. Тихий, неприметный на вид сосед Габдулла, умирая, поведал матери Ахмета в присутствии всей родни о своей тайной и безответной любви к ней, которая заставила его взять на душу грех – написать в НКВД письмо, преисполненное черной клеветы и глухой зависти к своему соседу…
Ахмерову стало не по себе. Смущенно оглядевшись, он припал к окну вагона, желая хоть как-то отвести нахлынувшие чувства и тяжелые воспоминания.
«Какое голубое небо»! – удивился он. Оно и в самом деле было настолько ясным и голубым, что березы за придорожной полосой, казалось, тихо погрузились в легкую, бирюзовую дымку. И от этого повеяло таким весенним теплом, что сердце, наполненное тревогой, снова забилось ровно и спокойно.
Ахмеров подумал: жизнь из окна мчащегося поезда смотрится, как веселый рисованный фильм. Только что набежала вереница берез, и вот уже они где-то позади, в конце поезда. На смену им, словно вышедшие из старой сказки, показались бревенчатые избы с резными крашеными ставнями. Бородатый мужичок в цветастой душегрейке сбрасывал с навеса сено, а снизу, нетерпеливо вытянув шеи, стояли два маленьких теленка… Сверкая новенькими ведрами, кокетливо вышагивала к колодцу деревенская красавица… У обочины дороги молодой паренек в форме сотрудника ГАИ проверял документы у маститого шофера.
В голову пришла мысль об участковом инспекторе. Вечером Ахмеров связался с ним по телефону, просил встретить на станции. Тот охотно согласился. Ахмеров был знаком близко со многими оперативными работниками из райотдела. А вот с участковым инспектором Мироновым иметь дело раньше не приходилось. Он знал, что Миронов приехал откуда-то из Сибири, причем почти в одно и то же время, что и он. Раза два он видел его на совещании в милиции. Высокий, приятной наружности старший лейтенант, как помнится, блондин. Было еще что-то отличительное в его внешности. Но что именно, Ахмеров вспомнить не мог: слишком мимолетным было их знакомство.
Ахмеров взглянул на часы. Ехать оставалось не так уж много.
На станции Ахмерова ожидал приземистый уазик. Круглолицый молодой шофер в серой солдатской шапке и кирзовых сапогах, увидев Ахмерова, живо выскочил из кабины и приветствовал его по-военному:
– Здравия желаю, товарищ следователь!
Ахмеров протянул ему руку. Пожатие у шофера было крепким и жестким, как у боксера.
– Прислал Миронов? – спросил он, заметив, что в машине никого нет.
– Машину? – уточнил шофер. – Да, точно. Миронов. Сам остался в Предлесье. Километра два отсюда. Извинение просил передать… – Он обнажил в улыбке ровные крепкие зубы. – Да вы не беспокойтесь. Мы его на обратном пути захватим.
– Предлесье… Там случилось что-нибудь?
– Видать, есть что-то. Едем, понимаете, по улице – выбегает женщина, плачет, машет рукой. Алексей Николаевич велел остановиться. Сам остался, а меня вот послал вас встречать.
Он открыл дверцу кабины:
– Садитесь, пожалуйста!
Ахмеров хотел занять место рядом с шофером, но подумал, что в машину должен сесть участковый, захлопнул дверцу.
– Спасибо, я лучше сюда!
Он расположился в салоне, отгороженном от кабины низенькой перегородкой.
Машина обогнула элеватор, пересекла железнодорожное полотно и, миновав небольшую рощицу, выехала на ровное поле, по которому тянулась грязная, лужистая, но еще мерзлая дорога.
Впереди на пригорке виднелась деревня. За нею синели безбрежные леса.
Шофер, который сначала показался Ахмерову разговорчивым, сидел теперь молча, не решаясь, видимо, заговорить первым, и следователь решил сам нарушить молчание:
– Председатель колхоза у вас молодой или старый?
– Зубков-то? – обрадованно поддержал его шофер. – Да лет за шестьдесят будет. Седой уж весь. А так мужик еще крепкий… С Алексеем Николаевичем у них полные лады!
– А что, есть и такие, с которыми у председателя не лады? – хитро прищурил глаза Ахмеров.
– Да нет! – смущенно ответил шофер. – Я не то хотел сказать. Просто у нас считают, что люди они разные, а поняли друг друга сразу. – Он чуть засмеялся. – Алексей Николаевич о себе рассказывать не любит. Вот я и решил заранее… Человек он простой, душевный, с людьми умеет ладить.
– Ну, спасибо, что проинформировал! – сказал следователь как можно мягче и доброжелательней, чтобы окончательно не смутить своего собеседника, который явно хотел сделать что-то хорошее, и про себя подумал: «Ничего, смышленый парень!»
Между тем машина уже въезжала в деревню. Впереди Ахмеров увидел стоящего посреди улицы человека. Вскоре он уже явственно различил: участковый!
Едва машина остановилась, как Миронов, щурясь на солнце и сияя голубизной глаз, подошел к кабине.
– Магомет не напрасно ждал, что гора однажды явится к нему! – с нарочитым восточным акцентом произнес он, пожимая Ахмерову руку, и тут же, зажмурившись, широко улыбнулся.
Ахмеров вспомнил: вот она, та особенность, которая все никак не приходила ему на ум в поезде! Перед тем как улыбнуться, участковый закрывал глаза, будто стесняясь своей улыбки.
Они представились друг другу и сразу же условились говорить на «ты».
– Извини, что не встретил, как полагается, – сказал Миронов, когда расселись по местам и машина тронулась. – Непредвиденный случай…
– Пустяки! – махнул рукой Ахмеров. – Все было как надо. А что у тебя тут произошло?
Участковый снял фуражку и, вынув носовой платок, провел им по крутому гладкому лбу, светло-русым волнистым волосам.
– Ничего особенного. Есть тут один… Последний из могикан, так сказать. На днях отправляем его в лечебно-трудовой профилакторий… – В глазах участкового заиграла смешинка. – Так вот могиканин этот взял на прощание бутылочку и зашел к соседу. А тот недавно с лечения вернулся. Жена его увидела инородную посуду на столе да и хвать по ней скалкой. Бутылка вдребезги. Могиканин в сердцах – на жену. Сосед на него. И началось…
Все рассмеялись…
По обеим сторонам дороги пошел великолепный дубовый лес. Разбуженные шествием весны гиганты, казалось, тяжело потягивались после долгого и крепкого сна, устремив вверх свои узловатые могучие руки. Устоявшийся сумрак манил в глубь таинственного лесного безмолвия.
– Красиво, правда? – сказал Миронов, увидев, что Ахмеров уставился в окно.
Следователь кивнул. Он и вправду был весь во власти пленившей его природы.
– Да, места здесь знатные, – продолжал участковый. – Тебе они, надо полагать, напоминают родные места вашего поэта? – И он вдруг прочитал вполголоса:
Ахмеров посмотрел на него с изумлением.
– Ты знаешь Тукая?
– А что, разве для того, чтобы быть русским, надо знать только Пушкина?
Ахмеров не нашелся сразу, что ответить.
Наступила пауза. Машину сильно тряхнуло на повороте, и шофер подчеркнуто возвестил:
– Приближаемся к «Воротам Любви»!
– Притормози, Костя! – попросил Миронов и, когда машина сбавила ход, обернулся к Ахмерову: – Погляди на это творение!
С краю дороги великанами стояли два огромных дуба, а между ними – маленькая тоненькая березка. Дубы сплелись над хрупким деревцом мощными ветвями, словно схватились в грозном поединке, решая, кому будет принадлежать их белоликая соседка, да так и застыли в схватке, не одолев друг друга.
– «Ворота Любви» – гордость здешних старожилов! – пояснил Миронов. – Про эту лесную скульптуру ходят целые легенды… Когда-то в этих местах жили две сиротки: брат и сестра. Она была писаной красавицей, а он – добрый молодец, косая сажень в плечах. Однажды братец ушел на охоту. Тут же появился злой колдун, схватил красавицу и умыкнул в свои хоромы. Погоревал братец, погоревал, взял хлеба горбушку и отправился на поиски. Случилось, что мимо тех мест проезжал славный удалой богатырь. Прогнал он прочь колдуна и вызволил из плена красавицу. А когда возвращался с нею, то повстречали они братца. Не захотел тот отдать удальцу сестру свою, вступил с ним в единоборство. Пока они боролись, злой колдун и заколдовал всех троих: молодцов превратил в дубы, а девицу – в березку белую. Так и стоят они с краю дороги, зимой укутываясь снегом, а весной распускаясь зеленой листвой. И напоминают людям: не мешайте любви, всегда открывайте ей ворота!..
Закончив рассказ, участковый посмотрел в окно.
– Ну вот и подъезжаем. Как говорит наш председатель Зубков, Большие Вязы справа по курсу…
У подножия крутой горы, всю вершину которой занимал густой еловый лес, показались бревенчатые избы.
Машина, миновав деревянный мостик, въехала на главную улицу. Вскоре она уже остановилась возле двухэтажного белокаменного здания, в котором, судя по вывескам у входа, размещались сельсовет и правление колхоза.
– Начнем с визита к председателю колхоза, пожалуй? – сказал Миронов, вылезая из машины.
Предложение было вполне уместным, и Ахмеров, ответив кивком головы, молча последовал за участковым.
Кабинет председателя находился на втором этаже. Сидевшая в приемной миловидная секретарша, едва увидела их, сразу же оторвалась от пишущей машинки.
– Заходите, пожалуйста! Павел Степанович ждет вас… – улыбнулась она приветливо.
В дверях их встретил небольшого роста коренастый старик с толстыми и короткими, как лапы медведя, руками. Смуглое по своей природе лицо его казалось еще темнее – видимо оттого, что его обрамляли белые, словно облитые молоком волосы, под крупным прямым носом, как у моржа, свисали седые прокуренные усы. Синие глаза старика смотрели с прямотой и ясностью.
– Ахмеров Ахмет Шарипович. Не так ли? Мне тут уже звонили из райцентра… Ну, а я Зубков Павел Степанович! – любезно отрекомендовался он, приглашая их в глубь кабинета. – Как добрались?
– Спасибо, Павел Степанович. Отлично! – отметил следователь, бросив взгляд на красовавшийся на тумбочке в углу сноп прошлогодней пшеницы.
– Ну и слава богу! – деловито сказал Зубков. Голос у него был низкий, хриплый. – Вот и мы здесь стараемся не подкачать. Весна нынче, сами видите, скорая выдалась. Так и тычет, так и тычет в шею… Должно, год жаркий намечается. Вон даже дед Пахом, что три года уже лежит на печи с хворью, и тот сегодня выбрался на улицу. Про трактора да сеялки спрашивал… – Он зычно рассмеялся, потом краем глаз поглядел на участкового, будто ища поддержки. – А вы, как я слышал, по письму Полинки нашей приехали?
Ахмеров кивнул.
– Да… – председатель озабоченно вздохнул, нахмурил брови.
– Что так тяжело, Павел Степанович, может, у вас по этому поводу есть какое-то мнение? – поинтересовался следователь.
В это время в дверь просунулась кудрявая женская головка.
– Ой, Алексей Николаевич! Как хорошо, что вы здесь! Вас искал Прохор Ильич. Зайдите к нему на минутку, пожалуйста!
Головка тут же исчезла.
– Я сейчас… – поднял руку участковый и, быстро встав с места, вышел из кабинета.
– Видите, – кивнул ему вслед Зубков. – Без Алексея Николаевича ни дня, ни часа. Одно слово: у-част-ко-вый!
Председатель подошел к окну и, открыв форточку, закурил. Попыхивая трубкой, удовлетворенно кашлянул и повернулся к Ахмерову:
– Раньше наш участок обслуживали люди из райотдела. Кто придется. А потом вот должность участкового дали. Сначала работал Хаминов Иван Тимофеевич. Хорошо трудился, но свалил его инфаркт и – само собой – пришлось проводить на пенсию. И тут появился наш новый участковый. Не сразу нашли мы с Алексеем общую гавань… Скажу, к примеру, заходит он ко мне недельки через две, как его участковым назначили, и говорит: «Деньги мне нужны, Степаныч. Приличная сумма нужна». А я ему: всем нужны деньги, милый мой. И я бы от них не отказался… «Да не лично мне нужны, – смеется он. – Хочу я в нашем селе опорный пункт обосновать. Они уже во всех городах имеются и действуют успешно». И давай рассказывать про эти самые опорные пункты. Тут Прохор Ильич, наш председатель сельсовета, был. Насторожились мы: экий хват, думаем, выискался! Работает без году неделю, а уже хочет из деревни город сделать. – Зубков негромко засмеялся, поправил усы. – Слушали мы его, слушали, да и не выдержали наконец. А не боишься, мол, что и деньги наши, и опорный пункт твой просто-напросто в трубу вылетят, ведь это тебе не доску прибить? Не растерялся тогда Лешка. У нас как раз намедни случай был: один шофер по пьянке разбил машину, груз ценный попортил и человека, что ехал с ним в кабине, покалечил. Так Миронов мне это дело так преподнес, что хоть за голову хватайся! Вместе с нашим экономистом подсчитали все до копейки: и деньги, затраченные на обучение шофера, и стоимость машины с грузом, и разницу между зарплатой и пенсией, что доплачиваем пострадавшему. Цифра, я вам скажу, получилась внушительная. Переговорили мы между собой, с районным руководством посоветовались и решили: быть в нашем селе опорному пункту. Здание за четыре месяца отгрохали. Миронов глаз со строителей не спускал, пока не закончили объект. А потом, гляжу, стал людей себе подбирать, советы, оперативные отряды какие-то создавать… – Он опять рассмеялся. – И меня, старика, пришвартовал к этому делу. Не отговорился… Скажу вам честно: не зря он все это затевал. Порядок стал в колхозе, что надо!
Председатель затянулся в последний раз, повертел в руках трубку и, высыпав пепел в урну, вернулся к столу.
– Да, вы меня тут насчет Полинки спрашивали… Так вот, скажу вам от чистого сердца: не верю я в эти слухи насчет сережек и прочего. Хоть казалось бы все против нее, а я не верю. Просто хорошо знаю Полинку. Может быть, даже во много крат лучше, чем другие. И поймите, не может, не может она…
Он недоговорил: в кабинет вошли Миронов и с ним еще какой-то высокий худощавый человек в щеголеватом светлом костюме, на лацкане которого поблескивал депутатский значок.
Следователь, повинуясь привычке, поднялся с места. Миронов представил ему вошедшего:
– Познакомьтесь, Ахмет Шарипович. Это наш председатель сельсовета товарищ…
– Шамаев Прохор Ильич! – с манерной улыбкой отрекомендовался тот и несмело, словно обладал недюжинной силой, пожал руку.
Это был человек лет сорока пяти, кареглазый, с чуть заостренным носом и выступающим вперед подбородком. Редкие русые волосы как бы протекали тонкими струйками через его обширную лысину и завитушками спускались к бровям.
– Очень хорошо, что вы приехали, Ахмет Шарипович! – многозначительно сказал он, когда все расселись. – Мы тут оказались в весьма затруднительном положении… – Он неловко потер руки, словно не решаясь говорить дальше.
Ахмеров успел заметить: Зубков скользнул по фигуре Шамаева неприязненным взглядом.
– Дело в том, Ахмет Шарипович, – продолжал Шамаев, – что поведение нашего бывшего председателя исполкома сельского Совета Васильевой Полины Ивановны, из-за которой, как я слышал, вы и приехали, становится странным и в некотором роде нетерпимым. Так вот, на завтра у нас назначено заседание исполкома, было бы неплохо, если бы вы согласились принять в нем участие.
Ахмеров недоумевающе улыбнулся.
– Простите, Прохор Ильич, я вас не совсем понимаю… В качестве кого вы предлагаете мне принять участие в заседании исполкома и для каких целей, если не секрет?
– Мы, знаете ли… с Алексеем Николаевичем посоветовались… – Шамаев замялся и неуверенно взглянул на участкового.
Зубков, доселе сидевший в угрюмом молчании, вмешался:
– Да говори же ты прямо, Прохор Ильич! – сказал сердито и встал из-за стола. Сделав несколько шагов по комнате, снова задымил трубкой, успокоился и докончил уже более мягким тоном, обращаясь к Ахмерову: – Тут Прохор Ильич собирается Полинку из депутатов отзывать. Заседание исполкома по этому вопросу даже назначил. А рука, видно, дрожит. Поддержка авторитетных лиц требуется. Вот он и решил привлечь вас на свою сторону…
– Зря вы так, Павел Степанович, – нахмурился Шамаев. – Вам ведь хорошо известно, что не во мне дело. Я понимаю: Васильевой пришлось нелегко. Но нельзя же раскисать до такой степени. Замкнулась, понимаете ли, в себе. Устранилась от всякой общественной работы…
Голос председателя сельсовета звучал все более довольно, и лишь опытным слухом Ахмеров улавливал в нем фальшивые, наигранные нотки.
– Даже на сессии перестала ходить! Волком на всех смотрит. А за что, спрашивается? Депутаты все видят, Павел Степанович, все! И мы не можем каждый раз молчать, пускать в глаза пыль…
Шамаев в раздражении подтянул галстук и замолчал, уставившись неподвижным взглядом в сноп пшеницы.
– Говорить вы можете хорошо, Прохор Ильич, это мы все знаем, – проворчал Зубков. – Но скажите, положа руку на сердце, сами-то вы хоть раз побывали у Полинки, разговаривали с нею, пробовали понять и почувствовать тоску ее души?
Шамаев лишь улыбнулся и укоризненно покачал головой.
– Ай, ай, ай, Павел Степанович! Как вы любите иногда погорячиться. И все зря. Конечно же, пойти к Васильевой – дело несложное. Но поймите, в моем положении это не совсем удобно. Полина Ивановна незамужняя женщина. Живет совершенно одна. Я тоже, как вам известно, вдовец. И не забывайте, в конце концов, я занимаю пост, оставленный ею и оставленный отнюдь не добровольно. Где гарантия, что она, да и все остальные не истолкуют мое посещение как попытку умиротворения?
– Гарантия, умиротворение… Эх, Прохор Ильич, Прохор Ильич… – обронил в сердцах Зубков и отвернулся к окну, продолжая курить свою трубку.
Продолжать разговор дальше не имело смысла, и следователь решил, наконец, вмешаться – подвести черту.
– Теперь я, кажется, понял вас, Прохор Ильич, – деловито сказал он. – Мне жаль, но участвовать в заседании я не смогу. Не смогу по двум причинам. Во-первых, на сегодняшний день я знаю о Васильевой и ее неприятностях не более, чем вы или любой другой житель этого села. Во-вторых, я как раз и приехал затем, чтобы разобраться во всей этой истории и принять окончательное решение, а для этого потребуется время…
– Вы не могли бы уточнить, – живо заинтересовался Шамаев, – сколько именно времени? – Хотя улыбка сошла с его лица, он по-прежнему пытался быть любезным.
– Не знаю, – пожал плечами следователь. – Но большим запасом времени я не располагаю…
– Стало быть, вы считаете, что заседание исполкома надобно отложить?
– Конечно!
– Ну что же, ясно, – встал Шамаев. – Теперь я, пожалуй, могу уйти.
Как и в начале встречи, он мягко пожал следователю руку и направился к двери. Перед тем как выйти, обернулся и сказал стоявшему у окна председателю колхоза:
– Вот видите, Павел Степанович, оказывается, можно прийти к единому мнению и без излишних баталий…
Зубков ничего ему не ответил. А когда Шамаев вышел из кабинета, сел к столу и спросил у участкового:
– Где решил устроить гостя-то?
– Будет жить у меня, – не задумываясь, ответил Миронов.
– Правильно. Вдвоем веселее и сподручнее… Благих начинаний, как говорится. Пусть сопутствует вам сама матушка-правда.
Участковый инспектор жил в небольшом бревенчатом доме на окраине села. Рядом еловый бор. Неудивительно, что во дворе и вокруг пахло смолой.
– Хорошее ты выбрал местечко! – заметил Ахмеров, ступая вслед за участковым на крыльцо.
– Да, место знатное. Живу словно в сказочной избушке. А воздух – благодать. Побывал бы ты здесь летом!..
Он открыл дверь, прошел вперед и, прежде чем пригласить Ахмерова, включил свет в сенях.
– Проходи, Ахмет Шарипович!
В избе было тепло – Миронов, видно, успел натопить печь, зная заранее о приезде гостя.
Усадив Ахмерова на диван, хозяин вышел в прихожую И сразу же захлопал дверцами кухонного шкафа, зазвенел посудой.
Ахмеров огляделся. На полках книжного шкафа – несколько томов из собрания сочинений В. И. Ленина, «Капитал» Маркса, произведения Чехова, Толстого, Тургенева, Цвейга и, что вызвало у Ахмерова улыбку, маленький томик стихов Габдуллы Тукая. «Интересно, где он мог достать его?» – с невольным любопытством подумал следователь, вспомнив о стихотворных строках, которые прочитал давеча в лесу участковый. Внимание привлек комод, вернее, стоявшая на нем в тоненькой желтой рамке фотография, с которой смотрела ясными, лучистыми глазами очень милая девушка.
– Послушай, Ахмет Шарипович… – В дверях появился Миронов. Некогда служившая форменной одеждой милицейская рубашка широко распахнута на груди, рукава засучены до локтей, через плечо перекинуто кухонное полотенце. Увидев Ахмерова, стоящего перед фотографией, он не стал договаривать начатой фразы, лишь встал с ним рядом.
– Будущая хозяйка дома? – кивнул на фотографию Ахмеров.
– Ага, – обронил Миронов и, помолчав немного, добавил: – Учится на пятом курсе пединститута. Обещала приехать к осени. Насовсем…
– А какой предмет она будет преподавать?
– Историю.
– Историю? Ну и ну! – Ахмеров рассмеялся.
– А что?
– Да ничего особенного. Просто моя жена тоже педагог и тоже преподает историю.
– Вот так совпадение! – в свою очередь засмеялся участковый, блаженно закрыв глаза, и тут же спохватился. – Слушай, ты сбил мои мысли. Ведь я пришел сюда, чтобы посоветоваться с тобой насчет ужина. Располагаю возможностью угостить тебя жареной картошкой и яичницей. Ну как?
– Вполне устраивает, – довольным тоном произнес Ахмеров. – Да, кстати… В моем портфеле должны быть баночка шпротов и кусочек копченой колбасы.
Участковый обрадованно развел руками.
– Ну, тогда…
– Картошка у тебя, конечно, не чищена? – Ахмеров снял пиджак и повесил его на спинку стула.
– Честно говоря, нет.
– Идем, я помогу тебе…
За работой они разговорились.
Ахмеров узнал, что после окончания школы МВД Миронова направили в Новосибирскую область. Начальником горотдела милиции, куда он был назначен инспектором уголовного розыска, оказался фронтовой товарищ его отца. Пока был жив отец, все шло хорошо. Оба держали его, так сказать, в поле своего зрения. Когда же отец умер, отношение начальника как-то изменилось: Миронов стал ощущать излишнюю снисходительность, мелкую опеку: туда не лезь, этого не делай. Может, в этом проявлялась «забота о сыне лучшего друга»? Но так или иначе этот повышенный интерес к своей личности стал его раздражать. На время отпуска он отправился в путешествие по волжским городам. Излазил все от Горького до Астрахани. Побывал и в Казани… («Так вот откуда томик стихов Тукая!»). А в самом конце путешествия заглянул в Уфу, к своему дяде. Он тоже из милицейских. Рассказал ему о своей работе, неудовлетворенности. И родилась идея… В горотдел он уже вернулся, чтобы ходатайствовать о переводе…
– Ты не поддерживаешь теперь никаких связей со своим прежним начальником? – спросил Ахмеров, как-то испытующе посмотрев на участкового.
– Нет, почему же? Переписываемся… Зовет меня обратно. Да что толку! Выбор сделан…
– А как у тебя здесь, на новом месте? Небось, тоже не все гладко?
Участковый, моргая, улыбнулся.
– Тоска была. Да еще какая! Жгучая, нестерпимая. Друзей вспоминал, отца, свою прежнюю работу. – Он повернулся к комоду и с нескрываемой нежностью посмотрел на фотографию. – Хорошо еще, она… Приехала в первые же каникулы. Не приехала, а душу озарила!
– Ну, а сейчас? – Ахмерову этот парень нравился все больше и больше.
– Сейчас, кажется, все в порядке. Привык. И к людям, и к бревенчатым избам, и к еловому лесу, что подступает к самому забору… – Он вдруг оживился: глаза заискрились задорным огоньком. – Ты знаешь, работа все перемалывает. Нет ничего лучшего, что бы так подавляло отрицательные эмоции, сводило их к нулю. И не только работа. Я ведь еще учусь заочно на третьем курсе юрфака… Бывает, конечно, взгрустнется иногда, но что поделаешь. Это, наверное, случается с каждым. – Он помолчал и добавил шутливо: – Не думай, не обойдет и тебя стороной химера грусти.
Ахмеров взглянул на него с удивлением.
– Ты считаешь, что я приехал по скучному делу?
– Зачем же? Скучных дел нет, а есть скучные следователи. Так, кажется, гласит следственная этика?
– Да, но дело не только в этике. Сегодняшняя дискуссия в кабинете председателя – разве она не предвещает интересных ситуаций? Кстати, Зубков… Почему он так защищает Васильеву? Что они – родственники?
– Более чем родственники. Полина Ивановна года два воспитывалась в семье Зубковых…
– Вот как? Я этого не знал. – Следователь задумался на минуту, мысленно оценивая услышанную новость, и снова обратился к собеседнику с вопросом: – А что думаешь об этой женщине ты, как участковый?
– Я? Ну, если, скажем, идти обратно от теории Чезаре Ломброзо, то Полина Ивановна и впрямь вряд ли могла совершить преступление. – В голосе Миронова слышалась некоторая ирония.
– Не понимаю, – обронил следователь.
– Все выглядит очень просто. Этот психиатр изобрел некий тип людей с низкими лбами и приплюснутыми носами, норовящих чуть ли не с самых пеленок творить злодеяния. А раз есть они, то непременно должны существовать и те, кто прямо противоположен им. Антимир, короче говоря… Так вот, Васильева по своим внешним данным принадлежит именно к этому антимиру…
– А если серьезно?
– А если говорить серьезно… – Миронов замолчал.
Ахмерову показалось, что участковый слишком долго медлит с ответом. Наконец, он договорил:
– Я, Ахмет Шарипович, просто затрудняюсь сказать что-либо определенное. И вот почему: когда Бердников расследовал это дело, я был на экзаменационной сессии. Вернулся как раз в тот момент, когда он заканчивал расследование. Выглядел он очень усталым и, по-моему, имел твердое убеждение насчет этих сережек. Если бы я даже и предложил ему свои услуги, то вряд ли он пожелал бы ими воспользоваться. Так что пищи для размышлений у меня почти не оставалось…
– А у меня ее много, слишком много… – вздохнул следователь.
– С чего же ты думаешь начинать? – деловито спросил Миронов.
– С вызова Васильевой, пожалуй.
– Хорошо. Утром я пошлю ее к тебе. Сам поеду в лесничество. Вернусь к полудню, не раньше.
– Где я смогу встретиться с нею?
– В опорном пункте. Это недалеко. Я объясню тебе все и оставлю ключи… Ну вот и поспел, кажется, наш ужин.
– Да. И картошка, и яичница на славу…
Васильеву можно было бы назвать красавицей, если бы не бледность лица и темноватые круги под глазами – следы долгих раздумий.
Высокая, стройная, в слегка приталенном бежевом пальто и такого же цвета сапожках, она вошла в кабинет неторопливо, тихо поздоровалась и встала у входа. Лишь после вторичного приглашения подошла к столу, за которым сидел Ахмеров, и медленно опустилась на стул. Глаза ее смотрели пристально, излучая боль и задумчивость. На какой-то миг Ахмерову даже стало не по себе.
Васильевой было тридцать, но выглядела она значительно моложе. Сидела молча, теребя пальцами тонкий цветастый платок, который успела снять еще до того, как зашла сюда, и ждала. Казалось, она ни за что не заговорит первой, раз ее пригласили сюда, сочли нужным свидеться с нею…
– Я следователь Ахмеров. Приехал по вашему делу, – не стал испытывать ее терпения Ахмеров и как бы в подтверждение своих слов положил на стол внушительный по толщине томик бумаг.
Она молчала.
– Вы не рады? – осторожно осведомился следователь.
– Нет, почему же? – разомкнула она губы и нехотя улыбнулась. Лицо ее от этой улыбки потеряло привлекательность. – Просто я вспомнила: вот так же мне представлялся и ваш предшественник.
– Бердников? Вот не знал. Иначе придумал бы что-нибудь другое.
– Придумать можно все… – почти полушепотом произнесла Васильева. И вдруг, странно встряхнув головой, положила на стол перед следователем свои дрожащие руки, наклонилась к нему и заговорила торопливо, сдавленным грудным голосом:
– Товарищ следователь… Товарищ Ахмеров… В последние дни я очень много думала. О правде и кривде, о людях. О себе, своем прошлом и будущем. Словом, обо всем, о чем только можно думать. И знаете, что решила? Ни к чему все это. Эти проверки, допросы, бесконечное собирание бумаг. Ну, в самом деле, зачем?.. – На глазах у нее появились слезы. Она вытерла их платком. – Уезжайте, прошу вас. Я завтра же поеду в райцентр, заберу свои бумаги…
Следователь подождал, пока она успокоится, и сказал тоном, в котором было разве лишь недоумение:
– Я не совсем понимаю вас, Полина Ивановна. То вы писали, просили помощи. И, наверное, это было сделано после раздумий не менее тягостных, долгих. Ведь вашему письму предшествовали не дни – месяцы, а теперь…
– Да, писала. Знаете, рассчитывала на чудо. На счастливую судьбу, что ли… Думала, все начнется иначе. Займутся как надо. Из Москвы приедут.
– Почему из Москвы? Ах, да… – спохватился Ахмеров. – Столица, высокое мастерство… Вы это имели в виду?
Следователь задумался. О том, что Васильева натура противоречивая – простое в ней соседствует со сложным, искренность со скрытностью, житейский опыт с наивностью, – он понял еще в кабинете секретаря райкома, когда тот оглашал ее письмо. И теперь еще раз убедился в справедливости своих выводов. Последние слова Васильевой о столичном следователе тоже ничуть не удивляли. Стремление во что бы то ни стало одолеть свою беду посредством участия известных следователей, адвокатов, работающих в солидных городах и учреждениях, присуще и людям умудренным, степенным. И, пожалуй, даже больше, чем неискушенным. Он вспомнил, как однажды во время осмотра места происшествия, – а работал он тогда следователем лишь второй год, – отец пострадавшей, солидный мужчина, наблюдавший за его действиями, небрежно бросил стоявшему рядом приятелю: «Неужели не нашли никого кроме этого мальчишки…» На следующий день он застал этого мужчину в кабинете у прокурора. Как выяснилось, тот требовал следователя более надежного и авторитетного. А через неделю почитатель шерлоков холмсов приносил ему свои извинения…
Следователь взглянул на Васильеву чуть исподлобья и, тут же опустив глаза, без обиняков заговорил:
– Может быть, в вашей надежде, Полина Ивановна, и есть какой-то резон. Но только зачем ходить так далеко? У столицы своих дел предостаточно. Кстати, в Москве работают следователями два моих товарища, с которыми мы вместе учились в университете…
Поняв, очевидно, что сказала то, что может обидеть следователя, Васильева покраснела, болезненно сжала в колечко губы.
– Извините, пожалуйста, меня, – сказала она, положив платок на колени и тронув ладонями горящие щеки. – Я совсем заговорилась. Словом, не то имела в виду. Мастерство здесь ни при чем. Просто… Просто всем это, должно быть, уже надоело. Ведь следователь Бердников… Павел Федорович целых два месяца разбирался. А теперь вот вы. Разве это…
Она сдвинула на переносице брови, но, так и не найдя нужных слов, вздохнула и замерла на стуле, слегка опустив голову.
– Ну, если вся причина только в этом, – следователь побарабанил по столу пальцами, – то, право, незачем ломать голову. Давайте лучше приступим к делу.
– Хорошо, – ответила она. – Вы, наверное, будете допрашивать меня?
– Да, следственная наука, к сожалению, еще не изобрела иного способа распознания истины, – улыбнулся Ахмеров. – Впрочем, вы, Полина Ивановна, можете считать, что между нами происходит беседа. Просто беседа. И пусть мои вопросы не смущают вас. Ведь журналисты тоже задают вопросы, и на них никто не обижается.
Васильева сдержанно улыбнулась: мол, знаем мы ваши вопросы…
Следователь сделал вид, что ничего не заметил, и, скользнув взглядом по обложке лежащего перед ним дела, произнес доверительно:
– Расскажите о себе.
– О себе? – удивилась Васильева. – Разве вам это будет интересно? В моей биографии… – Она неожиданно прервалась, но, вспомнив о своем обещании, только что данном следователю, сказала: – Хорошо, слушайте… Родилась я в Предлесье. Это небольшая деревушка, и находится она в трех километрах от станции. Да вы проезжали ее, когда ехали сюда.
Ахмеров кивнул головой.
– Вот в этой деревне и прошло мое детство. Может, оно было бы радостным, если бы не родители. Не подумайте, что они – плохие люди. Нет. Просто они верили в бога. До фанатичности. По вечерам у нас собирались верующие. Кого только среди них не было! А их песни… Они до сих пор в моей памяти, как стенанье усопших душ. Можете себе представить, во что мне обходилась учеба, пионерские сборы и даже обычная дружба с одноклассниками. – После паузы она продолжала: – Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не Павел Степанович, наш председатель. Пришел однажды к нам, а у нас как раз богослужение началось, велел собрать вещи и на глазах у всей этой своры увел меня. Он тогда еще в капитанской форме, при всех орденах ходил, и ему здесь слово поперек сказать боялись. Детей у них своих не было. А жена его Евгения Петровна учительствовала в нашей школе. Если бы вы знали, какие это славные люди! Я у них почти год жила, пока отец с матерью не явились. Пали на колени, просили вернуть меня, обещая порвать со своей святой компанией. Павел Степанович им, конечно, уступил. Видно, тронули его слезы, да и знал, что не все им сделано по закону. Стала я снова жить с родителями. Формально они держали слово: больше никаких людей у нас не собиралось, не пелось песен. Но втайне они продолжали служить богу, гнуть спины перед иконами! Иногда одаривали меня сладенькими пряниками и заученными, как молитва, ласками. Вот так и росла я, согреваемая их любовью, половина которой приходилась на меня, а половина на бога…
Она остановилась в задумчивости. Было видно, что печальные сцены из далекого детства, о котором она рассказывала следователю вскользь, минуя детали, глубоко тронули ее душу, заставили переживать вновь.
Ахмеров не торопил Васильеву, ждал.
– Из этой тьмы, – продолжала она окрепшим голосом, – мне удалось вырваться лишь после седьмого класса. Я поступила в ремесленное училище, выучилась на токаря и уехала в Казахстан. Потом были Иркутск, Магнитогорск… В последнем городе я встретила того, кому суждено было стать моим мужем. Звали его Сергеем. Он имел доброе сердце, и, наверное, это влекло меня к нему… Бывают люди, физически здоровые, сильные, но безвольные! Именно к таким и принадлежал Сережа. Тогда я еще не представляла, как это опасно…
Горькая нескладная улыбка тронула ее губы, но, пересилив себя, Васильева стала рассказывать дальше:
– И вот первое в нашей жизни несчастье: умерла дочь. Умерла, когда ей было три года. Тут и проявилась слабость характера мужа: он запил. Но спасло нас одно обстоятельство – я получила от отца письмо. Он был тяжело болен (а мать умерла еще раньше) и просил нас приехать в деревню, чтобы предать его «земле-матушке да прибрать к рукам осиротевшее имущество». Так я вновь оказалась в Предлесье. Сразу же начала работать в колхозе комбайнером, а Сергей пристроился в ремонтных мастерских. Жизнь как будто налаживалась. Но вот умер отец, и Сережу, словно он только этого и ждал, потянуло в дальние края, где якобы и жить легко и заработки большие. Обзавелся «золотыми», как любил говорить, дружками, мечтал о собственной машине. И опять все пошло вкривь да вкось…
Ахмеров внимательно слушал, вглядываясь в лицо своей собеседницы и время от времени кивая головой. Его поражало, с какой ясностью и отчетливостью переживания этой женщины проявлялись на ее открытом красивом лице, в движениях рук. Казалось, каждая мышца, каждый нерв подчинены биению ее сердца, то тихому и ровному, то взволнованному и торопливому. Рассказывая, она словно бы не замечала сидевшего перед нею следователя.
– Однажды он вернулся домой с газетой, прочитал мне объявление о наборе рабочих в Якутию и сказал, что поедет туда. Я, конечно, отговаривала его, но напрасно: он уехал. Писал: устроился как нельзя лучше, хорошо зарабатывает. Я ждала его, поступила заочно в сельскохозяйственный техникум. Ведь когда учишься, время идет гораздо быстрее. И оно прошло, это время…
Тяжелый вздох рассказчицы насторожил следователя ожиданием трагической развязки. Он нахмурил брови. Васильева не останавливалась, желая, видимо, скорее выговориться.
– Я получила от Сережи телеграмму, – выделила она последнее слово. – Стала готовиться к встрече. А на другой день новая телеграмма. Из Челябинска. Меня срочно вызывали в прокуратуру. Оказалось, Сережу убили в пути. Зашел в ресторан, разговорился с незнакомым человеком, угостил его, а потом, когда развязался язык, стал похваляться Якутией, заработанными деньгами. Тот, значит, и не упустил случая, заманил его к себе на квартиру… Словом, все это для меня как страшный сон. Не знаю, как только выдержало сердце. Но потихоньку все улеглось. Я окончила техникум, переехала в Большие Вязы. Ну, а потом избрали в сельсовет. Вот, пожалуй, и все. Как видите, ничего примечательного в моей биографии нет. Одни неприятности, можно сказать… – И она в первый раз за все время перевела взгляд на следователя.
Ахмеров мягко возразил:
– Да я бы не сказал этого. Было в вашей биографии, вероятно, и много светлых страниц. Мне, например, известно, что несколько лет назад вас наградили орденом!
Лицо Васильевой неожиданно осветилось улыбкой.
– Было и такое, – сказала она простодушно. – Но как поется в песне, сладкой ягоды только горстка, горькой ягоды два ведра…
Ахмеров ничего не ответил на это, спросил о деле.
– Скажите, Полина Ивановна, давно вы были знакомы с Уваровой?
Васильева вздрогнула.
– С Уваровой? – переспросила с непонятным волнением. – Да. Она, как и мои родители, была верующей, и когда мы жили еще в Предлесье, иногда наведывалась к нам с делами господними. После смерти отца посещения ее прекратились, а когда я переехала в Большие Вязы, она, видно, по старой привычке, снова стала изредка захаживать. Так, с разными мелочами…
Следователю показалось, что она чего-то недоговаривает.
– Вы не чувствовали никакой враждебности, неприязни с ее стороны? – спросил он.
Васильева отрицательно покачала головой.
– Ну, а серьги… Как вы думаете, почему она выбрала именно серьги?
Следователь нарочно сказал «выбрала», предоставив Васильевой возможность расценить это слово по-своему, а отсюда и ответить на поставленный вопрос. Это был один из приемов, к которым прибегают, когда требуется не просто получить от собеседника прямолинейный ответ, а заставить его поразмыслить, ощутить и свою причастность к поиску истины.
– Не знаю, – сдержанно ответила Васильева, и глаза ее посуровели, на лбу обозначились две неглубокие складки. Она потерла кончиками пальцев виски, на которых золотились локоны, и произнесла: – А впрочем… Я подумала вот о чем. В детстве мне очень нравились сережки. Не было дня, чтобы я не упрашивала мать купить их. Она отмахивалась, сердилась и, видимо, желая раз и навсегда отбить у меня охоту к ним, описала в самых страшных словах боли и муки, которые якобы выпадают на долю тех, кто прокалывает мочки уха. Я же поняла ее слова, как последние колебания перед уступкой, и на следующий день пошла к соседке Серафиме и со слезами на глазах уговорила ее продырявить мне уши. Мать была неумолима. Боялась, что серьги придутся не по нраву господу богу. А потом, когда я уже могла купить их сама, тоже не получилось: то стеснялась, то не знала, как выбрать покрасивее. Так и проходила всю жизнь с продырявленными ушами. – Она потрогала себе мочку уха и тихо рассмеялась. – Обо всем этом я как-то рассказала Уваровой. Вот она, может быть, и решила меня «осчастливить»…
– Понятно, – обронил следователь. – А теперь я, пожалуй, возьму протокол.
Он придвинул к себе чистый бланк и начал заполнять его первую страницу, где указываются анкетные данные допрашиваемого. Ахмеров не любил эту часть процедуры. Стереотипные вопросы. Столь же стереотипные ответы. Ему всегда было жаль времени, потраченного на заполнение этих граф, в особенности когда допрос не требовал отлагательства или имелась реальная причина для полезного откровенного разговора. А теперь, когда Васильева уже многое рассказала ему из своей жизни, эта формальность выглядела просто нелепостью.
Заполнив страницу, Ахмеров перевернул лист:
– На предыдущих допросах, которые вел следователь Бердников, вы упоминали о посещении Уваровой вашей квартиры незадолго перед судебным процессом. Расскажите об этом подробнее.
Васильева как-то сгорбилась и устало закрыла глаза.
– Хорошо, – наконец, выговорила она со вздохом. – Как мне помнится, произошло это примерно за неделю до суда. Я была дома одна и зашла в чулан набрать муки. Тут появилась Уварова. Она окликнула меня из сеней, – наверное, увидела, что отперта дверь чулана. «Я здесь, тетя Женя, проходите!» – отозвалась я. Она заглянула в чулан, подождала у двери, пока я наберу муку, а потом вместе со мною вошла в избу. Я приглашала Уварову в зал, но она отказалась, устроилась на стуле прямо в прихожей.
– Там, где находился ваш сундук? – уточнил следователь.
– Да. Я отнесла муку на кухню и тотчас вернулась к Уваровой. Она продолжала сидеть на своем месте, я присела напротив, на краешек сундука. Уварова стала укорять меня за то, что я сообщила о их проделках в милицию, грозилась навести на меня черные хвори. «Ладно, Полина, – говорила она, то злобствуя, то заливаясь слезами, – ты поддалась соблазну дьявола, взяла на душу грех. Так искупи его теперь. Помоги нам. Ты все-таки властью большой обладаешь. Вспомни, мы тебя еще девчонкой знали, с отцом твоим и матерью из одного блюда ели. Помоги нам, а мы уж не поскупимся…» Словом, был у меня с нею неприятный разговор. Не знаю, сколько бы он продолжался, если бы я не указала ей на дверь… Уварова ушла, осыпая меня проклятьями. Больше я ее и не видела.
Следователь сидел безмолвно, как бы взвешивая каждое услышанное им слово. Воцарилось молчание. Чтобы не затягивать его, он озабоченно спросил:
– Скажите, Полина Ивановна, а долго вы пробыли на кухне, пока Уварова сидела в прихожей?
– Нет, я вернулась сразу же.
– И вы полагаете, что Уварова не могла воспользоваться вашим отсутствием, чтобы подбросить в сундук серьги?
– Не могла, конечно. Прошли всего секунды. Да и на сундуке стояла швейная машинка в футляре, если ее не убрать, крышку не откинешь. А серьги были не просто подброшены, а запрятаны среди вещей, которые нaходились в сундуке.
– Вы правы, – согласился Ахмеров. – Но могло быть и так, что Уварова зашла в дом в то время, когда вы находились в чулане, а потом нарочно окликнула вас, чтобы засвидетельствовать свой приход…
Васильева отрицательно покачала головой.
– Нет-нет. Я слышала, как открывались ворота и залаяла собака.
– У вас есть собака?
– Да. Бонька.
– Бонька? Интересная кличка.
– Собака старая уж. Осталась еще от отца…
– И мышей не ловит, и двор не сторожит? – улыбнулся Ахмеров.
– На пенсию просится, – улыбнулась в ответ Васильева. – Но лает лихо. А ночью, если не распознает, и за ногу цапнуть может.
– Ясно. И еще одно, Полина Ивановна: как раз за четыре дня до судебного процесса вы ездили на сессию райсовета и ночевали в райцентре…
– Верно. После сессии мне пришлось решать кое-какие вопросы, и поэтому я опоздала на поезд.
– Возвратившись домой, вы ничего подозрительного не заметили?
– Что вы имеете в виду?
– Не мог ли кто тайно проникнуть в вашу квартиру…
– Вроде нет, все было в порядке, – пожала плечами Васильева. – Окна и двери целы. Замок на месте. Притом он у нас особой конструкции – собственное изобретение мужа. И память… Нет, я думаю, в дом никто не проникал.
Записав в протокол показания Васильевой, Ахмеров решил: для первого раза достаточно. Он видел, что Васильева находится в состоянии возбуждения, а это всегда чревато срывами, которые могут отразиться на дальнейших встречах и беседах. Да и сам он чувствовал: надо передохнуть.
Положив протокол на стол перед Васильевой, Ахмеров предложил:
– Прочитайте, пожалуйста, и распишитесь. Вот здесь.
Когда и с этими формальностями было покончено, он начал складывать все бумаги в портфель.
– Я вас не задерживаю более, Полина Ивановна. Вы можете идти.
Васильева встала и медленно, неслышными шагами направилась к двери. Перед тем, как выйти, обернулась:
– Скажите, я зря все это затеяла?
– Не знаю. Пока не знаю, – ответил следователь.
Оставшись один, Ахмеров предался размышлениям.
Итак, состоялась их первая встреча. Что она дала ему? Несомненно, многое из того, что он услышал, свидетельствовало о добропорядочности этой женщины. Взять, к примеру, маленький забавный эпизод с сережками, которые снились ей в детстве по ночам и которым впоследствии суждено было омрачить и без того нескладную жизнь ее. Разве этот рассказ не говорит об искренности и прямолинейности? А упоминание о загадочном посещении Уваровой… Ведь будь Васильева носительницей даже самого малого вероломства, разве не могла бы она истолковать этот случай в свою пользу, особенно после того как Бердников сам использовал его в качестве наиболее веского доказательства, вынося постановление о прекращении уголовного дела? Или та ночь, когда она отсутствовала дома? Да, здесь невольно приходится думать о какой-то роковой случайности… Ну, а если все-таки минутная слабость? Обольщение, способное ломать уклад даже самых сильных людей? Н-да… Значит, все остается на своих местах. И сундук. И серьги. И заявление Уваровой. А приобретено лишь впечатление. Первое впечатление, которое бывает порою так обманчиво…
Вспомнив, что находится в кабинете участкового уже добрых два часа, но так и не успел еще разглядеть его хорошенько, следователь вышел из-за стола и окинул взглядом помещение.
Большие светлые окна. На подоконниках и на стене, в проемах между окнами – цветы в декоративных кашпо и горшочках. Половину другой стены занимала цветная рельефная карта, судя по всему, обслуживаемого участка. А это? Ахмеров склонился над небольшой витриной. Тут, похоже, нечто более занимательное, с комментариями. Прочитал: «Самодельная финка Толкунова… Ломик, которым взломан сарай Караваевых…» Заметил и две одинаковые пули: одна – обнаружена у некоего Ишмеева, другая извлечена из трупа подстреленного им лося… Миниатюрный криминалистический музей, стало быть? Неплохо, участковый!
Ахмеров осмотрел библиотечку, перелистал массивный альбом с судебными фотографиями и, довольный этой маленькой экскурсией, возвратился на свое место.
Обычно Ахмеров был придирчив к знакомству. Но сейчас ловил себя на мысли, что Миронов сразу же произвел на него хорошее впечатление, хотя и сам не знал еще, что ему больше всего нравилось в этом парне. Прост. Умен. Откровенен… Следователь улыбнулся. Откровенен-то откровенен, а вот от прямого ответа на вопрос вчера уклонился. Пустился в рассуждения о каких-то там Ломброзо и антимирах… Впрочем, это была, возможно, его маленькая хитрость. Какой же участковый без хитрости!..
Телефонный звонок прервал его дальнейшие размышления. Ахмеров спешно поднял трубку.
– Алексей Николаевич? – спросил учтивый мужской голос.
– Нет, это следователь Ахмеров.
– А-а, Ахмет Шарипович, здравствуйте! Вас беспокоит Шамаев! – Теперь Ахмеров отчетливо распознавал голос председателя сельсовета.
– Здравствуйте, Прохор Ильич! Я слушаю вас!
– Как продвигаются дела? – по-свойски приветливо спросил председатель. – Скоро ли услышим ваше заключительное слово?
– Спасибо, пока все идет нормально. Ну, а что касается заключительного слова, то говорить о нем, я думаю, еще рановато. Поспешность в нашем деле противопоказана…
– Это верно, – согласился Шамаев. И вдруг спросил каким-то тихим и вкрадчивым голосом: – Вы одни?
– Да. А что?
– Мне надо поговорить с вами по одному вопросу. Кстати, он, как мне кажется, имеет прямое отношение к тому, чем вы сейчас занимаетесь.
– Пожалуйста, Прохор Ильич, приходите!
– Хорошо. Я буду у вас минут через десять!
Шамаев, как и обещал, явился быстро. В руке – изящная черная папка. Не раздеваясь, прошел в глубь кабинета, еще раз поздоровался и сел, положив папку на стол. Затем он снял шляпу, вытер платком взмокший от быстрой ходьбы лоб.
– Я отдаю себе отчет в том, – неторопливо, делая ударение на каждом слове, начал он, – что этот визит может быть истолкован по-разному и не в мою пользу. И тем не менее я хочу заверить вас, Ахмет Шарипович, что он продиктован исключительно велением совести. Я всем сердцем уважаю Полину Ивановну. Поверьте! Но, как говорили древние, истина иногда дороже друга…
Ахметов слушал его, пытаясь проникнуть в суть дела. Наконец, Шамаев раскрыл папку и, вытащив оттуда два каких-то листа, положил их на стол.
– Вот, взгляните, пожалуйста!
Это были два изрядно обтрепанных письма. Одно написано в форме обычного заявления «неким Феофановым, жаловавшимся, что его жена купила у Уваровой за пятьдесят пять рублей кофту, которая, как выяснилось позже, стоила всего тридцать рублей. Феофанов просил содействия в возвращении переплаченных денег». Другое письмо было более объемистым, анонимным. Оно касалось Уваровой, ее дочери и зятя Кожемякиных. Приводились многие факты продажи ими разных вещей и предметов по завышенным ценам. «До коей же поры, – писал автор, не лишенный чувства юмора и наблюдательности, – эти трутни будут соблазнять души грешные вывешенными на задворках женскими блузками да бюстгалтерами? И придет ли конец постыдному разгулу этих отъявленных дармоедов?..» В левом углу письма красивым ровным почерком было выведено: «Депутату товарищу Хаминову. Прошу срочно проверить». Подпись Васильевой и дата. Оба письма были написаны за четыре месяца до судебного процесса над Уваровой и ее зятем.
– Т-а-ак, – протянул следователь, поднимая голову.
– Эти бумаги, – как бы опередил его Шамаев, – я нашел совершенно случайно в столе Васильевой, когда перебирал старые документы. Как и почему они там оказались – это, вероятно, известно одной Полине Ивановне. От секретаря, во всяком случае, я ничего вразумительного не услышал.
– Когда вы нашли их?
– Когда? – Шамаев замешкался. – Гм… Да дней пять-шесть назад. Сразу не сообразил, что с ними делать. А потом вы приехали…
– Если я вас правильно понял, Прохор Ильич, вы решили представить мне эти бумаги, как имеющие причастность к делу, которое я расследую?
– Это, Ахмет Шарипович, вы уж сами решайте, – развел руками Шамаев. – Я поступил так, как подсказывала мне совесть.
– В таком случае я должен составить протокол.
– Какой протокол?
– О принятии от вас этих документов. Нужны будут понятые…
– Что вы, что вы! – огорченно возразил Шамаев. – Прошу вас, не делайте этого! Представьте, как я буду выглядеть в глазах Полины Ивановны, Павла Степановича да и других. Все они будут думать, что я навожу тень на плетень, умышленно ставлю Полину Ивановну в тяжелое положение. Нет, нет! Я не хочу этого!
– Но поймите, Прохор Ильич, не могу же я указать здесь, – он ткнул рукой на подшивку дела, – что эти письма прилетели с весенними грачами.
– Понимаю, понимаю, – подхватил председатель. – Но есть же, наверное, способ узаконить все это иначе, без вмешательства понятых и прочее…
Следователь задумался.
– Ну, хорошо, – сказал он. – Напишите небольшое заявление. Укажите, где нашли эти письма и в связи с чем их представляете…
– Вот это другое дело, – успокоился Шамаев и тут же, вынув из папки лист чистой бумаги, принялся писать, беззвучно шевеля губами. – Только прошу, Ахмет Шарипович, постарайтесь сохранить инкогнито, – сказал он игривым тоном, когда все было сделано. – А то, знаете, народ здесь лесной, экспансивный. Того и гляди, пришлют черную метку. Как у Стивенсона, помните?
Он располагающе улыбнулся Ахмерову и протянул руку.
– Можете не беспокоиться, – ответил следователь. – Все будет, как надо. Большое спасибо вам…
– Вот и пришла неожиданность! – проговорил Ахмеров, оставшись опять наедине со своими мыслями.
Да, это была та неожиданность, которая подобно завихрению, что встречается на пути пилотов, может взметнуть ввысь или бросить вниз, в воздушную яму, из которой приходится не только выбираться, но и вновь взлетать, чтобы достигнуть прежней высоты.
Два письма. Неужели они таят в себе разгадку всей этой истории? И допустимо ли, чтобы женщина с чистыми и глубокими, как таежное озеро, глазами и в самом деле…
Тихонько хлопнула дверь: вошел Миронов.
– Извини. Ты, кажется, раздумывал над чем-то? – сказал он, снимая шинель.
– Проходи, проходи, Алексей, – обрадовался ему Ахмеров. Сейчас, как никогда, этот парень был нужен ему. Слишком неожиданным оказался наплыв мыслей, чтобы осилить их одному, разложить по полочкам.
Миронов разделся и сел напротив – как раз на то место, где только что сидел Шамаев.
– Появились какие-нибудь новости? – осведомился он.
Следователь придвинул ему только что полученные от Шамаева письма:
– Вот посмотри.
Миронов сразу углубился в чтение. Лицо его, по-девичьи светлое и красивое, было неподвижным. Лишь иногда на лбу и скулах еле заметно вздрагивала жилка.
Наконец, он оторвался от бумаг.
– Ну, что ж, – произнес несколько удивленно. – Больше того, что здесь написано, не скажешь. – И, рассчитывая на откровенность, спросил: – Только что мне попался навстречу Прохор Ильич. Он был у тебя?
– Да. Но пусть между нами. Кстати, что ты можешь сказать об этом человеке?
– О Шамаеве? Работает лихо. Себя не щадит. Интеллектуал. Говорят, когда-то учился в аспирантуре. Ну, а если о строении его души, то существуют разные мнения…
– Как думаешь, чем он все-таки руководствовался, направляясь сюда?
Миронов уставился на письма неподвижным взглядом.
– Мне кажется, если бы они могли хоть чем-то повредить ему, то он ни за что не принес бы их тебе. Здесь, похоже, Прохор Ильич печется больше о собственной персоне.
– Что ты имеешь в виду?
– Кресло… Кресло, в котором он удобно устроился.
– А если яснее?
– Когда намечались выборы нового председателя исполкома сельсовета, Шамаев дважды заходил к Зубкову за протекцией…
– Возможно. Но ведь он дал мне в руки документы, которые и в самом деле могут пролить свет на истину?
– Да, может получиться и так. Кстати, и Феофанов, и Хаминов, которые названы здесь, – он кивнул на письма, – являются членами совета опорного пункта. Сегодня как раз у нас заседание. Примешь участие?
– Конечно! Но прежде мне еще раз хотелось бы встретиться с Васильевой.
…Она зашла в кабинет, ни о чем не догадываясь. Когда Ахмеров показал ей оба письма и попросил объяснить – откуда они и что обозначают, Васильева, видимо, ничего подобного не ожидала: лицо ее покрылось такой мертвенной бледностью, что следователь невольно потянулся к графину с водой. Однако она вялым движением руки остановила его.
– Нет, нет, – прошептала беззвучно. И, немного помедлив, добавила: – Я не скажу, почему это сделала. Все равно вы не поверите. Да и какое это имеет значение…
А когда следователь начал было настаивать на своем, промолвила, еле выдавливая из себя слова:
– Извините. Но я очень плохо себя чувствую.
На этом их встреча завершилась.
Заседание совета состоялось в шесть вечера.
Еще перед началом Миронов вручил Ахмерову список членов совета, где помимо имен и фамилий были указаны и краткие анкетные данные. Так что Ахмеров уже имел о каждом некоторое представление.
Заседание проходило в кабинете участкового.
Члены совета расположились по обеим сторонам стола. Их всего было пятеро. Шестой – председатель колхоза Зубков отсутствовал: не успел приехать из райцентра, куда его вызвали еще утром.
Первым в левом ряду сидел средних лет солидный мужчина с проседью в русых волосах. Это был директор школы Халилов. Рядом с ним устроился Хаминов, довольно пожилой уже человек с худым бледным лицом, – бывший участковый инспектор, который руководил теперь местной добровольной народной дружиной.
В правом ряду находились пенсионер Феофанов – в прошлом механик колхоза, – возглавлявший в опорном пункте секцию профилактики, и Бегишаев, молодой круглолицый башкир, главный врач участковой больницы.
У самого края стола, напротив Миронова и Ахмерова, восседал в задумчивой позе Шамаев. На лице председателя – тревога, словно он ожидал надвигающуюся бурю.
В начале Миронов рассказал членам совета о своей поездке в лесничество, выразив озабоченность по поводу участившихся там незаконных порубок леса. После короткого обмена мнениями решено было в ближайшее время провести совместно с работниками лесничества рейд по выявлению лесонарушителей.
Покончив с этим, участковый коснулся тихонько плеча Ахмерова и возвестил:
– А сейчас я хотел бы представить вам следователя районной прокуратуры Ахмерова Ахмета Шариповича. У него тоже свои заботы…
Ахмеров кивком головы поблагодарил участкового и встал.
– Я приехал сюда по делу бывшего председателя исполкома сельсовета Васильевой. Вы все хорошо знаете ее, – начал он.
На лицах присутствующих появилось недоумение. Лишь Шамаев сидел в прежней, задумчивой позе, не выдавая решительно ничего.
– А разве с этим еще не кончено? – спросил главврач Бегишаев, взглянув на следователя то ли с удивлением, то ли с досадой.
– Как видите, нет. Дело в свое время было прекращено за недостаточностью улик, – пояснил Ахмеров. – Но такой исход Полину Ивановну не устраивает. И причин осуждать ее за это нет. История с серьгами вам, должно быть, хорошо известна. Но если быть объективным, то в ней, действительно, многое еще представляется не вполне ясным. Здесь я встретился с вами не для того, чтобы решить вопрос о виновности или невиновности Васильевой. Помощь, о которой я хочу просить вас, совершенно иного характера. И пусть вас не удивляет, что частной беседе в кабинете я предпочел гласность. Мне необходимо разобраться в одной, несколько запутанной, ситуации. Ну, и вообще услышать ваше мнение…
Ахмеров вытащил из портфеля полученные от Шамаева письма:
– В наши руки совершенно случайно попали вот эти бумаги…
Четыре пары глаз, устремленных на него, насторожились. Лишь одна пара, как ни старалась быть безучастной, ликовала. Это были глаза Шамаева.
«Теперь понятно, отчего он был мрачен. Боялся, что выдам его», – подумал Ахмеров и продолжал дальше тем же ровным доверительным тоном:
– Оба письма, давайте будем называть их для пущей важности заявлениями, касаются спекулятивной деятельности Уваровой и ее зятя, за которую они впоследствии были привлечены к ответственности. Одно из них, – тут следователь сделал небольшую паузу и искоса взглянул на Феофанова, – написано вами, Михаил Терентьевич. И связано с покупкой шерстяной кофты. Вы тогда обращались в сельсовет…
Феофанов настороженно вскинул голову и, сдвинув брови, усиленно вспоминал подробности факта, о котором упомянул следователь.
– Кем написано другое заявление, нам неизвестно, однако резолюция на нем свидетельствует, что проверка изложенного поручалась депутату Хаминову, работавшему тогда участковым инспектором, – следователь перевел взгляд на Хаминова, – то есть вам, Иван Тимофеевич… Каких-либо сведений о результатах проверки как первого, так и второго заявления в сельсовете обнаружить не удалось. И, похоже, мер по ним не принималось…
– Это не совсем так, – сразу поднялся Феофанов: ему, видно, хотелось внести ясность в разговор прежде, чем он зайдет слишком далеко. – Меры были приняты. Другое дело – сделано ли все по закону? Да что тут петлять, если хотите, я расскажу все по порядку.
– Извольте, Михаил Терентьевич. – Ахмеров сел.
– Хорошо. Тут ничего мудреного нет… Пришла как-то жена с работы и говорит: «Михаил, вот посмотри, я кофту купила. Дороговато, правда. Пятьдесят пять целковых отдала. Зато вещь такую не везде встретишь…» Посмотрел я – вещь и в самом деле ладная. Где купила? – спрашиваю. Объясняет: «У Уваровой Евгении. Зять ее купил кофту своей жене Анастасии, а она ей не в пору оказалась. Вот я и прибрала». А недели через две поехал я в райцентр и заглянул в универмаг. Гляжу – кофта на витрине. Точь-в-точь такая, какую Галина у Уваровой купила: и цвет, и материал, и фасон – все сходится. Цена всего тридцать рублей. Когда я вернулся домой, рассказал об этом Галине. Она к Евгении пошла, а та обругала ее на чем свет стоит и за дверь выставила. Меня это возмутило вот как, – Феофанов провел ребром ладони ниже подбородка. – Взял я да и написал вгорячах Полине все как было. Денька через два-три занесло к нам Уварову будто ураганным ветром. Прямо в грязных калошах залетела в комнату, где сидели мы с Галиной, и бросила на стол четвертную. «Нате, – говорит, – подавитесь…» С тем и ушла. Больше про эту кофту у нас ни с Евгенией, ни с Полиной разговора не было.
Феофанов окинул взглядом сидящих рядом и, не обнаружив на их лицах сомнений в достоверности его рассказа, развел руками и со стариковской лукавинкой произнес:
– Так что, Ахмет Шарипович, меры-то приняты были…
Ахмеров, взвешивая все рассказанное Феофановым и выстраивая в логическую цепочку факты, не промолвил в ответ ни слова, лишь обратился к бывшему участковому:
– Ну, а вы что скажете, Иван Тимофеевич?
Хаминов немного помедлил, словно не расслышал вопроса, затем, шевельнув густыми бровями, повернул к Ахмерову худое, тщательно выбритое лицо:
– Разрешите, пожалуйста, взглянуть на заявление.
Следователь через Миронова и сидящего поблизости директора школы передал анонимное письмо Хаминову. Тот прошелся взглядом по страничке, внимательно оглядел надпись на углу листа и, кивнув головой, произнес уверенно:
– Да, теперь я вспомнил… Действительно, Полина Ивановна поручала мне проверку этого заявления. Но едва передала она мне его, как на следующий же день попросила обратно. Кажется, она собиралась поговорить с Уваровой. Потом меня свалил инфаркт. А дальше сами знаете… больницы, санатории. И так до назначения пенсии. Было уже не до бумаг…
Ахмеров, сочувственно кивнув ему, спросил:
– А вы не помните, Иван Тимофеевич, о чем Васильева собиралась говорить с этой женщиной?
– Сказать точно не могу, но, видимо, насчет тех самых фактов, что были названы в заявлении. Васильева никогда не рубила с плеча. Особенно если дело касалось людей… Беседы, уговоры, нарекания – это у нее как бы начальная стадия разбирательства. Поэтому я не стал мешать ей. Пусть, думаю, делает свое дело, а я буду делать свое. Правда, не успел вот…
– Ну, а потом, – испытующе посмотрел на него следователь, – потом, когда ваши коллеги обнаружили в сундуке Васильевой серьги, которых у нее раньше не было и которые с такой достоверностью описала в своих показаниях Уварова, вам все это не показалось странным?
– Нет, – спокойно отвечал бывший участковый. – Во-первых, я хорошо знаю Васильеву, да и Уварову тоже. Никакой сделки между этими женщинами быть не могло. А главное… нет во всей этой истории никакой логики. Посудите сами: взяточничество, в котором обвинили Полину Ивановну, утверждает корысть, личное обогащение. А тут что имеем? У Васильевой свой дом, исправное хозяйство. От отца и мужа унаследовала приличные сбережения. Так неужели она стала бы возвеличивать свое богатство за счет какой-то безделушки, извините за выражение? Или променяла бы свое богатство и честь на пару золотых сережек? Закон предусматривает за взятку арест, конфискацию имущества. И Васильева об этом знает… – Он приумолк, как-то виновато взглянул на следователя и добавил: – Извините, конечно. Может, я рассуждаю совсем не как бывший работник милиции, но это мое личное мнение. И я его никому не навязываю.
Молодой главврач, который до сих пор, казалось, проявлял мало интереса ко всему, о чем говорилось на заседании, и сидел, лишь подчиняясь механически общему духу и настроению, точно флюгер, приводимый в движение дуновением ветра, неожиданно вмешался в разгововор:
– Совершенно с вами согласен, Иван Тимофеевич! Со своей стороны, я хотел бы добавить вот что: помните, в позапрошлом году мы организовали сбор средств в пользу борющегося Вьетнама? Полина Ивановна тогда внесла двести рублей. Об этом еще писали в районной газете. И будь она одержима этими, как их… золотыми серьгами, то разве не могла бы купить их на те же самые двести рублей?
– Нашли восьмое чудо света – двести рублей! – сыронизировал директор школы Халилов, вступая в разговор. – Да я мог бы привести примеры, когда Полина Ивановна оказывала безвозмездную материальную помощь учащимся из малообеспеченных семей. Причем не раз и тоже на кругленькую сумму. В общем, я стою на том: это навет.
– Ну, вот. Кажется, и началось растаскивание песчинок, – тихонько шепнул Ахмеров сидевшему рядом участковому, заставив его улыбнуться.
Перед началом заседания он усомнился было в намерении подвергнуть письма и все, что с ними связано, гласности, на что Миронов шутливо заметил:
– А ты знаешь, что ответил мудрый Бирбале – советник падишаха Акбара, когда его спросили, как разделить сахарный песок и песок пустыни, если они смешались и нет возможности растворить смесь в воде? Он велел рассыпать смесь близ муравейника: муравьи растащат сахар, а песок останется.
Сейчас, послушав и этого бывшего участкового инспектора, и молодого врача, и учителя, которые в самом деле знали Васильеву лучше, чем он, и не просто знали, а искренне уважали и в силу этого жаждали справедливого к ней решения, Ахмеров почувствовал, как велика ответственность, которую он взял на себя. Он даже ощутил нечто вроде холодной робости перед твердостью и напористостью этих людей, разных, быть может, во всем, но уверенных в одном: в невиновности своего товарища.
– Я готов, готов поручиться… – уже заканчивал свое выступление директор, и тут произошло то, чем следователь был немало удивлен, – неожиданно вмешался Шамаев.
– Извините, товарищи, – сказал он, не скрывая своего раздражения. – Вы говорите так, словно перед нами сидит не следователь прокуратуры, а попечитель института благородных девиц. Полина Ивановна – хороший человек, и мы все ее уважаем. Но Ахмету Шариповичу, если я правильно понимаю, нужны факты, конкретные факты, которые позволили бы ему принять конкретное решение. А оттого, что мы бесконечно будем повторять: «Халва, халва…» – ни у него, ни у нас во рту слаще не станет.
Он с любопытством посмотрел на следователя – как тот среагирует на его слова, – и, уловив пристальный взгляд, добавил уже небрежно:
– Что же касается всяких там пожертвований, то Ахмета Шариповича этим не удивишь. Вероятно, в его практике было немало и таких случаев, когда добытые преступным путем деньги отводились на благотворительные цели…
Да, Шамаев явно и с умыслом перегибал. Но об этом знал сейчас лишь он, следователь, да еще мог догадываться Миронов. Остальные усматривали в словах председателя сельсовета досадную поспешность, вызванную плохим его настроением, душевной неуравновешенностью или еще чем-либо.
Так это было или нет, но директор школы Халилов, которого бесцеремонно прервал Шамаев, повернулся к нему и бросил недовольно:
– Оставьте, Прохор Ильич. Вечно вы со своими мрачными прогнозами…
Шамаев хотел что-то ответить, но его опередил главврач:
– Скажите, Ахмет Шарипович, только начистоту: верите ли вы, что удастся докопаться, каким образом серьги оказались в доме Васильевой, если у вас даже появится убеждение в абсолютной непогрешимости этой женщины? Ведь Уварова, от которой исходит обвинение, умерла. И времени прошло немало…
Ахмеров задумчиво пригладил волосы и, ощутив где-то в груди прилив свежих сил, которые часто вселяют в человека уверенность в самых казалось бы даже безысходных ситуациях, сказал:
– Думаю, удастся.
Директор школы, который все еще не мог успокоиться, заговорил снова.
– Спорим о каких-то серьгах, усопших душах, деньгах, добытых преступным путем… А вообще-то, существует ли какая гарантия, что кто-то из нас, здесь присутствующих, не станет завтра жертвой клеветы? Нет, в самом деле, где, в чем такая гарантия? В законе? Но чтобы обратиться к закону, надо уметь доказывать свою правоту. А это, как мы убедились, не всегда легко! И получается: клеветник может сдавить горло любому из нас. – Он покачал головой и горько усмехнулся: – Смотрел я как-то фильм. Там одного следователя прокуратуры свои же коллеги упрятали за решетку. По подозрению в получении взятки, кажется. А основанием для подозрения была чистейшая клевета! По-моему, фильм так и называется – «Свой»…
Вопросы, поставленные Халиловым в сплетении живых размышлений, не имели точного адресата, но Ахмеров понял: отвечать на них надо ему, человеку, представляющему закон, тот самый закон, в силе которого только что посмели усомниться.
– Клевета, – сказал он, поднимаясь с места, – окончательно умрет тогда, когда умрут пороки общества. А общество – это мы все, вместе взятые. И коль скоро клевета возникает именно в обществе, которое мы представляем, то о ней нельзя говорить абстрактно, упрощенно, как это мы привыкли делать. Да, клевета – это ложь. Но когда начинаешь разбираться в этой лжи, то нередко оказывается, что в основе ее лежат наши же просчеты, ошибки, а иногда и просто легкомыслие… Кстати, в фильме, о котором упоминалось, следователь по существу стал жертвой собственной же доверчивости и неосмотрительности: без расписки возвратил родственникам обвиняемого изъятые во время следствия деньги. Впрочем, нам незачем обращаться к кино. Возьмите ту же историю с Васильевой. Разве не знала она, что заявления с сообщениями о преступлениях подлежат передаче в следственные органы? Знала, конечно! И поступи она так сразу, наверняка не оказалось бы в ее доме этих сомнительных сережек. Да что там промахи и просчеты. Даже доброе дело, благодеяние, если оно имеет непрочную основу, клеветник готов повернуть в свою пользу. Отсюда вывод: нет лучшей гарантии от посягательства клеветника, чем точное соблюдение закона, установленного порядка. И они не подведут никогда. Если даже кто-то незаслуженно измазал дегтем ваши ворота…
– Оно, конечно, так, товарищ следователь, – по-стариковски придирчиво сказал Феофанов. – Да только дело уж больно затянулось. Неприглядно как-то получается. Тракториста, к примеру, если он содержит свою машину в никудышном состоянии, мы ругаем на чем свет стоит. А уж если, скажем, механик не подготовил технику к севу или уборке, то ему и вовсе житья нет. А тут прошло уже больше года – и все одна бумажная волокита. Хотелось бы все-таки знать: будет в этом деле просветление или нет?
– Простите, Михаил Терентьевич, но на этот вопрос я уже отвечал, – вежливо и учтиво, чтобы не обидеть старика, ответил следователь.
Миронов повернулся к Ахмерову:
– У вас есть еще что-нибудь, Ахмет Шарипович?
– Нет. Благодарю всех за внимание и откровенность…
– Ну, что скажешь о моих старичках? – полюбопытствовал Миронов, когда они, проводив членов совета, вышли в темень ночной улицы.
– Не старички, а настоящая сенатская комиссия, – устало рассмеялся Ахмеров. – Того и гляди, сочтут за тугодума и объявят персоной нон грата.
– А ты как думал? Явлюсь чинно, важно, усыплю их, как птица Феникс, сказкой про злую колдунью и золотые сережки, которые та подбросила через печную трубу прекрасной принцессе, а потом встряхну как следует двумя таинственными письмами и уйду, помахивая портфелем.
– Ну, убил! – поднял руки Ахмеров. – И взглянуть на белый свет не дал! Вот уж не думал, что в тебе столько сарказма. Впрочем, чего греха таить, были у меня кое-какие наметки на эффект этих писем. А насчет птицы Феникс ты переборщил. Ну, ладно. Я на тебя не в обиде. Как сказал один мудрец: и верблюд, и пуговица – все подарок.
Ахмеров замедлил шаг и с наслаждением вздохнул. Сырой прохладный ветерок пробирался за воротник, щекотал затылок, уши, точно ласковый котенок.
– А что, Алексей, – сказал он. – Может, ты и вправду считаешь, что я не тем занимаюсь, чем нужно?
– Да нет. Все у тебя идет, как надо. Раз попали в руки сомнительные документы – никуда не денешься…
– Ну, а это заседание совета?
– А что? Разве оно не пошло тебе на пользу? Мне кажется, ты многое узнал…
– Да, узнал, – вздохнул следователь. – Узнал про непоколебимую веру твоих старичков в эту женщину, в ее душевную чистоту. И это, может быть, даже очень хорошо. Как в морально-этическом, так и в юридическом смысле. Однако письма, предъявленные Шамаевым, все-таки продолжают оставаться серьезной уликой против Васильевой.
– Ты знаешь, тебе надо еще раз встретиться с нею, вызвать на откровенность, – убежденно сказал участковый. Казалось, он ищет в этой ночной темноте, пробиваемой лишь неярким светом занавешенных окон, какую-то неопровержимую истину. – Формально она как будто и укрыла эти заявления. С другой стороны, в ее поступке – самая человеческая доброта и гуманность.
– Ты извини меня, Алексей, – как-то разочарованно улыбнулся Ахмеров, – ей-богу, в подобных суждениях просматривается другое: дилетантская поспешность, от которой страдает немало наших хороших оперативников. Ты пойми, в оперативной работе, где применяется негласность, где зачастую превалируют скорость и реакция, все подчас гораздо проще и быстрее, чем в следственной. Хотя я никогда не стал бы умалять значения оперативных данных для раскрытия любого преступления. Но я – следователь. Значит, должен тщательно проверять каждую мелочь и все свои выводы основывать только на официальных, фактических данных. И поэтому не имею права ни торопиться, ни предвосхищать себя.
Ничуть не обидевшись на следователя, Миронов продолжал рассуждение.
– Хорошо, Ахмет Шарипович, – сказал он. – Я попробую проще, без дилетантности. В сельсовет поступило два заявления о спекуляции. По одному из них Васильевой практически принимаются меры. Другое передается для проверки участковому Хаминову, но по воле случая остается непроверенным, хотя выясняется, что огласки оно не миновало. Спрашивается: стоили ли вообще эти бумаги золотых сережек?
– Бумаги-то, может быть, и не стоили, – согласился Ахмеров. – Но то, что Уварова с зятем и дальше продолжали заниматься своим промыслом, это подозрительно. Или опять скажешь, акт гуманности?
Вопрос Ахмерова остался без ответа – они уже стояли у ворот дома Миронова.
Проблема ужина на время отвлекла мысли обоих, каждый был занят своим делом, никто ни о чем не говорил, не спрашивал. Вскоре на столе уже стояли салат, приготовленный из моркови, лука, квашеной капусты, и котлеты.
Участковый вспомнил о хитроумном вопросе следователя, на который так и не успел ответить.
– Так на чем мы остановились, Ахмет Шарипович? – заговорил он, окольно пытаясь вернуться к разговору. Однако следователь сам ожидал его продолжения, а потому был готов к нему.
– По-моему, на том, что гуманность, которую ты усмотрел в поступках Васильевой, обернулась тем, что спекулянты успели общипать еще с десяток доверчивых людей. Насколько я понимаю, гуманность – всегда доброе, справедливое начало. Она не должна благоволить к одним и ущемлять других.
Участковый удивленно вскинул брови.
– Помилуй, Ахмет Шарипович, я совсем не собирался выступать в роли адвоката, тем более переубеждать тебя в чем-то. Но если говорить честно, то мне просто подумалось: не слишком ли ты увлекся этими документами. Может, стоило бы развернуться пошире. Глядишь – и мне бы кое-что перепало. А то скучно, знаешь…
– Ну, так бы и сказал сразу. А то подбираешься, как цыган к табуну. Заскучал, видите ли. Когда же тебе было скучать-то? Ты ведь непоседа. То пьяниц в пух и в прах разносишь, то гоняешься за «лесными разбойниками»…
– Это все тебе в отместку!
Посмотрев друг на друга, они рассмеялись. Настроение у обоих переменилось. Участковый налил горячего крепкого чая, и они принялись пить его, закусывая густым ароматным медом.
– Вот что, Алексей, – сказал в раздумье следователь. – Займись-ка ты дочерью Уваровой. Когда ее допрашивали, она не промолвила о серьгах ни слова. Не знаю – и все! Может, удастся что-нибудь выведать о серьгах от ее соседей, родственников. Возможно, переписывается с мужем… Женщина она, судя по всему, замкнутая, но приезд нового следователя, разговор в опорном пункте, о котором она, вероятно, узнает, могут ее расшевелить…
Они уже убирали со стола, когда кто-то постучал в дверь.
Миронов поставил чашки обратно на стол и поспешил в прихожую. «Заходите, Павел Степанович, заходите, пожалуйста!» – радушно приглашал он.
Ахмеров тоже вышел в прихожую.
Поздним гостем оказался председатель колхоза Зубков. Приветливо поздоровавшись, он разделся и прошел в комнату. Кажется, был чем-то взволнован.
Видя, что Миронов принес к столу чайник, Павел Степанович сел в сторонке.
– Не беспокойтесь, ребята. Я ненадолго. Сейчас, возвращаясь домой, встретил Феофанова. Он мне про сегодняшний разговор поведал. Вот я и решил к вам заглянуть.
– Ну, от чашки чая, надеюсь, не откажетесь, Павел Степанович? – предложил Миронов и, не дожидаясь ответа, стал разливать чай.
Зубков молча придвинулся к столу и взял чашку. Прихлебывая, заговорил:
– Я, собственно, к вам, Ахмет Шарипович. Слышал, бумаги какие-то подозрительные к вам попали. Насчет Полины Ивановны. Будто припрятаны ею были… – Он остановился, словно раздумывая, говорить дальше или нет, и тяжело вздохнул. – Так вот, послушайте меня. Есть у Уваровой сын. Петром зовут. Моряк он. Отличный моряк. Каждый год в отпуск сюда приезжает. Ну, и ко мне наведывается. Что ни говори, а я все-таки, хоть и в отставке, но капитан третьего ранга… – Он как-то вымученно улыбнулся в усы. – В последний раз Петр сделал одно признание. Нехорошо, конечно, выдавать чужую тайну, да куда денешься? Любовь у них с Полиной. Большая любовь, крепкая. Они и пожениться уже собирались, да тут эта скверная история. Петр малость погорячился, не разобрал что к чему. Правда, сейчас раскаивается. Понял: допустил оплошность. Он уже и в письмах ей не раз писал об этом. Но пока все, как говорится, на мели. Любовь – она как зеркало. Разобьешь – починить трудно. Но это уже их личное дело. А вот что касается бумаг, то надо подумать. Не тут ли весь секрет кроется? Ведь она женщина все же!..
Когда Зубков ушел, Ахмеров долго сидел в раздумье. Потом подозвал к себе участкового.
– Слушай, Алексей, мне завтра понадобится фотография этого Петра Уварова. Сможешь достать?
– Попробую.
Участковый не подвел.
Первое, на что обратил внимание Ахмеров, придя утром в кабинет, это была лежащая на столе фотография. С нее смотрел молодой, лет тридцати мужчина в форме капитана торгового флота. Широкое смуглое лицо с большими глазами и темными густыми бровями. Красивый раздвоенный подбородок. Взгляд прямой, открытый, хотя и несколько задумчивый.
На обратной стороне фотографии четким, полупечатным почерком выведено: «Николаю от Петра. Владивосток. 1969 год». Видимо, Миронов взял ее у человека, которому она была подарена.
Рядом с фотографией на столе лежала вырезка из краевой газеты, где сообщалось о мужестве капитана теплохода «Комсомолец» Петра Уварова, проявленном при спасении в Атлантическом океане загоревшегося канадского траулера. Статью завершал фотоснимок: улыбающийся Петр в объятиях спасенных матросов.
Так вот он каков, капитан Петр Уваров – сын бывшего кустаря-одиночки и верующей домохозяйки! Вот и верь после этого поговорке: яблоко от яблони далеко не падает.
В том, что душной избе Петр Уваров предпочел наполненные свежими ветрами океанские просторы, может быть, и не было ничего удивительного. Новое время рождало и новые заботы, стремления. Это дало ему возможность выпутаться из паутины замкнутости и мещанства, где всю жизнь пребывали его родители и где так бесславно застряла его родная сестра.
Ахмеров ждал Васильеву. Перед отъездом Миронов должен был оповестить ее о вызове.
Вскоре она явилась. Так же тихо, бесшумно, как в два прошлых раза. Робко поздоровалась, прошла к столу и, тяжело вздохнув, села. Те же бледность лица, темные круги под глазами.
Она не говорила ничего, ждала вопросов. Во всех чертах ее лица, позе, казалось, застыла сама безнадежность.
Следователь придвинул к себе подшивку уголовного дела, куда еще до прихода Васильевой вложил фотографию капитана, и начал медленно переворачивать листы, сосредоточенно о чем-то думая.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он, не поднимая головы.
– Спасибо. Кажется, лучше, – сдержанным тоном ответила она.
– Ну, что же. Лучше – это всегда лучше!
И тут из-за листов на стол выпала фотография.
– Ах! – тихо вскрикнула Васильева и, слегка подавшись вперед, уставилась на следователя широко раскрытыми глазами. – Кто это?.. Как?.. С ним случилось что-нибудь? – И сразу же, словно опомнившись, умолкла.
Ахмеров осторожно взял фотографию и, невозмутимо глянув на Васильеву, спросил:
– Вы знаете этого человека?
Васильева, кажется, поняла все.
– Ну вот, теперь вы добрались и до него… – сказала тихо, с грустной обреченностью. И вдруг, закрыв лицо руками, уронила голову на грудь, заплакала.
В подобной ситуации стакан воды или утешения бесполезны. Надо дать вволю выплакаться.
Ахмеров спокойно поднялся с места, отошел к окну и, повернувшись к Васильевой спиной, стал ждать. На улице вдоль дороги ручейком бежала вода, а солнце все пригревало. Он мысленно представил себе, как, прогуливаясь, перешагивает через эти смешно журчащие ручейки, лужи, канавки, и его сразу потянуло на улицу, где столько простора, света, свободы…
Плач за спиной постепенно затих.
Услышав глубокий вздох облегчения, Ахмеров обернулся.
– Ну, вот, – вымученно улыбнувшись, она виновато посмотрела на следователя. – Кажется, я выплакала все до конца. Теперь можете спрашивать о чем хотите. Мне все равно…
Следователь лишь молча кивнул ей в ответ и, пройдя к столу, сел.
– Хорошо, – сказал он, настраиваясь на деловой лад. – Если вы в состоянии, расскажите все о тех двух заявлениях, которые…
– Которые передал вам Шамаев? – договорила Васильева, и на ее лице опять промелькнула грустная улыбка. – Напрасно он так беспокоится. Я совсем не пекусь о потерянном месте. С этим, как говорится, все кончено. А заявления… Что же сказать вам? – Она устало провела рукой по лицу и подняла на следователя еще не высохшие от слез глаза. – Сначала написал Михаил Терентьевич. Речь шла о какой-то кофте. Будто продали ее по высокой цене. Я пригласила тогда Уварову. Она объяснила все недоразумением, заблуждением своим. Договорились: деньги она вернет Феофанову немедленно. Тем все и кончилось. А потом еще одно письмо… Там говорилось о вещах более серьезных. Кто писал, я уже не помню, но Уварову и Кожемякиных обвиняли в спекуляции. Меня это очень возмутило. Передала письмо участковому Хаминову: пусть, мол, наказывает по закону. А потом подумала: не поспешила ли? Ведь писали нам разные жалобы и раньше, и не всегда в них жила одна правда. Короче, забрала я письмо и вызвала Уварову. Старуха вначале руками отмахивалась, отпиралась, а потом в слезы. Стала богов и ангелов своих упоминать, прощения просить. Глаза бы мои на нее не глядели, на ее алчность ненасытную, подлость безграничную. Но не знаю, что со мной случилось… Взмолилась она: ради отца своего с матерью, ради памяти их вечной, ради Пети моего, говорит, не сообщай в милицию. Никогда, говорит, больше не отступлюсь от своего слова…
Васильева закрыла глаза. По всему было видно, что воспоминания неприятны ей, терзают душу. Но она продолжала:
– И я простила ее во второй раз. Пожалела. А тут внезапная болезнь Хаминова… Но дело, наверное, было не только в этом. Просто я в то время не могла поступить иначе. Ведь было затронуто его имя… Позднее, когда до меня стали доходить новые слухи о проделках Уваровой, я, кажется, исправила свою ошибку, сообщила в милицию, хотя в общем-то не знаю, исправила ли? – Она посмотрела следователю в глаза, как бы ища в них ответ, и, не отводя взгляда, заверила: – А серьги я не брала. Клянусь вам, не брала.
– Хорошо… – неопределенно произнес Ахмеров. – Нам с вами еще придется встретиться. Возможно, очень скоро. А сейчас вы свободны. Можете идти, Полина Ивановна.
Что ему оставалось делать? Возвращаться к старому? Задавать каверзные вопросы, чтобы вновь вывести из равновесия эту только что пришедшую в себя женщину? Или дискутировать на вольную тему? Нет, необходимость в продолжении беседы отпадала. Васильева, видимо, тоже поняла это, так как не удивилась его словам, ни о чем не стала спрашивать, а смиренно вышла из кабинета, сказав лишь: «До свиданья». В голосе ее теплилась надежда…
Итак, не ложная гуманность, не жажда обогащения, а любовь… Любовь, которая не всегда считается с законом, а порой и вовсе толкает человека на безрассудство.
Любовь и закон… Где он это слышал? Ах, да, вспомнил! Он учился тогда на втором курсе университета. Какой-то именитый профессор читал студентам лекцию. Профессор говорил о проблемах преступности, о правах, о личности. Тут поднялась с места маленькая голубоглазая Катя, вся в веснушках, и голосом агрессивно настроенного оппонента заявила:
– Ученые, безусловно, решают много важных и сложных проблем. Но мне кажется, что нередко они слишком общие. Право и мораль. Человек и закон. Семья и брак. И прочее. А вот проблемы более узкие, конкретные… Почему на них мало обращают внимания?
– Что вы имеете в виду? – осторожно осведомился профессор.
– Да вот взять хотя бы проблему «любовь и закон». Скажете не актуально? Но разве мало совершается преступлений на почве безответной любви, тоски, ревности?
– Мавр задушил Дездемону… – бросил кто-то с места, и все рассмеялись.
– Нет, нет, вы не смейтесь! – не сдавалась Катя. – Мавр здесь ни при чем. Можно взять теперешнюю жизнь. В нашей деревне, например, этим летом один даже очень хороший парень, расценив отказ девушки на взаимную любовь как оскорбление, устроил в клубе драку и угодил на два года за решетку. Скажете, не проблема?
Кажется, профессор что-то объяснял Кате, но к единому мнению они так и не пришли.
Тогда Ахмеров, как и многие его товарищи, выговаривал Кате за опрометчивость, утрирование фактов. И вот теперь, пожалуйста. Новая неразрешимая проблема.
Неожиданный телефонный звонок прервал мысли следователя. Он взял трубку.
– Ахмет Шарипович? Добрый день! – сразу же узнал голос своего шефа.
– Здравствуйте, Игорь Антонович! Рад вас слышать. А то совсем застрял в этих дебрях. Того и гляди, ностальгия пожалует.
– Ну, ну! Тебе ли говорить о ностальгии. – По голосу чувствовалось, прокурор в хорошем расположении духа. – Здесь нам тоже не сладко приходится. Сам знаешь, посевная на носу. Ну, а ты чем обрадуешь?
– К сожалению, пока ничем, Игорь Антонович. Но, кажется, близок к цели. Надо еще кое в чем разобраться… Пока лишь могу сказать: эту женщину оклеветали.
– Н-да… – послышалось в трубке. – Ну, что ж, не буду торопить тебя. Времени не жалей. И помни: возвращаться только с полной ясностью.
– Понимаю, Игорь Антонович.
– Да, – спохватился прокурор, – тут звонила твоя жена. Дома у тебя все в порядке. Привет велела передать…
– Спасибо. Пусть не беспокоится.
– Всего тебе доброго!
– До свиданья…
«Ну вот. Состоялся еще один разговор. И тоже деловой. Сколько их еще будет?»
Следователь встал из-за стола и зашагал по комнате. Сейчас ему недоставало Миронова, с которым хотелось многим поделиться.
Около четырех дня к опорному пункту подъехал знакомый уазик. Через окно Ахмеров увидел, как из машины сначала вылез шофер, тот самый, что встречал его на станции, а вслед за ним – Миронов в надвинутой на лоб фуражке. Участковый что-то сказал шоферу, пожал ему руку, и тот сел обратно в кабину. Вскоре машина скрылась за поворотом.
Спустя минуту следователь и участковый уже сидели за столом и увлеченно, словно давно не видевшиеся друзья, беседовали.
– Ездил с Хаминовым в лесничество, – рассказывал Миронов взволнованным голосом. – Добрались хорошо, а вот на обратном пути, скажу тебе, развезло – не дорога, а каша. Боюсь, как бы не пришлось тебе выбираться отсюда на лодке деда Мазая. Зато какое дело сделали! В трех деревнях побывали… А Хаминов молодец! Нюх, как у охотничьей! Куда не сунет нос – отовсюду так и лезут бревна свежей рубки. Хозяева – в панике… А лесничий, так тот чуть ли не на руках носил его! – Участковый рассмеялся и показал на разбухший от бумаг планшет. – Материалы привез. Двоих-троих придется привлечь к уголовной ответственности. А с остальными, думаю, обойдемся своими мерами… – Он отложил планшет в сторону.
– A у тебя как? Что нового? Васильева приходила?
– Приходила… – следователь начал неторопливо вытаскивать из портфеля подшивку дела.
Глаза участкового загорелись любопытством.
– Ну и как?
– Зубков оказался прав, – сказал Ахмеров. – Да и ты, и Хаминов, и Феофанов в какой-то мере. Этот капитан и в самом деле завладел ее чувствами, ради него она готова пойти на все… Кстати, спасибо тебе за фотографию. Она очень пригодилась.
– А ты знаешь, у кого я взял ее? – Участковый был польщен признанием следователя. – Есть тут у нас один хороший человек. Николай Грибоваров. Троюродным братом Петру приходится, ну и его сестре, стало быть. Когда я ходил к нему утром за фотографией, он рассказал одну любопытную деталь…
Ахмеров откинулся на спинку стула, приготовившись слушать.
– Так вот. Вчера вечером он возвращался от своего приятеля и встретил Анастасию Кожемякину. Та как раз отиралась возле опорного пункта. Хотела незаметно пройти мимо Грибоварова, но он окликнул ее, поинтересовался, куда и зачем ходила. Кожемякина объяснила, что шла, мол, к участковому, хотела поговорить насчет досрочного освобождения Николая, а у них там собрание, следователь из райцентра приехал…
– Ты считаешь, что Кожемякина приходила сюда специально, надеясь пронюхать что-либо?
– Именно так. Не исключено даже, что подслушивала нас. Она очень походит на свою мать. И не только внешне. Так что история с золотыми серьгами, может, продолжится еще. Что касается досрочного освобождения, то все это придумки. Кожемякина и ее муж уже не раз обращались в высшие инстанции и, само собой, давно получили нужное разъяснение.
– Да, действительно, деталь любопытная… Но откуда Кожемякина могла узнать о собрании? Ну, в частности, о времени его начала?
– От Феофановых.
Следователь в удивлении поджал губы.
– Дело в том, что Кожемякина их соседка. Я сегодня разговаривал с Михаилом Терентьевичем. После смерти матери Анастасия иногда навещала их, а вот со дня твоего приезда визиты ее участились. Все расспрашивала у супруги Михаила Терентьевича, зачем и к кому приехал следователь. Ругалась даже: мол, разъезжают, выискивая всякие ненужные дела, сорят казенными деньгами. Так что прими к сведению.
Миронов с улыбкой взглянул на следователя, который слушал очень внимательно.
– Ну, а главного я тебе еще не сказал… Перед отъездом заглянул я в ремонтные мастерские, побеседовал там с двумя рабочими. Тракторист Мубарак Исянаманов рассказал им, что в ту ночь, когда Васильевой не было дома, во дворе у нее подозрительно лаяла собака. Исянаманов якобы имеет на этот счет какое-то мнение…
– Мубарак Исянаманов? – переспросил следователь. – Мубарак Исянаманов… Мубарак Исянаманов, – задумчиво повторял он. – Погоди-ка! – Ахмеров взял уголовное дело, сверху вниз провел пальцем по описи подшитых бумаг и, открыв нужную страницу, впился в нее взглядом. – Да, точно, Мубарак Исянаманов, сосед Васильевой… Он же участвовал в качестве понятого при осмотре места происшествия! Вот протокол. – Следователя разбирало нетерпение. – Слушай, Алексей, где мне найти этого человека?
Миронов молча подошел к телефону, снял трубку.
– Диспетчера, пожалуйста… Нина, это я, Алексей. Не скажешь ли, как мне найти Исянаманова? Да, Мубарака Исянаманова! В четыре? Значит, он сейчас уже там? Спасибо. – Положив трубку, он повернулся к следователю. – В четыре часа Исянаманов должен прийти на машинный двор. Сейчас он работает в бригаде ремонтников. – Участковый взглянул на часы. – Так что мы можем застать его.
– Отлично! Машинный двор далеко?
– Километра полтора. Позвонить Павлу Степановичу?
– Нет, нет! Давай-ка пройдемся пешком. Подышим воздухом.
Машинный двор, вместивший в себя всю колхозную технику, напоминал собой парк технической станции. Здесь и там копошились люди, слышались крики. Жалобный, схожий с собачьим лаем, звон металла сливался с тяжелыми глухими ударами молота. Сердитый рокот работающих на полных оборотах машин и яркие вспышки электросварки в сгущающихся вечерних сумерках казались настоящей грозой, сотворенной руками людей.
По левую сторону от проходной размещалось широкое длинное здание механической мастерской, сложенное из красного кирпича. Справа, точно ласточкины гнезда, тянулись большие и малые складские сооружения. Посредине простиралась очищенная от снега и почти сухая уже площадка, на которой ровными рядами стояли отремонтированные трактора.
Поздоровавшись с охранником, Ахмеров и Миронов миновали проходную и направились к мастерской. Через помещение вышли к небольшому пристрою и по узкой лестнице поднялись наверх в кабинет заведующего.
Хозяин отсутствовал. Еще там, у проходной, сторож предупредил: уехал в райцентр получать новые культиваторы. Стены кабинета были увешаны графиками, таблицами и плакатами. На выложенном елочкой паркетном полу вырисовывалось несколько затертых масляных пятен – визитных карточек бесцеремонных или просто забывчивых ремонтников. Зато потолок над головой сиял, как само небо. На столе под стеклом, между календарем и двумя поблекшими инструкциями красовалась вырезка из журнала, с которой, улыбаясь, глядела артистка Алла Пугачева. И этот застрявший среди деловых бумаг портрет, и все остальное говорили о молодости хозяина кабинета, о его ранних и, быть может, радужных увлечениях.
– Ты устраивайся, Ахмет Шарипович, поудобнее, – придвинул стул поближе к столу Миронов, – а я сейчас постараюсь найти тебе Исянаманова.
Следователь молча кивнул ему. Миронов вышел, тихонько прикрыв за собою дверь. По лестнице дробно застучали его шаги.
Не прошло и нескольких минут, как в кабинет вошел низенького роста коренастый башкир. Было ему лет за шестьдесят, однако лицо его, по-степному крупное и плоское, с маленькими живыми глазами, светилось задором и жизнелюбием.
– Мой фамилий Исянаманов. Звал меня, юлдаш? – тонким, учтивым голоском спросил вошедший, нерешительно подходя к столу.
– Проходите, проходите, Мубарак-ага. Я жду вас, – поднялся ему навстречу Ахмеров. Поздоровавшись, он усадил старика за стол.
Исянаманов снял шапку и, пристроив ее на коленях, замер в ожидании.
– Вы уж извините, Мубарак-ага, пришлось оторвать вас от дел. А их у вас сейчас, надо полагать, много.
– Э-э-э, юлдаш! Наше дело все успевай. Земля паши, хлеб сажай, потом Сабантуй гуляй. – Старик рассмеялся, и глаза его, узкие по своей природе, совсем затерялись в морщинах.
– Это хорошо, что вы все успеваете, – в тон старику ответил Ахмеров. – Постараюсь не отнимать у вас много времени. Вы, конечно, знаете вашу соседку…
– Полинка? – опередил его Исянаманов. Лицо старика сразу посерьезнело. – Как не знать? Знай, хорошо знай! Полинка – золото человек. Честный баба.
– Мубарак-ага, нам известно, что однажды ночью во дворе у нее лаяла собака. Полина Ивановна уезжала тогда в райцентр, возвратилась утром. А через три дня был суд. Помните?
– Поминаю, поминаю, – Исянаманов похлопал себя ладонями по большой, с короткими жесткими волосами, голове. – У Мубарак волосы седой, а мозга свежий. Мубарак все хорошо поминает.
– В таком случае расскажите, пожалуйста, как это было. До сих пор это обстоятельство остается невыясненным. Кстати, Бердников посылал вам повестку. Вот здесь имеется роспись в получении. Вы что не являлись к нему?
– Э-э-э, юлдаш. Зачем не являлись? Мубарак не такой человек. Мубарак всегда слушает прокурор и милиция. Когда Бердник приезжал село, я санаторий уезжал. Печенка лечил. Потом я повестку получал, в район приезжал, а Бердник больница лежал. Я обратно уходил. Больше бумажка Бердник не посылал. А дел был так, юлдаш. Когда Полинка райцентр уезжал, мой дом брат Салават гости приходил. Двоем разговаривал, бишбармак кушал, чуток водка пробовал. Вечер пришел – спать ложились. Слушаю: собака лает. Полинкин Бонька громко лает. Я двор выходил. «Зачем лаешь, Бонька?» – кричал через забор. Бонька переставал. Я заходил домой, ложился. Прошел минута – Бонька опять лает. А потом я засыпал…
Старик замолчал и выразительно развел руками: вот, мол, и все.
– Спасибо, Мубарак-ага, – в раздумье произнес следователь. – Вот только вы не сказали: когда лаяла собака, в котором часу?
– Ай, ай, мозга свежий-свежий, а это забывал! – в досаде покачал головой старик. – Когда приходил из двора, сперва часы смотрел, потом спать ложился… Десять часов! – вот когда Бонька громко лаял. А потом я засыпал…
– А раньше бывало, что Бонька лаяла по ночам? – спросил следователь, чувствуя, как рассказ старика все более и более занимает его воображение.
– Нет, Бонька добрый собака, – последовал ответ. – Бонька мало лает. Я прихожу – он не лает. Сосед Артем приходит – тоже не лает. Чужой человек приходит – Бонька немножко лает-лает и все. Бонька добрый собака, умный собака!
Взвесив каждое сказанное стариком слово, следователь решил, что настало время проводить связь между этим пока еще не совсем ясным происшествием и дальнейшими событиями в доме Васильевой.
– Меня интересует еще вот что, Мубарак-ага, – не спеша, с особой учтивостью обратился он к старику, на что тот реагировал с явным расположением. – Вы были приглашены в качестве понятого, когда в квартире Васильевой производился обыск. В присутствии вас в сундуке у нее нашли серьги. Я бы хотел услышать обо всем от вас.
При упоминании об обыске и серьгах Исянаманов несколько смутился, пожевал губами.
– Как серьга находился, бумага все писано, – намекнул он на лежавшее перед Ахмеровым следственное дело. – Я и сам не знай, как все получился. Пришел мой дом два милиционер и говорит: «Уважаемый дядя Мубарак, надо квартира Полинка идти, вещи смотреть». Я думал, раз звали, надо слушать. Пришел в дом Полинка, она грустный сидит, голова руками держит. И сосед Артем там. Милиционеры шкаф начал смотреть. Чемодан смотрел. Ящик, коробка – все смотрел. Потом сундук открывал. Вынимал скатерть, всякий одежда. Маленький коробка вынимал. Открывал его, а там серьга. Красивый, золотой, красный камешка блестит. Мы все ахал. А Полинка плачет. «Не мой серьга, не мой серьга», – говорит. Не знай, как так получился, как так получился? – Старик тяжело вздохнул и в растерянности стал мять в руках свою шапку. – Потом милиционер акт составлял, двор, сени смотрел. Полинкин дом рисовал. Я и сосед Артем все подписывал…
– Мубарак-ага, вы прожили большую жизнь, и опыта вам не занимать, – сказал следователь, стараясь вызвать собеседника на откровенность. – Вы утверждаете, что Полина Ивановна – честный человек. Я не собираюсь спорить с вами. Но скажите, как могли у нее оказаться эти серьги?
– Забросали серьга! – убежденно замахал рукой Исянаманов. – Забросали сундук. Плохой люди забросали.
– Вы хотите сказать, что кто-то подбросил ей эти серьги? Но кто и каким образом сумел проникнуть в дом?
– Э-э-э, юлдаш! Взял и окошко заходил, – невозмутимо проговорил старик.
– Окна были закрыты, – возразил следователь.
– Дверь заходил!
– Исключается. На двери висел замок особой конструкции…
– Все равно заходил! – не сдавался старик. – Человек, как мышка. Любой дырка зайдет.
Следователь глубоко вздохнул в раздумье.
– Давайте, Мубарак-ага, подойдем более реально!
Он взял уголовное дело, быстро отыскал в нем план дома Васильевой, составленный в тот роковой для нее день работниками милиции, производившими обыск и осмотр всего хозяйства, и, придвинувшись поближе к Исянаманову, показал на схему:
– Вот смотрите. В доме семь окон. Эти два выходят в сад, эти три во двор, а эти два на улицу. По уверению Васильевой, все окна были заперты изнутри. Рамы, стекла, цветники на подоконниках целы. Стало быть, версия о том, что в дом проникли через окно, отпадает.
Ахмеров повернулся к старику и увидел, что тот пристально смотрит на схему, будто вспоминая что-то.
– А эта дверь… – продолжал следователь, но Исянаманов перебил его.
– Стой, стой! Зачем дверь? Зачем дверь? – затараторил он. – Где чулан окошко? Где окошко?
– О чем вы говорите? Какое окошко? – недоуменно посмотрел на него следователь. – Вы путаете что-то, Мубарак-ага. Чулан? Вот он здесь в углу пристроя. Но окошка там никакого нет.
– Зачем говоришь нет, юлдаш? – укоряюще покачал головой Исянаманов. – Меня Сережка, Полинкин мужик, сам звал пристрой делать. Целый месяц пристрой делал. И я помогал. И чулан помогал. Есть чулан окошко, есть!
– Но, позвольте, Мубарак-ага, на схеме стоит ваша подпись.
Следователь почувствовал, как на спине его выступил холодный пот, притягивая рубашку.
– Э-э-э, юлдаш! Мубарак совсем не смотрел схема. Милиционер давал – Мубарак подписывал. Серьга находился, и Мубарак уходил прочь…
– Вы хотите сказать, что работники милиции не заходили в чулан?
– Не заходил, конечно, не заходил, юлдаш. Зачем ходить чулан, раз серьга дома сундук находился?
– Гм… А что это за окошко, Мубарак-ага?
– Обычный окошко, юлдаш. Самый обычный! Рама есть. Стекла есть. – Старик помахал ладонью в свою сторону. – Сюда открывался, туда закрывался.
– «Открывался-закрывался…» – механически повторил следователь. – Постойте, чем оно закрывалось, Мубарак-ага?
– Это вот не знай, юлдаш. Больше окошко не видал, юлдаш. Поминаю, Сережка хотел вертушка делать… – Исянаманов был явно доволен тем впечатлением, которое ему удалось произвести на следователя своим неожиданным сообщением, и теперь он уже не горячился, не волновался, а говорил спокойно, с добродушной старческой улыбкой. – Сначала я совсем забывал окошко, а теперь вспоминал. Мозга свежий-свежий, а немножко шалит, шайтан!
Ахмеров все еще не мог поверить услышанному.
– Так, так… Ну, что ж! Большое вам спасибо, Мубарак-ага. Не смею вас задерживать. Можете идти. Да, в какую смену вы завтра работаете?
– Второй смена, юлдаш.
– Хорошо. Вы, надеюсь, не обидитесь, если мне придется побеспокоить вас еще раз?
– Э-э-э, какой-такой беспокойство. Приходи гости, юлдаш! Мой старуха такой бишбармак готовил! Самый любимый мой блюд! И-и-х! – Исянаманов так выставил руки, словно бы только что отправил в рот целую пригоршню своего излюбленного кушанья и теперь собирался слизнуть с кончиков пальцев остатки жира.
– Спасибо за приглашение, Мубарак-ага. – Следователь с чувством благодарности крепко пожал старику руку.
Когда тот ушел, он подвинул к себе дело Васильевой и уставился на схему как завороженный.
Обыск. Осмотр. Забытое окно… Возможно ли такое? А почему нет? Ведь действовали молодые, неопытные работники, и у них тогда все складывалось просто. Искали серьги – нашли их. Им и все внимание! Серьги в сундуке – чего же еще? К чему строить какие-то невероятные версии?
По такому же пути пошел, видимо, и Бердников, пока неопределенность и болезнь окончательно не сломили его, не заставили принять компромиссное решение. А он, Ахмеров? Разве бы он нашел другой путь, если не перепроверил бы все с самого начала? Да… Трижды прав тот, кто изрек однажды: «Век живи – век учись».
Выйдя на освещенный, наполненный прежними звуками и суетой двор, Ахмеров огляделся: нет ли где участкового. Но Миронова поблизости не было. Следователь подошел к группе молодых парней, сгрудившихся около гусеничного трактора, – судя по форменным фуражкам, это были учащиеся профессионально-технического училища – и спросил:
– Скажите-ка, добры-молодцы, не проходил ли здесь участковый инспектор милиции?
Не успели те ответить, как из-под трактора послышалось:
– Здесь я, Ахмет Шарипович, здесь! Сейчас вылезаю!
Тут только Ахмеров увидел, что один из подростков держит в руках шинель и фуражку участкового.
– Возьмите, ребята, – вновь послышалось снизу.
Миронов передал сначала переносную лампу, а затем выполз из-под трактора сам, кряхтя и усиленно работая ногами. Он ловко вскочил на ноги, снял с себя комбинезон и беретку, делавшие его похожими на французского докера, и облачился в свою одежду.
– Извините, Ахмет Шарипович, – виновато улыбнулся он. – Не удержался. Что ни говори, а все же два года прослужил в танковых частях. Соскучился. – Он повернулся к стоящим возле трактора подросткам. – Ничего страшного, ребята. Надо отрегулировать тормозок и только.
Покинув территорию машинного двора, они направились в село. Дорогой Ахмеров рассказал участковому о разговоре с Исянамановым. Миронов слушал внимательно. Когда следователь дошел до позабытого окна в чулане и высказался о возникшем предположении, участковый даже растерялся.
– Подумать только. Все может решиться так просто… Я поздравляю тебя, Ахмет Шарипович. Не знаю, чем это кончится, но, честное слово, я поздравляю тебя!
– Рано еще, Алексей, рано! – Ахмеров взглянул вверх, на звездное небо. – До истины далеко. Может, чуть меньше, чем до звезд.
– Не лукавь.
– Почему ты не захотел присутствовать при разговоре с Исянамановым?
– Видишь ли, – сбавил шаг Миронов, – я знал, что речь будет об этом обыске, а он, сам знаешь, связан с действиями моих коллег. Вот и подумал: мое присутствие будет излишним. И вообще, я сторонник формулы «с глазу на глаз»…
Ахмеров хотел возразить ему, но какой-то внутренний голос удержал его, и он лишь произнес:
– Ну, раз так считал… Однако, надеюсь, ты не откажешься участвовать в осмотре места происшествия?
– Что ты. Наоборот, сочту за честь. Когда ты думаешь заняться этим? Сегодня?
– Нет. Сегодня уже поздно. Ночь в таких делах – плохой помощник. Можно упустить кое-что. Да и закон на этот счет устанавливает ограничения, ты же знаешь…
Солнце еще пряталось за верхушками елей, рассеивая по небу бледное розоватое сияние, когда Ахмеров с Мироновым, наскоро позавтракав, вышли из дома и направились в Старую Слободу – самую окраинную часть села, где проживала Васильева.
Вчера, возвращаясь с машинного двора, они зашли в опорный пункт. У участкового оказался совершенно новый комплект следственного портфеля, который пришелся Ахмерову весьма кстати – уезжая, он прихватил с собой лишь старенький фотоаппарат, и то по привычке, на всякий случай. Кто знал, что давнее дело примет столь неожиданный оборот? Так что теперь они были при всех регалиях.
Прошедшая ночь выдалась беспокойной. Ахмеров долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Окно в чулане не давало покоя. И сейчас все его мысли тоже кружили вокруг него.
По пути зашли за Исянамановым. Затем Миронов пригласил понятых, и все вместе двинулись к дому Васильевой.
Миновав высокие тесовые ворота, они ступили на широкий, еще мокрый от талого снега, двор. Навстречу невесть откуда выбежала большая вислоухая собака. Она виляла хвостом и лаяла, негромко и нехотя, скорее по обязанности.
– Бонька, не балуй! – голосом старого знакомого приказал ей Исянаманов, и собака, послушно опустив голову, поковыляла к сараям.
Ахмеров сразу обратил внимание на пристрой, который увеличивал длину дома более чем на треть, и отличался свежестью бревен да следами законопаченной пакли. Двор уходил под уклон, к надворным постройкам, поэтому задняя часть пристроя несколько возвышалась над землей, держась на массивных деревянных опорах. Пристрой, как он виделся сейчас Ахмерову, имел со стороны входа одно окно с резными ставнями. Значит, окошко, о котором говорил Исянаманов, находится сбоку или скорее всего с противоположной стороны, где по схеме располагается яблоневый сад.
Впрочем, размышлять уже было некогда. Открылась дверь – и на крыльце появилась хозяйка. Одетая просто, по-домашнему, в черном шерстяном свитере поверх серой юбки, она привлекала и своей красотой, и гордой величественной осанкой.
Чуть удивленно и строго оглядела сначала своих односельчан, потом, заметив следователя и догадавшись о целях этого нежданного визита, сказала, обращаясь к Ахмерову:
– Здравствуйте! Вы ко мне?
– Извините, Полина Ивановна, что без предупреждения и так рано, – поспешил объясниться Ахмеров, – требуется осмотреть ваше жилище или, по крайней мере, часть его. Надеюсь, вы не станете возражать?
– Нет, нет… Пожалуйста… – чуть улыбнувшись, Васильева как-то по-детски пожала плечами. Голос ее сразу изменился, стал сдавленным и хриплым: – Можете делать все, что нужно. Проходите…
Она шагнула к двери, но вдруг закрыла глаза и слегка пошатнулась.
Ахмеров тотчас подхватил ее под локоть.
– Что с вами? Вам плохо? – встревожился он.
– Нет, нет. Ничего. Не беспокойтесь… – Она вдруг встряхнула головой и, обернувшись назад, громко сказала: – Ну, чего вы стоите? – Алексей Николаевич, дядя Мубарак! Заходите, заходите же, наконец!
Когда все зашли в сени, хозяйка включила свет и открыла дверь в комнату.
– Проходите, пожалуйста.
– Полина Ивановна, не спешите, – коротким жестом остановил ее следователь. – Прежде нам хотелось бы посмотреть чулан.
– Чулан? – удивилась Васильева. – Ну, как вам угодно. Вот он, пожалуйста.
Она подошла к дощатой перегородке, отсекающей почти половину сеней, и потянула на себя маленькую металлическую ручку. Едва заметная дверь открылась. Участники осмотра очутились в небольшой уютной комнатке без потолка. Пахло мукой, луком и другими продуктами. Три ящика и два небольших бочонка занимали на полу немного места. Вдоль стен там и тут аккуратно разместились на полочках коробки, пакеты, свертки.
Чулан освещался дневным светом, падавшим из квадратного окошка, того самого, что уже со вчерашнего дня занимало воображение следователя. Впрочем, оно оказалось самой обыкновенной форточкой, удобно вмонтированной в бревенчатую стену. В этом месте стена была свободной, а на полу сиротливо лежало лишь старое металлическое корыто, которое Миронов предусмотрительно отодвинул в сторону – чтобы не мешало.
– А вертушку-то, оказывается, Сергей все-таки забыл сделать, – улыбающимися глазами Ахмеров поглядел на Исянаманова, тот стоял в углу с видом восточного мудреца, который о многом догадывается, но предпочитает хранить гробовое молчание.
Потянувшись к форточке, Ахмеров пощупал загнутый книзу гвоздь, который служил запором, и, вцепившись за обвязку, дернул ее на себя. Форточка открылась, таинственно скрипнув петлями. В чулан ворвалась струя свежего воздуха.
– Ну вот, – произнес довольно следователь, стряхивая пыль с ладоней, – форточка открывается просто, даже проще, чем тот ларчик…
– Я же говорил тебе, юлдаш! – обрадованно закивал головой Исянаманов, вдруг нарушив обет молчания. – У Мубарак мозга еще свежий!
– С вами трудно спорить, Мубарак-ага, – поддержал старика Ахмеров и незаметно подмигнул участковому, который страдальчески поджимал губы, чтобы не рассмеяться.
Васильева стояла возле двери, сложив на груди руки и чуть опустив голову. Происходящее, казалось, совсем не занимало ее, и угадать, о чем она думает, было невозможно.
Понятые – седоволосый меланхолически настроенный мужчина и молодая востроглазая девушка – внимательно следили за движениями следователя, боясь что-либо упустить, словно бы им предстояло потом проделать все это самим, если их спросят.
Ахмеров извлек из портфеля измерительную линейку и, привстав на цыпочки, потянулся к форточке. Сорок сантиметров в длину и двадцать шесть в высоту. Да, взрослому человеку здесь, пожалуй, не пролезть…
Он повернулся к Васильевой и, сосредоточенно прищурив глаза, спросил:
– А что, Полина Ивановна, вы все время держали форточку так вот, в прикрытом состоянии?
– Нет, почему же? Раньше форточка закрывалась наглухо и ее придерживал гвоздик. Сергей собирался сделать вертушку или завертку, но потом, видать, забыл. Свет падал сквозь стекла – мне и ладно. А однажды, это было уже после смерти мужа, я пролила керосин. Запах, знаете, стоял невыносимый. Тогда я просто повернула гвоздик в сторону и открыла форточку, чтобы проветрить чулан.
Васильева рассказывала, все более задумываясь и произнося слова медленно и отчетливо, словно догадывалась, к чему ведет следователь.
– А потом я часто открывала ее. Поверну гвоздик – и готово. Чуланчик проветривала. Иногда ягоды, грибы сушила…
– И, надо полагать, нередко оставляли форточку открытой или приоткрытой?
– Возможно. – Васильева пожала плечами и опять с какой-то детской наивностью улыбнулась. – Недели две назад открывала, хотела впустить в дом весну. И вот сами видите… забыла завернуть гвоздик.
– А не могло быть так, Полина Ивановна, что перед последним посещением Уваровой форточка была именно в таком положении?
– Как знать? – лишь развела она руками.
Миронов, который уже стоял наготове с фотоаппаратом, воспользовавшись наступившей паузой, спросил:
– Можно фотографировать, Ахмет Шарипович?
– Да, пожалуйста, – кивнул ему следователь. – Делай пока детальные снимки. Сейчас мы освободим помещение. – Он опять повернулся к Васильевой. – А теперь вспомните, Полина Ивановна, вот что… Обязательно вспомните. Не говорили вы тогда Уваровой о своей поездке на сессию райсовета?
– Нет, этого я ей не говорила. Вы… Вы, вероятно, хотите спросить, знала ли Уварова о моей поездке в райцентр?
– Именно это!
– Конечно же знала… – В голосе ее теперь выдавалось волнение. – Ведь она в тот день тоже ездила в райцентр. Мы ехали с нею вместе. В одном поезде, я хотела сказать!
– Вот как?
– Да. Уварову несколько раз вызывали в нарсуд, чтобы вручить… – Она замялась, неловко кусая губы.
– Обвинительное заключение? – подсказал следователь.
– Да, да, обвинительное заключение! Уварова сначала все отнекивалась, ссылаясь на болезнь. А в тот день, видно, решилась…
– Интересно, на каком же поезде она возвратилась домой? Вам это, случаем, неизвестно?
– Наверное, на вечернем. Днем в половине второго она еще была в райцентре. Я видела ее в столовой.
– «На вечернем»… – задумался Ахмеров. – Этот поезд последний, если не ошибаюсь. Вы на него опоздали. Стало быть, Уварова знала, что ночью вас не будет дома?
– Стало быть, так, – промолвила она рассеянно.
В это время щелкнул фотоаппарат – чулан осветила яркая вспышка. Васильева вздрогнула, непроизвольно втянула голову в плечи.
– Пойдемте-ка и взглянем на эту форточку с наружной стороны, – предложил следователь, и все, кроме Миронова, покинули чулан.
От земли до форточки было метра два с половиною. Это наводило на мысль о лестнице. Впрочем, лестница оказалась тут же, рядом. Она лежала у забора, прислоненная к нему боковиной, и, судя по тому, что нижняя часть ее вросла в землю, давно уже никем не использовалась.
Осмотрев ее внимательно и ничего не обнаружив, следователь вернулся к пристрою. Огляделся: яблоневый сад, угрюмый, почерневший, стоял без признаков весеннего оживления. Лишь на ветках стеклянными бусинами висели водяные капли. За садом находился огород, от которого вдаль тянулась узенькая тропинка. У небольшой извилистой речки она сворачивала и берегом уходила к центру села. Где-то там находился дом Уваровой…
Ахмеров еще раз окинул взглядом садовую калитку, лестницу, что лежала возле забора, тропинку и, обращаясь к Васильевой, спросил:
– По этой тропке только вы ходите или еще кто-нибудь?
– Все ходят. И я, и соседи, – тихо прозвучало в ответ. – Речка-то, хоть и маленькая, а глубокая. Воду можно брать, белье полоскать. Иногда и на работу ходим отсюда. Спокойнее здесь как-то. Ни машин, ни пыли.
– Понятно.
Появился Миронов с фотоаппаратом.
– Все в порядке, Ахмет Шарипович, – сказал, подходя к следователю. – Снял во всех ракурсах. И дом заодно щелкнул. – Он показал глазами на форточку. – С этой стороны тоже будем снимать?
Ахмеров молча кивнул.
Участковый повесил фотоаппарат на сук яблони и, увидев лестницу, быстро направился к ней. Исянаманов поспешил на помощь. Вдвоем они отнесли лестницу к дому и приставили ее к стене, где находилась форточка. Затем Миронов взял фотоаппарат и ловко взобрался вверх по ступенькам.
Сделав два-три снимка, он вдруг застыл в неподвижности, уставившись на низ форточки.
– Что там у тебя? – спросил следователь, с любопытством подняв голову и пытаясь разглядеть, что привлекло участкового.
– Тряпочка, – послышалось сверху.
– Что, что? – не понял Ахмеров.
– Лоскуток в расщелине. Зацепился за край сучка… Я сейчас. – Фотоаппарат в руках участкового защелкал снова. Только после этого Миронов с осторожностью извлек из щели, что проходила под рамой, свою находку.
– Ну вот и все, – сказал он, спускаясь.
Это действительно был лоскуток. Обычный тряпичный лоскуток клинообразной формы, по краям висели бахромой разорванные нити. Одна сторона его была выгоревшей, зато другая почти сохранила свой прежний серый цвет.
– Любопытно… – вскинул брови следователь. – Кто же мог оставить его там? – Он повернулся к Васильевой. – Как вы думаете, Полина Ивановна?
– Представления не имею, – в недоумении произнесла та.
– Ну ладно, – задумчиво сказал следователь. – Теперь я попросил бы всех вернуться туда, откуда мы начинали…
По пути в чулан следователь заглянул в прихожую.
– Это и есть тот сундук? – спросил он Васильеву, окидывая оценивающим взглядом наполовину прикрытый самодельным ковриком большой старинный сундук, на котором стояла облаченная в горбатый деревянный футляр не менее старинная швейная машина.
– Да, я храню все вещи в память о родителях, – смущенно ответила Васильева, почувствовав, очевидно, некоторую неловкость за эти застрявшие в доме предметы.
– В день того самого посещения Уваровой здесь все было так, как сейчас?
Васильева изучающе оглядела прихожую.
– Пожалуй, так. И сундук, и машина. Вот только здесь находился стул, на котором сидела Уварова.
– Хорошо, поставьте, пожалуйста, сюда стул так, как он стоял в тот раз.
Когда просьба была исполнена, следователь пригласил всех в чулан.
– Сейчас мы проведем небольшой следственный эксперимент, – известил он. – Будет он довольно прост. Вам, Полина Ивановна, придется повторить все свои действия точь-в-точь, как это было при посещении Уваровой. Ну, а вас, – Ахмеров обернулся к девушке-понятой, – я попросил бы вот о чем. Когда Полина Ивановна наберет в чашку муки, вы зайдете вслед за нею в прихожую, сядете на стул и, как только она исчезнет на кухне, откроете сундук и положите вниз под вещи вот эту спичечную коробку. Хорошо?
Девушка охотно кивнула головой, не в меру довольная, что ее участие в этом важном мероприятии теперь уже выходит за рамки пассивного наблюдения.
– Но прежде, Полина Ивановна, – продолжал следователь, – покажите нам, где стояла Уварова, когда вы набирали муку.
– Вот на этом самом месте, где я и стою, – отозвалась Васильева, на лице ее тоже появилось любопытство.
Кивком головы следователь попросил понятую занять указанное место и спросил:
– Вам хорошо видно, в каком положении находится гвоздик на форточке?
– Да, – сразу ответила та. – Гвоздь сейчас повернут шляпкой книзу.
– Хорошо. Начнем наш эксперимент.
Как было условлено, Васильева набрала в чашку муки и, выйдя из чулана, направилась в прихожую. Девушка последовала за ней в прихожую, села на стул. По знаку Ахмерова встала, подошла к сундуку и начала открывать крышку. Сделать это сразу не удалось – мешала швейная машина. Она быстро убрала ее и успела лишь взяться за накладку сундука, как Ахмеров скомандовал: «Стоп!» Васильева уже выходила обратно из кухни.
– Ну что ж! Остается составить протокол, – довольным тоном заключил следователь.
Когда понятые ушли, Васильева, которая во время оформления задумчиво сидела на краю сундука, подняла голову:
– Вы думаете, кто-то проник в дом через форточку? – осторожно спросила у следователя.
– Да, – подтвердил ее догадку Ахмеров.
– Кто же? Уварова?
– Не думаю.
– Но вы сами видите, взрослому это не под силу.
– Почему вы полагаете, что это сделал именно взрослый? – пожал плечами Ахмеров. – В форточку мог полезть и ребенок!
– Ребенок? Да что вы говорите? – поднялась с места Васильева. Какое-то время она стояла в оцепенении и вдруг ахнула, схватившись руками за щеки. – Да неужели? Боже мой…
Покинув усадьбу Васильевой, Миронов и Ахмеров присели на скамейку возле ее ворот, чтобы немного передохнуть, собраться с мыслями.
Оба щурились от яркого солнечного света, давно уже победившего тихую робость утра и осветившего сизо-голубое небо и все вокруг сиянием чудного весеннего дня.
– Сдается мне, Ахмет Шарипович, что дело твое близится к концу, – с улыбкой посмотрел на следователя Миронов, догадавшийся, о чем сейчас тот думает.
– Типун тебе на язык! – добродушно отбил Ахмеров. – Вот так же однажды мне сказал инспектор уголовного розыска, когда я заканчивал дело об умышленном убийстве, а потом пришлось продлевать срок следствия еще на два месяца…
– Ну, то было убийство, а здесь дело, как мне кажется, чисто символическое. Ни крови, ни сбежавшего злодея.
– Символическое, говоришь. Может быть, и верно. Но сколько взглядов к нему приковано? Один Давлетбаев чего стоит! Так что не будем терять времени, участковый. Держим курс в центр села.
Оба встали. Миронов тронул следователя за локоть.
– Тебе сейчас будет нужен…
– Совершенно верно, Алексей! Мне будет нужен Володя Кожемякин, сын Николая Кожемякина, то бишь внучек покойной Уваровой. В каком классе он учится, кстати?
– В пятом. Значит, в школу?
Едва они успели сделать несколько шагов, как услышали взволнованный окрик:
– Юлдаш Ахмет! Юлдаш Лешка! Куда пошел? Погоди!
Со стороны дома, размахивая руками, бежал Исянаманов. С ходу спросил:
– Как думаешь, юлдаш, кто залезал окошко Полинке?
Скрывать от старика смысла не имело. Тем более он мог высказать свое предположение.
– Должно быть, сын Кожемякиных, – сухо ответ следователь, обратив на Исянаманова взгляд, ожидающий ответного слова.
– Ага! – хитро улыбнулся старик. – Я тоже так задумывал. Володька – сукин сын. Только не говорил тебе тогда. Думал, зачем буду язык болтать, раз сам не видал.
– Ну, эту версию надо еще проверить, Мубарак-ага. Иногда все оказывается гораздо сложнее, чем предполагаешь.
Тепло поблагодарив старика за помощь, Ахмеров и Миронов поторопились в школу.
Директор школы Халилов встретил их в коридоре и радушно пригласил в кабинет.
Не мудрствуя лукаво, следователь и участковый поделились с ним новостями, рассказали о результатах осмотра дома Васильевой. Халилов слушал спокойно, отвечая легким кивком головы, но когда следователь заговорил о лоскутке, обнаруженном в расщелине окна, и высказал свои соображения относительно загадочной находки, он вдруг насторожился:
– Погодите, погодите! Вы говорите – пиджак или брюки? А ведь Елизавета Михайловна, кажется, рассказывала мне о чем-то подобном, связанном с Володей Кожемякиным и его школьным костюмом.
– Какая Елизавета Михайловна? – живо поинтересовался следователь.
– Классный руководитель Володи… – сосредоточенно морщил лоб директор. – А впрочем, зачем ломать голову? Сейчас, минутку. – Он поднял телефонную трубку. – Учительская? Елизавету Михайловну, пожалуйста. – Лицо его просияло: – Елизавета Михайловна? Зайдите ко мне на минутку, пожалуйста. И еще… – он отвел в сторону руку с трубкой и спросил Ахмерова: – Володю Кожемякина тоже пригласить?
Следователь утвердительно кивнул.
Халилов вновь приник к телефону:
– Елизавета Михайловна, приведите с собой Кожемякина. Да, Володю Кожемякина. Ждем вас.
Прошло немного времени, прежде чем в коридоре послышались шаги и предупредительно-ласковый голос сказал: «Подожди здесь немного», а вслед за этим открылась дверь и в кабинет вошла женщина лет сорока, худенькая, невысокая, в кримпленовом костюме голубого цвета. Из-под стекол больших роговых очков смотрели умные строгие глаза.
– Здравствуйте! – пошевелила она тонкими губами и, обратив взор на Ахмерова, представилась: – Козырева Елизавета Михайловна.
– Проходите, Елизавета Михайловна, проходите, пожалуйста, – поднялся с места Халилов и, придвинув ей стул, посадил рядом с участковым. Взглядом указал на Ахмерова. – Будьте знакомы, это следователь районной прокуратуры Ахмеров Ахмет Шарипович. Он приехал по делу Васильевой. Помните, наверное, эту историю с серьгами?
– Следователь… Васильева… серьги… – растерянно улыбнулась Козырева и с недоумением посмотрела на директора. – Но, простите, чем я могу быть полезна в данном случае?
– Дело в том, Елизавета Михайловна, что Ахмет Шарипович интересуется Володей Кожемякиным.
После этих слов недоумение Козыревой, казалось, возросло еще больше.
– Кожемякиным?.. Конечно, я классный руководитель Володи, – сказала она с улыбкой, в которой скорее было больше досады, чем любезности, – это верно. Но, честное слово, Агзам Халилович, об этом мальчике мне известно почти столько же, сколько и вам.
При всей своей добропорядочности Козырева, очевидно, принадлежала к числу тех людей, которые не очень-то любят, когда в следственных делах обращаются к ним, ожидая помощи.
Сидевший напротив Ахмеров незаметно кивнул Халилову: мол, ближе к делу.
– Хотелось бы выяснить вот что, Елизавета Михайловна, – сразу же понял его директор. – Помните, вы рассказывали мне о каком-то недоразумении, что ли, возникшем у вас с Володей из-за школьного костюма? По-моему, это было в начале предыдущего учебного года…
– Помню, конечно. Отчего не помнить? – сказала Козырева, и недоумение на ее лице мгновенно растаяло: его сменила сдержанная педагогическая строгость.
– Вот и прекрасно, – вмешался, наконец, в разговор следователь. – Расскажите нам, пожалуйста, об этом случае. И подробнее, если можно…
– Подробнее? – пожала плечами Козырева. – Знаете, я вас должна сразу разочаровать. Каких-то занятных подробностей от меня, пожалуй, не услышите. Но то, что мне известно, я расскажу. Агзам Халилович прав, это произошло в начале сентября позапрошлого года. Еще до учебных занятий у нас состоялся педсовет, где говорилось об обязательном ношении учащимися школьной формы. – Она повернулась к директору. – Тогда вы, Агзам Халилович, сказали: на уроки только в школьной форме. – После того как тот ответил ей кивком головы, продолжала: – И вот представьте; в нашем классе с этим был полнейший порядок. Вдруг является однажды Володя Кожемякин на урок в сером форменном пиджаке, как это полагается, и в черных брюках! Естественно, я пыталась выяснить, в чем дело. Разговора у нас с Володей не получилось: он вел себя более чем странно. Был неразговорчив, нервничал. Тогда я отправила его домой и велела явиться в школу вместе с бабушкой. В тот день он больше не приходил, а наутро бабушка привела его в школьной форме прямо ко мне еще до начала уроков. Извинялась очень, объясняла: во время игры Володя испачкал брюки, и она утром постирала их. На этом конфликт, как говорится, был исчерпан. Правда, Володя дня два был неразговорчив…
«Может, предъявить лоскуток для опознания? – подумалось следователю, но тут же пришли другие мысли: – А что это даст сейчас? Лоскуток долгое время пробыл под дождем и солнцем, порядком изменился в цвете… Да и что он значит без того предмета, с которым составляет единое целое? Право, не стоит торопиться».
Ахмеров внимательно посмотрел на Козыреву.
– Объяснение Уваровой насчет брюк вам показалось убедительным?
Этот в общем-то довольно стандартный вопрос был задан следователем чисто из расчета на женское любопытство. Но расчет не оправдался. Козырева лишь неопределенно пожала плечами.
– Ну, хорошо, – не стал углубляться следователь. – Пригласите, пожалуйста, Кожемякина.
Козырева встала, мягкой пружинистой походкой подошла к двери и, приоткрыв ее, негромко позвала:
– Кожемякин! Заходи, Володя.
В кабинет вошел мальчишка лет одиннадцати-двенадцати, худенький, с глубоко сидящими черными, печальными глазами, высоким лбом, на который косой челкой спадали густые русые волосы.
Было в этом мальчугане что-то от капитана Уварова, которого Ахмеров знал по фотографии, но только очень раннее, не успевшее оформиться. «Должно быть, Петр с сестрой тоже похожи друг на друга», – мысленно заключил он.
Козырева между тем усадила Володю возле столика, за которым сидел Ахмеров, прямо напротив него, сама тоже присела рядом, опекающе похлопав по спине своего воспитанника.
Мальчуган на мгновенье глянул на Ахмерова, потом вздохнул и уставился на ножку стола, которая в другое время вряд ли бы привлекла его внимание.
– Ну, что ж, давай будем знакомиться, – дружелюбно сказал Ахмеров. – Меня величают Ахметом Шариповичем. Я работаю следователем в прокуратуре. Как зовут тебя и где ты учишься, я уже знаю… – Следователь сделал паузу, дав подростку время осмыслить сказанное, а затем продолжал все тем же тоном: – Тебе, наверное, известно, Володя, что следователь выполняет работу, которая поручена ему государством, и что выполняется эта работа в интересах народа. Ну, представь себе, что могло бы произойти, если бы я или, скажем, ваш участковый Алексей Николаевич вдруг заперлись у себя дома и совсем перестали выходить на улицу, наблюдать за порядком. Наверняка кое-кому пришлось бы туго…
Володя внимательно слушал, хотя по-прежнему глядел на ножку стола. Ахмеров, не спуская с него глаз, продолжал:
– Иногда люди очень нуждаются в нашей помощи. И насколько своевременной и полезной она окажется, зависит от самих людей, от их честности и правдивости. Вот поэтому издавна повелось: быть с нами искренними, откровенными, говорить только правду…
– Володя честный мальчик, я за него ручаюсь! – подбодрила своего питомца Елизавета Михайловна, и он, подняв голову, с благодарностью посмотрел на нее.
– Тем лучше! – улыбнулся следователь, многозначительно переглянувшись с Мироновым и директором школы, – нам бы и не хотелось думать о нем иначе…
Теперь Володя уже сидел прямо, положив на колени маленькие бледные руки, лишь пошевеливал от волнения пальчиками. Глаза его смотрели на следователя с затаенным страхом, сквозь который лихорадочно прорывалось мальчишеское любопытство. Казалось, мальчуган интуитивно ждал вопроса, хотя в сущности не знал, как поведет себя этот сидящий перед ним очень непривычный и очень странный «дяденька из прокуратуры».
Ахмеров положил на стол бумагу и ручку и чуть придвинулся ближе.
– Позапрошлой осенью, Володя, когда в школе начались занятия, ты порвал брюки. Помнишь? Расскажи нам, как это случилось?
Мальчик вздрогнул. Лицо его побледнело, потом, наоборот, стало красным, как от леденящего ветра. Брови будто конвульсировали: то соединялись, то раздвигались. Несколько раз он судорожно открывал рот, порываясь что-то сказать. В беспомощности, растерянно глянув на своего классного руководителя и всхлипнув, опустил голову.
Ахмеров опешил: как быть дальше – утешать мальчика или взять тайм-аут.
Халилов заметил это и показал взглядом на дверь. Это означало: выйдите на минутку.
Следователь и участковый повиновались.
Прошло пять или десять напряженных минут, прежде чем Козырева открыла дверь и попросила их зайти.
– Володя немного переволновался, – с виноватым видом сообщила она, – но сейчас он успокоился.
Учительница заняла место рядом с Кожемякиным, который сидел теперь как прежде, лишь склонил набок голову.
– Ведь правда, Володя? – И, получив утвердительный кивок, перевела взгляд на Ахмерова: – Вот видите. Я же говорила…
– Итак, я слушаю тебя, Володя, – сказал следователь, когда все расположились по своим местам. – Только давай договоримся так: ты будешь рассказывать нам лишь то, что сам видел, сам слышал или же сам делал. Всякие преувеличения, намеки, догадки исключаются. Договорились?
Снова короткий кивок. Пауза… И, наконец, первые произнесенные с трудом слова:
– Брюки я порвал, когда… когда к тете Поле в окошко лазил…
– Рассказывай, рассказывай все как было, – стараясь перебороть нерешительность ученика, заулыбалась Елизавета Михайловна, и эта улыбка, похоже, подействовала на Володю.
– Тогда мама еще в Баку была, а тятьку в милицию забрали. Мы с бабой Женей только вдвоем жили, – торопливо и возбужденно, словно очнувшись, начал рассказывать мальчуган, смешно раздувая щеки. – Баба Женя тогда в район ездила и приехала вечером, когда я из школы пришел. Она сразу куда-то ушла, а как стемнело, вернулась и говорит: «Возьми с собой карманный фонарик». Я оделся и пошел за нею. Во дворе баба Женя взяла из сарая веревку и дала мне. «Держи, говорит, пригодится»… Потом мы шли мимо речки, куда-то свернули…
Кожемякин нахмурил брови и начал теребить пуговицу на пиджаке.
– Рассказывай, рассказывай, – тихо произнесла Козырева, коснувшись рукой его плеча.
– Где и как шли, я уже теперь все до капельки не помню. Темно было. Огород помню, потом калитку, потом дом и сад. Я спрашиваю бабу Женю, чей это сад? А она отвечает: «Полинкин. И дом тоже ее». Сама дает мне маленькую коробочку и говорит: «Вон видишь маленькое окошко? Тебе надобно пролезть в него и пройти через чулан в прихожую. Там сундук слева в углу стоит. Поднимешь крышку и сунешь коробочку глубже, под самые вещи. А окошко, говорит, открыто, ты только толкни его». Мне стало страшно…
Мальчик поежился, ощутив, видно, то, о чем рассказывал настолько живо и явственно, что ему показалось: страхи пережитой осенней ночи снова вернулись. Лишь почувствовав на своей спине ладонь сидевшей рядом учительницы, он успокоился и продолжал:
– Я сказал бабе Жене: не хочу лезть в чужое окошко, а она стала меня ругать. «Эх ты, простофиля, говорит. Скоро у Полинки именины, и я хочу подарочек ей сделать. Только тайком, чтобы она не знала кто. Хочу сделать ей… – Мальчик запнулся. – Этот… как его… сюльприз».
– Сюрприз, – поправила Елизавета Михайловна, выражение ее лица свидетельствовало о том, что рассказ мальчика и на нее производит тягостное впечатление. Володя благодарно взглянул на нее и вновь предался воспоминаниям:
– А потом я осмелел. Возле забора мы с бабой Женей взяли лестницу и приставили ее к стене. Баба Женя обвязала меня веревкой, и я полез в окошко. Сначала попал в чулан, потом в сени, а оттуда в избу. Когда я включил фонарик, то увидел в углу сундук. На нем еще швейная машина стояла тогда и мешала открыть крышку. Но крышку я все-таки открыл и сунул коробочку далеко, как велела баба Женя. Из сундука я ничего не брал. Честное слово. Потом в углу что-то заскребло… Мне опять стало страшно, и я быстро выбежал в чулан. Когда пролезал в окошко, во дворе залаяла собака. Я испугался еще больше и чуть не сорвался вниз. Тут и порвал штанину. Хорошо еще успел ухватиться за ступеньку, а то бы упал. Потом мы с бабой Женей положили лестницу на место и пошли домой. А собака все лаяла и лаяла…
Володя, тяжело вздохнув, замолчал и уставился на телефонный аппарат. Это, видимо, означало: рассказывать больше нечего…
– А брюки-то ты здорово порвал? – заставил его повернуться следователь, который все это время слово в слово записывал показания мальчика, радуясь в душе тому, что он оказался смышленым подростком, да и рассказчиком просто отменным.
– Здорово, – подтвердил мальчуган. – Целый клок вырвало.
– И ты на следующий день, так и не починив, пошел в них в школу?
– Нет, я надел другие. А потом вернулся… – Он посмотрел на своего классного руководителя и остановился, не решаясь говорить дальше.
– Да, да, я вынуждена была отправить Володю домой, так как он нарушил форму одежды, – охотно вмешалась Елизавета Михайловна, чем сразу вывела его из затруднительного положения.
– Вот как? А разве бабушка твоя ничего не знала о порванных брюках? – с притворным изумлением взглянул на Володю следователь.
– Не знала, – опять вздохнул мальчуган. – Я побоялся сразу признаться… Когда Елизавета Михайловна отправила меня домой, тогда я и рассказал обо всем бабе Жене. Она меня ругала. Зачем, говорит, не сказал раньше, когда возле дома Полинки были. Потом схватила порванные брюки и бросила в печку. Я сказал, что теперь меня не пустят в школу, и заплакал, а баба Женя сразу же ушла из дома и принесла новые брюки. Купила в магазине. Точно такие, какие были раньше…
Ахмеров оторвался от протокола. Перехватив на секунду утомленный взгляд мальчика, он спросил его тихо, сколько можно сокровенно:
– Скажи мне, Володя, только от всей души. После того, что произошло, ты не подумал, что поступил очень скверно, гадко, словом, сделал недоброе дело? Уже одно то, что ты лазил в чужой дом, выглядит нехорошо, неблаговидно. Твой дядя Петр Уваров никогда бы этого не сделал!
– Да, я поступил нехорошо… – почти прошептал он, утирая рукавом слезы.
– Тогда почему же ты не поделился своими переживаниями с учителями, приятелями, товарищами по учебе? Разве этим ты сделал бы себе плохо?
– Я не мог. Я обещал… – понурил голову мальчуган. – Когда мы пришли домой, баба Женя велела мне встать на колени перед иконой и побожиться, что я никому ничего не скажу, ни слова…
– Как? Ты веруешь в бога? – встрепенулась Козырева. Глаза ее были полны ужаса и смятения.
– Нет, не так.
– А как? – поспешил следователь, чтобы погасить вспышку классного руководителя, которая переменилась в лице.
– Баба Женя сказала, что из-за тети Поли посадили в тюрьму моего тятю, судили ее и маму…
Тревожный огонек промелькнул в глазах у следователя.
– Так ты и сейчас продолжаешь верить в то, что Полина Ивановна – виновница всех бед, которые постигли твоих родственников?
– Нет, не верю. Тетя Поля хорошая. Я это знаю…
– И ты никогда не сделаешь то, что сделал той ночью?
– Никогда.
…Едва завершилось подписание протокола, как отворилась дверь и в кабинет, взволнованно дыша, влетела высокая стройная женщина в короткой приталенной дубленке, отороченной по краям белоснежным мехом. Из-под накинутого на голову цветастого платка выбивались темные волнистые волосы.
– Здравствуйте! – с недоброй улыбкой произнесла она и, пройдя вперед, присела на свободный стул около Володи Кожемякина. Мальчуган сразу же сжался в комок, сник.
– Здравствуйте! – с удивлением взглянул на нее следователь, получая из рук директора школы скрепленный подписями протокол. – Вам кого, извините? – Он перевел взгляд на участкового. – Вы вызывали, Алексей Николаевич?
– Никто меня не вызывал, успокойтесь, – теперь уже гневно выговорила женщина. – Я пришла сама. Не могла не прийти… Я мать Володи. Вы поступили бесчестно! Подумать только, совершенно случайно узнаю от посторонних людей, что моего сына вызвали на допрос к следователю прокуратуры. Безобразие! – Она тут же сменила гнев на милость и, сочувственно посмотрев на сына, ласково провела рукой по его макушке. – Володенька, тебя не били, не угрожали?
– Как вам не стыдно! Да разве возможно такое… – с укором посмотрела на нее Елизавета Михайловна, поднимаясь и отодвигая свой стул подальше от непрошеной гостьи. Миронов тоже обеспокоенно привстал с места, ожидая, по-видимому, указаний следователя, но, увидев его предостерегающий жест, молча опустился на стул.
– Мне нечего стыдиться, – повернулась Кожемякина в сторону классного руководителя. – В этом есть смысл, если учесть, что кое-кому посредством вот такой же бесцеремонности удалось загнать в могилу мою мать. – Она снова участливо прильнула к сыну. – Володенька, правда, тебе не угрожали?
Мальчик отрицательно покачал головой.
– Все равно я протестую! – не унималась посетительница. – Вы не имели права без меня, без родителя… Я являюсь законным представителем своего сына, в конце концов! И должна присутствовать при его допросе, вы это прекрасно знаете. Вы нарушаете уголовно-процессуальное законодательство!
По материалам уголовного дела Ахмеров был уже знаком с биографией Анастасии Кожемякиной. Когда-то она работала секретарем в суде, окончила три курса юридического факультета. И сейчас явно бравировала этим, намекая на то, что разбирается в законах и объясняться с нею будет не так-то просто.
Но Ахмеров оставался невозмутим.
– Нарушение законодательства? Что вы имеете в виду? – сухо спросил он.
– Как? – С напускным удивлением произнесла Анастасия Кожемякина. – Разве вы не знаете статью сто пятьдесят девятую кодекса, где установлен порядок допроса несовершеннолетнего свидетеля?
– Почему же? Знаю. Но только названная вами статья говорит о праве следователя приглашать законных представителей или близких родственников, а не о его обязанности. Допрос же вашего сына проводился в присутствии педагога. Даже двух!
Категоричность, с которой были произнесены эти слова, несколько умерила пыл Кожемякиной.
– Пусть будет так, – сказала она более смиренно, хотя дружелюбия от этого у нее не прибавилось. – Но, надеюсь, вы не откажете мне в просьбе прочитать показания, которые сумели заполучить от моего сына?
– Ну, что ж. Эту вашу просьбу я, пожалуй, могу удовлетворить.
Ахмеров, не мешкая, взял протокол допроса Володи и стал читать вслух. Он не мог следить за выражением матери Володи, но когда, кончив читать, поднял глаза, то сразу увидел: Кожемякина подавлена, растеряна. Трудно сказать, чем было вызвано такое состояние: неожиданным для нее откровением сына или же познанием неизвестной ей до сих пор ужасной истины. С минуту она сидела молча. Потом медленно повернулась к сыну.
– Володя, это правда?
Тот кивнул в ответ.
– Елизавета Михайловна, – обратился следователь к Козыревой, считая дальнейшее присутствие здесь подростка нецелесообразным, – я не смею всех вас больше задерживать. Благодарю за участие и всего вам доброго. А тебе, Володя, я желаю отличной учебы!
– Спасибо, – тихо произнес мальчик и впервые за время их встречи несмело улыбнулся…
После их ухода Кожемякина еще продолжала некоторое время сидеть в задумчивой позе. Но вскоре попыталась заговорить снова, правда, уже не тем уверенным тоном, каким начинала разговор.
– И все же… и все же вы поступили нечестно. Я имею полные основания…
– Не надо! – вдруг резко и решительно оборвал ее следователь. – Не надо еще раз испытывать судьбу. Хватит и того, что вы уже успели наделать. Вы и ваша мать…
– Я ничего не знала, – угрюмо прозвучало в ответ.
– Возможно. Было бы просто чудовищно, если бы вы знали о ее намерениях и не помешали ей…
Машина двигалась тяжело, врезаясь колесами в мягкую разомлевшую под солнцем землю, пока не выехала на твердую широкую дорогу, ведущую к правлению колхоза.
Зубков был у себя. Там же находился и Шамаев, с которым Ахмеров после той жаркой дискуссии в опорном пункте ни разу не виделся. Председатель сельсовета приветствовал вошедших почтительным кивком головы. Павел Степанович встал из-за столба и, протянув вперед руки, улыбаясь, поспешил им навстречу.
– Вот и детективы мои явились! Проходите, проходите, ребята. Давно жду вас.
В какой-то неуемной радости он рассадил их и как и в первый день закурил свою неизменную трубку, расположившись возле открытой форточки. Глаза старика сияли.
– Я уже почти все знаю, – сказал он, шевеля моржовыми усами, из-под которых синим облаком валил дым. – Знаю, что правда все-таки всплыла наверх. У нас здесь обмен информацией не уступит морскому семафору… Честно говоря, я ждал этого, ребята, ждал, – он задумчиво поглядел на свою трубку, – хотя и малость сомневался. Ведь дело уж больно каверзное. А теперь мне остается поблагодарить вас. По-стариковски. От всей души, словом!
– Слова благодарности всегда звучат приятно и заманчиво, – с усталой улыбкой произнес Ахмеров. – Но скажу прямо, Павел Степанович, успех, о котором вы только что упомянули, пришел благодаря принципиальности и отзывчивости ваших людей. Колхозников, сельчан, а что касается участкового, – Ахмеров повернулся к Миронову, который сидел рядом, углубившись в свои мысли, – то ему я признателен особенно.
– Помогал? – Зубков кивнул на участкового и хитро прищурил глаза.
– Помогал – не то слово, – отвечал Ахмеров, видя, как краска смущения заливает лицо Миронова. – Еще неизвестно, по какому пути я бы пошел, если б не Алексей Николаевич…
– Смотри, смотри, работаешь не в счет опорного пункта! – шутливо погрозил Миронову председатель своей дымящейся трубкой.
Все трое весело рассмеялись. Потом Зубков спросил следователя:
– Ну, а как вы намерены поступить дальше?
– Дальше? Прекратим дело – вот и вся история.
– Прекратим? – Зубков скептически посмотрел на Ахмерова и опустил глаза. Видно, ему вспомнилось решение Бердникова…
– Да, прекратим. Только на этот раз за отсутствием состава преступления, – уточнил следователь.
– А-а! Тогда я просил бы вас, Ахмет Шарипович, уведомить нас об этом письменно. – Он взволнованно заходил по кабинету. – Не стану скрывать, ребята, хочу этот вопрос вынести на обсуждение общего собрания колхозников. Ведь надо же смыть пятно с невинной женщины.
Он сказал «женщины», хотя хотел произнести совсем другое слово – то самое, которое заставило его когда-то быть нареченным отцом этой женщины, вмешаться в ее судьбу, терпеливо ждать восстановления истины.
– Хорошо, – сказал следователь. – Копия постановления будет выслана вам дня через два-три.
Зубков удовлетворенно провел рукой по усам и, повернувшись к председателю сельсовета, не промолвившему за все время ни единого слова, произнес с восхищением:
– А ведь молодцы! Честное слово, молодцы! Развязать такой узелок! Давнишний, пропитанный солью. Ну и ну…
Раздавшийся неожиданно стук в дверь прервал его на полуслове. Он быстро расправил плечи, подтянул галстук и, приосанившись, как это и подобает председателю правления колхоза, пробасил:
– Да, войдите!
В кабинет, запыхавшись, влетела симпатичная девчушка с толстой тетрадкой в руке, живо подошла к столу, за которым уже успел устроиться председатель, и, вынув из тетрадки сложенный синий листок, сказала тоненьким, но смелым голосом:
– Вам телеграмма, Павел Степанович. Распишитесь вот здесь, пожалуйста.
Зубков расписался, и девчушка поспешила уйти, лишь бросила коротко: «До свидания». Уж, видно, слишком торопилась…
Зубков развернул телеграмму, и глаза его вспыхнули радостью:
– Петька, ей-богу Петька! Вернулся, стало быть, из плавания. – Дрожащей от волнения рукой он протянул телеграмму Ахмерову: – Вот почитайте, Ахмет Шарипович, что пишет этот морячок.
Следователь взял телеграмму, пробежал глазами: «Вылетаю завтра. Подготовь корабль к плаванию».
Недоумевающая улыбка скользнула по его лицу.
– Извините, Павел Степанович, но не пойму, что это означает?
– А то означает, мой дорогой, что Петр Уваров скоро явится сюда собственной персоной и увезет нашу Полинку туда, где высокое небо, чайки да плещутся синие волны!
Ахмеров заметил, как после этих слов Шамаев вздрогнул, и нечто вроде улыбки, означавшей избавление от мук вечных, едва заметно промелькнуло на его лице. Он встал, посмотрел на часы и сказал каким-то не своим, охрипшим голосом:
– Извините, у меня сейчас назначена встреча с депутатской группой, я вынужден оставить вас на некоторое время, если позволите. – Он протянул Ахмерову руку. – Счастливого вам пути, Ахмет Шарипович! Надеюсь, еще встретимся не раз…
– До свидания, Прохор Ильич. Успехов вам.
Никто не стал задерживать Шамаева, уговаривать его остаться, и лишь когда за спиной Прохора Ильича захлопнулась дверь, Зубков проговорил с нескрываемой досадой:
– И человек будто бы неглупый, но уж такой мнительный и такой скользкий…
Втроем они вышли на залитую солнцем улицу, еще не совсем оттаявшую ото льда и снега, наполненную звоном бегущих там и тут ручейков.
Павел Степанович был без головного убора, и теплый весенний ветер играл его взлохмаченными сединами. Прощался он по-отечески сдержанно и в то же время душевно и ласково. Видя, что Миронов ожидает своей минуты, отошел к автомашине – напутствовать шофера.
Наконец следователь повернулся к участковому.
– Чем думаешь заниматься сегодня? – спросил деловито, словно забыл, что окончание истории с золотыми серьгами не означает окончания трудной, будничной работы участкового. Ему было жаль расставаться с этим парнем, еще только вчера, можно сказать, чужим для него, а сегодня вдруг ставшим удивительно близким.
– Пойду на машинный двор, – зажмурив глаза, с простодушной улыбкой отвечал Миронов, – там вчера ночью реле с трактора сняли…
– А в райцентр когда?
– Послезавтра. Прибуду на актив.
– Надеюсь, не забудешь заглянуть?
– Само собой…
Автомашина, набирая скорость, быстро отдалялась.
Участковый с председателем все стояли на пригорке и смотрели ей вслед. Потом невесть откуда к ним присоединилась еще одна фигура – женская. Ахмеров узнал ее.
Прощай, Полина Ивановна! Прощай, Павел Степанович! И ты, мой друг, участковый.
Хидиятов проснулся от короткого хлопка, прозвучавшего прямо над ухом. Привстав, он огляделся и увидел, что упала на пол книга, которую он читал, лежа на диване, перед тем как уснуть. Он посмотрел на часы: ну и ну, проспал целых два часа, а ведь собирался до наступления темноты затопить печь, поставить ужин.
В доме ощущался холодок. Сочившийся из окон желтоватый рассеянный свет напоминал, что солнце уже где-то внизу, за деревьями, и в лесу вот-вот начнет смеркаться.
Накинув на плечи полушубок, Хидиятов вышел на крыльцо.
В лицо пахнул ветер, не очень холодный для ноября; как ни удивительно, в нем все еще ощущался горьковатый запах прелой листвы, долго мокнувшей под осенними дождями и теперь лежавшей под тонким слоем мягкого, не успевшего окрепнуть снега.
И этот легкий, едва уловимый запах отчего-то растревожил Хидиятова. Закурив, он перенесся мысленно на три года назад, в ту тяжелую ненастную осень, перевернувшую всю его жизнь и бросившую в эти лесные дебри…
Работал он тогда районным прокурором. Первые два года не доставляли ему особых хлопот. Все шло размеренно, своим чередом. Приходил на работу, занимался обычными проверками, разбирал жалобы, следователь приносил ему уголовные дела, он их подписывал, направлял в суд.
Из ряда вон выбивалась, пожалуй, лишь история с Ибраевым. Лысоватый, веснушчатый, с маленьким и хитрым, как у лисенка, лицом, оперуполномоченный с самого начала почему-то крайне не нравился ему. Отталкивал прежде всего его заискивающий угоднический характер. Ибраев, видно, почувствовал неприязненное отношение к себе и также избегал необязательных встреч. Но дело заключалось не только в психологической несовместимости. Как-то Хидиятов провел проверку в райотделе милиции и обнаружил «многочисленные случаи укрывательства преступлений от учета», после чего Ибраева чуть было не уволили с работы. С той поры для прокурора не было секретом, что нечистоплотный оперативник втайне ненавидит его.
В большинстве же своем закон нарушали люди не бог весть какие. То пьяный сторож побьет жену, то шофер покорежит по лихости своей машину, то охотник унесет с фермы фураж или солому.
А тут такой случай…
Километрах в трех от райцентра, рядом с селом, находилось озеро – глубокое, чистое и на редкость богатое всякой живностью. Других таких озер в районе больше не было. В выходные дни сюда съезжалось много народу. Кто купался в прохладной воде, кто рыбу удил, а кто просто сидел на берегу, слушая шепот камышей и любуясь зеркальной водной гладью, простирающейся на добрый километр.
Недалеко от озера, на горе, располагалась построенная после войны старая птицефабрика, директором которой издавна был Шайхиев, человек крутой, властный, даже разнузданный в некоторой мере. Ходили слухи, что директор многое может себе позволить из-за своих прочных связей в республиканской «верхушке», где работали его друзья и родственники.
Высокий, крупный, с большим животом, красным одутловатым лицом и какой-то натянутой, неискренней улыбкой, Шайхиев особой симпатии у прокурора не вызывал. Встречал Шайхиева на районных собраниях, здоровался сухо, из вежливости, но близко с ним не знался и никаких отношений не поддерживал.
Шайхиев тогда много пил, часто не выходил на работу, а потому порядка на фабрике не было и дела шли неважно.
Прокурор, словно бы чувствуя недоброе, собирался направить туда своего помощника с проверкой, но события нагрянули внезапно, опередив его буквально на несколько дней.
Как уже потом выяснилось, инженер-сантехник неоднократно предупреждал Шайхиева, что в санзаборнике скапливается большое количество нечистот, вывозить их не успевают, а канализационная система и насосная станция не справляются с очисткой. Шайхиев сердился, кричал, топал ногами, но неполадок так и не устранил. А однажды, когда инженер-сантехник и вовсе взял его за бока, не стал долго думать, кивнул на овраг, что тянулся по склону горы к озеру, и приказал: «В овражек все! Вон туда! И чтобы не слышал я больше от тебя про это дерьмо!»
И стали с того дня все отходы, какие были на фабрике, нечистоты, спускать в тот овраг. А тут пошли ливневые дожди, и выбродившая зловонная масса, прорвав обваловку, ринулась прямо к озеру…
И не осталось в озере ничего живого. Что творилось тогда! Люди плакали, на чем свет стоит проклинали Шайхиева. И фабрику и самого его чуть не стерли с лица земли, хорошо еще вмешалась милиция, а то бы не миновать беды…
Прокурор, узнав о случившемся, сразу вызвал из города специалистов для обследования загрязненного озера и, как только получил от комиссии заключение, возбудил против директора уголовное дело, лично начал расследование…
Внезапно, прервав воспоминания, в кроне росшей прямо во дворе сосны треснула сухая ветка, падая вниз, прошуршала по крыше сарая и с хрустом опустилась возле крыльца, как бы напомнив Хидиятову о приближении ночи и отсутствия тепла в доме.
Докурив папиросу, Хидиятов зашел в сарай, где лежали дрова, постукав друг о друга поленья, выбрал те, что посуше, и, не задерживаясь больше, вернулся в избу, затопил печь.
Поставив на плиту кастрюлю с мясом, он присел на пол перед печкой. Слушая с задумчивой улыбкой, как потрескивают объятые пламенем полешки, он незаметно вернулся в мыслях к прошлому…
Пока шло следствие, прокурора дважды вызывали в райком партии, где сначала просили, а потом уже открыто требовали немедленно прекратить расследование, намекая на бесполезность и обреченность затеянного им предприятия. Но Хидиятов не сдавался, продолжал вести следствие с соблюдением всех законов и правил, пока не составил обвинительного заключения и не направил дело в суд.
Народный судья, с которым Хидиятов был накоротке, сначала восхищался его смелостью и решительностью, а потом, денька через два, тоже побывав в райкоме, пригласил его неожиданно в кабинет как бы на чашку чая. За столом заговорил сбивчиво, неуверенно, помогая себе неуклюжими жестами: «Слушай, а ведь дело твое, кажется, шито лыком. Как бы не пришлось возвратить на доследование… Знаешь уже, наверное, что инженер твой хваленый написал заявление. Полностью отказывается от своих прежних показаний. Теперь он упорно доказывает, что Шайхиев не знал о неполадках на фабрике и о том чертовом овраге тоже. Да и сам факт загрязнения… На стихийное бедствие тут больше смахивает!»
Ничего не сказал ему на это Хидиятов, лишь пожал плечами и, не допив чая, покинул здание суда. Понял, что не своим умом думал судья, когда говорил эти слова, не своим языком изъяснялся. Но намеки делал неспроста. Суд оправдал Шайхиева…
Хидиятов переговорил по телефону с прокурором республики, подробно рассказал ему о деле в надежде, что тот опротестует явно неправосудный приговор, но страж законности почему-то уклонился от прямого ответа. А через неделю состоялось заседание бюро райкома, и Хидиятову объявили выговор да к тому же признали персоной нон грата.
В прокуратуре республики, куда он на этот раз уже выехал лично, с ним обошлись как будто бы почеловечней, предложив место следователя в одной из отдаленных прокуратур и дав денек на размышление. Но раздумывать он не стал и подал сразу заявление об уходе…
Добавив в горящую печь пару полешек, Хидиятов встал и, походив немного по избе, присел к столу. Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей, включил стоявший на столе портативный радиоприемник – верный спутник его отшельнической жизни. Зазвучала красивая, знакомая мелодия. Голос известной певицы с нежной обидой вещал мужской половине мира сего:
Хидиятов вынул опять папиросы и закурил жадно, затягиваясь и стряхивая пепел в стоявшую возле приемника створку морской раковины, купленную когда-то в южном курортном городке во время отдыха с женой.
Да… Была у него в то время и жена, маленькая, хорошо сложенная женщина с живыми оливковыми глазами, бывшая спортсменка, гимнастка.
Хидиятов познакомился с ней на встрече в университете, потом они сблизились, поженились. Детей у них не было, и лишь через несколько лет совместной жизни, в минуту откровения, она рассказала, что в семнадцать лет была соблазнена тренером, забеременела, сделала аборт…
Прибыв с мужем на новое место, она устроилась на работу в райисполком, в отдел культуры, где быстро прошла путь от рядовой сотрудницы до заведующей.
Была ли она хорошей женой? Да, пожалуй. Доброты, терпения, нежности – этих качеств было ей не занимать, но Хидиятову определенно не нравилась привычка время от времени вмешиваться в его служебные дела. Прокурор понимал, что делала она это не по собственной прихоти, а по чьей-либо просьбе.
Когда он начал расследование происшествия на птицефабрике, она дня через два-три сказала ему: «Ну, что ты в самом деле пристал к этому Шайхиеву? Что он, человека убил или миллион украл? Ведь только испортить можешь все и себе и мне…»
Хидиятов тогда не сдержался, наговорил ей кучу дерзостей, после чего она сразу замкнулась в себе, сделалась ровной и молчаливой. А однажды, вернувшись поздно вечером с работы, Хидиятов не застал ее дома. Это очень его удивило, но он подавил в себе подозрительность и, усевшись с книжкой в кресло, стал ждать. Ждать долго не пришлось, последовал нервный стук в дверь, и в квартиру почти влетела расстроенная чем-то женщина, красивая блондинка в расстегнутом модном плаще, с горящим румянцем на щеках. Остановившись напротив него, она спросила взволнованным голосом:
– Вы прокурор Хидиятов?
– Да, – ответил он растерянно, пытаясь угадать причину прихода странной незнакомки. – Но, простите, кто вы и что…
– Кто вы! – не дослушала она, окинув его презрительным взглядом. – Да, да… Я так и знала… Что же вы сидите здесь, мужчина? Ведь нас с вами обманывают…
Она вдруг задрожала вся и заплакала, плакала долго, навзрыд и, еле успокоившись, продолжала:
– Они там, в гостинице, в номере, вдвоем. Ваша жена и мой муж… Я застала их, надавала по щекам…
Она говорила еще что-то, но Хидиятов уже не слышал ее, и лишь когда посетительница собралась уходить, крикнул вдогонку:
– Постойте, кто же вы?
– Жена Хариса Сулеймановича… – как выстрел, прозвучало в ответ.
Харисом Сулеймановичем звали предрика…
Вскоре появилась и подруга жизни. Хидиятов, вопреки терзавшим его чувствам, не встал, не бросился ей навстречу, а лишь спросил холодно, не поднимаясь с кресла: «Это правда?»
Она встрепенулась, хотела сказать что-то, вероятно, в свое оправдание, но, поймав его взгляд, пристальный и цепкий, взгляд настоящего профессионала, опустила голову и жалостно, тонким голоском заплакала.
Наутро она уехала. Уехала насовсем…
Когда Хидиятов, получив в прокуратуре республики расчет, вернулся домой, в поселке только и было разговоров, что о нем, его жене и предрике. Чтобы не слышать их, бывший прокурор целую неделю просидел дома взаперти, не встречаясь ни с кем, отключив даже домашний телефон.
Но время шло. Как-то вечерком он долго бродил по полутемным, опустевшим улицам, погруженный в свои раздумья, пока не оказался подле старого деревянного здания на краю поселка, в котором размещалась контора лесхоза. Увидев свет в окне директора, он решил заглянуть к нему.
Директор лесхоза Сахибгараев, небольшого роста, худощавый, но довольно еще крепкий мужчина, служивший ранее офицером во флоте и уволенный в запас по сокращению, был его земляком и школьным товарищем. В отличие от других хозяйственных руководителей, напускавших на себя важность и величие китайских бонз, он держался всегда раскованно, был прост в общении, хотя иному не понравившемуся ему задаваке мог и руки не подать и всыпать по первое число, используя самые крепкие морские выражения.
Он встретил Хидиятова тепло и радушно, обнял, усадил за стол.
– Ты посмотри, – сразу начал он, чертыхаясь и сдвигая на край стола, видимо, изрядно надоевшие ему бумаги, – сделали из меня настоящего судового писаря, бюрократа. Деятели из обкома требуют схематическую информацию о порубках и пожарах в наших лесах за последние пять лет. На кой хрен нужны им эти сведения? Что они, сами с нарушителями собираются бороться? Черта с два! Им нетронутые, красивые места нужны для охоты и пирушек…
Он вздохнул, махнул рукой и, помолчав немного, предложил, посмотрев на Хидиятова улыбающимися васильковыми глазами:
– Слушай, давай хряпнем по рюмочке, а?
Не дожидаясь ответа, он вытащил из сейфа бутылку «Столичной», затем, пошарив в ящиках стола, достал четвертушку хлеба, сыр, кусок копченой колбасы.
Сахибгараев разлил водку по стаканам, и они выпили, закусили.
– Слушай, – обратился после этого Хидиятов к приятелю, – я хочу устроиться к тебе на работу. Возьмешь?
– Юристом, что ли? – спросил чуть удивленно Сахибгараев. – Если юристом, то пожалуйста.
– Лесником, – пояснил Хидиятов.
От неожиданности Сахибгараев отпрянул назад и вперил в него полный растерянности взгляд.
– Лесником? Ты что, с ума сошел?
– Пока нет! – сказал обиженно Хидиятов, отодвигая в сторону бутылку с оставшейся водкой. – Я и вправду хочу поступить к тебе на работу и именно лесником… Так берешь или нет? Ну, если нет…
Он хотел подняться со стула.
– Да погоди ты, черт полосатый! – усадил его на место Сахибгараев – Сразу в обиду! Интересно, как бы ты вел себя, если бы я пришел к тебе в прокуратуру наниматься сторожем… Ну, ладно, есть у нас одно местечко. В двадцати километрах от райцентра, в заповеднике… Устроит?
– Вполне.
Они помолчали, и Сахибгараев спросил, взглянув на Хидиятова с какой-то грустью и сочувствием:
– Ты хоть стрелять-то умеешь?
– Спрашиваешь! Занимался когда-то биатлоном, кандидат в мастера спорта…
– Ну, тогда хорошо. Звонили на днях из охотничьего общества, им позарез охотинспектор нужен для работы в тех краях. Так что будешь и лес охранять и зверьков по совместительству. И получать будешь больше…
Так Хидиятов стал стражем лесных порядков.
Жил он в лесу, на кордоне, где когда-то коротал свои дни его предшественник, пожилой лесник, уволенный впоследствии за халатность и пьянство. Не сладко пришлось Хидиятову в первую пору, натерпелся он из-за старого пьяницы, приучившего жителей близлежащих деревушек к тому, что за стакан водки – да и то если попадешься с поличным – в лесу всегда можно поохотиться и дровишками разжиться.
Хидиятов сразу же объявил войну порубщикам и браконьерам. Жил в течение нескольких месяцев в походных, можно сказать, условиях, ночевал зачастую в лесу, в шалаше или у костра, но успевал застать нарушителей прямо на месте преступления и спуску им не давал. Вскоре весть о суровом, несговорчивом леснике разнеслась по всей округе. Грабеж постепенно прекратился, жизнь в заповеднике наладилась, потекла по нужному руслу.
Районное начальство, можно сказать, не беспокоило сурового отшельника, не наезжало с песнями и музыкой, как это бывало при старом леснике.
Лишь однажды заглянули вместе с инструктором райкома какие-то солидные люди в шикарных костюмах и шляпах, но, увидев холодок в глазах хозяина, походили туда-сюда по кордону и уехали.
Женщины? Хидиятов встречался с ними редко, разве что во время отпусков и служебных командировок. Даже в летнюю пору, когда полно вокруг цветов, ягод, грибов, женщину, разгуливающую без провожатых по лесу, не больно-то встретишь. А зимой – тем более. Правда, был случай, когда подобрал он в лесу закоченевшую от холода лыжницу, оказавшуюся прелестной голубоглазой девушкой, студенткой, приехавшей на каникулы к родственникам. Притащив заблудшую домой, растер ей тело спиртом, отогрел, накормил и, не имея возможности отвезти в деревушку, оставил на ночь у себя. Девушка оказалась не из робких, перебралась к нему ночью в теплую постель, не дав уснуть до утра…
Потом она приезжала к нему в гости, уговаривала уехать вместе в город, но он лишь посмеялся над этим предложением, проводил ее в дорогу и долго еще вспоминал тепло ее рук и глаза, светившиеся любовью и благодарностью…
Радиоконцерт между тем закончился, и мягкий, бархатный голос диктора уже вещал о ходе строительства какого-то крупного биохимического комбината. Вот уж чего не любил Хидиятов, так это подобные рекламы и сообщения. Говорят об этих промышленных монстрах с таким воодушевлением, будто строят новый дворец бракосочетания, и совсем не думают о природе, о людях, о будущем…
Он выключил приемник, и в избушке стало слышно, как время от времени шумят над крышей деревья, как бы напоминая об одиночестве, о беспредельной власти простиравшегося на многие километры леса.
И Хидиятова неведомо отчего вдруг охватило смутное чувство тоски и неясной тревоги, чувство, какое часто испытывал он в первые месяцы своего отшельничества, когда выла за окном пурга и темнота вокруг стояла такая, что хоть глаз выколи.
«Зря связался с этой печкой, лучше бы погулял по лесу», – думал он, непроизвольно барабаня пальцами по столу, пока взгляд его не упал на стоявшее в углу двуствольное ружье, валявшийся рядом на полу патронташ с охотничьими патронами.
Это ружье было выдано ему под расписку в качестве специнвентаря. Из-за него Хидиятову пришлось в спешном порядке вступать в охотничье общество, и хотя билетом охотничьим и ружьем он и заручился, но настоящим охотником так и не стал.
Встав, он бережно поднял ружье, держа его перед собой на полусогнутых руках, оглядел внимательно, как будто увидел впервые, и, проверив, не заряжено ли оно, прицелился, направив ствол в сторону окна. Ему показалось, что там, в темном квадрате стекла, отобразился его собственный контур, задрожал, закачался под мушкой и исчез, словно растворившись во мраке.
«Тьфу, черт! – сплюнул Хидиятов, опуская ружье. – И полезет же такое в голову. Вот что значит засиживаться дома и не видеть, что творится вокруг. А ведь, возможно, где-то…»
И, словно опережая ход его мыслей, в лесу, совсем рядом, раздался характерный звук, прокатился гулким эхом.
Хидиятов замер на минуту, прислушиваясь, не повторится ли выстрел. Но больше ничего не было слышно.
«Похоже, стреляли в районе Заячьей лощины, – подумал он, чувствуя, как нарастает в сердце тревога. – Неужели браконьеры? Давно не водилось их в этих краях. И ведь совсем рядом с кордоном. Вот нахалы…»
Лесник тщательно затушил печь, вынул из патронташа два патрона и, зарядив ружье, стал спешно одеваться.
Перед уходом он, сам не зная почему, подошел к старому, потускневшему от времени настенному зеркалу и на какую-то минуту замер, внимательно вглядываясь в свое отражение. На него смотрело смуглое, волевое лицо, обрамленное густой седеющей бородой и усами. Взгляд, как и прежде, прямой, открытый, но в больших светло-карих глазах, в их глубине – дымка – то ли нестерпимой грусти, то ли какой-то глухой обреченности…
Над лесом уже густели сумерки. Снег во дворе и на крышах сараев казался темно-синим, ели вокруг высились высокими зубчатыми силуэтами, и можно было бы подумать, что это не деревья, а острые скалы на берегу безбрежного моря, если бы они не шевелились и не покачивались на ветру.
Хидиятов закрыл на засов ворота и, повесив ружье наперевес, направился широкими шагами к просеке, ведущей прямо к Заячьей лощине. Но не успел он пересечь поляну, как из глубины дороги донесся глухой рокот, заставивший его остановиться и прислушаться. Рокот все нарастал, и вскоре в разрезе просеки показались два дрожащих огонька, а еще через минуту на поляну выехал новенький, светлый уазик и, скрипнув тормозами, остановился в метрах пяти от Хидиятова, выключив двигатель и погасив фары.
Из машины выбрался кто-то грузный, тяжелый, выпрямился, расправил крутые плечи и шаткой походкой направился прямо к Хидиятову. За ним из кабины выскочил еще один человек, маленький, юркий, как мышь, и неуверенно зашагал вслед за первым – не торопясь, осторожно, как бы боясь нарушить выбранную дистанцию.
– О, аллах, глазам своим не верю! – услышал Хидиятов хорошо знакомый ему хриплый, развязный голос. – Встретиться здесь, в темном лесу, с самим, самим… И кто бы мог подумать!
Да, это был директор птицефабрики Шайхиев.
При приближении к Хидиятову Шайхиев запнулся обо что-то, потерял равновесие и навалился на него обеими руками, обдав неприятным водочным перегаром.
Хидиятов легким движением отстранил его.
Выглядел Шайхиев шикарно. Сшитая мастерски коричневая дубленка, такого же цвета норковая шапка «москвичка», невысокие затянутые кожаными ремешками меховые унты…
– Ну, здорово! – протянул он руку Хидиятову, изобразив на лице подобие приветливой улыбки. – Как ты поживаешь тут, не вконец еще одичал? Скучно, небось? Эх, зазря ты тогда… Сидел бы сейчас спокойно в своем кабинете и раздавал помощникам деловые бумаги, понимаешь…
– Здравствуйте! – сухо ответил Хидиятов, пожимая протянутую руку, и чуть поморщился: широкая ладонь Шайхиева была влажной и мягкой как тесто.
Почувствовав холодок, Шайхиев тотчас стер с лица улыбку и заговорил уже более официальным тоном, стараясь быть серьезным и сдержанным, хотя заплетающийся язык явно подводил его:
– Так, стало быть, ты все еще здесь… Так и не хочешь пойти и повиниться перед районным начальством. А зря, зря… Тебя бы наверняка простили… – Внезапно он повернулся и прокричал стоявшему чуть в стороне попутчику: – Эй, Ибраев, чего стоишь? Подойди, поздоровайся! Как-никак шеф твой бывший!
Тот приблизился, Хидиятов присмотрелся. Мать честная, да это же тот самый Ибраев, его давний знакомый, оперуполномоченный райотдела милиции! Вот уж кого он меньше всего желал видеть…
«Интересно, что им нужно здесь?» – подумал Хидиятов, молча и изучающе разглядывая незваных гостей.
Ибраев между тем с обидой посмотрел на него, тихо поздоровался, но руки не подал, видимо, по одним глазам бывшего прокурора определив, что тот скорее умрет, чем подаст свою.
В отличие от Шайхиева Ибраев был одет в старый потертый полушубок, невзрачную кроличью шапку-ушанку, давно не чищенные, посеревшие кирзовые сапоги. Штатного работника милиции в нем выдавали разве что аккуратно заправленные в голенища сапог серые с красными кантами брюки.
Все трое долго молчали.
– Ладно… – с важностью произнес, наконец, Шайхиев, видя, что встреча ни у кого из присутствующих не вызывает особого энтузиазма. – Вчера вот из столицы приехал, понимаешь, кандидатскую защищал. Обмывали там крепко, а сегодня вот решили прокатиться по лесу… А ты, я вижу, не рад встрече?
– Рад! – хмыкнул с досадой Ибраев. – Не видишь, с ружьем стоит наготове. Того и гляди пристрелит.
– Могу убрать, если боитесь, – с холодной усмешкой взглянул на него лесник и, сняв с груди ружье, перевесил на плечо. С той же усмешкой он повернулся к Шайхиеву. – А на какую тему была диссертация? Случаем, не из области охраны рыбных запасов республики?
– А ты злодей, злодей! – поняв намек, шутливо, но с мрачной улыбкой погрозил ему пальцем новоиспеченный кандидат наук. – Все не можешь забыть тот случай… А ведь кому-кому, а тебе-то следовало выбросить его из головы. Не к нужному делу, понимаешь, приложил тогда ты руку…
– Этого вашего преступления я никогда не забуду, – сказал, потупив взгляд, Хидиятов, и лицо его внезапно потемнело, стало хмурым.
– Преступление? – притворно изумился Шайхиев. – А ты знаешь, ведь я могу подать на тебя в суд. Я хоть юрфака не кончал, но с законами нашими знаком. Все же в партшколе учился когда-то… И книг перечитал на эту тему будь-будь. И знаю, раз суд оправдал человека, никто не имеет права называть его преступником. Никто!
– Есть еще суд совести, – сказал угрюмо Хидиятов. – И от него никуда не денешься. Если, конечно, стоит здесь вообще говорить о совести…
Шайхиев вздрогнул, чуть подался вперед, с ненавистью посмотрел на лесника. Казалось, еще секунда, и он набросится на него, готовый разорвать на куски. Но, встретив выдержанный взгляд, вдруг улыбнулся мягко, добродушно и заговорил тоном человека, не помнящего зла и готового на мировую:
– Ладно, будет тебе, понимаешь. Давай, открывай ворота и веди нас в дом. Там и поговорим обо всем. Закуска у тебя, надеюсь, найдется? А ты, Ибраев, сходи к машине и прихвати пару бутылок!
– Я пока еще не слышал приглашения! – демонстративно скрестил на груди руки милиционер. – Наоборот, одни только оскорбления…
– Какое еще тебе приглашение! – рявкнул директор и выматерился. – Здесь лес, и законы действуют лесные, понимаешь! Пришел человек – веди его в дом, отогрей, накорми. Разве не так, Хидиятов?
Он повернулся опять к Ибраеву.
– Ну, иди, иди, говорят!
– Подождите! – остановил Хидиятов направившегося было к машине оперуполномоченного. – Не до водки и закуски пока. Не видели, кто стрелял только что в Заячьей лощине?
– Кто стрелял? – переспросил Шайхиев, состроив на лице глуповатую улыбку и почесывая затылок. – Как кто стрелял? Мы стреляли! А что?
– Кто именно?
– Ну, я… я… – смеясь, ткнул себя в грудь большим пальцем Шайхиев. – А ты что допрос тут устраиваешь? Ну, ехали по дороге, зайчишка из леса выскочил. Ему бы обратно, а он несется, понимаешь, по ходу машины как угорелый. Ну, я, недолго думая, приоткрыл окошко – и хлоп его из ружья. Первым же выстрелом… Не веришь? Сходи, посмотри, вон он, зайчишка в машине лежит.
– Идемте! – потребовал лесник, направляясь к автомобилю. Парочка, переглядываясь и недовольно ворча, последовала за ним.
Открыв дверцу уазика, Хидиятов поздоровался с сидевшим там шофером, худощавым, угрюмым пареньком, почти не реагировавшим на его появление, и посветил карманным фонариком. Внизу между передними и задними сиденьями, вытянув лапки, и вправду лежал подстреленный заяц, довольно упитанный и крупный, лежал, чуть оскалившись, и можно было подумать, что он не убит, а просто притворился мертвым и посмеивается тихонько над недогадливостью людей, поверивших в его смерть, если бы не красные, кровяные помарки на спине и мордочке.
Тут же под сиденьем находилось охотничье ружье.
Какое-то время Хидиятов неподвижно смотрел на убитого зайца, как бы не зная, что предпринять, пока, наконец, не выпрямился и не промолвил спокойно и твердо:
– Вот что, вы знаете, это заповедная зона, охота здесь запрещена. То, что вы сделали, называется браконьерством. Так что придется составлять акт!
– Ты что, шутишь? – рассмеялся Шайхиев.
Вместо ответа Хидиятов снял с плеча ружье, прислонил его к капоту и залез в машину, расположившись поудобнее рядом с водителем. Он вынул ручку, бумагу и, положив на колени планшет, принялся неторопливо писать.
Шайхиев, взявшись рукой за край приоткрытой дверцы, смотрел на него хмельными выпученными глазами, и невозможно было понять, чего в них больше – возмущения или удивления.
– Вот тварь! Вот бумажная крыса! – Подскочив к машине, он затрясся весь, забил в грудь кулаками. – Убью, паскуда!
Шайхиев с затаенной улыбкой наблюдал за тем и другим. Затем, отойдя чуть назад, он постоял немного в раздумье и вдруг с силой пнул ногой по колесу, как бы проверяя ее на прочность, отчего машина дрогнула; ружье лесника соскользнуло с капота и упало наземь.
Казалось, это не произвело на Хидиятова никакого впечатления.
– Бродяга! Сторожевой пес! Мразь болотная! – все кипятился оперуполномоченный, бегая взад и вперед возле машины. – Актом пугать нас вздумал, мать твою…
Словно не слыша разносившихся по лесу ругательств, лесник молча и невозмутимо продолжал работу и, только закончив ее, слегка побледневший вышел из машины, протянул составленный акт Шайхиеву.
– Вот подпишите, пожалуйста!
Взяв акт, Шайхиев повертел его, как бы разглядывая с любопытством, рассмеялся, неожиданно завернул назад руку, несколько раз выразительно провел бумагой ниже спины.
– Вот, вот на что годится твой акт, приятель! Получай! – Скомкав лист, он бросил его прямо в лицо Хидиятову.
Лесник отшатнулся, побледнел еще больше и, нагнувшись, подобрал ружье.
– Машину с убитым зайцем и оружием вам придется оставить у меня во дворе. Утром разберемся… – проговорил он это подавленным, но тем же упрямым, твердым голосом.
Шайхиев снова рассмеялся и сказал, обращаясь к Ибраеву и небрежно указывая пальцем на лесника:
– Ты слышишь? Он хочет арестовать машину. Мою машину! Встречал ты где-нибудь еще такого нахалюгу?
– Дерьмо собачье! Скотина! – опять забил себя в грудь кулаками милиционер, наскакивая на Хидиятова. – Ты меня тогда еще чуть не довел до инфаркта – и сейчас издеваешься! Да я сам тебя первый арестую! Как хулигана! Как взяточника! Скажи, разве не требовал ты от нас только что пятьсот рублей, чтобы не составлять акта, а? Требовал, признайся! Нас здесь трое свидетелей, все подтвердим!
Хидиятов посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой.
– А вы, оперуполномоченный, оказывается, не только бездельник, но еще и шантажист, провокатор. Впрочем, это было видно еще тогда…
– Старший оперуполномоченный! – возмущенно поправил его Ибраев.
– Выходит, вас еще и в должности повысили? Поздравляю! Вы так далеко пойдете. Не иначе, дослужитесь до начальника милиции. И тем не менее уазик придется оставить во дворе…
Он хотел подойти ближе к машине, чтобы дать распоряжение шоферу, но Шайхиев преградил ему дорогу. И хотя он выглядел уже совершенно трезвым, кулаки его нервно сжимались, в глазах – лишь злость. Казалось, на этот раз схватки уже не миновать, но Хидиятов мгновенно отпрянул назад, снял сплеча ружье и жестко предупредил, глядя задире прямо в глаза:
– Только давайте без глупостей! Я не боюсь вас! И помните, за все рано или поздно придется расплачиваться…
Предупреждение, как ни странно, подействовало.
– Ну, ты… понимаешь… – выдавил директор из себя и, вздохнув, смягчился. – Ладно, не трону тебя на этот раз. Но помни, сойдутся еще наши дороги… А пока можешь убираться, нам тоже ехать надо. И заруби себе на носу, не ты здесь хозяин, а я!
Оба стали садиться в машину.
– Нет, постойте! – пытался остановить их лесник. – Я вас не отпускал! Немедленно загоните уазик во двор!
– Да пошел ты… – ругнулся Ибраев, с силой захлопывая за собой дверцу.
Заурчал двигатель, засветились фары, и машина рванула с места, поехала, виляя из стороны в сторону, по скользкой, покрытой снегом и грязью дороге в направлении просеки.
В первые секунды Хидиятов стоял растерянно, не зная, что делать. Еще ни разу ему не приходилось бывать в подобных ситуациях. Он видел, как машина метр за метром удаляется от него. И тут его бросило в жар.
Мгновенно пронеслись перед глазами озеро, безжизненное, грязно-зеленое, с плавающими вверх брюхом рыбешками; иссохшие, морщинистые старики, проклинающие Шайхиева; жалкое, с покорной улыбкой лицо судьи; странная, взволнованная женщина в распахнутом плаще, бросающая ему в лицо полные горького укора слова; жена, сжавшаяся в комочек и тихо плачущая на диване…
Нестерпимой болью пронзила мысль, что удирающий сейчас от него Шайхиев – это не просто Шайхиев, что стоит за ним целая армия таких же самодовольных сытых властителей, фанфаронов, отпетых хамов, уверовавших в полную свою безнаказанность, способных красть, лгать, рушить человеческие жизни, и что он, бывший прокурор, прошедший через беды и унижения, не должен сейчас уступить, дать уйти этому разбойнику, разорителю, позволить и дальше творить зло и беззаконие.
Он вскинул ружье, призвал на помощь всю свою былую сноровку, спортивный опыт и выстрелил, целясь в правое заднее колесо удаляющейся автомашины.
Вслед за выстрелом он услышал хлопок, увидел, как полетели от колеса в сторону куски резины, как сразу машина осела набок и остановилась, не доезжая просеки. Распахнулась дверца. Он увидел, как наружу высунулся Ибраев, повернулся к нему, держа что-то в руке, и застыл в напряженной позе. И последнее, что он увидел – была яркая вспышка. В тот же миг что-то больно ударило его в грудь, обожгло, и он, теряя сознание, провалился в кромешную тьму, поглотившую и разум его, и тело…
С пистолетом в руке Ибраев подбежал к лежавшему на снегу Хидиятову. Он упал на колени и стал судорожно трясти его, тяжело дыша и бормоча что-то себе под нос.
К нему вразвалку подошел Шайхиев.
– О, аллах! Я убил его, убил! – завопил оперуполномоченный на весь лес, отчаянно ударяя себя в грудь кулаками. – Убил! Убил! Теперь меня самого поставят к стенке!
– Что, и вправду мертв? – чуть испуганно осведомился директор. Он внимательно и с опаской взглянул на лежавшего неподвижно лесника. – Да, похоже, ты прав. Кровь пробивается слева. Видно, в самое сердце ему влепил…
– Теперь меня самого расстреляют! О, аллах, как же это получилось! И сам не заметил, как нажал на курок! – плакал жалобно Ибраев, вытирая лицо рукой, в которой все еще находился пистолет. Он с ненавистью глянул на Шайхиева. – А ведь все из-за тебя, из-за тебя!
– Ну, ты, гнида, будешь мне еще тут!.. – гаркнул на него босс, недобро сверкнув в темноте глазами. – Еще неизвестно, кто больше зубы на него точил, понимаешь… И не забудь, благодаря кому ты стал старшим оперуполномоченным и вообще остался работать в милиции… Посмотри лучше, есть ли в ружье второй патрон. Да спрячь подальше свою пушку!
Ибраев послушно засунул пистолет во внутренний боковой карман полушубка и, склонившись над телом, осторожно осмотрел ружье. Через некоторое время он утвердительно кивнул головой.
Шайхиев чуть довольно улыбнулся.
– Есть? Очень хорошо! Значит, запомни, один выстрел он сделал в машину, другой пытался сделать в тебя, когда ты высунулся из кабины, но ты успел его опередить, понял? Лучшего случая для необходимой обороны и не сыскать…
– А ты подтвердишь? – неуверенно спросил Ибраев, глядя на него жалобными, мокрыми от слез глазами.
– Под любой присягой!
– А он? – кивнул милиционер на шофера, тоже вышедшего из машины и в оцепенении с испугом смотревшего на труп.
– Он? – переспросил грозно директор и, повернувшись к водителю, прокричал: – Эй, Самат, Ибраев спрашивает, подтвердишь ли ты, если вызовут к следователю, что Хидиятов первым стрелял по машине? А Ибраев выстрелил, защищаясь, в ответ, когда Хидиятов хотел стрельнуть в него и убить? Ну?
– А чего же… – сник шофер под его уничтожающим взглядом… – Чего же не подтвердить, если так все и было…
– Вот видишь! – сказал Шайхиев, бросив горделивый взгляд на Ибраева. – Мы на все готовы! А уж остальное зависит от тебя и твоей твердости… Вот что, оставайся-ка ты пока здесь. Видишь, там акт валяется, который я бросил ему в лицо? Уничтожь его. И зайчишку убитого унеси подальше. Нет, лучше забрось в сарай к нему, пусть не думают, что он был больно честным и безгрешным… Мы с Саматом выйдем на дорогу и попробуем поймать попутную машину, надо вызвать милицию. Это сейчас в наших интересах. А ты… ты жди нас здесь, никуда не уходи. – Он кивнул с усмешкой на убитого. – Смотрите, не раздеритесь еще…
И лишь когда они отошли от Ибраева на приличное расстояние и тот не мог их услышать, директор сказал строго, обращаясь к шагавшему в угрюмом молчании шоферу:
– Если что, зайчишку подстрелил Ибраев… Ты сидел за рулем, я тоже был спиной к нему, и мы оба ничего не видели, понял? Будем еще впутываться в это дело из-за какой-то милицейской швали… Главное, спектакль удался. Убит прокурор, убил его оперуполномоченный. Вот пусть теперь и разбираются сами между собой!
Дни частного детектива Гараева протекали в обстановке идеальной тишины и полного душевного покоя.
Гараев по своей натуре не был человеком благодушным. Долгие годы работы в прокуратуре, которую он покинул лишь несколько месяцев назад из-за натянутых отношений с шефом, приучили к собранности и строгой деловитости.
Просто в последнее время поубавилось клиентуры. Часы работы текли медленно и монотонно. Чтобы хоть как-то занять себя, он часто прохаживался в раздумьи по кабинету, останавливаясь у начищенного до блеска окна, с которого открывался вид на укутанную снегом гору с высокой, раскидистой сосной на вершине.
И еще, сидевшая в приемной хорошенькая молодая секретарша иногда приносила ему чашечку горячего кофе.
Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда частный детектив уже собирался покинуть офис.
Начальник угрозыска Лутфуллин просил у него срочной аудиенции. Обычно он обращался, когда у него возникали серьезные проблемы по какому-то делу…
Лутфуллин прибыл к нему без задержки. Вместо привычного милицейского кителя с майорскими погонами его плотную крепкую фигуру на этот раз облегал бордового цвета, сшитый по последнему крику моды костюм, элегантность которого подчеркивали идеальной белизны сорочка и темный, неброского цвета галстук.
Гараев заметил, что в черных глазах майора метался тревожный огонек.
Поздоровавшись чуть угрюмо, начальник угрозыска устроился на стуле, положив на колени черный кожаный дипломат, в котором обычно носил важные документы.
– Хорошо тебе, сидишь, кофе попиваешь, – проговорил он с чуть наигранной завистливой улыбкой. – А мы все бегаем с тем делом… Помнишь, убийство было в лесу? Пошла уже третья неделя, а о преступнике – ни малейшей информации. Только что с коллегии, там мне так уши надрали…
– Ну, что ты сокрушаешься? – с сочувствием произнес Гараев. – В нашей работе всякое случается. Не все звезды с неба хватать. А если надрали уши, то не беда, у слона они вон какие, и то не жалуется… Кофе будешь?
– Нет, – покачал головой майор.
– Тогда не веди время, показывай дело!
Открыв дипломат, майор извлек из нее пухленькую подшивку и протянул детективу.
– Еле уговорил прокурора оставить дело у меня на пару дней, – пожаловался он. – А эти следователи, мать их… Набрали сынков разных начальников, сидят, задницами клопов давят…
– Ну, полно тебе браниться! – успокоил его Гараев. – Рассказывай все по порядку, а я буду слушать и потихоньку листать дело.
Когда Гараев брал в Министерстве внутренних дел разрешение на частную сыскную деятельность, Лутфуллин здорово выручил его, похлопотав перед начальством. Тогда же они договорились работать впредь согласованно, помогая друг другу.
– Лесную дубраву за теплоэлектростанцией знаешь? – заговорил начальник уголовного розыска, расслабленно откинувшись на спинку стула. – Там по выходным дням лыжников полно бывает… Так вот, обнаружили там труп лыжника. Потерпевшим оказался мужчина тридцати пяти лет, сотрудник одного института. Лежал он прямо на лыжне с проломленным черепом. Укусы были на руках и ногах…
По заключению экспертизы, потерпевшему было нанесено четыре удара палкой по голове. Верхний обломок палки со следами крови нашли на месте преступления, нижний, видать, преступник не выпустил из рук, унес с собой. Спросишь, откуда укусы? Собака убитая лежала рядом с лыжником, на обочине лыжни. Первоклассная немецкая овчарка! Вскрытие показало, что собака была задушена, а перед тем изрядно побита. Похоже, бил его потерпевший лыжной палкой, вернее, не бил, а отбивался. Палка была погнута, на ней остались следы от зубов…
– Та самая собака? – спросил заинтересованно частный детектив, показывая майору извлеченную из подшивки цветную фотографию.
– Да, фотографировали с близкого расстояния после косметического туалета. Удачный снимок, правда? С ним наши ребята обошли уже десятки домов, надеясь отыскать хозяина. Но пока все глухо…
Гараев долго и молча смотрел на фотографию, пока не оторвался от нее и наконец не произнес:
– Надо же… Такое сходство… Действительно, прелестное существо. Живая она выглядела, наверное, еще симпатичней. Ну, ладно, рассказывай дальше!
Задумавшись над словами частного детектива, но так и не поняв их смысла, начальник угрозыска вдохнул всей грудью и продолжил:
– Судя по данным, события развивались так…
Лыжник шел по накатанной лыжне спокойно, ничего не подозревая. В это время из опушки леса вышел человек с собакой и направился вслед за лыжником. Собака была без намордника, на коротком поводке, а человек – с палкой в руке…
Тут майор сделал небольшую паузу, собираясь, видимо, изменить ход своих мыслей.
– Я разговаривал с нашими кинологами. Они утверждают, что немецкие овчарки в общем-то существа сдержанные, благовоспитанные. Однако и у них, как у всяких собак, сильно развиты условные рефлексы, которые до поры до времени не проявляются, как бы дремлют, но при определенных ситуациях могут вызвать обостренную, взрывную реакцию. Бог знает, что там было в прошлом у этой собаки… Лыжник, по-видимому, резко ускорил бег. У собаки сработала та самая мина замедленного действия и она, вырвавшись, бросилась вслед за лыжником, а, настигнув, напала на него.
Потерпевший был хорошего физического сложения, спортсмен. Он, как мог, отбивался. Когда оба повалились на снег, лыжнику удалось сдавить горло собаки лыжной палкой…
Когда хозяин собаки прибежал к месту схватки, было уже поздно: овчарка валялась мертвой, а лыжник, обессиленный и израненный, сидел на снегу.
Что было дальше, ты, наверное, догадываешься? Вид убитой любимицы мгновенно затмил разум хозяина и он, не помня себя, набросился с палкой на лыжника.
Потом опомнившись и поняв, что убил человека, он скрылся с места происшествия. Следы его затерялись за лесом. Нашли лишь поводок от собаки…
Ко всему этому остается добавить, что потерпевший был человеком тихим, добрым, миролюбивым и нападение на него с каким-то злым умыслом исключается…
Возвратив уголовное дело вместе с фотографией Лутфуллину, детектив вынул из ящика стола сложенную вчетверо газету и, развернув ее, положил перед майором.
– Не поверишь, купил сегодня совершенно случайно, когда шел на работу. Газета «Ваш друг» городского общества любителей собак и кошек. Здесь напечатано, что завтра в спортивном павильоне Центрального стадиона проводится выставка домашних собак. Ей-богу, это знак судьбы! Нам надо обязательно побывать там. А сейчас извини. У меня лекция в университете. Опаздываю…
Когда на следующий день частный детектив и начальник угрозыска поднялись на второй этаж спортпавильона и вошли через гостеприимно распахнутые двери в светлый уютный зал, там уже шел торжественный парад участников необычной выставки.
Выстроившись в два ряда со своими восторженными хозяевами, псы шествовали под музыку гордо и величаво, большие и крошечные, пушистые и щетинистые, с медалями и без медалей, элитные, породистые и просто подобранные когда-то с грязных улиц и выпестованные своими благодетелями.
На длинных ярусных скамейках, по краям зала, рядами сидели зрители, дружно и весело аплодируя мохнатым хранителям домашнего покоя.
Полюбовавшись немного забавными псами, Гараев переключил все свое внимание на эти ряды. Взгляд его медленно и изучающе заскользил по лицам зрителей. Он прошел глазами один ряд, другой, третий, и тут его словно молнией пронзило. Взгляд застыл, вперившись в одиноко сидящего в углу странного мужчину с густыми седыми волосами, обрамлявшими его смуглое худощавое лицо. Тонкие губы скорбно сжаты, темные глаза смотрели из-под опущенных век тускло и невзрачно.
Странным в этом человеке было то, что сидел он мрачно и неподвижно, словно языческое изваяние. Невозможно было понять, спит он или находится в состоянии какого-то транса, не видя и не понимая происходящего вокруг.
Но вот зал оживленно зашумел, и словно что-то проснулось в мужчине. Он вдруг зашевелился, посмотрел вперед широко раскрытыми глазами и, закрыв дрожащими руками лицо, медленно опустил голову.
– Ты только посмотри, посмотри! – С пылом произнесенные слова доселе молчаливо сидевшего начальника угрозыска заставили Гараева сразу же перевести взгляд на участников выставки.
Находившаяся в центре зала молодая, стройная блондинка в ярко-голубом спортивном костюме, держа за поводок великолепную немецкую овчарку, металась в растерянности, как бы не зная, куда идти.
Девушка, видимо, опоздала на выставку и теперь пыталась занять место в рядах шествующих, не нарушая их ритма и строя.
Наконец ей это удалось и она зашагала спокойно и неторопливо, придерживая собаку и время от времени даря зрителям очаровательную улыбку.
Гараев посмотрел на шедшую рядом с ней овчарку: она был точной копией той, с фотографии в уголовном деле. Та же масть. Те же чутко навостренные уши. Тот же чуть раскосый разрез глаз.
Интересно, заметил ли это Лутфуллин? Он повернулся к начальнику угрозыска и, чуть подтолкнув его в бок, спросил:
– А ведь похожи, как две капли воды. Ты не находишь?
– Да уж, настоящая Клаудия Шиффер, – отреагировал майор, изобразив на лице мечтательную улыбку.
– Сдается мне, ты пришел сюда поглазеть на девушек. Посмотри лучше на овчарку. Разве не напоминает она тебе убитую собаку?
Майор тотчас перекинул взгляд на собаку и застыл с изумленно раскрытым ртом.
– Мать ты моя…
– Ну, то-то же, Казанова! А теперь взгляни вон туда, на сидящего в углу субъекта. Постой, да где же он?
Частный детектив поискал глазами странного седовласого мужчину. Но место, где он только что сидел, закрыв лицо руками, уже пустовало.
– Где? Кто это был? – закрутил головой начальник угрозыска, озираясь по сторонам.
– По-моему, убийца.
– Убийца? – чуть не вскочил со стула майор. – Что же ты раньше не сказал! Давай выйдем! Может, он еще не успел уйти далеко!
– Боюсь, уже поздно, – положил ему руку на плечо Гараев, призывая к спокойствию. – Не кипятись, прошу тебя! Уверяю, убийца сам придет к тебе. Для этого нам надо дождаться конца выставки и встретиться с блондинкой…
Они пригласили ее в кабинет директора, отдав собаку под присмотр швейцаров.
У нее были добрые голубые глаза, тонкий, чуть вздернутый носик и сочные, слегка приоткрытые губы.
Прежде чем сесть, блондинка смерила частного детектива каким-то любопытствующим взглядом.
Вообще-то этого взгляда, по мнению Гараева, больше заслуживал начальник угрозыска, которого молодые сотрудницы милиции не без основания называли татарским Аленом Делоном. Сам Гараев же невысокого роста, перешедший пятидесятилетний рубеж, седеющий мужчина.
Как человек, кое-что повидавший в жизни, Гараев знал одну истину – женщин привлекают в мужчине три вещи: глаза, улыбка и голос.
А оливкового цвета глаза Гараева смотрели прямо, и не сказать, чтобы строго, скорее, участливо и великодушно, а в минуты душевного подъема они начинали светиться таким лихорадочным блеском, что многие принимали его за медиума. Говорил он всегда тихим бархатным тенорком, как бы проникая в самое сердце собеседника. Что же касается улыбки, то она была просто обезоруживающей, широкой, лучистой, с двумя рядами ровных белых зубов.
Блондинка, казалось, была не намерена долго ждать.
– Кадырова Рушания Ахатовна, студентка университета, – представилась она легко и просто, взглянув на этот раз почему-то на майора. – Вы сказали, что работаете в милиции. Чем могу быть вам полезной?
Лутфуллин лишь скромно пожал плечами, давая понять, что всю инициативу он передает в руки частного детектива.
– Хорошо, – начал Гараев, садясь с ней рядом. – Хочу сразу предупредить, что мы не собираемся взваливать на ваши плечи какую-то непосильную ношу и тем более рисковать вашей жизнью. Но при желании вы могли бы оказать нам помощь в поимке одного преступника.
– Я? – рассмеялась девушка, обнажив сияющие, ослепительной белизны зубы. – Это интересно! Говорите же, каким образом? Вы просто заинтриговали меня!
– Что ж, я рад, что сразу нашли общий язык! – с многозначительной улыбкой посмотрел ей в глаза Гараев, и от этого взгляда щеки девушки слегка зарделись румянцем. – Кстати, примите наши поздравления. Второе призовое место на выставке – это не так уж плохо. Хильда… так, кажется, зовут вашу собаку… выглядела там чудесно. Вероятно, вы и раньше участвовали в подобных выставках?
– Нет, что вы! Хильду мне подарили месяц назад мои родственники, приезжавшие в гости из Германии. Это настоящая овчарка, самых лучших кровей…
– Прекрасная собака, слов нет! – искренне поддержал ее Гараев. – Думаю, она еще будет оценена по достоинству. И не раз. Но, чтобы не задерживать вас, я хотел бы перейти к сути нашей просьбы… – Частный детектив чуть наклонился к девушке, глядя на нее сияющими оливковыми глазами. – Я уже говорил, вам не придется рисковать ни жизнью, ни здоровьем. Потребуется лишь немного выдержки, терпения, ну и, может быть, чуточку фантазии. Но есть одно условие. Мы должны быть уверены, что этот разговор останется между нами, иначе…
– Иначе я буду предана вечному забвению? – еле слышно проворковала она и, заговорщически покосившись на сидящего в стороне майора, тут же преобразилась. – Нет, нет, вы можете на меня положиться!
– Ну, тогда слушайте…
Начальник угрозыска явился к Гараеву на следующий день ровно в одиннадцать. Он был в строгой милицейской форме, держался уверенно, с чувством собственного достоинства.
Войдя и кабинет, он протянул частному детективу только что купленную газету.
Это был свежий номер «Вашего друга».
Развернув ее, Гараев даже хмыкнул от удовлетворения и, подняв голову, дружески подмигнул майору.
С газетной полосы на него смотрела улыбающимися глазами их обворожительная блондинка, обнимая доверчиво прильнувшую к ней овчарку.
Под фотоснимком был напечатан следующий текст:
«На этом снимке вы видите студентку Рушанию Кадырову со своей питомицей немецкой овчаркой Хильдой, которой на состоявшейся вчера выставке было присуждено второе место.
Интересна история овчарки. Рушания нашла ее, израненную и избитую, две недели назад на краю дубравы. По-видимому, Хильда подверглась нападению стаи волков или одичавших собак. Девушке стоило немалого труда в короткий срок выходить и вернуть к жизни несчастное животное. И вот награда за добродетель – приз выставки. Хозяйка не прочь завязать знакомство с другими владельцами немецких овчарок».
Ниже был указан номер домашнего телефона.
– А редактор молодец, оперативно сработал! – встал из-за стола Гараев. Засунув руки в карманы брюк, он прошелся по комнате. – И фотограф тоже молодец, сделал такой замечательный снимок! Сразу видно, профессионал!
– Да, снимок что надо, – согласился начальник угрозыска. – Вот только… – Он озабоченно прикусил губу. – …Вот только попадает ли он в руки убийцы?
– По логике вещей, должен попасть. Согласись, как истинный любитель животных, он наверняка выписывает эту газету или, по крайней мере, регулярно покупает ее. Ведь не случайно же он появился на этой выставке!
– Все-таки думаешь, что тот человек, которого ты видел в зале, был убийцей? Но почему он исчез? Учуял что-нибудь?
– Вряд ли. Ну, представь себя на его месте. Какие чувства могут довлеть над ним? С одной стороны, угрызения совести из-за совершенного преступления и страх разоблачения. С другой – потеря любимой собаки, непомерная жалость к ней. Возможно, он пришел на эту выставку в самый пик своего душевного напряжения. И тут вдруг – очаровательная девушка с овчаркой на поводке, точно такой же, какая была у него. Возможно, это каким-то образом ассоциировалось у него с женой, дочерью… Сколько чувств и воспоминаний может разом нахлынуть на человека в такую минуту, не правда ли? Нет, у него просто сдали нервы и он вынужден был покинуть этот шумный зал.
Частный детектив, задумавшись, уставился куда-то в пространство.
– Представляю, какие страсти бушуют сейчас у него в груди. Честно говоря, мне жаль этого человека. Но что делать, он – преступник и должен принять уготовленную для него чашу…
– А эта блондинка… – испытующе посмотрел на него майор. – Она что…
Но внезапный телефонный звонок прервал их беседу.
Гараев подошел к столу и спешно поднял трубку.
Да, это была она. Кадырова…
Незнакомец позвонил ей без четверти двенадцать.
Он говорил тихим хриплым голосом, в котором ощущались боль и отчаяние. Он сразу заговорил о статье в газете, о фотографии, сказал, что у него тоже есть немецкая овчарка и он хотел бы своими глазами увидеть ее любимицу, а может, договориться насчет будущего потомства.
Кадырова заранее знала, что разговор, если он состоится, потечет примерно в таком русле и, стараясь быть как можно искренней, пригласила к себе незнакомца.
Он обещал прибыть к тринадцати часам. Сразу же после телефонного разговора она сообщила об этом детективам.
И вот теперь, вооружившись нитками да вязальными спицами и погрузившись в кресло, она сидела в ожидании визитера, ощущая внутри себя какое-то холодное волнение, смешанное со жгучим женским любопытством. Как-никак к ней, если верить детективам, должен был заявиться самый настоящий убийца.
Успокаивало то, что на полу возле ног лежала, положив большую голову на передние лапы и сонно щуря глаза, ее Хильда.
Наконец за дверью послышались шаги, затем тихий, робкий стук.
Сердце девушке екнуло.
Дав собаке команду лежать спокойно, она поднялась и, пройдя в прихожую, открыла дверь.
Перед ней стоял пожилой мужчина, одетый в черное зимнее пальто с каракулевым воротником и каракулевую шапку «москвичку», из-под которой выбивались пряди слипшихся седых волос. Сутулые плечи его слегка дрожали, то ли от холода, то ли от волнения, посиневшие губы шевелились, словно шепча беззвучные слова, а крупные серые глаза были полны отчаяния и беспокойства.
Он тихо поздоровался, снял шапку.
– Проходите, пожалуйста! – несмело пригласила Кадырова странного гостя, и он послушно вошел. Остановившись у входа в зал, он не решался пройти внутрь. Взгляд его сразу же упал на лежавшую возле кресла собаку. Та, подняв голову, тоже начала с любопытством разглядывать гостя своими раскосыми глазами.
Кадырова, войдя в зал и встав чуть поодаль, смотрела растерянным взглядом то на гостя, то на собаку, как бы не зная, что делать дальше.
На минуту в комнате воцарилась мертвая тишина.
– О, моя Пальмира! – вдруг простонал мужчина и, вытянув вперед руки, ринулся к собаке. Хильда мгновенно вскочила и, приняв угрожающую позу, зарычала на незнакомца.
– О, что это, что это? – закричал в испуге визитер, попятившись назад, к двери, и в это время из соседней комнаты, словно призраки, выскочили Гараев и Лутфуллин.
Частный детектив сразу узнал его. Это был мужчина, за которым он наблюдал в спортзале.
Увидев человека в милицейской форме, мужчина мгновенно побледнел, медленно опустился на колени и, закрыв лицо руками, отчаянно зарыдал.
– Вы… Вы… обманули меня… заманили в ловушку! – отрывисто, заглатывая слова, заговорил он сквозь слезы. – Поймите… Поймите, я не хотел убивать его. Когда я увидел свою Пальмиру… увидел мертвой, меня… меня словно накрыло мраком. Я и сам… сам не знал, что делал, что творил…
Это длилось несколько минут. Потом незнакомец успокоился, опустил руки и, не поднимая головы, спросил глухим, обреченным голосом:
– Скажите, могу я как-нибудь облегчить свою участь?
– Положение у вас незавидное, – сказал Гараев, с сочувствием взирая на несчастного. – Но будем считать, что вы явились к нам с повинной. Это должно смягчить наказание. Сейчас вы пойдете с майором в милицию, и он составит протокол. Вот все, что я могу вам предложить. Остальное будет зависеть от вашего поведения…
– Хорошо, – тихо и покорно произнес визитер и, поднявшись с пола, медленными шагами покинул комнату, сопровождаемый майором.
Подойдя к Гараеву, девушка обвила его шею руками и, с улыбкой глядя ему в глаза, спросила:
– Ну, как я на этот раз в своей новой роли?
– Для студентки юрфака неплохо, малышка. Я загляну сегодня вечером. Приготовь, пожалуйста, тефтели. Они у тебя так здорово получаются. А я прихвачу с собой бутылочку хорошего вина.
Минуло уже более года с тех пор, как Гараев открыл свою частную детективную контору. День за днем вереница событий, самых удивительных, самых невероятных, все удлинялась, старое сменялось новым, но воспоминания оставались, пробуждая в душе и светлые, и грустные чувства.
И одно из таких событий, произошедшее в жаркую июльскую пору, когда солнце, что называется, обжигает крылья летящей птице, частный детектив, казалось, не сможет забыть никогда, ибо о нем нельзя было вспоминать без боли и содрогания.
В тот день Гараев что-то замешкался и явился в свой офис с некоторым опозданием.
В приемной его ожидали одетый в светлый элегантный костюм немолодой, благородного вида мужчина и средних лет женщина с большими печальными глазами, бледная, чем-то озабоченная.
Поздоровавшись, Гараев вежливо пригласил их в кабинет, усадив в стоявшие напротив его стола два мягких кресла.
По своему обыкновению, он сначала пригляделся к посетителям.
Мужчине – около шестидесяти. Гладко уложенные седые волосы. Смуглое лицо с тяжелым волевым подбородком. Аккуратен, подтянут. Из-под массивных роговых очков смотрят голубоватые умные глаза.
Посетительнице можно было дать сорок. Возможно, она была и гораздо моложе, но бросающаяся в глаза болезненная бледность лица, наполненные грустью и тревогой глаза, скорбные складки возле уголков рта – они отнюдь не прибавляли ей молодости. И все же она была недурна собой. Будь она чуть повеселее, эти собранные на затылке в узел блестящие русые волосы, этот тонкий прямой нос, эти чуть подкрашенные пухлые губки наверняка привлекли бы внимание многих мужчин.
– Должно быть, вас привел ко мне какой-то неприятный случай? – спокойно и привычно поинтересовался частный детектив, зная по опыту, что когда посетителей двое, никто из них не заговорит первым, полагаясь один на другого.
Мужчина в очках, чуть приподняв голову, вопрошающе посмотрел на свою спутницу, но та, страдальчески поджав губы, лишь помахала ладонью.
Поняв ее, мужчина негромко кашлянул в кулак и, поправив галстук, заговорил первым.
– Вы, возможно, слышали про летний детский пансионат, открытый в прошлом году на берегу озера Глухое, что находится в двенадцати километрах от города? Так вот, я являюсь директором этого пансионата. Фамилия моя Прончатов, величают Федором Николаевичем. Я – бывший военный, полковник, в запасе уже три года…
Посетитель обвел задумчивым взглядом пространство кабинета, как бы совершив небольшой экскурс в прошлое, и продолжил:
– Пансионат особенный. Построила и содержит его известная в городе фирма, и отдыхают в нем преимущественно одаренные дети, которым помогают совершенствоваться в своем развитии. Для этого у нас имеются кафедры, педагоги, специалисты. Сервис, питание, разумеется, по высшему классу. Не стану скрывать, пребывание в пансионате обходится очень дорого, и приезжают к нам в основном дети весьма состоятельных людей…
Тут директор пансионата тяжело вздохнул, помрачнел, нахмурив брови. Видимо, он переходил к неприятной части своего объяснения.
– Эта уважаемая дама… – сказал он, с грустью взглянув на сидевшую в угрюмом молчании женщину. – Но сначала… Будьте знакомы. Сорокина Антонина Михайловна. Ее сын Дима отдыхал в нашем пансионате. На прошлой неделе он утонул. Ему было всего тринадцать…
Бывший полковник сделал паузу, считая, видимо, что пришла пора вступить наконец в разговор пришедшей с ним женщине, но та все так же сидела, потупив взор и нервно кусая губы.
Директор лишь пожал плечами и вновь продолжил:
– Как человек, мужчина, я понимаю состояние Антонины Михайловны, искренне сочувствую ей. Потерять такого славного мальчугана… Но что делать, коли судьба так неумолима. Ведь никто из нас не застрахован от различных несчастий. А это был именно несчастный случай, я уверен. По этому поводу есть решение прокуратуры. Да, Дима был очень живым, очень подвижным подростком. Видимо, заплыл на глубину и…
– Да, да, Федор Николаевич, это могло бы произойти именно так, – заговорила вдруг дрожащим голосом женщина, беззвучно глотая слезы. – Могло бы, не будь одного обстоятельства. Дима рос здоровым мальчиком, имел первый юношеский разряд по плаванию, неоднократно занимал на школьных спартакиадах призовые места. Причем же здесь глубина?
– Не спорю, Дима был крепким мальчиком. – На какой-то миг по губам директора скользнула растерянная улыбка. – Но вы же знаете, с водой шутки плохи. Конечно, мы недосмотрели, и я не снимаю с себя ответственности. Но злой умысел… Упаси бог! Ведь было судебно-медицинское вскрытие. На теле Димы, в его внутренних органах не обнаружено никаких повреждений…
– Во сколько это произошло? – как бы желая перестроить разговор на нужный лад, вмешался частный детектив.
– Трудно сказать… – ответил директор, задумчиво потерев рукой подбородок. – Купанье детей у нас начинается в одиннадцать и длится полчаса. Отсутствие Димы воспитательница обнаружила уже во время обеда, в столовой. Потом нашли на берегу шорты, рубашку…
– Кто-нибудь наблюдал за детьми во время купанья? – спросил Гараев.
– Конечно. Воспитательница и физрук. По представлению прокуратуры нам пришлось их уволить, хотя и, согласитесь, уследить за кучей барахтающихся в воде детей не так-то просто.
– Я ни в чем вас не обвиняю, – тихо плача, вступила в разговор женщина. – Но, как хотите, а я не верю, что это был несчастный случай. У меня есть основания подозревать…
Казалось, она не решается произнести какое-то веское слово.
– Вы хотите сказать, Антонина Михайловна, – с осторожностью проговорил частный детектив, – что кто-то мог нечаянно или умышленно утопить Диму?
И женщина, и директор молчали.
– Ну, хорошо, – сказал частный детектив, не настаивая на ответе. – Скажите вот что, тело мальчика было сразу извлечено из воды?
– В том-то и дело, что нет, – заметно оживилась Сорокина, видимо, почувствовав пробуждающийся у частного детектива интерес ко всему происшедшему. – В первые дни протраливали сетями и крючьями дно у берега, где купались дети, но бесполезно. Спасибо Леночке, пригласила на следующий день свою подругу, аквалангистку. С помощью своих экстрасенсорных способностей она определила местонахождение Димочки и, уйдя под воду, через пятнадцать минут извлекла его из воды.
Закончив фразу, Сорокина сразу опустила голову и, закрыв лицо руками, тихо и жалобно заплакала.
– Успокойтесь, прошу вас, – с сочувствием проговорил частный детектив и, переведя свое внимание на Прончатова, спросил:
– А кто эта Леночка? Она работает у вас в пансионате?
– Да. Волошина Елена Степановна, наш библиотекарь, – по-военному отчеканил директор, но вслед за этим сразу смягчил голос и уже негромко, по-отечески добро добавил: – Хорошая девушка. Наши дети от нее просто без ума…
– Просто без ума… – повторил Гараев, расслабленно откинувшись на спинку стула. – Теперь скажите наконец, что же вас привело ко мне? Какой помощи вы от меня ждете?
Директор пансионата лишь неопределенно пожал плечами.
Сорокина же, подняв голову, вынула из сумочки носовой платочек, вытерла слезы и, посмотрев на частного детектива своими влажными серо-голубоватыми глазами, произнесла тихо и умоляюще:
– Я прошу вас, займитесь этим делом. Проверьте все еще раз. Вы знаете, я не верю работникам прокуратуры. Мне кажется, они все делали спешно, без души. Мой муж сейчас в больнице, у него был сердечный приступ. Но могу уверить, за ценой мы не постоим, заплатим любую сумму.
Казалось, еще секунда – и она опять расплачется.
– Хорошо, я подумаю, – поспешил успокоить ее Гараев. – А теперь я просил бы вас оставить нас наедине с Федором Николаевичем. Нам надо кое о чем поговорить…
Кивнув, Сорокина поднялась и медленной, шаткой походкой направилась к выходу.
– Одну минуточку, Антонина Михайловна! – остановил ее частный детектив, когда она уже открыла дверь. Это был его старый, излюбленный прием. В такие мгновения люди редко говорили неправду. – Скажите честно, вы заплатили аквалангистке за ее работу?
– Да, – чуть растерянно прозвучало в ответ.
– Какую сумму?
– Я отдала ей полтора миллиона, вернее, три тысячи долларов. Она не хотела брать, честное слово. Я сама настояла…
– Вы знаете, я, пожалуй, возьмусь за это дело, – сказал частный детектив, когда Сорокина вышла в приемную и они остались с Прончатовым одни. – Кстати, как зовут эту аквалангистку?
– Князева Надежда Сергеевна.
– Да, да, я возьмусь за это дело, – повторил частный детектив, сложив на груди руки. – Но учтите, мне понадобится ваша помощь.
– Дело? – переспросил директор, и брови его поднялись над оправой очков. – Вы считаете, что здесь может быть какое-то криминальное дело? А впрочем… впрочем, вам лучше знать. Какая помощь от меня потребуется?
– Прежде всего я полагаюсь на вас, как на бывшего офицера, – уважительно и в то же время с мужской твердостью произнес Гараев. – То есть никаких лишних слов, никаких разговоров и, разумеется, никаких самостоятельных действий!
В ближайшее время, возможно завтра, я с оперативным работником милиции приеду в пансионат. Запомните, мы – ваши гости, старые приятели, заехали к вам проездом на юг…
Вместо ответа бывший полковник встал, по-офицерски, с достоинством вскинул голову и, посмотрев частному детективу прямо в глаза, протянул руку.
После того как он ушел, Гараев позвонил в горотдел милиции, попросив срочно прислать к нему начальника отдела угрозыска Лутфуллина.
Майор только что вернулся из отпуска, совершив на теплоходе круиз по странам Юго-Восточной Океании, и, судя по приветливой улыбке и крепкому рукопожатию, находился в отличной форме.
Сияющей белизны рубашка с широкими короткими рукавами, стянутые светлым ремешком белоснежные брюки придавали всей его мощной фигуре стройность, подтянутость, подчеркивая ровный тропический загар красивого мужественного лица и сильных мускулистых рук.
– Наши оперативники меня буквально скрутили… Случилось что-нибудь? – спросил он, отрешенно, с каким-то блаженством погружаясь в кресло, будто все еще находился на палубе океанского лайнера.
Майор внешне старался казаться спокойным, хотя Гараев видел, как в его глазах метались искры, а пальцы нетерпеливо барабанили по боковине кресла. И частный детектив решил начать с небольшой затравки, задав вопрос, казалось бы, не относящийся к их обыденной работе:
– Слушай, Вагиз, ты ведь, кажется, служил раньше в спецназе?
– Служил… – спокойным, благодушным тоном отвечал майор. – А что, надо похитить какого-нибудь политического деятеля или освободить заложников?
– Я вижу, поездка в дальние экзотические страны пробудила в тебе жажду приключений в стиле Джеймса Бонда… Нет, я спрашиваю вполне серьезно, каким боевым искусствам ты научился?
– Да всему понемножку. Радиосвязь, вождение машин, катеров, моторных лодок, рукопашный бой…
– А как насчет водолазного дела?
– Спрашиваешь! Это всегда было моим любимым коньком! Я специализировался на подводном минировании кораблей…
Частный детектив довольно хмыкнул.
– Ну и везет же мне! У тебя что, и акваланг есть?
– У какого кузнеца не отыщется в доме подковы? – Майор нетерпеливо заерзал в кресле. – Да скажи же ты наконец, в чем дело?
Частный детектив вновь сделался серьезным. Встав из-за стола, он, следуя давней привычке, молча прошелся по комнате.
– Ты понимаешь, приходили ко мне сегодня двое, мужчина и женщина…
Гараев вкратце рассказал майору все, о чем они говорили с недавними посетителями.
Рассказ частного детектива не вызвал особого интереса у Лутфуллина. Молча осмыслив услышанное, он потер рукой лоб и, пожав плечами, произнес скептически:
– А что тебя так насторожило? Уж случай-то больно банальный. Ну, купался мальчик в озере, купался и утонул. Таких происшествий за лето в городе с десяток наберется!
– А где гарантия, что из десятка таких случаев один не скрывает за собой убийство? – возразил ему частный детектив. – Я ведь знаю, как они расследуются. Наспех составленный протокольчик, два-три объяснения и – вернули тело, закрыли дело. – Он опять уселся за стол, погрузился в раздумье. – Не знаю, возможно, я слишком доверяюсь своей интуиции. Но, ей-богу, что-то не понравилось мне в рассказе этих людей. Утопший мальчишка, экстрасенс-водолаз, какие-то доллары…
– А ты в прокуратуру не звонил?
– Звонил. В возбуждении уголовного дела по этому факту там отказали за отсутствием события преступления. Когда я высказал сомнение, прокурор лишь посмеялся. Счастливчик, говорит, ты сам выбираешь, за какое дело браться, а от какого увильнуть, а мы тут задыхаемся от потока бумаг, и с каждой надо разобраться.
На какую-то минуту в кабинете воцарилось молчание.
– Тебе виднее, Булат Рахимович, – первым прервал тишину Лутфуллин. – Если ты считаешь, что дело стоящее, я готов помочь тебе. Но мне кажется…
Телефонный звонок прервал их беседу. Гараев поднял трубку, поднес ее к уху и весь застыл в напряжении. Разговор длился недолго.
– Хорошо. Мы сейчас выедем, ждите. И запомните, я – ваш двоюродный брат. Со мной будет мой приятель, – сказал в заключение частный детектив и, положив трубку, уставился на майора. – Ну и дела! – покачал он головой. – Звонил директор того самого пансионата. У них на озере опять утонул мальчишка. Что ж, не будем медлить. Съездим быстренько домой, переоденемся – и сразу туда!
Прорезавшая густой, тенистый лес неширокая асфальтовая дорога спустя полчаса езды привела их машину к высокому, построенному в готическом стиле зданию, напоминавшему древний замок.
Вокруг здания простиралась широкая ровная площадка с жилыми корпусами и спортивными сооружениями. Часть ее, у края косогора, занимала автомобильная стоянка, где находилось несколько легковых автомашин.
От площадки по косогору вниз спускалась прямая пешеходная дорожка, заканчивающаяся там, где желтел пляж с яркими разноцветными грибками и сияло под солнцем зеленоватым холодным блеском лесное озеро, на берегу которого ютились небольшие понтонные мостки, служившие одновременно лодочными причалами.
Оставив автомобиль на стоянке, Гараев и Лутфуллин спустились к пляжу.
Там они увидели директора пансионата Прончатова, стоявшего в окружении растерянных, впавших в уныние женщин, очевидно, сотрудниц пансионата.
Чуть поодаль, закрыв лицо руками и тихо плача, сидела у самой воды, на песке, полная рыжеволосая женщина, возле которой стоял, задумчиво скрестив на груди руки, высокий седой мужчина.
Прончатов, казалось, был потрясен случившимся. Но, видимо, помня об их уговоре, он все же нашел в себе силы изобразить на лице улыбку, хотя и слабую, вымученную.
– Герман? Какими судьбами? Ну, здравствуй! Рад тебя видеть! – Он обнял частного детектива, слегка похлопал его по плечу. – Что же ты не дал телеграмму? Я бы встретил тебя! – Гараев смущенно заулыбался.
– Извини, брат, я ведь проездом. Решил остановиться у тебя на пару дней, если не возражаешь. Столько не виделись… – Он указал на Лутфуллина. – Вот, познакомься. Это Михаил, мой давний друг. Тоже едет со мной в Крым…
Лутфуллин и Прончатов обменялись рукопожатиями.
– Завидую вам… – Лицо директора помрачнело. – А у нас тут несчастье. Утонул мальчик, наш воспитанник. – Он кивнул в сторону плачущей женщины и стоявшего возле нее мужчины. – Это его родители…
– О, брат, кажется, мы не вовремя. – Гараев с виноватым видом уставился на директора. – Наверное, будет лучше, если мы…
– Нет, нет! – положил ему на плечо руку Прончатов. – Никаких если… Мы уже подготовили все, что нужно. Известили прокуратуру. Детей пока отправили на экскурсию в город. С минуты на минуту должен прибыть водолаз… – Он повернулся к женщинам. – Елена Степановна!
Только тут Гараев обратил внимание на одетую в коротенький пляжный халат невысокую, хорошо сложенную миловидную девушку со смуглой кожей, коротко остриженными светло-русыми волосами и яркими зелеными глазами.
Она отозвалась на голос директора с нежной, печальной улыбкой.
– Леночка, надеюсь, Надежда Сергеевна не заставит нас долго ждать?
Девушка подошла к ним, и директор представил ее гостям.
– Познакомьтесь, пожалуйста! Волошина Елена Степановна, наш библиотекарь! А это, Леночка, мой двоюродный брат и его приятель.
Гости учтиво поклонились блондинке.
Посмотрев на часы, потом на Прончатова, Волошина поспешила успокоить его, проговорив тихим, тонким, как у ребенка, голоском:
– Не волнуйтесь, Федор Николаевич. Надя – женщина педантичная, аккуратная… – Прервав речь, она приставила указательный палец к уголку маленьких, тонких, чуть подкрашенных губ, как бы прислушиваясь к чему-то. – Слышите? По-моему, это едет она!
Не прошло и минуты, как со стороны дороги, по которой приехали Гараев и Лутфуллин, появилась сверкающая вороненым блеском «Волга». Въехав на площадку, где стояли автомашины, она остановилась.
Из нее долго никто не выходил. Затемненные стекла боковых окон скрывали водителя.
– Переодевается… – тихо, почти шепотом пояснила Волошина, как бы боясь нарушить своим голосом какую-то тайную, колдовскую процедуру.
И вот, наконец, дверца автомобиля приоткрылась и из салона вышла обворожительной красоты молодая женщина с длинными, черными, как смоль, волосами. Все ее тело от плеч до ног облегал черный водолазный гидрокостюм, подчеркивавший широко посаженные полные груди, осиную талию и массивные, чуть полноватые бедра.
Все, кто находился на пляже, повернулись к ней и застыли, как завороженные.
Женщина держала в руках водолазную маску и резиновые ласты.
Через ее плечи и живот были перекинуты ремешки, которыми крепились находившиеся у нее за спиной два спаренных баллона, используемых водолазами под водой для поддержания дыхания.
– Это и есть наша Наденька, – уже по-свойски, доверительно шепнула гостям библиотекарша, видимо, очень гордившаяся своей подругой. – Она у нас – и водолаз, и экстрасенс. Только, пожалуйста, не отвлекайте ее. Иначе все можно испортить.
Таинственная красавица между тем, не торопясь, с достоинством, как супермодель, легко и плавно покачивая бедрами, спускалась к берегу.
Все это время частный детектив, помимо своей воли, все думал и гадал, какого цвета были ее глаза. Издали они казались просто темными. Когда Князева приблизилась, Гараев с удивлением заметил, что они были небесной синевы с чуть фиолетовым отливом по краям. Редчайшие глаза!
Не останавливаясь и не здороваясь ни с кем, аквалангистка подошла к краю берега и, окинув водную гладь долгим изучающим взглядом, села на песок, приняв позу индийского йога.
Еще мгновение – и руки ее, взметнувшись вверх, стали медленно ощупывать воздушное пространство в поисках, видимо, только ей известной истины.
Наконец она встала, надела ласты, маску и, сжав губами конец дыхательного шланга, уверенно вошла в воду, с каждым шагом все более и более погружаясь в нее, пока вода, забулькав, запузырившись, не сомкнулась над ее головой.
Частный детектив посмотрел на часы. Половина второго.
Волошина стояла чуть в сторонке, задумчивая, босая, машинально взрывая большим пальцем ноги песок.
Директор пансионата стоял рядом с ней, глядя с видом обреченного человека в сторону озера и тоскливо думая о чем-то.
Прошло пятнадцать томительных минут, прежде чем вода у берега озера снова запузырилась и на ее поверхности показалась сначала голова аквалангистки, потом плечи, туловище…
Тишину пляжа вдруг разрезал душераздирающий женский крик.
Аквалангистка выходила из воды, неся на руках неподвижное тело утопшего подростка.
Библиотекарша бросилась ей навстречу, подхватив тело, передала его в руки отца, мать же, застонав и упав, обмякла, потеряв, по-видимому, на какое-то время сознание.
Князева, сняв маску и ласты, выпрямилась и посмотрела на Прончатова.
– Я буду у Лены… – чуть холодно и устало обронила она и, не сказав ничего более, направилась в сторону пансионата.
– Здесь что-то не так, Вагиз, ты чувствуешь? – сказал частный детектив майору, когда они подошли к пансионату и Прончатов отлучился на минуту, чтобы позвонить на станцию «скорой помощи» и в прокуратуру. – Я пойду с директором, а ты задержись под каким-нибудь предлогом и свяжись с горотделом. Пусть работники ГАИ проверят автомобиль Князевой, когда она будет ехать обратно. Повезет ли она домой весь комплект акваланга… А твоим оперативникам надо срочно навести справки о Волошиной Елене Степановне, Князевой Надежде Сергеевне и…
Частный детектив указал взглядом на Прончатова, как раз выходившего из здания пансионата.
В утопающем среди зелени бунгало, куда Прончатов привел гостей, царили тишина и приятная вечерняя прохлада.
Зал для отдыха с диваном, креслами и телевизором и две небольшие спальные комнаты с аккуратно заправленными кроватями позволяли смотреть в глаза грядущей ночи с уверенностью и оптимизмом.
Усадив гостей, Прончатов связался по селектору со столовой и заказал ужин. Все это время лицо директора продолжало оставаться сумрачным, озабоченным. Казалось, он все еще не мог оправиться от постигшего его потрясения.
Вскоре в бунгало появилась молоденькая девчушка в белом халате и чепчике, с судками в руке и, любезно поздоровавшись, принялась накрывать стол, ловко расставляя столовые приборы, бокалы, тарелки с различными кушаньями.
Сделав свое дело и еще раз одарив гостей улыбкой, она тотчас удалилась.
Прончатов, вынув из стоявшего в углу холодильника бутылку шампанского, в мгновение ока отработанным движением открыл ее и начал разливать шипящее вино по бокалам.
– Ну, что ж, друзья, с приездом вас! – сказал он, приподняв наполненный вином бокал и впервые с начала их встречи искренне и довольно улыбнувшись. – Для веселья у меня сегодня особого повода нет, но вы мои дорогие гости, и жизнь, что ни говори, продолжается, и я хотел бы выпить за ваши успехи. Нет, лучше за наши успехи! – поправился он, прежде чем коснуться губами бокала. – Вы знаете, я сегодня в первый раз поймал себя на мысли, – заговорил он чуть оживленней после того как они выпили и закусили, – что не все ладится в нашем пансионате. Кажется, я упустил что-то важное…
– Простите, а что вас навело на эту мысль? – поинтересовался Гараев, сделав вид, что рассматривает находящийся в его руке бокал с недопитым шампанским.
– Не знаю, право, – пожал плечами директор, поставив на стол свой бокал. – Вероятно, какая-то повторяемость, схожесть последних событий… – На какой-то миг он призадумался. – Недавно мне рассказали одну занятную вещь. Перед открытием нынешнего сезона, когда на территории пансионата производились ремонтные работы, появилась будто бы здесь какая-то седая, убогая старушка и, подойдя к рабочим, запричитала: зря, мол, построили на этом озере детский пансионат. Озеро-то, говорит, нечистое, колдовское. Видите, какая вода в нем темная. А потому, мол, она такая, что стояла здесь когда-то деревушка со старой часовней, святым место значилось, а потом пришли басурмане, часовню сожгли и жителей всех в озере утопили… – Прончатов грустно улыбнулся. – Старушка говорила, что место это с тех пор считается проклятым и что будут здесь без конца гибнуть люди. Больше этой старушки никто не видел. Но как теперь расценивать ее слова?
– Красивая легенда! – вздохнул частный детектив. – Но уж коли вы заговорили о неладном, давайте попробуем начать с самых простых вещей. Эти две девушки… Вы их хорошо знаете?
– Волошину и Князеву? – вскинул брови директор. – Как вам сказать… Разве что Волошину. Она у меня каждый день на глазах. Славная, милая девушка…
Гараев заметил, что лицо директора сразу покраснело то ли от выпитого вина, то ли от сильного внутреннего напряжения.
– Видите ли… – продолжил он чуть взволнованно. – Пансионат находится под опекой одной частной фирмы, я уже говорил. И направляя сюда на работу людей, мне не представляют их досье, согласия моего, как правило, тоже не спрашивают.
Майор сидел, молча слушая их и не вмешиваясь в разговор. С одной стороны, он очень уважал Гараева и знал, что тот умеет всегда точно идти к своей цели. С другой – помнил одну старую истину, которую знают и чтят все бывалые оперативники: «Молчание – это тоже беседа».
Разговор между тем продолжался.
– Вот вы говорите, когда направляют на работу, вас не спрашивают, Федор Николаевич, – чуть лукаво улыбнулся частный детектив. – Но, извините, на должность директора вас, вероятно, тоже кто-то рекомендовал и дал, как говорят, вожжи в руки?
– Да, рекомендовал, один мой сослуживец, тоже полковник. Он сейчас занимается бизнесом. А что, вам это не нравится?
– Нет, что вы! – отмахнулся Гараев. – Это я просто к тому, что все мы чьи-то птенчики, но знать друг друга должны… Ну, а Волошина… Она живет где-нибудь поблизости от этого бунгало?
– Да, напротив. Здесь живут все наши сотрудники, – невозмутимо ответил директор.
– Что, прямо напротив вашего бунгало? – состроил изумленную мину частный детектив. Молча поднявшись из-за стола, он подошел к окну и, как бы желая убедиться в искренности своего собеседника, чуть отодвинул штору.
Он словно предугадал момент.
Дверь расположенного напротив бунгало приоткрылась, и из него вышли Князева с Волошиной.
Библиотекарша, видимо, провожала подругу.
Была она в длинном домашнем халате, плотно облегающем ее бедра и талию.
Князева выглядела все той же богиней, и божественность ее казалась еще более очевидной от того, что вместо черного прорезиненного гидрокостюма ее фигуру на этот раз словно обволакивало, чуть касаясь тела, тонкое дымчатое платье, сквозь которое как бы просвечивалась изумительная белизна ее кожи.
Подруги обнялись на прощанье.
И тут на Гараева словно повеяло каким-то сыроватым лесным холодом.
Он увидел, как Волошина, не выпуская Князеву из своих объятий, прильнула губами к ее губам, и в то же мгновение пальцы ее, словно действуя по наитию, нащупали, а затем извлекли из-под платья полную тугую грудь, и губы блондинки, оторвавшись от губ подруги, легко и плавно заскользили по розовому соску разом обмякшей в ее руках аквалангистки…
Гараев отошел от окна и, ничего не сказав, вернулся на свое место.
– Волошина, надо полагать, большую часть рабочего времени проводит в библиотеке? – спросил он у Прончатова так, словно разговор их и не прерывался.
– Я бы не сказал, – задумался директор. – Она приходит в библиотеку в девять утра. В одиннадцать дети уходят купаться, затем полчаса отдыха – и все идут на обед. В половине второго у ребят – дневной сон. Таким образом, у Елены Степановны довольно много свободного времени.
– И как же она проводит его?
– Да очень просто. Берет лодку, перебирается на другой берег озера и отдыхает там одна. Что поделаешь, ей так нравится…
– И она поступает так каждый день?
– Наверное, я, признаться, не слежу за ней.
Директор хотел сказать еще что-то, но в это время постучались. Вошла девушка, приносившая ужин, и сообщила Прончатову, что приехал следователь прокуратуры, ждет его на берегу.
– Черт бы их побрал! – выругался директор, поднимаясь из-за стола. – Ползают, как беременные тараканы. Столько времени труп пролежал на берегу. Вы уж извините, – смягчил он тон, посмотрев на гостей. – Схожу, а вы отдыхайте, посмотрите телевизор.
– Хорошо, хорошо. Только о нас – ни слова! – предупредил его частный детектив.
Лутфуллин, узнав, что никаких оперативных действий частный детектив на вечер не планирует, хотел сначала ехать в город, чтобы сразу взяться за выполнение данного ему задания, но Гараев отговорил его. Неожиданный отъезд одного из гостей в отсутствие хозяина, к тому же в такое неурочное время, мог привлечь внимание.
Майор не стал настаивать. Только утром он сменился с ночного дежурства, чувствовал себя порядком усталым, поэтому, посидев немного с Гараевым и посмотрев телевизор, сразу же залег спать.
Гараев же, побыв с полчаса один, решил прогуляться, посмотреть здешние места.
Когда он вышел, на дворе уже смеркалось. Небо над лесом угасало, высвечивая пока еще редкие, робко мерцающие звезды. Кроны выстроившихся в ряд сосен как бы сливались в вышине, образуя темное непроницаемое кружево. Над этим кружевом, бросая на него золотистые блики, висела полная оранжевая луна.
Побродив немного по опушке, Гараев набрел на прячущуюся в траве тропинку и, следуя какому-то непонятному, смутному желанию, углубился в чащу.
Неторопливо вымеривая шаги и вдыхая всей грудью запах ночного леса, он думал о завтрашнем дне.
Еще час назад Гараев представлял его так: утром он пошлет Лутфуллина в город за оперативными данными и аквалангом, затем во время «тихого часа», когда все дети и сотрудники разойдутся по комнатам отдыхать, майор должен будет тихо и незаметно обследовать с аквалангом район пляжа.
Теперь же, после разговора с Прончатовым, планы его несколько изменились.
Да, вначале Лутфуллин поедет в город, доставит оттуда нужные сведения и водолазное снаряжение. Но с обследованием пляжа они пока повременят. Прежде всего он должен сам с удобного местечка понаблюдать за озером и пляжем во время купания детей и за этой странной библиотекаршей. И уж потом они решат, как быть дальше…
За мыслями частный детектив не заметил, как оказался на краю небольшой залитой лунным светом поляны. Чей-то приглушенный говор заставил его отойти назад и затаиться в кустах.
Присмотревшись, он увидел у противоположного края поляны двух людей: высокого плечистого мужчину в очках и одетую в длинный халат женщину.
Да, это были Прончатов и Волошина.
Гараев чувствовал неловкость своего положения, ему хотелось уйти, и все же что-то заставило его остаться на месте, прислушаться к разговору.
– Ведь ты же обещала, ты клялась, что этого больше не повторится! – подавляя гнев и возмущение, говорил директор, чуть отвернувшись в сторону и не глядя на девушку. – И стоило этой ведьме появиться здесь, как ты снова в ее объятиях. Целых два часа там развлекались, позабыв обо всем…
– Прости, дорогой, – с дрожью в голосе оправдывалась Волошина, – но ведь все это я делаю ради тебя. Если бы она не приезжала и не находила этих детишек, были бы жалобы со стороны родителей, и тебя наверняка сняли бы с работы.
– Уж лучше бы эти дети вообще не тонули! – с подавляемым отчаянием молвил директор.
– Согласна с тобой, милый. Но что делать! Думаешь, мне легко. У меня сердце разрывается при виде этих холодных, посиневших тел.
Опустив голову, девушка тихо заплакала.
– Ну, полно тебе! Разве помогут здесь слезы! – уже более мягким, примирительным тоном стал успокаивать ее Прончатов. – Я, наверное, с ума скоро сойду из-за этих утопленников. Не знаю, кто наслал на меня это проклятье…
С минуту над поляной висела тишина.
– И все же, Леночка… – опять послышался недовольный, увещевающий голос директора пансионата. – Нам все же надо расстаться. Эта связь противоестественна, безобразна, и если мы не прервем ее, то неизбежно потерпим катастрофу. Вот увидишь.
– Нет, нет! – резко приподняла она голову. – В этой связи нет ничего противоестественного. Вспомни Бальзака, Жуковского, Марлона Брандо, Чарли Чаплина… Да мало ли их было! Любви все возрасты покорны… Разве не написал об этом Пушкин? Перестань меня мучить! Ведь нам так хорошо вместе!
Блондинка сделала незаметное движение. Плечи ее мгновенно оголились, халат, скользнув вниз, упал к ее ногам, обнажив голое тело.
Она бросилась к Прончатову, прижалась головой к его груди.
– Это кончится, рано или поздно кончится! – чуть слышно и беспомощно лепетал директор.
Не отпуская его из своих объятий, библиотекарша медленно опустилась на колени и, глядя на директора широко раскрытыми глазами, начала трясущимися руками расстегивать пуговицы на гульфике его брюк…
Когда Прончатов вернулся, Гараев уже находился в бунгало.
Пройдя на середину комнаты, директор взял стул и сел напротив частного детектива, читавшего на диване газету. Они долго молчали.
– Поздняя любовь? – первым прервал молчание частный детектив, откладывая в сторону газету.
– Запоздалая… – не поднимая взгляда, обронил Прончатов.
– Любовь, конечно, дело нужное, благородное, – вздохнул частный детектив. – Но что бы вы стали делать, если бы в пансионате, скажем, произошло еще одно убийство?
– Убийство? – испуганно переспросил директор. – Так вы теперь уже уверены, что дети стали жертвами какого-нибудь убийцы?
– Не стану уверять вас в этом, Федор Николаевич, но боюсь, что рассказанная вами легенда о старой деревне на берегу озера и проклятом месте не объясняет причин довольно странных и, как вы сами признали, схожих событий. Да и старуху эту могли просто подослать, чтобы подготовить почву для будущих злодеяний. И мог это сделать кто-нибудь из вашего же пансионата…
– Надеюсь… – заколебался директор. – Надеюсь, вы не думаете, что Леночка или ее подруга могут иметь к этим злодеяниям какое-то отношение?
– Вы же знаете, вне подозрений была только жена Цезаря… – ушел от прямого ответа частный детектив. Он немного помолчал и заговорил вновь уже более дружелюбным тоном: – Видите ли, Федор Николаевич, я не хотел бы пробуждать в вас недоверие и подозрительность, но осторожность, осмотрительность еще никому не мешали. В молодых и красивых девушек влюблялись и, вероятно, еще будут влюбляться тысячи уважаемых мужей, включая гениев. Увы, жизнь доказала, что немногие обретают счастье на этом заманчивом поприще. Не подумайте, что я хочу убедить вас в своей непорочности. Нет. Влюбиться в молодую красавицу – не такой уж тяжкий грех, и никто не защищен от этого наваждения. Но не приведи Господь перейти в своих чувствах ту границу, которая превращает почтенного мужчину в безвольного раба…
Прончатов долго сидел, уйдя в свои мысли. Очевидно, он еще и еще раз прокручивал в уме события последних дней. И когда он поднял голову, Гараев увидел горящие живым блеском, преисполненные решимости глаза.
– Вы знаете все, и нет смысла скрывать от вас того, что было, – сказал он твердо и внушительно. – И вот мое слово! Наша сегодняшняя встреча – последняя. Это слово офицера! Вы, наверное, правы. Здесь замешаны какие-то злые силы. Давайте будем действовать вместе! Чем я могу вам помочь?
Частный детектив чуть наклонился к нему.
– Хорошо, послушайте, что я вам скажу…
Над окруженным кольцом леса озером белым диском висело полуденное солнце. Лучи его падали вниз почти отвесно, образуя в центре озера источающий яркое сияние круг, похожий на спустившуюся с небес и ушедшую под воду летающую тарелку.
Гараев, заняв укромное местечко в кустах недалеко от берега, уже почти целый час созерцал пока еще безлюдный пляж и озеро – созерцал и ждал.
Чего он ждал?
Во время ночной беседы с Прончатовым у частного детектива созрела идея – и состояла она в следующем: в одиннадцать дня ребят, обитателей пансионата, как всегда, приведут к озеру купаться, но в самую последнюю минуту купание под каким-нибудь предлогом отменят. Этим займется Прончатов.
Для чего это нужно?
Частному детективу хотелось узнать, какая последует на это реакция, с чьей стороны, и как изменится ситуация на озере и возле него.
Сам же он будет сидеть в своем укрытии и наблюдать за обстановкой.
А что же Лутфуллин? Его Гараев еще с утра отправил в город. Отъезд майора был так обставлен, чтобы он ни у кого не вызвал подозрения. Частный детектив сам провожал его, прилюдно заказал осетрину, колбасу и несколько бутылок свежего пива.
И теперь, находясь в своем укрытии один, он терпеливо дожидался развязки событий, а они, частный детектив это чувствовал, должны были рано или поздно наступить.
И вот, словно укрепляя его предчувствие, со стороны дороги, ведущей на пляж, донеслись смех и детские голоса.
Гараев осторожно раздвинул листву кустарника.
Это в окружении стайки ребятишек спускалась к озеру Волошина.
Была она, как и при первой встрече, в своем коротеньком пляжном халате. На голове, кокетливо сдвинутая набок, красовалась широкополая соломенная шляпа, глаза прикрывали темные солнцезащитные очки.
Ребятишки ревниво крутились возле библиотекарши, каждый норовил взять ее под руку. Какой-то рослый мальчуган нес небольшую спортивную сумку, видимо, принадлежавшую ей.
Достигнув берега, процессия прошла по мосткам к причалу, где, уткнувшись в него своими острыми носами, покачивалось несколько прогулочных лодок.
Отвязав одну из них, Волошина взяла из рук мальчугана сумку, небрежно бросила ее на корму и, с легкостью запрыгнув в лодку сама, села за весла.
– Возвращайтесь скорее, Елена Степановна! – размахивая руками, заверещали стоявшие на причале дети.
Библиотекарша весело помахала им в ответ и отчалила.
Достав позаимствованный у Прончатова большой полевой бинокль, Гараев поднес его к глазам и навел на лодку.
Волошина гребла легко, без напряжения, и лодка, разрезая носом зеленую темь воды, довольно быстро двигалась вперед, к противоположному берегу, до которого было, если считать от причала, около двух сотен метров.
«Интересно, что делает сейчас Лутфуллин? – думал частный детектив, наблюдая за девушкой. – Небось, рыщет по городу со своими джигитами, собирает сведения. Лишь бы ему удалось разузнать как можно больше об этих двух красотках. И хорошо, что я велел майору прихватить с собой водолазное снаряжение. Если сегодняшнее наблюдение окажется безуспешным, придется, не теряя времени, приступать к подводному исследованию озера. Таится, таится что-то странное в этих темных водах…»
Томительно текут минуты. Но вот он уже видит, как Волошина, достигнув берега, крепит лодку, взяв сумку, выходит на сушу.
Вот она уже на берегу, чуть уйдя в глубь, занимает прелестную зеленую лужайку, снимает с себя халат, шляпу, затем опускается на траву и долго сидит неподвижно, подставив лучам свое прекрасное, как у феи, лицо. Наконец она ложится на спину, кладет под голову руки и смотрит в бездонное небо, смотрит, словно видит в нем свое отражение.
Частный детектив ждет. Стрелки часов уже приближаются к одиннадцати. Сейчас по репродуктору должна зазвучать музыка, служащая сигналом к началу купания, – об этом его предупреждал Прончатов.
Да, вот она уже звучит, веселая, бодрая, зазывающая, и со стороны пансионата к озеру шумной толпой спешат дети, сопровождаемые воспитателями.
Гараев буквально припадает к биноклю.
Он видит, как Волошина поднимается, долго и пристально смотрит в сторону пляжа, затем встает и, взяв сумку, идет сначала прямо, в глубь поляны, потом, свернув влево, исчезает в чаще деревьев.
А дети на берегу раздеваются, играя, смеясь и похлопывая друг друга ладошками по спине и плечам, ждут команды, чтобы дружно, с разбегу ринуться в воду, – и вдруг над пляжем раздается спокойный и требовательный голос Прончатова:
– Ребята! В пансионат только что прибыли артисты. Они хотят дать нам небольшой концерт. Купание в связи с этим отменяется. Просим всех одеться и через пять минут быть в клубе!
На какой-то момент дети растерялись, стояли, недоуменно переглядываясь друг с другом, но в это время по репродуктору зазвучала ритмичная танцевальная мелодия, и все, дружно закричав: «Ура!» – и хватая на ходу одежду, побежали к пансионату, чтобы не опоздать и занять хорошие места в клубе…
Спустя некоторое время частный детектив увидел, как Волошина, выскользнув из-за деревьев, прошла на свою лужайку и, положив наземь сумку, села, задумчиво обняв колени и положив на руки голову…
Лодка с Волошиной была уже на середине озера, когда частный детектив вышел из своего укрытия и спустился к берегу. Заставила его это сделать одна безумная на первый взгляд, но вполне оправданная в сложившейся ситуации идея.
Пройдя через пляж и остановившись на краю берега, у забытого кем-то, наполовину засыпанного песком деревянного плотика, Гараев разделся, сложил одежду на углышке плота, поправил плавки и, не раздумывая, бросился в воду.
Объявшая разомлевшее тело прохлада на миг оглушила его и тут же спала, оставив лишь ощущение неги и безграничного блаженства. На какое-то мгновение он даже забыл, что же заставило его, взрослого, солидного, занятого серьезным делом человека, сломя голову кинуться в это затерявшееся в лесу озеро.
Но уже в следующую минуту он собрался с мыслями и, смахнув с лица водяные брызги, поплыл навстречу лодке.
Плыл он медленно, плавно раздвигая руками воду и стараясь брать чуть правее от курса лодки. И хотя был он в общем-то спокоен, смутная тревога нет-нет да и закрадывалась в сердце: как отреагирует на его действия Волошина, не заподозрит ли чего-нибудь?
Он уже отчетливо видел поля соломенной шляпы и загорелую гладкую спину Волошиной, перетянутую голубенькими бретельками бюстгальтера.
Еще несколько рывков – и вот уже лодка поравнялась с ним, проплывает мимо в четырех-пяти метрах.
Гараев остановился и, взмахнув руками, глухо застонал. Библиотекарша тотчас же повернулась в его сторону, сняла солнцезащитные очки, пригляделась.
Частный детектив состроил гримасу боли и испуга.
Этого было достаточно, чтобы Волошина притабанила весла.
– Случилось что-нибудь? – с тревогой спросила она, подгребая одним веслом и направляя лодку в сторону Гараева.
– Судорога, кажется. Свело ногу. И что-то с сердцем… – простонал частный детектив, делая вид, что с трудом удерживается на воде.
Лодка была уже рядом.
– Залезайте! Утонете еще! – строго и чуть холодно сказала библиотекарша, как-то резко переменив тон. – Надо всегда рассчитывать свои силы…
Так обычно говорят люди, которые спешат куда-то и неожиданно натыкаются на вставшее на их пути препятствие.
Частный детектив подплыл к лодке со стороны кормы и, ухватившись за нее обеими руками, кряхтя и постанывая, взобрался на заднее сиденье. Усевшись и уперевшись дрожащими ногами в днище, он облегченно, всей грудью вздохнул.
– Спасибо, – тихо произнес он, разминая ногу. – Если бы не вы, то кормить бы мне рыбешек на дне озера.
Он продолжал интенсивно массировать ногу, пока снова не испустил вздох облегчения и не выпрямился.
– Ну вот, кажется, отошло. И угораздило же меня. В такую жару, без разминки – и сразу бац в воду…
Волошина, казалось, не проявляла к нему ни малейшего интереса, с равнодушным видом работала веслами и была погружена в собственные мысли.
– Давайте я погребу! – улыбнувшись, предложил после затянувшейся паузы частный детектив, чтобы хоть как-то растопить лед молчания. – Мне это будет сейчас полезно. Разогреются мышцы, улучшится кровообращение.
Трудно сказать, что подействовало больше на библиотекаршу, то ли улыбка частного детектива, то ли его вполне искреннее и истинно джентльменское предложение, но Волошина ответила ему едва заметной улыбкой и, перестав грести, сказала тонким певучим голоском:
– Ну, пожалуйста, попробуйте, если вам не станет хуже… – Они поменялись местами.
Ощутив в руках твердые весла, Гараев, после жалкого притворства и лицедейства вновь почувствовав себя полноценным мужчиной, заработал ими так, что вода возле бортов лодки зашуршала, словно фольга, грубо разрезаемая острыми ножницами.
Налегая на весла, частный детектив втайне любовался красотой сидевшей перед ним девушки.
Эти задумчивые, наполненные внутренним сиянием глаза. Эти покатые плечи, полные, наполовину оголенные груди… Не они ли свели с ума седого полковника, бойца, прошедшего, вероятно, через многие превратности судьбы и познавшего жизнь во всех ее ипостасях.
Будто угадывая его мысли, Волошина вдруг посмотрела на него сосредоточенно, внимательно и, приняв расслабленную позу, заговорила с теплой, непринужденной улыбкой, словно была уже давно знакома с частным детективом:
– Теперь я узнала вас! Что же вы сразу не сказали? Это ведь вы приехали вчера со своим другом в гости к Федору Николаевичу?
Это был великолепный шанс начать разговор, и частный детектив сразу же уцепился за него.
– Да, да, вы не ошиблись! – сказал он с широкой улыбкой, чуть придерживая весла. – Мы остановились здесь по пути в Крым. Я уже лет пять не виделся со своими двоюродным братом.
– Федор Николаевич – ваш двоюродный брат? – приятно удивилась она, взглянув с любопытством на частного детектива.
– Да, сойдя на берег, вы можете отрапортовать директору пансионата, что спасли жизнь его двоюродному брату. За благодарностью дело не станет…
Библиотекарша засмеялась. Смех у нее был тоже тонким и чистым, как у ребенка.
– Кажется, вы, действительно, похожи чем-то, – сказала она, чуть поиграв своими зелеными глазками.
Гараеву показалось, что они плывут медленно, и он усиленно заработал веслами.
Волошина, казалось, уже полностью вошла в свою роль, роль молодой обольстительницы, и, приняв позу, выгодно подчеркивающую ее тонкий профиль и восхитительную линию груди, продолжала:
– А ваш приятель… Что это он решил с утра выбраться в город? У него там есть женщина?
– А, этот легкомысленный красавчик! – вздохнул частный детектив. – Нет, город ему незнаком, и там у него нет никого. А вот в своем родном городишке у него целый гарем…
– Что вы говорите! – притворно изумилась библиотекарша. – И как он справляется со своими обязанностями?
– Говорят, неплохо. Но северные женщины не отличаются особым темпераментом. Поэтому бедняга решил податься на юг…
– Подумать только! – рассмеялась на этот раз от всей души библиотекарша. – Что же, вы так и будете загорать здесь один до вечера?
– Нет, красавчик скоро должен вернуться. Вечером мы решили с ним пойти на рыбалку. Я просил его купить в городе кое-какие рыбацкие принадлежности…
– А еще пиво, колбасу… Не забудете пригласить на ушицу? – все тем же шутливо-игривым тоном проговорила она и, посмотрев вперед, вдруг резко ухватилась руками за борта лодки. – Ой, осторожно! Сейчас мы врежемся в берег!
Гараев обернулся. Расчет его оказался верным. Лодка, шедшая вперед полным ходом, резко ткнулась носом в песок. Стоявшая на сиденье сумка Волошиной упала на дно, и из нее вывалились водолазная маска и ласты.
– Извините, – сказал частный детектив, подняв сумку и запихивая в нее выпавшие вещи. – Извините, я чуть увлекся… Вы, оказывается, занимаетесь подводным плаванием…
Ничего не сказав в ответ, Волошина встала, молча взяла из рук Гараева сумку и, надев халат, перебралась на носовую часть лодки.
– До свидания. Было приятно познакомиться, – сказала она не то задумчиво, не то недовольно, уже выбравшись на берег.
– А как же с ушицей? – спросил частный детектив, изобразив на лице растерянную улыбку.
– Если вам не трудно, то поставьте, пожалуйста, лодку вон к тому причалу, – холодно прозвучало в ответ.
Когда частный детектив, поставив лодку на место, вернулся в бунгало, Лутфуллин с Прончатовым уже сидели за столом, неторопливо, с удовольствием потягивая из высоких емких фужеров привезенное майором пиво.
– Ты только посмотри на них! – с наигранным возмущением изрек Гараев, положив на полку футляр с биноклем. – Устроили себе райское наслаждение, сидят, распивают пиво, словно немецкие бюргеры, в то время как у приехавшего в гости братца с утра маковой росинки во рту не было.
Аппетитно потирая руки, он сел за стол.
– Нельзя одновременно усидеть на двух стульях. Или пить пиво с друзьями, или кататься на лодке с блондинками… – пошутил майор, поставив перед ним бокал и налив в него пива.
«Вот черт, уже успел засечь!» – подумал про себя Гараев и, поднеся бокал к иссохшим губам, с жадностью сделал несколько глотков, лишь после этого спросил:
– Ну, а у тебя как дела?
– Отлично. Сделал все, что ты просил… – подмигнул майор.
– Ладно, поговорим позже… – Гараев сразу перевел взгляд на директора пансионата. – А вы, Федор Николаевич, молодец! Оперативно сработали сегодня. И с этими артистами у вас все гладко получилось. Кстати, как они выступили?
– Аншлаг на всю полосу… – чуть улыбнулся директор. – Выступали всего полчаса. Но ребятишкам понравилось. Завелись, танцевали прямо в зале. Артисты – мои знакомые из филармонии. Я их еще с утра предупредил… – Он допил свое пиво и поставил бокал на стол. – Я пойду, пожалуй, пройдусь по территории, навещу ребят и заодно закажу обед, – проговорил он чуть задумчиво и поднялся из-за стола. – А вы посидите здесь, поговорите о своих делах. Когда закончите, спускайтесь прямо к пансионату. Я вас там встречу.
– Ну, давай рассказывай, – сразу потребовал частный детектив, когда Прончатов покинул бунгало и они остались вдвоем.
Лутфуллин долго и неподвижно смотрел на своего собеседника, как бы нарочно испытывая его терпение.
– Ладно, – сказал он наконец, держа в руке бокал и медленными глотками отпивая пиво. – Прежде всего вот что. Ребята с поста ГАИ проверили вчера машину Князевой. Там все оказалось на месте, за исключением…
– Ну, говори же!
– За исключением водолазных баллонов со сжатым воздухом! – закончил майор и как-то издали посмотрел на частного детектива. – А дальше… дальше, я боюсь, у тебя вообще отвиснет челюсть. Оказывается, Князева и Волошина не просто подруги. Они вместе учились в школе и пединституте, окончили иняз. В студенческие годы обе занимались в клубе подводного плавания «Ихтиандр», выполнили норматив кандидатов в мастера спорта. После окончания института Князева вышла замуж, уехала в другой город, и пути их на какое-то время разошлись. Замужество оказалось неудачным, через год Князева разошлась с мужем, вернулась, и с этого времени фортуна долго не поворачивалась к ней лицом… Пользуясь даром Бога – обольстительной внешностью, она начала завлекать в свои сети состоятельных мужчин, выуживать у них крупные суммы денег. Кончилось все тем, что ее осудили за мошенничество, отправили на два года в колонию. Освободившись, она снова приехала сюда. Видимо, ее душили нищета и старые долги, она начала по вечерам ошиваться возле гостиниц и кэмпингов, где в основном обитали иностранные туристы… Однажды ее сильно избили и ограбили, почти месяц она пробыла в больнице. Еще долго она потом мытарствовала, пока судьба ее вновь не свела с Волошиной. Та одолжила ей крупную сумму денег, помогла поправить здоровье, обрести покой и уверенность…
Сделав паузу, начальник отдела угрозыска чуть исподлобья взглянул на частного детектива, как бы измеряя степень его интереса к излагаемой информации, и, откинувшись по привычке на спинку стула, продолжал:
– Фирма «Феникс»… Тебе это говорит о чем-нибудь? Вряд ли… Так вот, это как раз та фирма, которая содержит данный пансионат. Волошина раньше работала там заместителем генерального директора по коммерческим вопросам. У нее был какой-то роман с шефом, об этом узнала его жена, произошел крупный скандал, и шеф, видимо, решил избавиться от своего зама. Это оказалось непросто. В конце концов, он, найдя какой-то незначительный повод, уволил ее. Но Волошина не склонила головы. Она подала на него в суд, и ее восстановили. Работать вместе они, конечно, не могли, и, когда открыли пансионат, ее просто вынудили уйти из фирмы и согласиться на скромную должность здешнего библиотекаря. Вот таковы похождения этих двух красоток.
– Ты привез отличные сведения, друг мой, – нетерпеливо заерзал на стуле частный детектив. – Ну, а как их характеризуют?
– Князева – женщина умная, расчетливая, но не уравновешенная в своих поступках и очень подвержена влиянию сильных людей. Волошина тоже умна, образованна. Но все отмечают ее хитрость, коварство, болезненное самолюбие. А еще… еще говорят, что она очень сексуальна.
«Уж это-то мы знаем, настоящая Чиччиолина!» – подумал про себя частный детектив, но ничего не сказал, лишь многозначительно поджал губы. Ему сейчас как раз меньше всего хотелось обсуждать пикантные стороны жизни этой молодой особы.
– Ну, а Прончатов? Что ты о нем узнал? – спросил он.
– Прончатов? – вскинул брови майор. – Прончатов – боевой офицер, кандидат технических наук и просто хороший человек. Служил на Кубе, в Египте, Афганистане… Честен, принципиален, имеет собственное мнение. Ты ведь знаешь, у нас таких не очень-то жалуют. У него были конфликты с начальством, и ему пришлось уйти со службы. После этого он некоторое время преподавал в политехническом институте, но тоже не поладил с деканом… Что еще? Два года назад у него погибла в автоаварии жена, и теперь, кажется, он коротает жизнь в одиночестве…
Они оба помолчали немного, и частный детектив, направив взгляд куда-то в пространство, проговорил задумчиво:
– Вот что, Вагиз. Я тут приметил одно местечко на том берегу озера. Нам с тобой надо сегодня съездить туда. Сделаем так: отправимся якобы на рыбалку, обогнув озеро, выедем на противоположный берег и осмотрим местность у озера. Для вида Прончатов, я думаю, найдет нам рюкзак и пару удилищ…
Они ехали по петляющей лесной дороге, чувствуя, как земля, мягкая, напоенная влагой, чуть прогибается под колесами автомобиля. Плавный, убаюкивающий ход машины лишь изредка нарушался толчками от пересекающих дорогу корней, – деревья стояли по обеим сторонам плотными безмолвными рядами.
Лес вскоре поредел, и сквозь ветви стали видны серебристо-зеленоватые блики озера.
– Останови здесь! – положив руку на плечо Лутфуллина, сказал частный детектив, и тот немедля отреагировал на его команду. – Дальше пойдем пешком, – пояснил Гараев, когда они вышли из машины. – Видишь узенькую просеку, за ней озеро и наш пансионат на том берегу? Где-то здесь должна быть одна симпатичная лужайка. Надо найти ее…
Оставив машину и пройдя вперед с полсотни метров, они набрели на пешеходную тропку, идущую в сторону озера.
– Ты посмотри, – сказал частный детектив, чуть пригнувшись к земле, – по-моему, сюда недавно приезжала машина. Легковая. И причем не раз.
– Да, вижу, – кивнул майор, наблюдая за частным детективом. – Отпечатки протекторов действительно свежие. Похоже, машина ехала не по нашей дороге, а с другой стороны. Видишь, оттуда ведут следы…
– Да, Прончатов говорил, что на той стороне озера тоже есть дорога, и она, проходя через лес, соединяется с дорогой, которая ведет в пансионат.
– Ты думаешь, машина приезжала из пансионата?
– Вполне может быть. Ну-ка пошли дальше!
Сыщики направились по тропинке – через чащу деревьев, держа путь к озеру.
Спустя некоторое время они вышли к раскинувшейся на берегу светлой полянке, с которой открывался великолепный вид на озеро и противоположный берег.
Зеркальная озерная гладь, на которой уже лежали отблески вечернего заката, напоминала полотно художника. На нем и застывшие в тишине прибрежные деревья, и висевший над ними ярко-красный диск солнца, и дремлющие в небе розоватые облака – рукой неведомого мастера отображались столь естественно и четко, что, казалось, не было никакой разницы между небом и водой, разделяемых лишь желтой полосой пляжа на том берегу.
– Райское местечко! – не удержался от восхищения майор.
– Излюбленное место Волошиной. Она не случайно избрала его для своего отдыха, – заметил частный детектив. – Впрочем, нам не следует здесь долго задерживаться. С того берега эта поляна хорошо обозревается…
– Так ты вчера оттуда наблюдал за ней? – хитро улыбнулся майор.
– Да, только не думай, что я хотел увидеть, как она будет танцевать стриптиз. У меня были совершенно другие цели. – Взявшись рукой за подбородок, он задумался. – Перед купаньем ребят она внезапно скрылась, зашла в кустарник. Кажется, вот в этом месте!
Отойдя к краю поляны, частный детектив посмотрел сначала вниз, на траву, потом осторожно раздвинул кусты.
– Хе, а это что за дорожка? Ну-ка вперед, майор! Посмотрим, что прячется за этими молодыми деревцами.
Проследовав по узенькой тропке, они неожиданно для себя оказались на берегу небольшого озерного залива, похожего на глубокую застоялую лесную речку. Вода в нем казалась темной и густой, как деготь.
Поперек залива, раскинув по сторонам полусгнившие ветви, словно почерневший мертвец, лежал старый поверженный дуб, мощное, острое корневище которого упиралось в песчаный берег, а верхушка уходила в глубину, едва не достигая другого берега.
– Ну, как тебе представляется это местечко? – нахмурив брови, спросил частный детектив стоявшего позади него майора.
– У меня такое ощущение, что это пристанище самого черта, – сказал майор и, подобрав с земли камушек, бросил его в воду.
Вода глухо булькнула, через некоторое время со дна пошли мелкие пузыри.
– Не знаю, бродил ли здесь черт, но кто-то из наших земных собратьев сюда наведывался, это точно. Ты, наверное, заметил следы от босых ног на тропке. Они и здесь есть. Видишь, вон там, возле корневища дерева, и на песке, у воды. Кто мог облюбовать этот темный уголочек? Рыбак? Рыба здесь вряд ли водится. Нудист, любитель одиночного купанья? Но барахтаться в этой застоялой луже… – Постояв немного в раздумье, частный детектив вдруг произнес решительно: – Вот что, Вагиз! Неси-ка сюда свою водолазную амуницию! Надо слазить под это дерево. Ей-богу, не нравится мне оно!
Минут через двадцать Лутфуллин, облаченный в легководолазный костюм, уже погружался в воду…
Прошло еще десять минут, прежде чем голова майора появилась в метрах пяти от берега.
Оглядевшись по сторонам, он снял маску и, зычно фыркнув, двинулся к берегу, осторожно нащупывая ногами дно.
Когда майор вышел на мелководье и из воды появились его руки, то частный детектив увидел, что в одной он несет два испачканных в иле спаренных водолазных баллона с крепящими ремешками. В другой руке он держал пучок какой-то белой ленты.
– Вот, принимай подарки от дядьки, водяного, – сказал майор, выходя на берег. Он отряхнулся, бросил свои трофеи на песок и, сделав несколько согревающих движений, уселся рядом с ними сам, по-детски обняв колени.
Частный детектив долго стоял, смотря на него как завороженный.
– Где ты их нашел? – спросил он наконец, подсев к майору и склонившись над его находками.
– Баллоны были спрятаны на дне, под стволом, а лента накручена на сук дерева, – чуть устало и угрюмо промолвил Лутфуллин и, откинувшись назад, облокотился на песок. – Похоже, это связка, сделанная из обрывков простыни. Посмотри, на конце, кажется, есть штамп…
Частный детектив, распутав пучок, внимательно осмотрел связку, пропуская ее через руки, как киноленту. Взгляд его остановился на темном расплывчатом квадратике у кромки ленты.
– Да, штамп есть. И, по-моему, это штамп пансионата. По крайней мере, видны первые три буквы названия «Феникс», – сказал он, протягивая майору руку. – Поздравляю! Ты – гениальный сыщик, Вагиз, и глаз у тебя, как алмаз. Теперь, друг мой, мы должны сделать самое главное… – Он кивнул на поднятые со дна баллоны. – Посмотри, много ли там осталось воздуха.
Майор приоткрыл запорный вентиль редуктора, выпустил порцию воздуха и, посмотрев на стрелку прикрепленного к баллонам прибора, сообщил:
– Истрачено меньше половины всего запаса. Тут хватит еще на полчаса подводной прогулки.
– Хорошо, – обронил Гараев, поднимаясь с места. Майор тоже, оттолкнувшись локтями от земли, поднялся вслед за ним. – Теперь ты, тихо и осторожно, сплаваешь с аквалангом до пляжа и обратно и замеришь расстояние, а я буду засекать время. Когда вернешься, мы все вычислим, сверим. Потом ты оставишь в этих баллонах воздуха ровно столько, сколько потребуется, чтобы доплыть до пляжа. Сможешь?
– Конечно! Что здесь мудреного!
– Отлично! Тогда слушай дальше. Баллоны с остатком воздуха ты положишь на место, туда, где они лежали. Ленту тоже накрутишь на сук, точно так, как было до тебя. Если баллоны перед использованием и будут проверять, то скорее всего визуально, наспех. Но на всякий случай заляпаешь приборы илом…
Гараев на какое-то время приумолк, как бы еще раз просчитывая в уме, все ли он предусмотрел. И лишь после этого заключил:
– Завтра у нас будет трудный денек. Да поможет нам Аллах! Все детали предстоящей операции мы обговорим позже. А сейчас давай, действуй!
Нервы у Гараева были напряжены до предела. Никогда он еще не испытывал такого прилива самых бурных и самых разных чувств, такого внутреннего накала и желания победить своего противника.
Находясь в своем вчерашнем укрытии и опять наблюдая за озером, он еще и еще раз прокручивал в голове все детали задуманной операции.
Кажется, предусмотрено все: недалеко притаились в зарослях двое оперативников, еще двое находятся с Лутфуллиным возле залива – этой группе поручено перекрывать отходные пути. На майора, кроме того, возложено проведение подводной части операции – в случае, если события развернутся именно так, как предполагал частный детектив.
Прончатов тоже задействован в операции и тоже наготове.
Чу! Частный детектив увидел, как по тропинке к берегу спускается Волошина.
В облике ее не было ничего необычного, настораживающего. Как всегда, раскованна, красива. Тот же пляжный халат. В руке – та же спортивная сумка. Не было только детей рядом, которые накануне так дружно и мило провожали ее до причала.
Пройдя по чуть покачивающимся мосткам к своей лодке, библиотекарша, как и вчера, небрежно бросила в нее сумку, отвязала линь и, сев за весла, отчалила, держа курс к противоположному берегу.
И потекли томительные минуты, пожалуй, самые томительные в жизни частного детектива.
Дети есть дети.
Они бежали к берегу, крича, смеясь, обгоняя друг друга, и, казалось, случившееся только недавно несчастье с двумя их сверстниками, вот так же весело, беспечно бежавшими к озеру, уже стерлось из их памяти, и впереди были лишь теплый сыпучий песок, чистая прохладная вода и ярко сияющее солнце.
Раздевшись, дети стали – кто с мостков, а кто прямо с берега – прыгать один за другим в воду, и их смех, визг, крики разносились по лесу, отзываясь звучным эхом.
Прончатов появился на пляже в самый разгар купания. Он был чуть бледен, ходил по берегу важно и степенно с мегафоном в руке.
Частный детектив посмотрел на часы и, выждав еще несколько секунд, дал ему знак.
Прончатов поднес к губам мегафон и громко, чеканя каждое слово, объявил:
– Ребята! Сейчас объявляется спортивный конкурс. Каждый из вас должен, немедленно выйдя из воды, одеться, добежать до стадиона и построиться со своей группой, мы засечем время. Та группа, которая раньше всех построится на площадке, получит приз – большой и вкусный торт, испеченный лучшими кулинарами города. Итак, слушайте мою команду!
Но дети уже не слышали ни его голоса, ни команды. С криками и воплями они пулей вылетали из воды, хватали на ходу одежду и опрометью бежали в сторону пансионата.
Пляж опустел.
Прончатов тоже заспешил к пансионату. Согласно договоренности с частным детективом, он должен был сразу же после прекращения купания позвонить Князевой и сообщить о якобы происшедшем на озере несчастном случае, прося ее скорейшего прибытия…
Выйдя из своего укрытия, Гараев прошел через пляж и остановился у самого берега. И в ту же минуту там, где только что купались дети, показалась из воды голова человека. Лицо его было иссиня-бледным, глаза дико и испуганно расширены.
Задыхаясь и кашляя, человек, тяжело размахивая руками, поплыл к берегу.
Пошатываясь и держась рукой за горло, пловец медленно вышел из воды.
Это была женщина, стройная, гибкая, облаченная в легкий купальный костюм.
Частный детектив без труда узнал библиотекаршу. Она шла прямо на него.
Вот она остановилась, подняла голову, увидев детектива, мгновенно отпрянула назад, как бы собираясь вновь броситься в воду, но к берегу уже подходили двое сидевших в засаде оперативников, а позади нее из воды выходил здоровенный мужчина в легководолазном костюме, несший в руках два кислородных баллона, водолазную маску и ласты.
Поняв, что попала в ловушку, она разом сникла и в изнеможении опустилась на колени.
– Все в порядке, шеф! – кивнул частному детективу Лутфуллин, снимая маску и кладя трофеи на песок. – Эти вещички я подобрал на дне озера недалеко от берега. Видимо, она бросила их, как только в баллонах кончился воздух и ей пришлось всплывать.
– Спасибо, Вагиз! – подмигнул ему частный детектив. – Быстро возвращайся к заливу и жди. Туда вот-вот должна нагрянуть еще одна особа…
Проводив уходящего майора взглядом, частный детектив повернулся к библиотекарше и сказал тихо, без злости и возмущения:
– Встаньте, пожалуйста, Елена Степановна. Я не привык разговаривать с женщиной, стоящей на коленях…
Волошина, с опущенной головой, медленно, как бы нехотя поднялась, и подошедшие оперативники тотчас взяли ее под руки.
– Вы уже, наверное, поняли, – продолжил сыщик, – что никакой я не родственник и не гость Федора Николаевича. Я – частный детектив. Гараев. Приехал я сюда, чтобы изобличить вас. Поскольку вы задержаны с поличным, это избавляет меня от необходимости объяснять вам причины и мотивы вашего задержания. Тем более, что с минуты на минуту сюда должны прибыть работники прокуратуры, которые и займутся вашим делом. Но скажите, что заставило вас взять на душу такой тяжкий грех, как убийство безвинных детей?
С минуту Волошина молчала. И вдруг голова ее резко вздернулась вверх.
Если бы Гараев раньше не встречал эту женщину, не видел бы ее гордо шагающей по пляжу, сидящей в лодке, говорившей с ним, не видел бы ее глаз, улыбки, то ничто бы не смогло смутить его.
Но сейчас… Это бледное, как полотно, искаженное гримасой злобы лицо. Эти налитые кровью, неподвижные, почти бесцветные глаза. Этот мертвенный холод, исходящий от всей ее фигуры…
– Торжествуете победу? – прохрипела она, разомкнув посиневшие от холода и гнева губы. – И кого же вы изобличили? Двух несчастных женщин, брошенных на свалку жизни? Самодовольный Пинкертон! Жаль, что я не сумела вас раскусить вчера. Иначе, и в самом деле, кормили бы вы рыбешек на дне озера… – Она судорожно глотнула воздух и перевела дыхание. – Сволочи! Прибрали к рукам все, власть, землю, деньги, квартиры, женщин, молодые, чуть оперившиеся девчата идут на панель, чтобы не сдохнуть с голода, торгуют телом, как бубликами. А они? Пируют, развлекаются, греют задницы на лучших пляжах мира. Скажи слово против – враз изобьют, убьют, вышвырнут на улицу, упрячут в сумасшедший дом. Жалеете этих захлебнувшихся в воде отпрысков? Думаете, они стали бы лучше своих отцов, чище, благороднее их? Вспомните Лермонтова:
– Замолчите! – мрачно выдавил из себя частный детектив. – Нашли время цитировать Лермонтова… Да, в мире много зла, много злых и бесчестных людей. И если бы все решалось так просто, как полагаете вы, то Господь давно бы истребил всех нас, весь род человеческий. Кем стали бы эти отпрыски, как вы выразились, никто не может сейчас сказать. Возможно, они стали бы настоящими людьми… Но они уже никем не станут. Потому что вы убили их.
– Да, я убила их! – процедила сквозь зубы Волошина. – И вы можете меня арестовать, расстрелять. Но видит Бог, я хотела лишь самого малого, хотела чувствовать себя человеком, перестать быть игрушкой в руках этих негодяев. Сегодняшняя жертва должна была стать последней. Я бы оставила их в покое, уехала бы из этой проклятой страны…
– И для этого вы копили деньги, получая доллары за трупы?..
– Да, копила и мстила. Мстила и копила! – рассмеялась библиотекарша, и от этого смеха у Гараева побежали по спине мурашки.
– Извините, – сказал он поникшим голосом, – но у меня нет больше желания говорить с вами. Впереди – следствие, и у вас еще будет время пофилософствовать…
Он кивнул охранявшим Волошину оперативникам.
– Уведите ее. И пусть ей принесут одежду…
Послышавшийся в это время скрип тормозов подъехавшего автомобиля заставил частного детектива повернуться и сделать сдерживающий жест.
Из остановившейся возле пансионата черной «Волги» в сопровождении Лутфуллина и двух его коллег вышла Князева.
Как и в первый день, она была в черном водолазном гидрокомбинезоне, но без дыхательных баллонов за спиной. Темные волнистые волосы аквалангистки спадали на лоб, растекались густыми прядями по покатым плечам.
Сложив за спиной руки и чуть приподняв голову, она медленно, как приговоренная к сожжению колдунья, стала спускаться вниз по дорожке, шаг за шагом приближаясь к Волошиной.
Она остановилась перед подругой, вперив в нее свои огромные, сверкающие яркой синевой глаза, в которых было все: и боль, и удивление, и отчаяние.
– Что случилось, Лена? – тихо и смиренно спросила она, почему-то опускаясь перед ней на колени, и вдруг, закрыв лицо руками, громко разрыдалась. – Что же мы с тобой наделали, Леночка, Леночка! – в безутешном рыдании стонала она, мотая головой. – Ведь говорила же я, говорила! Мечтали на Канары, а теперь прямая дорога на Соловки…
– Встань, размазня! Встань, говорю! – выдавила сквозь зубы Волошина, чуть придвинувшись к аквалангистке. Рывком освободив от охранников руки, она вдруг разжала Князевой ладони и с силой ударила ее коленом в лицо.
Вскрикнув, Князева откинулась назад, чуть не упав на песок.
Стоявшие рядом охранники в мгновение ока схватили обеих и повели к машинам.
В приоткрытые окна бунгало сквозь листву деревьев пробивался яркий дневной свет, бросая на пол и стены зеленовато-желтые россыпи.
Из приглушенного радиоприемника еле слышно доносилась нежная, трогательная мелодия «Лунного света» Дебюсси.
Прончатов, склонив голову, сидел за столом и пил коньяк.
– Я пришел, чтобы забрать свои вещи, – сказал Гараев, проходя на середину комнаты.
– Не спешите, посидите немного, – задумчиво, с угрюмой интонацией произнес бывший полковник и налил в одну из пустовавших рюмок коньяку. – Выпейте со мной, прошу вас. Майор, когда уезжал, спешил, а возможно, просто не захотел со мной пить…
Сняв с полки дорожную сумку, частный детектив положил ее возле двери и, подойдя к столу, сел напротив директора. Прончатов поставил перед ним рюмку с коньяком.
– За вас! – промолвил он с грустной улыбкой, поднимая свою рюмку. – Здорово вы их…
Они выпили.
– Скажите, как вам все это удалось? Вы что, знали все наперед? – спросил директор, грузно облокотившись на стол и рассматривая его чуть хмельными голубыми глазами.
Улыбнувшись, частный детектив простодушно пожал плечами.
– Как вам сказать… Сначала работала лишь одна интуиция, каких-либо обоснованных подозрений не было. Насторожила меня, представьте себе, лесбийская любовь этой знойной парочки. Ведь тонули мальчишки, а девочек никто не трогал…
Настороженность моя усилилась после того, как я узнал о странной привычке Волошиной перебираться перед купанием детей на другой берег озера. А вчера, когда я увидел в ее лодке водолазную маску, ласты и узнал, что при проверке машины Князевой в ней не оказалось баллонов со сжатым воздухом, меня осенила догадка, что существует какая-то отлаженная, хорошо спланированная система подводной охоты на детей. Как я понял позже, система эта заключалась в том, что легководолазный подводный аппарат прятался в обусловленном месте на дне озера. В нужное время Волошина, перебравшись на другой берег, вела наблюдение за пляжем, и как только дети приходили купаться, она, достав со дна баллоны и используя имеющиеся у нее маску и ласты, добиралась подводным путем до пляжа, хватала жертву за ногу и тащила вниз. Когда жертва захлебывалась, она отправлялась вместе с ней обратно и с помощью ленточной веревки прикрепляла труп к стволу, чтобы он не всплыл и на нем не оставалось никаких следов, затем, оставив баллоны на дне, возвращалась в пансионат. Оттуда она сообщала Князевой о выполнении первого этапа операции.
Заручившись просьбой родителей жертвы, Князева приезжала в пансионат для поиска трупа. Отыскать его, сами понимаете, ей не составляло никакого труда, тайник, где прятался труп, ей был известен.
Сделав свое дело и порезвившись немного с Волошиной, Князева спокойно уезжала домой, оставляя по пути баллоны в том же тайнике. И потом все повторялось снова. Как видите, все было хорошо продумано. Никаких подозрений, алиби, можно сказать, стопроцентное – и для той и другой…
Частный детектив чуть исподлобья взглянул на директора.
– Что же касается ваших интимных отношений с Волошиной, Федор Николаевич, – произнес он с неохотой, чуть морща лоб, – то боюсь, что настоящей любовью там и не пахло. Ей надо было усыпить вашу бдительность, отвести от себя подозрения, и только. Ведь вы были единственным человеком, кто мог догадаться или узнать об их проделках…
– Вы, наверное, правы… – проговорил с какой-то тяжелой, мрачной угрюмостью бывший полковник. – Действительно, я глупый, потерявший разум старик, занимался здесь черт знает чем. Ведь это я должен был усомниться и прийти к вам первым, не дожидаясь, пока та несчастная женщина не потащит меня на поводке в вашу контору. Что ж, я проиграл этот бой, и пришло время платить по счетам…
– Да будет вам! – снисходительно посмотрел на него частный детектив, махнув рукой. – Ради бога, возьмите себя в руки. Самое страшное, в конце концов, позади! – Он коснулся своей рюмкой рюмки полковника. – Спасибо вам! Вы нам здорово помогли…
Прончатов лишь с грустью посмотрел на него…
Поблагодарив хозяина за гостеприимство, Гараев поднялся из-за стола и, по-мужски сухо и скупо попрощавшись, вышел из бунгало.
Он успел отойти лишь на несколько шагов, как позади, за его спиной, раздался громкий, резкий хлопок.
Когда он, встревоженный, вернулся в бунгало, Прончатов сидел, откинувшись на спинку дивана. Глаза его были закрыты. Изо рта струйкой стекала кровь.
На полу, возле его ног, лежал пистолет.
Трудно сказать, что заставило частного детектива, уже третий день находившегося в отпуске и собиравшегося выехать из города, с такой легкостью и беспечностью впустить в свою квартиру эту невесть откуда взявшуюся и ничем не приметную клиентку.
Возможно, на него подействовали ее глаза, большие, голубые, смотревшие как-то удивленно, растерянно. Или ее фигурка, тонкая, беспомощная, облаченная в простое летнее платьице. Но, наверное, скорее всего, на него произвели впечатление ее первые слова, произнесенные после того как он открыл ей дверь: «Моего мужа обвинили в изнасиловании и убийстве. Но он ни в чем не виноват…»
Гараев усадил ее в кресло, сам тоже занял место в таком же кресле напротив. Отделял их лишь небольшой письменный столик, на котором покоились готовые к услугам блокнот и ручка.
Посетительница долго молчала, нервно кусая нижнюю губу и как бы продумывая начало их разговора, судя по всему тяжелого и неприятного, и лишь спустя полминуты, медленно проведя по глазам кончиками пальцев и вымученно вздохнув, заговорила сбивчиво и беспокойно:
– Я живу… в поселке… рядом с городом. У меня семья… муж, дочь… То есть были муж, дочь. А теперь… теперь…
Неожиданно, закрыв лицо руками, женщина опустила голову и застонала, затряслась, задыхаясь и сдерживая вырывавшиеся из груди рыдания.
Частный детектив, которому приходилось не раз наблюдать подобный всплеск эмоций у клиентов, не растерялся и, быстро поднявшись, исчез за дверями кухни. Через несколько секунд он появился со стаканом воды и, подойдя к посетительнице, мягко тронул ее за плечо.
– Выпейте, пожалуйста! Вам станет лучше!
– Я сейчас… сейчас… – не поднимая головы, взяла она стакан и, продолжая прикрывать ладонью глаза, сделала несколько судорожных глотков, облив по неосторожности платье.
– Извините… Ради бога, извините… – сказала она, дрожащей рукой возвращая Гараеву стакан. – Я пыталась взять себя в руки. Но, видимо, это выше моих сил. Уж слишком много я пережила, передумала, прежде чем прийти сюда.
Поставив стакан на стол, Гараев снова уселся в кресло и, посидев некоторое время молча, со скрещенными на груди руками, сказал спокойно, будто ничего не случилось:
– Итак, продолжайте! Я слушаю вас!
Подняв голову, женщина поправила волосы, неловко и стыдливо вытерла кулачками слезы и вновь заговорила, на этот раз уже более свободно и облегченно:
– Вы слышали, наверное, про Рашитова Гумара Арслановича, который повесился месяц назад в милиции? Так вот, он был моим мужем…
Гараев чуть приподнял брови. Действительно, кажется, майор Лутфуллин рассказывал ему о неприятном случае, произошедшем у них на работе. Какой-то шофер, задержанный по подозрению в убийстве падчерицы, свел счеты с жизнью, повесившись в изоляторе временного содержания. Потом был крупный скандал, начальника РУВД чуть не уволили…
– Да, я слышал что-то такое… – произнес с простодушным видом частный детектив и выжидающе уставился на посетительницу. – Рассказывайте дальше, пожалуйста!
Женщина покорно кивнула в ответ.
– Мой первый муж умер четыре года назад. Нашей дочери Леночке тогда было шесть лет. Она очень любила отца, и когда я через год вышла замуж за Рашитова, Леночка как-то сразу потускнела, стала нервной, обидчивой. Сама я работаю воспитательницей в детском садике и чуточку разбираюсь в тонкостях детской души. Уж как только я не старалась: и говорила с Леночкой ласково, откровенно, как мать, и убеждала ее всячески, и подарки ей разные покупала. Но все напрасно! Оставалась она все той же дикарочкой: ни улыбки, ни доброго слова. И чем взрослее становилась, тем крепчала ее обида. Гумар очень переживал. Сам он по характеру был человеком добрым, общительным. Горячился, конечно, иногда невпопад, но без всякой злобы, вспыхнет, как спичка, и утухнет. А если нужно было кому помочь по хозяйству, он никогда не отказывал.
Рассказчица сделала небольшую паузу и перевела дыхание.
– В тот день, когда это случилось, я была на работе. Под вечер прибегает ко мне соседка и сообщает: Лена, мол, сильно зашиблась, и Гумар повез ее на машине в горбольницу. Я сразу побежала домой, прихожу, смотрю, суп на столе стоит, еще горячий, на полу – лужица какая-то, осколки от разбитой бутылки рядом лежат, и кровь на них. Побежала сразу к брату, он неподалеку живет, и поехала с ним в больницу. Приезжаю – Гумар сидит во дворе на скамейке и плачет. Говорит, умерла Ленка еще в пути, тело ее уже в морг отнесли и завтра вскрывать будут. Закружилось, поплыло у меня сразу все перед глазами…
Умолкнув, женщина закрыла лицо руками, просидела так с минуту, тихо и беззвучно плача. Уняв таким образом нахлынувшие чувства, она продолжила, время от времени глотая слезы:
– И уже позже, вечером, когда я немного пришла в себя, Гумар рассказал. Пришел он с работы, поставил машину во дворе и, умывшись, сел за стол. Усталый он был в тот день, расстроенный, с начальником своим малость повздорил. Леночка в то время тоже дома находилась, налила ему супа, а когда несла, споткнулась о валявшуюся на полу бутылку из-под лимонада и пролила часть супа. Гумар, видать, возмутился, уж так, мол, ненавидишь меня, что даже накормить не можешь по-человечески. И Леночка тоже не стерпела, сказала ему в ответ: служанка, мол, тебе я, что ли, если не нравится, сходи сам на кухню и поешь. Гумар, конечно, не снес этих слов, хлоп кулаком по столу, ах, мол, ты, сопливая девчонка, будешь еще на отца своего наскакивать. А Леночка возьми да и ляпни ему: какой, мол, ты отец, отец мой давно в могиле лежит, а ты – лишь квартирант. Повернулась – и прыг от стола. Когда убегала, наступила на лужицу пролитого супа, поскользнулась и упала затылком на лежащую на полу бутылку. Гумар сразу к ней, а она уже без сознания, кровь показалась. Бутылка, оказывается, от удара разбилась, осколки ее сначала под головой у Леночки лежали, а когда Гумар тормошил ее и поднимал с пола, сдвинулись они, и получилось так, будто не ударилась Леночка об бутылку, а Гумар, разозлившись, бросил ей бутылкой вослед и попал в голову. Оттого и осколки. Это уже так потом говорил следователь…
А в то время Гумар быстренько вынес Леночку из дома, положил ее в кузов своей машины и отвез в больницу. Он в то время работал на «газели». Знаете, наверное, машина такая есть небольшая, с крытым брезентовым кузовом. Там, в кузове, кроватка откидная была. На нее он и уложил Леночку…
Я уже говорила, что встретилась с ним во дворе больницы. А вечером следующего дня, после того, как Леночку вскрывали, приехали к нам следователь, еще какие-то милиционеры, надели на Гумара наручники и увезли в милицию.
И уже потом мне сказали, что якобы убита была моя Леночка, а еще и изнасилована. И если верить следователю, то выходило так, что изнасиловал Леночку Гумар после того как бросил в нее пустой бутылкой и она потеряла сознание, изнасиловал будто бы от злости и обиды, из-за того, что Леночка относилась к нему без уважения. Следователь сказал, что Гумар сам признался в этом, а потом от стыда повесился в камере. Но я не поверила ему. И сейчас не верю, что он убил ее и так надругался над ней. Нет, не мог он этого сделать! Ну, зачем? Ведь три года мы жили с ним душа в душу, и как не было тяжко Гумару от Ленкиных капризов, он даже не повышал на нее голоса. А тут – убийство какое-то, изнасилование. Нет, не могло этого быть! А вы знаете, когда повесился Гумар и привезли его из морга домой, видела я у него какие-то синяки на лице и теле. Скажите, откуда они? Я уже все передумала за этот месяц, но никак не могу допустить мысли, что Гумар убил нашу милую дочурку, обесчестил ее. Да, они оба в могиле, и ничто уже им не поможет. Но я не хочу, чтобы память о них была запятнана кровью. Это для меня хуже всякой смерти!
Сжавшись вся в комочек, женщина задрожала и разразилась опять безудержными рыданиями.
– Успокойтесь! – тихо, по-отечески мягко сказал частный детектив, стараясь не дать женщине полностью сломаться. – Насколько я понимаю, вы пришли ко мне, чтобы найти истину. Так давайте же будем искать ее вместе, без слез, без паники, без обиды.
К его удивлению, посетительница вдруг сразу же умолкла, подняла на него влажные от слез глаза и произнесла с какой-то детской покорностью:
– Хорошо. Скажите, что я должна делать?
– Прежде всего не распускать нюни, – с сочувственной улыбкой взглянул на нее Гараев. – И пока вы будете настраиваться на это, ответьте на один вопрос. Вы не знаете, ваш муж один отвозил Лену в больницу?
– Я не спрашивала у Гумара, – пожала плечами женщина, – но одна знакомая женщина рассказывала мне, что видела, как Гумар перед тем, как выехать на городскую трассу, остановил машину и посадил в кабину Яшку-алкаша, который крутился возле магазина. Я подумала, что он взял его с собой для помощи или просто так, в товарищи.
– Вот видите… – задумался Гараев. – Вы уже дали мне весьма ценную информацию… хорошо, я возьмусь за ваше дело. Но вы, наверное, знаете, что я частный детектив…
– Да, да, я была в вашей конторе, разговаривала с секретаршей и знаю все условия, – сказала посетительница.
– С секретаршей? А разве она не в отпуске? – спросил частный детектив как бы сам себя, с недоумением посмотрев на женщину. Но, поняв неуместность своего вопроса, тут же преобразился. – Ну, ну, ведь я тоже считаюсь в отпуске… Оставьте, пожалуйста, свой адрес, номер телефона. Мне надо хорошенько все обдумать, связаться кое с кем…
Спустя полчаса он уже был в своем офисе. В приемной действительно сидела секретарша. На ее миловидном лице светилась теплая, чуть виноватая улыбка.
– Булат Рахимович, вы не ругаете меня за то, что я дала одной женщине ваш адрес? – с наигранной робостью спросила она, открывая ему кабинет.
– Да, я видел ее. Конечно нет. Ведь мы же договорились… – чуть задержался в дверях частный детектив. – Кстати, что ты тут делаешь? Тебе что, отпуск пришелся не по душе?
– Я знала, что вы придете. Кто же стал бы готовить вам кофе? – сказала она, хитро прищуривая свои большие карие глаза, и добавила уже серьезно:
– Если говорить по правде, я забежала сюда на минутку, за своей сумочкой, а тут эта женщина…
– Ну, ладно. Сейчас ко мне должен прийти Лутфуллин. А ты можешь идти. Кофе нам не обязательно.
Частный детектив прошел в кабинет, остановившись на минуту, задумчиво, будто после долгой разлуки, оглядел его и, сев за стол, стал ждать.
Майор Лутфуллин явился вскоре. Он не изменял своему правилу быть всегда точным и аккуратным, как в аптеке.
Надо сказать, что еще до ухода Гараева в отпуск в городе сравнительно давно не было громких событий и дел, и в деловых отношениях частного детектива и начальника отдела угрозыска воцарилась некоторая пауза, не столь длинная, но не вызывавшая ни в том, ни в другом чувства удовлетворения. Оба привыкли к накалу в работе. И вот, кажется, затишью пришел конец…
Помолчав немного и обмерив пространство кабинета долгим, задумчивым взглядом, частный детектив начал разговор с прозаичной, казалось бы, ничего не значащей фразы:
– Вот, понимаешь, пришлось прервать отпуск. И из города даже не успел выехать… Ну, Бог с ним! – Только после этого лицо его приняло серьезное, озабоченное выражение, и он начал говорить о сути дела. – Вагиз, ты мне как-то рассказывал о случившемся у вас месяц назад самоубийстве. Ну, помнишь, повесился один шофер. Прямо в ИВС. Рашитов, кажется. По-моему, его подозревали в убийстве и изнасиловании падчерицы…
– Ну! – майор нахмурил брови.
– Ты понимаешь… – Частный детектив не закончил фразы.
Постучавшись, в кабинет вошла секретарша, держа в руках поднос с сахарницей, печеньем и двумя чашечками кофе.
Поставив поднос на стол между хозяином кабинета и гостем, она вопрошающе посмотрела на своего шефа.
– Спасибо, Гузель! – кивнул ей частный детектив. – Отправляйся домой и отдыхай, мы здесь управимся!
Проводив взглядом секретаршу, Гараев взял чашечку с кофе, глотнув, добавил в него немного сахара и, откинувшись на спинку стула, продолжал теперь уже расслабленно и спокойно:
– Дело в том, что ко мне домой приходила жена этого Рашитова. Она убеждена, что он ни в чем не виноват, и самоубийство его ей тоже кажется неоправданным.
Не меняя хмурого выражения лица, майор тоже, взяв чашечку, сделал несколько глотков и произнес сухо и вяло, как бы выражая свое нежелание возвращаться вновь к почти уже забытой трагедии:
– Видишь ли, дело это прекращено за смертью лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого, решение это принимала горпрокуратура, и мне сейчас трудно судить о его обоснованности. А первоначальные следственные действия выполнял следователь нашего управления Колотов. Ведь сначала речь там шла о семейном скандале, во время которого отчим бросил в падчерицу бутылкой и причинил ей тяжкое телесное повреждение… Колотов сам выезжал на место происшествия, задержал и допросил Рашитова, добившись от него полного признания, лишь после завершения экспертизы трупа и самоубийства Рашитова он направил дело в прокуратуру. Так что я к этому случаю – ни с какого боку…
Лутфуллин явно или что-то не договаривал, или просто чувствовал себя неловко при упоминании об этом неприятном деле. И частный детектив, осознав вдруг, что перед ним сидит не кто-нибудь, а майор милиции, являющийся представителем того самого ведомства, в добропорядочности которого ему предстояло разобраться, сразу переменил тон и повел разговор в несколько ином русле.
– Вагиз, я все понимаю, – сказал он. – Но будем говорить начистоту. Если ты считаешь, что тебе по каким-то соображениям неудобно или накладно ввязываться в это дело, я оставлю тебя в покое и отправлюсь в дорогу один. Не знаю, удастся ли мне распутать этот узелок, но, ей-богу, постигни меня любая неудача – я не стану ни в чем упрекать тебя, и наши отношения останутся прежними.
Майор, поставив на стол чашечку с недопитым кофе, глухо кашлянул в кулак и, подумав немного, сказал:
– Вообще-то мне никогда раньше не приходилось копать под своих, хотя и знаю, что мрази всякой в нашей системе предостаточно. Но я, наверное, все-таки рискну и пойду с тобой, попробую помочь тебе, если у меня получится. Как говорят, или грудь в крестах, или голова в кустах… – Он облокотился на стол и задумчиво потер пальцами подбородок… – Честно говоря, это история с Рашитовым и у меня в душе оставила сомнения. Какое-то неожиданное, нелепое убийство, совершенное с жестокостью, не свойственной этому человеку. И потом, надругательство над полумертвой девочкой. Уж больно все накручено. Могли быть, конечно, какие-то неизвестные нам коллизии в этой семье, мог произойти нервный срыв. Но для проявления подобной жестокости, кровожадности, наверное, требуется нечто большее. Скажем, эмоциональный взрыв, граничащий с умопомрачением. Ну, а с этим самоубийством вообще мрак какой-то. Веревочная петля в камере, телесные повреждения на трупе самоубийцы… Была, правда, служебная проверка по этому факту, и кое-кому досталось. Но ты же знаешь, у нас в таких случаях стараются не залезать в глубину и отлавливают лишь мелкую рыбешку…
– А этот Колотов… – частный детектив чуть прищурил глаз. – Он давно у вас работает? Фамилия его что-то мне незнакома…
– Приехал к нам полгода назад, – как-то презрительно поморщился Лутфуллин. – Из Москвы. Племянник нашего мэра. Говорят, крупно проштрафился в столице и теперь решил укрыться под крылышком своего влиятельного дядюшки. Как специалист, говорят, умен, энергичен. Но парень, чувствуется, с гнильцой. Скрытен, замкнут. Любит спиртное и женщин. Надежды на такого мало…
– Да, но ведь ты сам говорил, что окончательное решение по делу приняла прокуратура!
– Да, но приняла его на основе тех следственных материалов, которые были собраны Колотовым! И прежде всего, думаю, опираясь на признания Рашитова.
– А что, следствие никакими другими доказательствами не располагало?
– Нет, почему же! Проводились осмотры, экспертизы, другие следственные действия. Но ты же знаешь, когда есть признание, оно как бы подчиняет себе все другие факты. Я, конечно, не знакомился с материалами дела, узнал о них лишь от наших сотрудников, поэтому не стану сейчас делать какие-то категорические выводы. Но ты бы мог при желании.
– Встретиться и поговорить с прокурором? – разгадал его идею частный детектив. – Ты прав. Надо немедленно с ним встретиться. Что ни говори, а мы с ним все-таки бывшие коллеги, хотя и могу сказать наперед, вряд ли ему понравятся мои благие, так сказать, начинания.
Посмотрев на часы, частный детектив выпрямился и испытующе посмотрел на Лутфуллина.
– Ну, так что, майор, начинаем работать?
– Командуй, – улыбнулся начальник угрозыска.
– Тогда не будем терять время. Едем сейчас же к прокурору!
Хотя и Гараев добрых три десятка лет проработал в органах прокуратуры, встречаться лишний раз со своими коллегами, особенно из высоких чинов, он не любил. Да и сами они, с тех пор как бывший следователь стал заниматься частным сыском, относились к нему с некоторой степенью недоверия, с каким солидные, ответственные чиновники, получающие зарплату из государственной казны, относятся к людям, живущим на частные премии и гонорары… Наверное, по этой причине в отношениях Гараева с горпрокурором всегда присутствовала некоторая натянутость.
Вот и сейчас горпрокурор восседал за своим массивным, отделанным под красное дерево канцелярским столом, важный и независимый, и маленькие голубоватые глаза его смотрели на частного детектива с тем усталым любопытством, с каким встречают обычно незваных и запоздалых гостей. Когда же он переводил взгляд на майора, то не только в глазах, на всем лице его появлялись признаки недовольства, словно он мысленно спрашивал майора: частный детектив-то, ладно, а вот ты что здесь ошиваешься?
Посидев немного в сумрачном молчании, прокурор все же нашел силы выжать из себя добрую, почти дружескую улыбку и произнес, обращаясь к частному детективу:
– Ну, что, встретился, небось, опять с каким-нибудь правдоискателем и пришел бичевать меня за бюрократизм и косность?
– А что толку бичевать-то? У вас ведь все одно: пес лает – караван идет, – с той же мерой сдержанного юмора ответил частный детектив и продолжил, уже перестраиваясь на серьезный лад: – Впрочем, вы правы. Действительно, я имел беседу с одной правдоискательницей. И именно встреча с ней заставила меня прийти сюда. Согласитесь, не так уж часто мать убитого, изнасилованного ребенка защищает человека, в котором следственные органы признали убийцу и насильника…
– Вы, вероятно, имеете в виду Рашитову? – не то тяжко, не то облегченно вздохнул прокурор, скрестив перед собой руки и опираясь ими на стол. – Да, да, она была у меня на прошлой неделе. Беда с этими женщинами! Вы знаете, я не хотел бы походить на этакого мужлана, но, к сожалению, все более убеждаюсь, что чувства у них всегда преобладают над рассудком. Сегодня они требуют немедленно поставить обидчика к стенке, а завтра с унижением просят сохранить ему жизнь, хотя бы ценой собственной жизни, будь то насильник или убийца. Ну, ладно, бог с ними… У вас что, возникли какие-то сомнения? Вина Рашитова полностью доказана материалами уголовного дела, хотя сам он, к сожалению, никогда уже не предстанет перед правосудием, а будет держать ответ перед Всевышним. Не знаю, известно ли вам, что имеются признания Рашитова, и они в полной мере совпадают с другими собранными нами доказательствами.
– Какие именно доказательства вы имеете в виду?
– Ну, скажем, те вещественные доказательства, которые были изъяты с места происшествия, заключения различных экспертиз, ну и прочее и прочее. – Прокурор с сочувствием посмотрел на Гараева, улыбнулся краешком рта. – Хоть вы и наш бывший коллега, но, сами понимаете, разглашать все следственные материалы я не вправе.
– Конечно, конечно! – развел руками частный детектив. – Никто на этом не настаивает. Но, по крайней мере, вы могли бы, наверное, сказать мне, что за телесные повреждения были обнаружены на трупе Рашитова при его вскрытии?
Прокурор уставился взглядом в стол, потом, подняв глаза, с холодной неприязнью посмотрел на Лутфуллина. Видимо, он сразу заподозрил его в передаче какой-то информации. Но более ничем себя не выдал.
– Телесные повреждения? Да пустяки! Обыкновенные синяки и ссадины! Просто изымавшие его из петли сотрудники милиции допустили небрежность. Из-за их неаккуратности тело упало на нары, а затем скатилось на пол. Там и образовались ушибы, ссадины. Мы все это уже проверяли. Наказали кое-кого. Вон, и майор не даст соврать…
Лутфуллин реагировал на ссылку прокурора глухим молчанием. Казалось, он вообще не слышал происходящего разговора и сидел как бы полностью уйдя в свои мысли, хотя частный детектив знал, что это далеко не так. Уж кто-кто, а майор не пропустит мимо ушей ни единого словечка!
– Если я вас правильно понял, то эти телесные повреждения образовались на теле Рашитова случайно и уже после наступления его смерти? – уточнил частный детектив.
Прокурор сразу выпрямился. В его глазах промелькнула растерянность. Но он быстро взял себя в руки и опять сдержанно и как-то снисходительно улыбнулся.
– Да, вижу, Рашитова сделала все, чтобы посеять в вашей душе семена сомнений. Мужа, мол, били в милиции, истязали, выколачивая из него признания. Так ведь? Отбросьте эти мысли! Я ведь уже сказал, все проверено, сопоставлено.
– Да я не сомневаюсь. – Гараев старался как можно более смягчить свой тон. – И все же, как по-вашему, телесные повреждения, которые были обнаружены на теле Рашитова, носили прижизненный или посмертный характер?
Прокурор заерзал на стуле, и челюсти его непроизвольно сделали несколько жевательных движений.
– Ну, если говорить начистоту, – выдавил он из себя, – то экспертиза, отвечая на этот вопрос, не смогла прийти к однозначному выводу. Ведь с момента смерти до падения тела прошло очень мало времени. И вполне возможно, что Рашитов, когда его вынимали из петли, еще находился в состоянии клинической смерти. Но одно ясно, никто его не бил. И если у вас на этот счет имеются какие-то сомнения…
Хозяин кабинета медленно встал, возвысившись над столом всей своей грузной, облаченной в прокурорский мундир фигурой, медленно подошел к сейфу и, открыв дверцу, извлек уголовное дело.
Возвратившись и сев на место, он просмотрел опись и открыл нужную страницу. По его виду, чуть резким, торопливым движениям можно было понять, что в нем взыграло профессиональное самолюбие.
– Вот протокол допроса Рашитова, – сказал он уверенно. – Тот самый, где он признался в совершенных преступлениях. И вам следует знать, друзья мои, что при его допросе присутствовала адвокат Галиуллина. Здесь в протоколе стоит ее подпись. Не станете же вы утверждать, что следователь прямо в присутствии адвоката избивал подозреваемого, занося в протокол его показания…
– Конечно нет! – согласился Гараев, как-то заговорщически подмигнув сидевшему с безразличным видом майору. – Только я прошу вас уточнить, во сколько часов был начат и окончен допрос?
Прокурор опять уткнулся в протокол.
– Начат в двадцать два, окончен в двадцать три, – возвестил он и добавил, немного подумав: – Поздновато, конечно, допрашивался. Но в нашей работе всякое случается, не мне вам рассказывать. Ну, а чтобы вас больше не терзали сомнения, открою вам еще один секрет. При судебно-медицинском исследовании трупа девочки у нее зафиксированы свежие разрывы девственной плевы, а в мазках, взятых из половых путей, обнаружены сперматозоиды. Сравнительный анализ их с образцами крови, слюны и спермы Рашитова показал, что девочку изнасиловал он. Вы удовлетворены?
– Да, он. Или кто-то другой с такой же группой крови, слюны и спермы, – задумчиво проговорил частный детектив.
– Господа, по-моему, наш разговор напоминает спор двух глухонемых о музыке, – с явным недовольством отреагировал на это прокурор. Затянувшаяся полемика и упрямство частного детектива, казалось, начинали раздражать его. – Вы учтите еще вот что. Следственным путем мы проследили каждый шаг девочки в день происшествия и за несколько дней до него. Со всей достоверностью установлено, что до прихода домой отчима и их ссоры она оставалась девственницей!
– Да, все как будто бы логично, – развел руками Гараев. – И все же… Я знаю, дело прекращено. Но если бы вы отменили это решение, то мы с майором, действуя в полном согласии с вами и вашим следователем, могли бы еще раз перепроверить некоторые факты. Что-то настораживает в этой истории…
– Перепроверить факты? – удивленно вскинул брови прокурор. – Зачем? Чтобы запутать все окончательно и завести дело в тупик? Я считаю, что расследование произведено полно и объективно. Кстати, уголовное дело недавно истребовалось и изучалось в порядке надзора прокуратурой республики. Она тоже согласилась с нашими выводами. Так что, извините…
Прокурор взглянул на часы и лишь сожалеюще улыбнулся.
– Вы куда-то спешите? Извините, кажется, мы слишком злоупотребляли вашим терпением. – Частный детектив поднялся с места. Майор тотчас последовал его примеру.
– Мы уходим, – сказал Гараев. – Один только вопрос, если позволите.
– Да, пожалуйста.
Прокурор уже собирался сунуть в сейф уголовное дело.
– Не скажете ли, из какого материала была сделана петля, на которой повесился Рашитов?
– Кусок обычного бельевого шнура, – сказал прокурор. Придерживая руками уголовное дело, он полистал его и, открыв, показал Гараеву. – Вот, здесь имеется цветной фотоснимок. Можете посмотреть.
Подойдя к нему, частный детектив внимательно посмотрел на фотографию.
– Бельевая веревка в камере… Странно… – сказал он. – Ну, хорошо. Спасибо вам! Еще раз извините за беспокойство, до встречи!
Он кивнул майору, и оба направились к выходу.
Когда они, покинув здание прокуратуры и сев в машину, выехали на широкую, залитую солнечным светом улицу, майор зычно рассмеялся.
– Что это нашло на тебя? – искоса взглянув на него, спросил частный детектив.
– Уж больно здорово ты наседал на прокурора! – сказал, смеясь, майор. – От растерянности у него щеки так отвисали, что прямо просились в бюстгальтер!
– Ничего смешного! – беззлобно огрызнулся частный детектив. – Мужик он, в общем, неплохой. Просто задавлен текучкой, отчетностью и прочей белибердой. Ведь по сложившимся традициям прокурор должен быть оком государевым, стражем законности и никем более. А у нас с него чуть ли не за деторождаемость спрашивают и птичий помет на поля вывозить заставляют.
– Ты поэтому ушел из прокуратуры? – уже без особой веселости спросил Лутфуллин.
– Не только. Вот ты сказал давеча, что много, мол, всякой мрази в вашей системе. Ты думаешь, в прокуратуре ее мало? Откровенные циники, карьеристы, готовые растоптать на своем пути любого, кто им помешает, взяточники, заплесневелые Плюшкины, смазливые стервы, живущие за счет своего тела, – кого только нет там. К вам на работу приходят лишь после медицинского обследования, а мне вот приходилось бок о бок работать с настоящими шизофрениками, людьми, публично объявляющими себя наполеонами. Я уже не говорю о потенциальных алкоголиках. А сейчас появилась еще одна каста. Сынки всяких крупных начальников и толстосумов. Толкают их всесильные папаши, продвигают на высокие должности. Была бы голубая кровь, а ум найдется…
– Что верно, то верно, – призадумался майор. – Заполонили структуру всякими дураками. Выть иногда хочется. – Он огляделся по сторонам. – Да, кстати, куда мы едем?
– Как куда? В юридическую консультацию! Надо поговорить с этой Галиуллиной. Ты не знаешь, что за птица?
– Не могу ничем обрадовать. Дряхлая старушка. Слепа на один глаз и плохо слышит. Ей уже за семьдесят. Говорят, у нее есть кто-то в верхах. Я удивился, когда узнал, что она все еще работает…
Завконсультацией, высокая, стройная женщина средних лет, с темными волнистыми волосами и большими оливковыми глазами, встретила их сначала холодно и, лишь узнав, кто они такие, расплылась в радушной улыбке.
– Вам нужна Руфия Назировна? Сожалею, но она сейчас в отпуске.
– А вы не могли бы дать нам ее номер телефона или домашний адрес? – учтиво попросил частный детектив.
– Бесполезно, – с убежденностью обронила заведующая. – Во время отпуска Руфия Назировна ни с кем не общается, не разговаривает и никого не принимает. Это ее принцип, и вообще, она одинокая пожилая женщина. Стоит ли объяснять…
– Гм… – озабоченно потер висок Гараев. Казалось, безвыходность положения вот-вот сразит его. И тут сыщика словно осенило. – Скажите, а есть возле ее дома какой-нибудь магазин?
– Магазин? – словно не поняв вопроса, переспросила заведующая. – Да, конечно, там, на улице Гоголя, в двух кварталах от ее дома, находится гастроном.
– Большой такой, двухэтажный? – вмешался в разговор майор, и заведующая, как-то внимательно посмотрев на него, смущенно опустила глаза, и ее щеки зарделись легким румянцем.
– Да, кажется, двухэтажный…
Майор, судя по всему, уже понял идею частного детектива и принялся успешно развивать ее.
– А вы не скажете, в чем в настоящее время нуждается Руфия Назировна? Ну, что бы она пожелала купить в этом магазине?
– Не знаю, право… – неуверенно пожала плечами заведующая. – Ах, да! Руфия Назировна недавно звонила мне и говорила, что у ее родственников в деревне большой сад, они собрали много ягод и просили ее прислать мешок сахарного песку. Руфию Назировну немного смущали цены…
– Мешок сахарного песку? – изумленно заулыбался Лутфуллин. – Одну минуточку!
Вынув из внутреннего кармана пиджака записную книжку, он полистал ее и, заложив между страничками большой палец руки, вновь обратился к заведующей:
– Разрешите, пожалуйста, воспользоваться вашим телефоном?
Та с заискивающей улыбкой придвинула к нему стоявший на столе телефонный аппарат.
Живо набрав номер, майор приник к телефонной трубке.
– Николай Иванович? Вас беспокоит майор Лутфуллин. Не забыли еще? Как вы поживаете? Хорошо? Ну, слава богу! У меня к вам большая просьба. Сейчас к вам подойдет одна женщина. Это старейший, весьма уважаемый адвокат. Отпустите ей, пожалуйста, мешок сахарного песку. В порядке благотворительной помощи. Как ветерану…
Майор вопросительно посмотрел на частного детектива.
Тот молча кивнул ему.
– Деньги мы вам потом пришлем. Сейчас она к вам придет. Пусть грузчики вынесут мешок на улицу, положат возле дороги. Остальное за нами. Договорились? Ну, спасибо!
– Ну, вот, видите, дело в шляпе, – сказал майор, положив трубку, и посмотрел на заведующую сияющими глазами. – Вам остается лишь позвонить Галиуллиной и сказать, чтобы она сейчас же пошла в магазин и обратилась к директору.
– А вы не подведете? – неуверенно потянулась она к телефону.
– Ну, что вы! – положил руку на грудь майор. – Можете верить нам, как самому Христу…
Ровно через десять минут их машина уже стояла на улице, где находился магазин.
А еще через пару минут они увидели, как к гастроному подошла низенькая сухощавая женщина с коротко остриженными седыми волосами, в круглых, чуть великоватых для ее маленького лица очках, осмотрелась рассеянно по сторонам и, постояв немного в раздумье, исчезла за стеклянными дверями магазина.
Вскоре она вышла оттуда с двумя верзилами-грузчиками, тащившими туго набитый мешок.
Подойдя к краю подъездной площадки, все трое остановились, и грузчики, положив мешок возле росшего на краю дороги дерева, удалились, а Галиуллина, оставшись одна, стала беспокойно посматривать на дорогу в надежде поймать какую-нибудь попутную автомашину.
– Давай! – чуть подтолкнул майор частного детектива, и их жигуленок, тронувшись с места и проехав с десятка три метров, остановился возле Галиуллиной.
Майор быстренько вышел из машины.
– Руфия Назировна, здравствуйте! Что это вы здесь делаете? – участливо, с любезностью старого доброго знакомого спросил он, подойдя к старухе. – Вы узнаете меня? Я – майор Лутфуллин из РУВД. Помните, наверное?
Для верности он вынул из кармана удостоверение и показал его Галиуллиной.
– Да, да! Как же, я помню вас! – засуетилась старуха, вытянув вперед голову и вглядываясь в лицо майора с той жалкой и беспомощной улыбкой, которая могла свидетельствовать лишь о том, что она, конечно же, не узнала его и вряд ли узнает, если даже он подойдет к ней и обнимет ее за хрупкие плечи.
– Вы ждете кого-нибудь? – спросил Лутфуллин погромче, подойдя к ней ближе.
– Вот, получила сахарный песок. Бесплатно. Как ветеран, – захихикала довольно старуха. – Жду, может, машина какая попадется. Надо отвезти домой.
– Отвезти домой? Ну, это мы враз! – отрезал ладонью майор, поворачиваясь к частному детективу, который уже выходил из машины.
Подхватив мешок, сыщики в мгновение ока забросили его в багажник автомобиля, спросили у старухи адрес и, посадив ее в машину, отъехали от магазина.
Гараев, оттягивая время, нарочно вел машину на невысокой скорости.
– Ой, как мне повезло! Какие вы молодцы! – радовалась старуха, ерзая на сиденье и одобрительно похлопывая по плечу то частного детектива, то майора. – Так неожиданно все получилось! Звонит, представьте себе, наша заведующая и велит идти скорее в магазин – получить мешок сахарного песку. Ну, прямо дар божий! Не знаю даже, кого благодарить за это. И так торопилась, даже такси не успела вызвать!
– Ничего, нам по пути! – успокоил ее майор.
– Какие красивые молодые люди! Посмотреть на вас приятно! – распалялась старуха, обнажая в улыбке кривые, полусгнившие зубы.
– А знаете, вы легки на помине! – громко, чтобы Галиуллина расслышала его слова, сообщил майор. – Мы только что были у прокурора. Он вспоминал о вас. И по правде говоря, немного сердился.
– Он что, ругал меня? – сразу же сбросила с лица умильную улыбку Галиуллина.
– Нет, там был еще и следователь Колотов. Он его ругал. Зачем, говорит, ты по ненадобности беспокоишь пожилых людей, вызываешь их по ночам на допросы…
– А кого он имел в виду? – теперь уже обеспокоенно засуетилась старуха.
Слушая их разговор, частный детектив преднамеренно молчал. Он видел, что Лутфуллин вступил в полный контакт с Галиуллиной и не хотел мешать ему, боясь чем-нибудь насторожить старуху.
– Вы помните Рашитова? – придвинулся ближе к уху старухи майор. – Ну, который повесился у нас в милиции? Оказывается, Колотов допрашивал его в качестве подозреваемого, и вы присутствовали там как адвокат. Допрос был окончен лишь в одиннадцать часов ночи. Вот прокурор и прицепился к Колотову! Зачем, говорит, допрашиваете людей и вызываете адвоката в такое позднее время.
– А-а! Помню, помню! – закивала головой старуха. – Вот только зря, зря он ругал Колотова. Ведь я при допросе в ту ночь не присутствовала. Колотов допрашивал его сам. Он вызвал меня лишь на следующий день, объяснил мне все, ознакомил с протоколом допроса. Потом я поговорила с Рашитовым и с его согласия подписала протокол. У нас адвокаты часто так делают.
– А еще прокурор говорил о каких-то телесных повреждениях у Рашитова… – осторожно намекнул Лутфуллин.
– О телесных повреждениях? – задумалась Галиуллина. – Ага, точно, у него были на лице синяки! Рашитов сказал, что подрался с сокамерником.
– Он так и сказал? Но Рашитов до самоубийства сидел в камере один…
– Не знаю, – пожала плечами старуха. Она тут же забеспокоилась: – Ой, остановите, пожалуйста, машину! Мы приехали!
Разговаривать с ней дальше не имело никакого смысла.
Проводив старуху и занеся в ее квартиру мешок с сахарным песком, сыщики, любезно отказавшись от ее предложения выпить по рюмочке водки, сели в машину и довольные отправились в дальнейший путь.
– Теперь тебе, конечно, понадобится Колотов? – спросил майор.
– А как ты догадался? – с улыбкой посмотрел на него частный детектив.
– Тогда остановись вон возле той аптеки на углу улицы, – сказал майор. – Там работает одна моя знакомая. Я позвоню в управление и попробую разузнать, где сейчас находится Колотов…
– Хорошо.
Майор вернулся из аптеки чуть расстроенный.
– Колотова второй день нет на работе, – сказал он. – Говорят, взял на три дня больничный. Я звонил его жене. Она не знает точно, где он. Супруги, чувствуется, в разладе. Но по ее предположению, Колотов может находиться сейчас на даче. Она объяснила, как туда доехать. Что будем делать?
– Поедем! – не стал раздумывать частный детектив. – Кто знает, что сейчас на уме у этого вундеркинда…
Частный детектив и начальник угрозыска долго плутали по подернутым вечерними сумерками аллеям и закоулкам дачного городка, прежде чем отыскали среди разбросанных тут и там, утопающих в зелени домов и коттеджей дачу Колотова.
Это было одноэтажное деревянное строение с мансардой, верандой, расписанными окнами и невысоким крытым крылечком, к которому вела мощеная дорожка с растущими по обеим сторонам кустами смородины и малины.
Из окон дома, сквозь задернутые занавески пробивался, падая на землю призрачными бликами, голубоватый неоновый свет.
Поднявшись на крыльцо, майор постучал в дверь своим увесистым кулаком. Изнутри послышались шум, шаги, но через секунду-другую все стихло. На стук никто не отозвался.
Майор многозначительно взглянул на стоявшего у крыльца Гараева и припал к двери.
– Колотов, слышишь? Открывай! – проговорил он довольно громко и требовательно. – Я же знаю, ты дома. Это майор Лутфуллин. У меня к тебе важное дело!
– Какой еще майор? – недовольно донеслось из-за двери. – Я на больничном и знать никого не хочу! Ходят тут всякие, мать вашу…
– Ну, полно тебе браниться! Майор Лутфуллин, говорю, не понял, что ли? Открывай быстрее, я не в гости к тебе пришел, а по делу! – переходя на более спокойный, назидательный тон, произнес начальник угрозыска.
– Ух, мать вашу… – опять послышалось изнутри, вслед за этим раздался щелчок и дверь открылась.
За порогом стоял небольшого роста здоровенный молодой детина с неестественно сверкающими угольно-черными глазами, лобастой лысеющей головой, красным потливым лицом и чуть приплюснутым боксерским носом. Был он в одних шортах, по пояс голый и босиком.
– А, это вы! – буркнул он, облизывая толстые мясистые губы и посмотрев чуть исподлобья на майора и даже не взглянув в сторону частного детектива. – Не могли подождать до утра? И отлежаться человеку не дадут, мать вашу…
– Ну, хватит! – резко оборвал его майор. – Ты что, в милиции служишь или в институте благородных девиц? Сказано тебе, дело есть – и баста!
Из соседней, погруженной в полумрак комнаты послышался тихий, осторожный шорох.
– Кто там? Ты не один? – спросил нахмуренно майор. Пройдя вперед, он остановился у входа в подозрительную комнату.
– Да ничего особенного! Девица там одна… Только недавно пришла в гости. Поэтому я и не хотел сразу впускать, – уже примирительно, даже с какой-то покорностью проговорил Колотов, опершись руками на спинку стула и чуть потупив взор.
Шагнув через распахнутые двери в комнату и пошарив рукой по стене, Лутфуллин, не спрашивая разрешения хозяина, включил свет.
В углу комнаты, на широкой деревянной кровати, приподняв белокурую головку и сжимая мертвой хваткой край приподнятого пухового одеяла, лежала миловидная девица с напудренным лицом и ярко накрашенными губами. Ее огромные голубые глаза смотрели на майора испуганно и растерянно.
Рядом с кроватью находился столик с двумя пустыми рюмками, бутылкой недопитого коньяка и закуской. Частный детектив и хозяин дачи стояли, молча наблюдая за происходящим.
Майор тем временем подошел ближе к кровати.
– Вот что, мадам! – сказал он тоном, не терпящим возражения. – У нас предстоит с твоим секспартнером сугубо мужской разговор. Так что одевайся, и чтобы через минуту тебя здесь не было! Можешь подождать там, на улице, или посидеть где-нибудь в кустах…
Он вернулся в прихожую и, сделав несколько шагов взад и вперед, сказал стоявшему неподвижно, точно языческий идол, Колотову:
– Ну, что, уважаемый коллега, давай рассаживай нас для делового разговора, пока твоя пассия одевается. И настройся сразу говорить начистоту. Как подобает настоящему джигиту. Прежде чем приехать сюда, мы уже успели разузнать кое-что… Да, чуть не забыл. – Он показал глазами на Гараева. – Это наш частный детектив Гараев. Бывший прокурорский работник. Слышал, наверное?
– Нет, не слышал… – словно затравленный зверек взглянул на Гараева Колотов и как-то сразу смягчился. – Да вы садитесь. Вот сюда, за стол!
Он, засуетившись, быстро подвинул к стоявшему у стены кухонному столу три стула и каким-то неловким судорожным жестом пригласил сыщиков сесть.
Майор и частный детектив последовали его приглашению. Выждав небольшую паузу, сел и Колотов.
Стоявшая в центре стола высокая керамическая ваза с искусственными чайными розами и приютившаяся возле нее массивная мраморная пепельница с раздавленными окурками от папирос как бы предвещали начало непростого, полного разногласий разговора.
Опершись локтями о стол и сплетя перед собой кисти рук, майор огляделся по сторонам и, сморщив нос, сказал:
– Запашок у тебя здесь стоит какой-то, черт его знает…
– От женских духов, наверное, – обронил угрюмо хозяин дачи.
– Возможно… – с сомнением произнес майор и повернулся назад: – Эй, мадам, ты там скоро?
Словно только ждала напоминания, из комнаты в прихожую вышла блондинка, одетая в длинную клетчатую рубашку навыпуск, синие джинсовые брюки, с тонким голубоватым пледом, накинутым на широковатые плечи, и, пройдя мягкой, кошачьей походкой мимо стола, за которым сидели мужчины, торопливо, даже не попрощавшись, покинула тихую, не оказавшую ей должного гостеприимства обитель.
– Ну и вкус у тебя, Колотов! – покачал ей вслед головой Лутфуллин. – Терпеть не могу высоких, широкоплечих и узкобедрых женщин!
– У каждого свой вкус. Кому нравится лимон, а кому корки от лимона… – угрюмо проговорил Колотов.
– Ну, ладно… – задумчиво произнес майор. – Теперь перейдем к главному. Частный детектив занимается делом повесившегося у нас в камере Рашитова, которого ты в свое время допрашивал в качестве подозреваемого. Помнишь, наверное? У него есть к тебе кое-какие вопросы. Только учти, я тебя предупредил. Юлить здесь бесполезно.
– Майор прав. Изворачиваться и врать нам не следует, – вступил в разговор Гараев. – Как человек, занимающийся расследованием, вы уже, вероятно, знаете, что истина никогда не растворится в пространстве. И даже мертвые, уходя в мир иной, оставляют ее здесь, на земле…
– Чего вы от меня хотите? – выдавил из себя Колотов, расправляя плечи и налегая на стол своей тяжелой волосатой грудью. – Если вы хотите припугнуть меня, то зря стараетесь. Я под себя не мочусь…
– Ну, какой ты смелый… – начал было вскипать майор, но частный детектив жестом руки остановил его.
– Эти признательные показания об изнасиловании и убийстве падчерицы… Как вам удалось получить их от Рашитова? – спросил он, глядя в упор на Колотова.
– Сначала вы ворвались без разрешения в мое жилище. Теперь шантажируете меня. Кто дал вам право на это? – процедил сквозь зубы следователь, поднимаясь с места.
– Ну-ка, садись! – приказал ему майор, и глаза его на какой-то миг засверкали, как у барса. Это подействовало на Колотова отрезвляюще.
Он провел рукой по лбу, сглотнул слюну и, постояв несколько секунд с потупленным взглядом, опустился на стул.
– Насколько мне известно, – продолжал частный детектив, словно не придавая значения только что выказанной следователем выходке, – Рашитов сначала совсем по-иному объяснил случившееся. Вы первым допрашивали его и первым получили от него признания, после которых он покончил с собой, меня, как бывшего следователя, детектива, это обстоятельство настораживает. Я уже не говорю о тех следах от побоев, которые были обнаружены у него при вскрытии…
– Вы хотите сказать, что это я избил его, избил, чтобы получить от него какие-то признания? – тыкая себя пальцем в грудь, проговорил Колотов, и по лицу его пробежала ироническая улыбка. – Тогда скажите, где и когда я избивал его?
– Очевидно, во время того первого допроса! – сказал спокойно частный детектив.
Следователь с напускным удивлением посмотрел на него, затем на майора и вдруг громко расхохотался.
– Ну вы даете! – он прекратил смех и провел руками по глазам, как бы вытирая навернувшиеся на них слезы. – Избил во время того самого допроса! А куда же, спрашивается, смотрел тогда адвокат? Вы что, не знаете, что во время допроса у меня в кабинете находилась Руфия Назировна, эта почтенная женщина? Ей-богу, с вами не соскучишься!
– Я очень сожалею, но когда вы допрашивали Рашитова, Руфия Назировна спала у себя дома сладким сном! – промолвил со вздохом частный детектив.
– Как так?
– Очень просто, Руфия Назировна сама сказала об этом. Она не присутствовала при допросе, а лишь утром, явившись к вам, подписала протокол!
Некоторое время Колотов сидел в замешательстве, как бы не зная, чем крыть карты частного детектива. Но замешательство его было недолгим. Он опять выпрямился, расправил плечи и, выпятив вперед нижнюю губу, произнес возмущенно:
– Ага, теперь мне все понятно. Вы просто сговорились. Хотите меня сбить с толку, заставить повернуть назад оглобли. Но ничего у вас не выйдет! Я завтра же пойду к прокурору!
– И обо всем ему расскажешь, ведь правда? – в тон ему с сарказмом заговорил майор. – Расскажешь, как, оставив работу и закинув на полку уголовные дела, оформил больничный и проводишь здесь время с проститутками, как сидели и раскуривали здесь марихуану… Сукин сын, я ведь сразу это учуял, как только зашел сюда и взглянул на твою омерзительную рожу. Расширенные зрачки, покрасневшее лицо, сухие губы… Давай, давай, иди к прокурору! А я сейчас останусь тут, попасу тебя чуток, а частный детектив тем временем вызовет ребят из внутренней разведки. Они приедут сюда, посмотрят, как ты здесь лечишься, возьмут образцы вот этих окурков, – майор предусмотрительно придвинул к себе пепельницу с остатками папирос, – а заодно произведут у тебя небольшой обыск, который наши уважаемые коллеги именуют обычно проверкой соблюдения мер противопожарной безопасности, и обнаруженные ими наркотики, думаю, станут неплохим подарком для прокурора и особенно для нашего начальника…
– Ну, вы суки… – выдавил из себя возмущенно Колотов. – Попадетесь мне когда-нибудь! Ладно, было дело. Ну, смазал я этому Рашитову пару раз по физиономии. Но все равно, он сам мне все рассказал. Человека хоть бей, хоть жги, он никогда не признается в том, чего не делал. Разве не так?
Буквально на глазах Колотов из наглого, самоуверенного милицейского чиновника превращался в обломок человека. Руки его дрожали, по широким скулам бегали бугристые желваки.
– Вы же знаете, начальство семь шкур дерет за каждое нераскрытое преступление, – начал оправдываться он. – Не для себя же старался, для общего дела. Ну, повисло бы это преступление, потащили бы всех на ковер…
– Да уж, заставь дурака принести тюбетейку, так он принесет ее вместе с головой… – не стал дослушивать его майор. – Ну, а ты представь такую ситуацию. Остался бы жив Рашитов, направили бы дело в суд, обвинение, построенное на мордобое, рассыпалось бы, как песочный домик, и суд полностью оправдал бы его. И что же, погладили бы тебя за это по головке или наградили золотыми именными часами?
– Да перестаньте вы, майор! – с какой-то бессильной злобой взглянул на него следователь. – Неужели вы станете уверять меня в том, что, проработав столько лет в милиции, вы и пальцем никого не тронули? Рассказывайте это своим детишкам! А я нашу систему знаю!
– Тебя интересует, не бил ли я кого-нибудь, раскрывая преступления? – спросил майор, обведя следователя взглядом, полным холодного презрения. – Представь себе, нет. Во время задержания преступников, не стану таить греха, приходилось иногда применять физическую силу. Но чтобы с помощью кулака добиваться от кого-то признаний, уволь уж. У меня на это дело аллергия. Моего деда вот такие же, как ты, молодчики из НКВД в тридцать девятом неделю мордовали. А потом вывели во двор и разрядили в него целую обойму… Так что ты не очень-то раскидывайся словами. Я ведь могу и не стерпеть…
– Служите на совесть, значит, – ухмыльнулся Колотов. – И далеко вы пошли? Золотых именных часов на вашей руке я что-то тоже не вижу!
– Увидишь позже. Еще как засверкают… – сказал угрюмо майор.
– Господа, мы отвлеклись от основной темы! – прервал их частный детектив. – Скажите, Колотов, кто еще ехал в машине с Рашитовым, когда он вез падчерицу в больницу?
– Не знаю я больше никого! – огрызнулся Колотов.
– А Яшка-алкаш?
Колотов зябко повел плечами.
– Ох, и нудные же вы люди! Ну, был такой! Дмитриев Яков Иванович. Действительно, алкаш законченный. Ну и что из этого?
– Да ничего особенного! Просто вы забыли упомянуть о нем в протоколе допроса Рашитова, так ведь? Почему?
– Не посчитал нужным. Ну, ехал в кабине с Рашитовым какой-то алкаш, помог ему занести тело девочки в больницу. Ну и что из этого? Какое это имеет значение для следствия?
– А вы не интересовались, возможно, кто-нибудь останавливал в пути их машину?
Колотов чуть вздрогнул, и это не ускользнуло от внимательного взгляда частного детектива. Но уже в следующее мгновенье в глазах Колотова все та же наглая усмешка.
– Личность этого алкаша меня совершенно не интересовала и не интересует. Правда, вначале я хотел вызвать и допросить его для пущей важности. Но через два дня после самоубийства Рашитова этого субъекта увезли в городской психоневрологический диспансер. Что проку от показаний такого человека?
– Хорошая у вас дача… – окинул задумчивым взглядом прихожую частный детектив. – Сколько комнат всего?
– Три, – с удивлением посмотрел на него следователь, видимо, смущенный резкой переменой темы их разговора. – Зал, спальная и вот эта прихожая, она же и кухня.
– Можно посмотреть?
Встав с места, частный детектив, сопровождаемый хозяином дачи и майором, не торопясь, обошел комнаты. После этого все трое вновь вернулись в прихожую.
– Прекрасно, прекрасно! – одобрительно покачал головой частный детектив, останавливаясь возле стола, где они только что сидели. – И ванная у вас есть?
– Конечно, – с осторожностью посмотрел на него владелец дачи. – Вот она здесь.
Колотов открыл окрашенную белой масляной краской и потому не заметную на фоне белой стены дверь и, войдя в ванную, включил свет.
– Хорошая ванная! Удобная, светлая! – похвалил Гараев хозяина, окинув помещение чисто житейским взглядом. – Не обессудьте, что мы побеспокоили вас, прервали ваш отдых. Мы, пожалуй, поедем! Отдыхайте спокойно! Ваша подружка, наверное, не успела далеко уйти… До свиданья!
Частный детектив двинулся к выходу.
– Вы пока идите… – замялся майор, подмигнув по-свойски Гараеву. – А мне надо задать моему коллеге еще пару вопросов…
Выйдя из дома, Гараев вдохнул всей грудью свежий, напоенный запахом садовых цветов воздух. Все, что он видел, слышал и ощутил в доме Колотова, оказало на него угнетающее, притупляющее воздействие, и ему хотелось скорее сбросить с себя весь этот тяжелый налет, быстрее уехать и забыться, растворившись в гуще большого города.
Он медленно зашагал по дорожке, но донесшиеся внезапно из дачного дома Колотова шум и грохот заставили его остановиться и обернуться. В дверях показался майор. Ворча и потирая руку, он спустился с крыльца и подошел к частному детективу. В глазах его метались искры.
– Ты что? – спросил чуть встревоженно Гараев.
– Да ничего. Колотов устал, и я помог ему лечь… – ответил нехотя начальник угрозыска.
– Ну, вот, а сам только что поучал его, уверяя, что не прибегаешь к силе.
– Это я его легонько, за суку и прочие непристойности…
– Зря. Побежит завтра жаловаться прокурору, только этого нам не хватало.
– Не побежит. Он сидит по горло в дерьме. Пусть только попробует!
– Ладно, черт с ним! А ты знаешь, что я увидел в ванной? Там протянута бельевая веревка, точно такая, как на фотографии, которую мы видели у прокурора. Ну, на которой повесился Рашитов…
– В самом деле? Уж не хочешь ли ты сказать, что Рашитова повесил сам Колотов?
– Нет, конечно. Но он мог поступить более умно. Выжать из него признания, подавить его морально, предрекая грозный судебный процесс и неизбежно смертный приговор, а затем осторожненько подсунуть ему перед отправкой в камеру кусок веревки…
– Похоже, так он и сделал. От этого сукиного сына всего можно ожидать.
– Ладно, на сегодня хватит. Поехали домой! – сказал устало частный детектив. – Завтра попробуем разыскать этого Яшку-алкаша.
Проснувшись чуть позже обычного, частный детектив встал, оделся и, следуя своей давней и уже укоренившейся привычке, прошелся в раздумье по тихим, пустым комнатам своей холостяцкой квартиры.
В эти минуты он часто вспоминал о своей жене, однажды жарким летом уехавшей в деревню к своей матери и утонувшей на глазах у сельчан во время купания в глубоководной реке, о сыне-хирурге, женившемся несколько лет назад на дочери австралийского фермера и укатившем вместе с ней за кордон, о той обворожительной девушке-блондинке, которая иногда помогала ему в работе и с которой он любил коротать вьюжные зимние вечера, сидя у себя в квартире за бутылочкой терпкого ароматного вина.
Кажется, частный детектив со всей проникновенностью любил ее. Увы, у молодости свои пути-дороги. Когда она, так и не дождавшись его самого важного решения, рассталась с ним, уйдя к давно уже допекавшему ему молодому избраннику, он не стал ей препятствовать, хотя и долго еще носил в душе чувство горького сожаления.
Но сегодня почему-то все эти воспоминания отступали на задний план. Что-то его слишком сильно тревожило, не давая расслабиться. Что же еще, конечно, их предстоящая работа. Он помнил о своей договоренности с майором разыскать этого бедолагу Дмитриева и попробовать выжать из него хоть какую-нибудь информацию. Частный детектив чувствовал интуитивно, что его ожидает какая-то интересная новость. И, видимо, это предчувствие и вызывало в его душе тревогу и волнение.
Вернувшись в спальню, частный детектив подошел к стоявшему возле кровати телефону и живо набрал номер. Он довольно улыбнулся, услышав знакомый голос.
– Вагиз, ты уже на работе? Верно, встаешь с петухами. Одно слово, оперативник. Ну, как у тебя дела?
– Терпимо… – Голос майора не отличался особым оптимизмом. – Досталось мне тут немного. После вчерашнего разговора прокурор позвонил нашему начальнику. Твои, мол, сотрудники занимаются во время работы не тем, чем нужно, превращаясь в частных сыщиков. Ну, дальше сам понимаешь… Пришлось оформить на пару дней отпуск за свой счет. Как думаешь, управимся за это время?
– Постараемся. Но ты не переживай. В случае чего буду продолжать действовать один. Лиха беда начало. Кстати, ты об этом Яшке-алкаше не наводил еще справки?
– Только что говорил с главным врачом психоневрологического диспансера. Колотов не соврал, Дмитриев действительно находится там. Он поступил к ним примерно месяц назад, диагноз типичный: алкогольный психоз с бредовыми идеями и галлюцинациями. Стоит ли тратить на такого время?
– Стоит, Вагиз! Мы ведь еще не знаем ничего об этом субъекте. А ты не спрашивал, как он оказался в диспансере?
– Тут, пожалуй, есть над чем поломать голову! Главврач говорит, что позвонил сначала какой-то сотрудник РУВД. Фамилии его он не запомнил. Сообщил, что у брата его приятеля началась белая горячка, что он бушует, кидается на людей. Подчеркнул, что человек этот уже лечился раньше от алкоголизма, просил обследовать его и оказать медицинскую помощь. Потом якобы позвонил его брат и просил о том же. А спустя некоторое время подъехал на Жигулях здоровый такой, длинноволосый мужчина в черных очках, вытащил из машины ничего не соображающего Дмитриева и, представившись его братом, сдал медперсоналу. При врачебном освидетельствовании у Дмитриева действительно обнаружены признаки алкогольного психоза…
– И его сразу оставили?
– Да. Этого типа там хорошо знали. Он и раньше у них два раза лежал с таким же диагнозом.
– Действительно, странная история… – задумался частный детектив. – Да! А ты предупредил главврача, что мы приедем?
– Конечно, я только что собирался тебе позвонить. Он будет ждать нас.
– Тогда так. Встречаемся через полчаса у центрального парка. Я подъеду туда на машине…
Укрывшееся за высокой каменной оградой и массивными чугунными воротами трехэтажное серое здание с металлическими решетками на окнах встретило их какой-то придавленной глухой тишиной и тяжелым смрадным запахом.
Переглянувшись между собой и брезгливо поморщившись, частный детектив и майор через полуосвещенный холл прошли в приемный покой. Там их встретила высокая молодая женщина в белоснежном халате и боевито надвинутом на лоб чепчике.
– Здравствуйте! – первой поздоровалась она, обнажив светящиеся белизной зубы. – Вы, наверное, из милиции? Я заведующая наркологическим отделением. Сергей Петрович просил передать вам свои извинения. Его срочно вызвали в Минздрав. Но не огорчайтесь! Он мне все передал. Вам ведь нужен Дмитриев Яков Иванович? Идемте, я провожу вас к нему!
Лаконичность и оперативность врача вполне устраивали сыщиков, и они охотно последовали за ней, любуясь ее тонким станом и крепкими полными ножками.
Они миновали несколько таких же полутемных, как и холл, коридоров, одолели поднимающуюся вверх узкую винтовую лестницу, остановившись наконец напротив обитой дерматином двери. Заведующая вынула из кармана халата связку ключей и, открыв дверь, впустила сыщиков в маленькую, имеющую единственное окно, освещенное дневным светом, комнатушку.
Посреди стоял стол с четырьмя стульями.
– Садитесь, пожалуйста! – предложила любезно заведующая. – Это комната для свиданий. Сейчас я скажу санитару, и он приведет Дмитриева.
Заведующая ушла.
Спустя минуты две-три дверь открылась, и огромный мордастый детина в белом халате, с закатанными по локоть рукавами, ввел в комнату одетого в серую пижаму средних лет мужчину со сморщенным, как стиральная доска, лбом и впавшими, небритыми щеками.
Посмотрев на сидевших широко раскрытыми блеклыми, серо-голубыми глазами, он молча и безразлично кивнул головой, выражая, видимо, свое приветствие, и с унылым видом посмотрел на санитара.
– Проходи, садись! И смотри у меня! – пробасил тот, погрозив больному указательным пальцем, и Дмитриев, опустив голову, послушно шагнул вперед и, подойдя к столу, занял один из пустовавших стульев.
Санитар перевел взгляд на сыщиков.
– Я буду вам нужен?
– Нет, нет, спасибо! – покачал ладонью частный детектив. – Наша беседа не займет много времени.
– В случае чего нажмите на кнопку под столом! – буркнул санитар и, глухо кашлянув, покинул комнату.
Дмитриев сидел, растерянно и с тревогой поглядывая на невесть откуда взявшихся и совершенно незнакомых ему людей.
– Как вы себя чувствуете? – спросил частный детектив просто и участливо, будто справлялся о здоровье своего приятеля.
Казалось, мягкий и доброжелательный тон собеседника несколько успокоил больного.
– Так-то ничего, – сказал он тихо и смиренно, и тут же с опаской посмотрел назад. – Вот только все донимают меня эти… маленькие, с хвостиками… А вы кто будете?
– Я – частный детектив, – представился Гараев. – А это майор. Из уголовного розыска.
– А что, разве я… – растерянно опустил руки Дмитриев, и в глазах его опять замелькали блики страха.
– Нет, нет! Не волнуйтесь! – поспешил успокоить его частный детектив. – Никто и ни в чем вас не обвиняет. Просто нам надо выяснить кое-что. Вы знали Рашитова Гумара? Шофера. Он из вашего поселка…
Частный детектив нарочно не стал говорить все об интересовавшем его человеке, чтобы проверить, насколько здоров Дмитриев и насколько помнит он людей и произошедшие события.
– А, Гумарку, который повесился в милиции? – сразу оживился Дмитриев. – Как же, знаю! Сколько раз приходилось вместе ездить в город.
– А падчерицу его Лену вы помните?
– А как же! Она же умерла…
– Скажите, а в тот день, когда случилось несчастье с Леной, вы с Рашитовым вместе отвозили ее в больницу?
– Ведь он убил ее, правда? – Дмитриев чуть приподнял голову и часто заморгал глазами.
– А кто вам об этом сказал?
Казалось, Дмитриев сразу раскаялся в излишнем любопытстве и болтливости.
– Следователь, – тихо и неуверенно проронил он.
– Он что, допрашивал вас? – придвинулся к нему поближе частный детектив. – Вас вызвал Колотов? Старший лейтенант? Ну-ка, расскажите все по порядку!
Дмитриев как-то странно задрожал, провел рукой по побледневшему лицу и, повернувшись, посмотрел на свое левое плечо.
– Вот, опять уселся, гадюка проклятая! Дразнит, язык свой мерзкий изо рта высовывает! – пробормотал он, не спуская глаз с плеча. Затем, подняв правую руку, резко хлопнул ладонью по плечу, сгреб что-то в кулак и, опять подняв руку, шарахнул невидимого пленника об пол.
– Вы что? – спросил встревоженно частный детектив. На всякий случай он запустил под стол руку и нащупал сигнализационную кнопку.
– Да все те опять! Хвостатые, с рожками… – проговорил, недовольно морща мясистый сизый нос, Дмитриев. – Так и не дают покоя, сволочи!
– Ну, ты кончай, приятель! – осадил его чуть грубовато майор. – Со своими хвостатыми джигитами ты потом разберешься. А сейчас рассказывай, что спрашивает этот дядя!
– Ну вы не очень-то, товарищ майор! – сказал Дмитриев с обидой в голосе, словно отходя от какого-то сна. – Я ведь когда-то в аспирантуре учился, вот-вот кандидатскую диссертацию должен был защищать! А потом вот запил…
– Будь ты хоть профессор, но только рассказывай! – не унимался майор.
Дмитриев устало вздохнул и посмотрел обреченными глазами на частного детектива.
– Вы что-то у меня спрашивали?
– Да, я хотел узнать, зачем вас тогда вызывал следователь и о чем вы с ним беседовали?
– Хорошо, хорошо… – проговорил покорно Дмитриев, потирая руками лоб. – Значит, так. Пригласил меня следователь, да, действительно, старший лейтенант, фамилии его я не знаю, и стал спрашивать про то, как мы ездили с Гумаркой в больницу, отвозили его дочь. А что было рассказывать? Сел я, значит, к нему в машину, расстроенный он весь какой-то, заплаканный. Говорит, поссорился с Ленкой, она хотела убежать, подскользнулась, упала и ударилась головой то ли о бутылку, то ли о стеклянную банку, не помню. Он ее – в кузов, на кроватку – и в больницу. И тут я попадаюсь ему на пути, попросил довезти до города. Он хоть и торопился, но не отказал, посадил меня в кабину.
– Ну, дальше, дальше! О чем еще спрашивал вас следователь? – не спуская с него глаз, наседал частный детектив.
Вместо ответа Дмитриев опять покосился с опаской на свое плечо, приподнял было руку, но, посмотрев на майора и встретив его осуждающий взгляд, руку опустил и лишь легонько тряхнул плечом.
После этого он опять переключил внимание на частного детектива.
– Вы, кажется, что-то спрашивали? Ах, да! Вот еще что. Следователь интересовался, не попадался ли нам кто-нибудь в пути, когда ехали в город.
– Ну? – застыл весь в напряжении частный детектив.
– Сначала я сказал, что никого не встречали. А потом вспомнил. Когда мы проезжали через березовую рощу, нас остановил один человек. Молодой такой, красивый, высокий, светловолосый. Он попросил Гумарку подбросить его до города. Гумарка извинился, сказал, что везет в больницу дочь, и что, может, она уже мертвая. Ну, высокий не стал больше к нему приставать, попрощался, и мы поехали.
– Попрощался? Вы думаете, что они с Рашитовым раньше были знакомы? – от сдерживаемого внутреннего волнения у частного детектива даже выступили крапинки пота на лбу.
– Известное дело, знакомы! – поджал губы Дмитриев. – Гумарка даже по кличке его называл.
– Что за кличка? Говори! – не сдержался опять майор.
– Если бы я помнил… – вздохнул Дмитриев, устало проведя рукой по лицу. – Следователю-то я тогда, кажется, называл его кличку. А потом все забыл. Словно обухом из головы вышибло! Помню, что-то красивое такое, театральное…
– «Артист», что ли? – прищурил глаза майор.
– «Режиссер»? «Солист»? «Конферансье»? – пытался напомнить больному Гараев.
– Да не мучайте вы меня! – взмолился Дмитриев. – Говорю же, вышибло из головы. Хоть убейте, не вспомню. Если вспомню потом, передам через врача.
– Ну, хорошо, – отступил частный детектив, досадливо морщась. – Скажите, а следователь тогда записывал ваши показания?
– Ничего он не записывал. Поговорил и все. Расспрашивал потом, давно ли я пью, когда и где лечился…
– Ну, а что было дальше?
– Дальше… – Дмитриев прискорбно улыбнулся и обреченно покачал головой. – Дальше было такое, что и не поверите. Вытаскивает он из своего сейфа бутылку водки, наливает мне целый стакан и говорит: «Ладно, помучил я тебя. Расслабься немного, выпей на дорожку!» – Дмитриев брезгливо поморщился. – Я сначала отказывался, говорил ему, что лечение недавно проходил, а он все – выпей да выпей. Ну, я и махнул стаканчик! А он мне еще на дорогу дает пару червонцев, если, говорит, появится желание, зайди в какой-нибудь кабачок и выпей еще стопочку в память о своем друге. За Гумарку, значит. Ну, я и выпил. Нажрался, как боров. А потом подъезжает ко мне на машине какой-то фраер в черных очках, начинает меня ругать, словечки какие-то гадкие говорить. Ну, я и психанул. А что было дальше, ей-богу, не помню. Очнулся уже здесь, в больнице…
– Описать этого человека и его машину сможете? – без особой надежды в голосе спросил частный детектив.
– Какое там! Все было, как во сне. Ни этого фраера, ни его машины, ничего не помню, хоть убейте!
– Ладно, спасибо вам! Не расстраивайтесь! – успокаивающе похлопал его по плечу частный детектив. – Вспомните еще что-нибудь, обязательно известите нас через врача. Нам нужна кличка этого высокого… А так, не унывайте. Подлечитесь – все будет в порядке!
– Уж и не знаю… – безнадежно махнул рукой Дмитриев. – Совсем замучили эти хвостатые…
Встав из-за стола, частный детектив подошел к двери. Он, майор и Дмитриев – все трое вышли в коридор.
Санитар уже ждал там.
– Закончили? – спросил он недовольно и сумрачно.
В это время из палаты, находившейся в дальнем углу коридора, вышел человек в узенькой, обтягивающей его хрупкую фигуру пижаме и белых балетных тапочках. Остановившись в центре коридора, поклонился в разные стороны и стал увлеченно и самозабвенно проделывать незамысловатые балетные па, живописно выбрасывая вверх тонкие бледные руки.
– Эй, ты, Танцор! – прокричал ему громовым голосом санитар. – Ну-ка, марш в палату, пока тебя не закидали гнилыми яблоками!
– Вспомнил! Вспомнил! – вдруг хлопнул себя рукой по лбу Дмитриев. – «Танцор», «Танцор» была его кличка!
Частный детектив и майор лишь со сдержанной улыбкой переглянулись и, ничего не сказав, последовали на нижний этаж.
Гараев посмотрел на часы. До приезда майора оставалось несколько минут. Нет, у них не намечалось никакой головокружительной операции наподобие захвата вооруженного преступника или тайной встречи с суперагентом, добывшим для них бесценную информацию.
После посещения диспансера и разговора с Дмитриевым оставшаяся часть дня прошла у частного детектива в томительном ожидании.
Лутфуллин, отправившись сразу на работу, мобилизовал сотрудников своего отдела для того, чтобы как можно быстрее и без излишнего шума установить личность «Танцора».
Судя по тому, как долго молчал майор, дело это было не простым.
Лишь в семь вечера, когда частный детектив, закрыв свою контору, вернулся домой и сидел, просматривая скопившиеся за последние дни газеты, майор позвонил, наконец, сообщив, что удалось напасть на след «Танцора».
Начальник угрозыска хотел точас же приехать к нему, но Гараев, утомленный ожиданием и изрядно проголодавшийся, предложил майору пойти в ресторан и обсудить все назревшие вопросы за ужином. Ведь никто, в конце концов, не лишал их права на отдых, – так закрепил свое желание частный детектив. К тому же, посетовал он, у него еще оставался необмытым начавшийся отпуск.
Лутфуллин, конечно, не стал возражать, добавив ко всему сказанному лишь то, что время уже позднее, и все равно больше того, что сделано за день, уже не сделать.
И вот теперь Гараев, сидя в салоне своей машины, которую он поставил рядом с рестораном, ожидал с минуты на минуту прибытия своего помощника.
А вот, кажется, и он. Подъехавший к ресторану шикарный темно-синий джип заставил частного детектива выйти из машины.
Майор предстал перед ним высокий, красивый, элегантный. Кивком головы он поблагодарил водителя джипа и дал ему знак отъехать.
Гараев наблюдал за этой сценой с напускной многозначительной улыбкой.
– Не улыбайся, – сразу осадил его майор. – Думаешь, меня уже успели повязать мафиози? Вот черта с два! Проезжал мимо один приятель и прихватил меня с собой.
– А мне подумалось грешным делом, уж не сам ли Колотов подвез тебя! – пошутил частный детектив, с подозрительностью посмотрев вслед отъезжающему джипу.
Поднявшись вверх по мраморной лестнице, сыщики через предусмотрительно открытые двери вошли в холл ресторана и, немного приведя себя в порядок, прошли в зал, утопавший в тонкой сладковатой дымке, в которой острые запахи жаркого мирно соседствовали с запахами нежных женских духов.
Заполнившая зал публика оживленно и довольно гудела. Устроившиеся на сцене молодые музыканты, настраивая свои инструменты, брали последние пробные аккорды.
Встретившая их с улыбкой молоденькая смазливая официантка с осиной талией, видимо, хорошо знавшая майора, усадила их за свободный двухместный столик и приняла заказ.
Не прошло и минуты, как на столике уже стояла бутылка ароматного коньяка, сочились аппетитно нарезанные салаты, дымилась горячая закуска.
– Ну, что, майор, – произнес с улыбкой частный детектив, наполняя рюмки, – стоит, наверное, сегодня выпить за то, чтобы путь к истине был хоть и тяжек, но верен.
– А главное, за то, чтобы никто не мешал нам, не путался у нас под ногами… – вздохнув, добавил, подмигнув ему, начальник угрозыска.
Они разом подняли рюмки. И в то же мгновенье, словно только дожидались этого часа, заиграла труба, ударили барабаны, завыли гитары. Одетый в блестящие куртку и брюки солист с пухленьким добродушным лицом приник к микрофону и запел мягким, бархатистым голосом:
Пока солист пел, сыщики выпили еще по одной и закусили.
– Ну, теперь давай, рассказывай, что там тебе удалось разузнать, – потребовал частный детектив, с вниманием уставившись на майора.
– Замучился я с этим «Танцором»! – майор, сцепив ладони, опустил их на стол. – Кличка-то, черт знает, какая! Знавал я когда-то одного особо опасного рецидивиста. Блатные его между собой называли «Ландышем». Думал, и здесь такая же закорючка: кличка, как у феи, а сущность, как у дьявола. Поэтому проверял сначала всех битых да крутых. А тут, оказывается, кличка как раз соответствует и профессии, и наружности. «Танцор» наш во Дворце культуры химзавода руководителем танцевального кружка работает. Фамилия его Малахов. Зовут Анатолием. Симпатичный, говорят, парень, настоящий красавец, училище балетное закончил.
– Женат?
– Да, но с женой не живет. Раньше она работала с ним вместе, говорят, делали отличную эксцентрику. Потом в их отношениях что-то расклеилось. Я еще не располагаю точной информацией…
– Надо будет съездить в этот дворец! – сказал заинтересованно частный детектив, наполняя пустые рюмки.
– Сегодня? – удивленно взглянул на него майор.
– Ну что ты! Сегодня мы отдыхаем…
– Я тебе еще не все рассказал. Директором этого дворца работает наш бывший сотрудник, оперуполномоченный Селиванов. Два года назад его уволили из органов. История точно, как в том анекдоте. Собрался он однажды в командировку, поехал на вокзал, купил билет, но в самую последнюю минуту все закрутилось вспять. Вернулся он домой, а жена вся белая, как полотно, а в шифоньере шумок такой, словно мышь скребется. Открывает он створку, а там хахаль стоит в одних трусах. Ну, он от злости хвать жену за волосы – и туда же ее, к хахалю. Потом закрывает шифоньер и опрокидывает его на пол вниз створками.
Сам уходит из дома. Они там изрядно покалечились и чуть не задохнулись. Ладно, соседи услышали их вопли. Прокурор сначала хотел возбудить против него уголовное дело. Но потом посоветовались где-то в верхах и решили ограничиться увольнением. А в общем-то хороший парень! Я звонил ему, но сегодня его нет на работе. Будет завтра. Созвонюсь с ним с утра и договорюсь о встрече, если хочешь. Уверяю, он все устроит так, что и комар носа не подточит.
– Идет, – поднимая рюмку, обронил удовлетворенно частный детектив, молчаливым жестом предлагая майору выпить.
Но майор, уже смотревший куда-то в сторону, лишь машинально кивнул в ответ, отпив с полрюмки коньяку.
– Ты посмотри, какая очаровашка! – сказал он, ставя рюмку на стол. – Вон та, в желтеньком платьице, за третьим столиком.
Гараев, тоже отставив рюмку, посмотрел в ту сторону, куда указывал глазами майор.
Он увидел девушку, этакую маленькую красавицу с прелестным детским личиком, на котором особенно выделялись огромные оливковые глаза и пухлые розоватые губы.
Она сидела расслабленно, положив ногу на ногу, сидела с задумчивым, скучающим видом, в полном одиночестве. На вид ей можно было дать не более восемнадцати.
На столе перед ней стоял бокал с недопитым вином, который она время от времени медленно и рассеянно вращала своими тонкими, изящными пальчиками.
– Девчонка, действительно, что надо, – согласился Гараев, машинально вращая пальцами стоящую перед ним рюмку с недопитым коньяком. – Но что с тобой? Тебя после коньяка потянуло на амурные дела?
– Это я просто так… – изрек майор, а сам опять метнул взгляд в сторону желтого платьица.
Зазвучал слоу-фокс.
Высокий плечистый паренек с пышной черной шевелюрой, встав из-за столика, за которым сидели еще два его приятеля, подошел к девушке и пригласил ее на танец.
Та, смерив его оценивающим взглядом, улыбнулась слегка и как бы нехотя поднялась со стула. Они сразу прижались друг к другу и, чуть покачиваясь, поплыли в медленном танце.
Платье на девушке было коротким и плотно обтягивало ее фигуру, и сыщики невольно залюбовались ее гибким станом, полненькими длинными ножками.
– Ну, все, каюк девице, – досадовал майор. – Сейчас этот чубатый запудрит ей мозги и пригласит за свой столик, познакомит с приятелями и пошло-поехало…
Так и случилось. Когда танец закончился, девушка уже не села, за свой столик, приобщилась к компании своего партнера, окунувшись сразу в стихию открытого мужского ухаживания, слащавых шуток и комплиментов.
– Что-то душно стало, давай выйдем, проветримся чуток, – оттягивая вниз петлю галстука, предложил майор.
Гараев ответил согласием.
Выйдя на улицу, они спустились вниз на площадку, где стояли машины.
Город был во власти теплой летней ночи, деревья, стоявшие на краю площадки и освещенные яркой полной луной, бросали на землю темные длинные тени, напоминавшие поверженных идолов.
Постояв немного под их листвой и подышав свежим воздухом, сыщики хотели уже возвращаться назад. В это время из ресторана на лестничную площадку, сгрудившись в кучу, вышли трое мужчин и женщина. Один из мужчин придерживал женщину, подталкивая ее сзади. Коротенькое желтое платьице. У толкача – пышная шевелюра.
Сыщики узнали их.
– Ну, вот и продолжение, – вздохнул майор. – Сейчас они потащат ее в машину, а там…
– Женя, как вам не стыдно! – возмущалась девушка, пытаясь вырваться из объятий державшего ее парня. – Мы так не договаривались. С вами я согласно поехать. А друзей своих отправьте. Или отпустите меня!
– Ша, красотка! Не шуми! – отвечал с тупым равнодушием шедший рядом приятель толкача. – Чего ты жеманишься! Ничего страшного, будем трахаться хором. Видела, наверное, в порнушках?
– Ничего я не видела! Отпустите меня! – негодовала девушка, упираясь и отталкивая локтями теснивших ее молодых людей.
– Эй, фраера! Ну-ка отпустите ее! – не удержался майор.
Четверо остановились в метрах трех от них. Требовательный, решительный тон майора, казалось, несколько озадачил ребят. Но заминка длилась недолго.
От группы отделился приземистый коренастый паренек с наголо остриженной головой, горбатым носом и выпученными глазами и, пройдя вперед, встал в двух шагах от майора. Он воинственно скрестил на груди руки и, кривя толстые слюнявые губы, проговорил чуть картавя:
– Ну-ка, вали отсюда, жлоб! Не то мы тебя сделаем сейчас евнухом и отправим в гарем к Саддаму Хусейну или в Палестину к Ясиру Арафату!
– Слушай, парень, да ты никак еврей? – посмотрел на него с усмешкой Лутфуллин. – Или нет? Евреи – народ умный. А ты глуп, как пробка. Так, значит, все-таки еврей? Ну тогда… Киш мир ин тухес! – закончил он известной еврейской поговоркой, означавшей поцелуй не в совсем удобное место.
– Ты, падла! – выпалил стриженый и, встав в боевую стойку, бросился на майора. Казалось, он был готов разорвать обидчика на куски, но, неожиданно напоровшись на мощнейший встречный удар, резко дернулся назад и, свалившись, пополз в сторону, нюхая носом асфальт.
В это время его товарищ, смуглый крепыш, подпрыгнув с ловкостью кошки в воздух, нанес майору резкий удар ногой в грудь, и тот, шагнув назад, тоже мягко уселся на асфальт.
Частный детектив кинулся на ловкача, но тут, сделав стремительный выпад вперед, дорогу ему преградил третий, с роскошной шевелюрой, тот, что все это время удерживал девушку.
– Ты куда, папаша? – дохнул он на Гараева водочным перегаром, крепко взяв его за грудки и притянув к себе.
Гараев, еще в молодости постигший секреты карате и джиу-джитсу, мгновенно сжался весь, как пружина, и резко ударил его с обеих сторон подушечками ладоней по вискам, тут же добавил ему сильнейший крюк справа в челюсть, затем, вцепившись рукой в шевелюру противника, пригнул ему голову и нанес удар снизу коленом в лицо так, что парень, не издав ни звука, рухнул, как подрубленный, на землю.
Ожидая следующего нападения, он резко повернулся назад и увидел, что худощавый, тот, что наскакивал на майора, уже лежал без сознания на асфальте.
Майор, подбежав к частному детективу, спросил встревоженно:
– Ну, как ты? Не очень он тебя?
Потом, посмотрев на лежащего без движения обладателя густой шевелюры, сказал, чуть улыбнувшись:
– Извини, я недооценил тебя… А где же девушка? – Частный детектив посмотрел по сторонам.
– Убежала, наверное.
– Вот и заступайся за них! Сбегают в минуту опасности, даже не поблагодарив… – не то пожалел, не то пошутил майор.
Вернувшись в ресторан и выпив еще немного коньяку, сыщики расплатились с официанткой и, попрощавшись, разъехались по домам, договорившись встретиться утром.
Усталый, расслабившийся, Гараев сидел в кресле, устремив взгляд полуоткрытых глаз на экран телевизора, светившийся в полумраке комнаты яркими, сочными цветами.
Шел какой-то незатейливый приключенческий фильм о двух молодых влюбленных, оказавшихся по воле рока на необитаемом острове. Лазурное море, причудливые скалы. Чуть покачивавшиеся на ветру стройные пальмы…
Гараев созерцал всю эту небывалую красоту затерянных в океане островов лишь одними глазами, почти и не сознавая происходящих на экране событий.
Мысли его с тех пор, как он вернулся домой и, приняв ванну, сел в обычно успокаивавшее его кресло, все время вращались вокруг фигуры трех людей: Рашитова, Дмитриева и этого загадочного «Танцора», которого он пока что еще не видел и в глаза.
Он все пытался поставить мысленно Рашитова на место коварного злодея, изнасиловавшего и убившего свою падчерицу, но у него ничего не получалось. Просто не сходились концы с концами. Можно было бы еще как-то принять эту версию, если бы речь шла о распущенном, спившемся отчиме, длительное время и втайне совращавшем свою падчерицу, а затем решившем скрыть следы преступления. Но чтобы вот так, в порыве злости или обиды взять и убить ребенка любимой женщины, зверски надругаться над ним… Здесь так и напрашивается мысль о потерявшем над собой контроль психопате, сексуальном маньяке. У Рашитова, судя по всему, таких отклонений не было. И потом, этот поспешный рейс в больницу, стремление хоть как-нибудь сохранить жизнь ребенку, эти слезы во дворе больницы… Нет, нет, вероятность совершения преступления этим человеком ничтожна. Даже слишком ничтожна.
А что же Дмитриев? Может быть, он не договаривает что-то, пользуясь тем, что Рашитова уже нет в живых? Но если предположить, что он каким-то образом сумел изнасиловать мертвую девочку во время следования в больницу, то совершенно очевидно, что он мог совершить это преступление только в сговоре с Рашитовым, что противоречит предыдущему предположению. К тому же Дмитриев – деградировавший, допившийся до чертиков алкоголик. До девочек ли ему…
Остается «Танцор». Но кто он по своей сущности? Что могло толкнуть его на столь отвратительное преступление? А самое главное, когда и как он мог совершить его? Ведь, по словам Дмитриева, после разговора с Рашитовым «Танцор» не садился в машину, остался где-то в пути…
Частный детектив откинулся назад и, положив голову на спинку кресла, закрыл глаза.
На него сразу навалилась смертельная усталость, и он на какое-то время как бы провалился в сплошную темноту, в которой все было тихо и беззвучно, лишь продолжал работать его мозг, не давал померкнуть последним проблескам сознания.
И вот чудо. Он видит широкую, серую ленту дороги, стройные ряды берез по обеим ее сторонам. По дороге, набирая скорость, едет приземистая «газель» с брезентовым кузовом и открытым темным лазом над задним бортом. И тут из-за деревьев на дорогу выходит человек, поднимает вверх руку, машина останавливается. Водитель что-то говорит человеку, хмуро качает головой, и тот, смиренно отойдя назад, замирает у заднего борта автомашины. «Газель» трогается с места, и человек, вдруг взявшись руками за край борта и оттолкнувшись от земли, прыжком исчезает в кузове машины…
Гараев вздрогнул и открыл глаза.
Что это было? Сон? Видение? Какая-то нелепая игра воображения? Но ведь в этом видении, будь то сон или галлюцинация, есть логический смысл, и оно таит в себе разумную подсказку. Неужели и в этот раз, как это уже бывало и раньше, вмешалось его подсознание, сработали чутье и интуиция?
Осененный этой мыслью, частный детектив поднялся с кресла, встряхнулся и пошел звонить майору.
В фойе Дворца культуры было пусто, если не считать двух рабочих, заталкивающих в какое-то помещение театральную декорацию в виде прибрежных камышей и симпатичного речного мостика. И лишь доносившаяся откуда-то изнутри здания красивая ритмичная мелодия намекала на то, что где-то в недрах этого храма культуры есть люди, имеющие отношение к искусству.
Сыщики, не задерживаясь, пересекли это пустынное фойе, направляясь к кабинету директора.
Их встретил мужчина лет сорока в дымчатом модном костюме и темно-вишневой сорочке, на фоне которой сиял белоснежный галстук. Мужчина искренне и щедро улыбался, и казалось, его белые стиснутые зубы бросали отраженный свет на усы и весь низ его круглого смуглого лица, который заканчивался небольшой всклокоченной бородкой.
– Какие люди! Какая встреча! – с чуть преувеличенным восторгом, но полным искреннего дружелюбия, проговорил он, подойдя к майору с распростертыми руками, и обнял его. Затем он с дружеской улыбкой предстал перед частным детективом, протянув ему пухлую, но довольно крепкую руку.
– Проходите, рассаживайтесь! – проговорил он, показывая на свободные стулья.
– Артист, артист! Настоящий Питер Устинов! – похлопал его по плечу майор, прежде чем сесть. – Как ушел от нас, вмиг преобразился. Таким франтом заделался. Дамы, небось, в узлы около тебя вяжутся. Вот только борода… Что, не мог завести посолиднее?
– А зачем? – улыбнулся с хитрецой директор. – Пойдет и такая. Зато люди не будут говорить, мол, борода густая, а башка пустая… – Выпьем по рюмочке? – предложил он, когда все расселись. – Да, извиняюсь, я не представился. Селиванов Кирилл Степанович, – сказал он, уважительно поклонившись частному детективу. – Мне Вагиз звонил сегодня, рассказывал о вас… Ну, так что? По рюмочке в честь знакомства?
– Нет, нет, спасибо! – отказался вежливо частный детектив. – У нас есть еще дела, Кирилл Степанович, мы решили встретиться здесь. Надеюсь, вы все сделали так, как говорил майор?
– Конечно, конечно! – успокаивающе покачал руками бывший оперуполномоченный. – О вашем приходе сюда никто не знает. Без разрешения в мой кабинет никто не войдет. Малахов сейчас репетирует со своим ансамблем в концертном зале. Если вам захочется увидеть его, то пожалуйста. В зал, где идет репетиция, выходят смотровые окна кинобудки. Оттуда все видно. Я на всякий случай приготовил бинокль.
– Отлично! – довольно улыбнулся частный детектив. – На Малахова мы, пожалуй, взглянем чуть позже. А пока расскажите, пожалуйста, нам все, что вы знаете о нем и его жене.
– Хорошо, – тихо обронил Селиванов. – Времени у вас, как я понял, мало, постараюсь сказать лишь о самом главном. Когда я, распрощавшись с родной милицией, пришел сюда, Малахов уже работал здесь и начинал свой звездный путь. Танцор он, надо сказать, отменный. Танцует и классические, и народные танцы, и эксцентрику. Через полгода он был уже лауреатом нескольких конкурсов и смотров. Год назад женился на Зиночке. Она тоже танцовщица. Жаль, что вы не сможете увидеть ее здесь сегодня. Такая обворожительная дивчина! Я не знаю, где они познакомились. Когда они выходили на сцену, он в смокинге, с тросточкой, а она в коротеньком платьице, в шляпке набекрень, и начинали под шлягер «Одевайтесь, как Гарри Купер» отбивать чечеточку, зал буквально визжал от восторга. Славная была парочка!
Селиванов расслабился, с мечтательной улыбкой возвел кверху глаза, но, видимо, вспомнив о своем обещании говорить коротко и по существу, тут же смел с лица улыбку и продолжал уже с видом некоторой грусти и озабоченности:
– Ей-богу, не знаю, что произошло с ними. Хоть я и бывший оперативник, но, согласитесь, копаться в чужом белье – занятие не из приличных. Я стал замечать, что с Зиночкой творится что-то неладное. Она приходила на работу бледная, утомленная, раздражалась и нервничала по всякому поводу. Я подумал сначала, уж не собирается ли она произвести на свет маленького танцора. Но оказалось, что нет. Потом я стал замечать, что на лице и руках у нее иногда появляются синяки. Болеть стала часто, потеряла интерес к работе. Думаю, бьет ее, наверное, Анатолий, сукин сын. Спиртным балуется или ревнует. Пробовал несколько раз беседовать с ними вместе и порознь. Бесполезно. Молчат оба, лишь отводят глаза. А недавно вот узнал от своих сотрудников, что разошлись они. Зиночка уволилась с работы, осталась жить в квартире, которую мы в прошлом году выделили им как молодоженам, а Анатолий, слышал, мыкается где-то по частным квартирам, но работу не бросил, продолжает руководить у нас танцевальным кружком. Нет, и вправду жаль, хорошая была парочка, симпатичная, слаженная. Не знаю, какая кошка между ними пробежала, но в последнее время, чувствую, и Анатолий стал будто сам не свой. Угрюмый какой-то, молчаливый. На работу частенько опаздывает. Иногда смотрю на него и не могу понять: чумной или просто с похмелья. Мог бы, конечно, я заняться этим парнем по старой привычке, живо бы все выяснил, да не хочется лишний раз лезть в душу к человеку, выворачивать ее наизнанку. Я и в милиции был этим сыт по горло. Уж если только вам в чем-то помочь…
Селиванов мельком переглянулся с майором и продолжал:
– Вагиз утром рассказывал мне про шофера, который якобы падчерицу свою убил. Я и сам слышал кое-что от людей. Не знаю, конечно, чем заинтересовал вас наш Анатолий, но мне кажется, вы напрасно положили глаз на Малахова. Анатолий – странноватый парень, это верно. Но он ведь, учтите, человек искусства, человек, так сказать, высоких устремлений. В прошлом году, например, один наш работник попал в автоаварию. Он потерял много крови и уже дышал на ладан. Так вот, Анатолий первым пошел в больницу и сдал кровь…
– Сдал кровь? – поинтересовался частный детектив. – А в какой больнице лежал пострадавший?
– Да в пятой городской!
– В пятой городской? – Частный детектив многозначительно взглянул на майора.
– Да. А что в этом особенного? – пожал плечами Селиванов.
– Ничего, Кирилл Степанович. Рассказывайте дальше.
– А что рассказывать? О Малахове я уже рассказал все. А если хотите, могу поведать вам одну недавнюю кладбищенскую историю, может быть, она вас заинтересует…
– Кладбищенская история? – заинтригованно улыбнулся частный детектив. – Извольте, Кирилл Степанович. С удовольствием послушаем.
– Хорошо, слушайте. Недели две назад, – начал директор, – к одной нашей работнице приезжала из Пензы молодая супружеская пара, муж и жена. Оба инженеры-строители. Перед этим они заключили контракт для выезда на работу в одну из азиатских стран и приехали в наш город попрощаться с родней. Так вот, представьте, прогуливалась эта прелестная парочка ночью по городской окраине и по своей глупости забрела на кладбище, которое, кстати говоря, находится в метрах пятистах отсюда. Накануне там как раз хоронили одну двенадцатилетнюю девочку, умершую от менингита. Так вот, идут они, и как стали проходить мимо могилы той девочки, видят, какая-то женщина с белокурыми волосами раскапывает с лопатой в руке могилу. Супруги, ничего не подозревая, остановились, окликнули ту женщину: что, мол, вы тут делаете, в столь поздний час. А она как сверкнет глазищами и – прямо на них с поднятой лопатой. Супруга пугливенькая была, взвыла на все кладбище, цап муженька за руки, и оба дали такого деру, что даже олимпийский чемпион по бегу им бы позавидовал. Прибежали домой, рассказали обо всем родственникам. Те – на кладбище. А там никого уже нет. Утром пришли туда все вместе, посмотрели, видят, могила немного раскопана, но все цело. Сообщать никуда не стали, поправили могилку и ушли с кладбища с богом…
– А где сейчас эта супружеская пара? – поинтересовался частный детектив.
– Далеко уже, – махнул рукой Селиванов. – Обезьян, наверное, в какой-нибудь банановой республике по пальмам гоняют!
– Интересная история… – задумчиво проговорил частный детектив. – А могли бы мы сейчас, Кирилл Степанович, взглянуть на этого Малахова? Только учтите, глядеть будем мы, но нас никто не должен видеть.
– Никаких вопросов! – сказал директор, поднимаясь из-за стола. – Ступайте за мной.
Селиванов прямо из кабинета вывел сыщиков в узкий полутемный коридор. И опять, как накануне в больнице, были какие-то лестницы, проходы. Пройдя их, все трое оказались наконец в помещении, заставленном различной аппаратурой. Это и была та самая кинобудка, о которой говорил директор. В открытые смотровые оконца врывались звуки джаза.
Селиванов протянул частному детективу бинокль и молча кивнул на боковое окошко.
Частный детектив взял бинокль и припал лицом к темному квадрату окна.
Его взору предстали огромный полуосвещенный зал, разделенный ровными рядами кресел, в конце его – купающаяся в свете прожекторов овальная сцена. На ее краю – оркестр из четырех музыкантов, играющих джаз, посередине – стройная фигура танцовщика в черном, украшенном серебристыми блестками трико, а вокруг – словно резвящиеся серны – молодые, красивые танцовщицы, тоже в трико, но только ярких и цветастых.
Тон всему задает танцовщик. Он словно в трансе. Резкие выпады, прыжки, повороты. Еще, еще и еще.
Частный детектив, чуть отодвинувшись от окошка, подносит к глазам бинокль. В окуляре – все он же, высокий молодой человек в черном трико. Коротко постриженные светло-русые волосы, чуть худощавое, бледное, продолговатое лицо, глаза – огромные, выразительные.
Гараев долго и внимательно вглядывается в лицо танцора и вдруг…
Он отрывается от оконца и протягивает бинокль стоящему рядом майору.
– Посмотри, тебе этот молодой человек никого не напоминает?
Лутфуллин, приложив бинокль к глазам, долго смотрит в окошечко.
– Мать ты моя… Да ведь это никак… – молвил он изумленно, так и не договорив до конца своей фразы.
– У вас есть адрес жены Малахова? – Этот вопрос частный детектив уже адресует Селиванову.
– Конечно! В кабинете есть списки и адреса всех наших сотрудников, включая и уволившихся.
– Прекрасно! Тогда возвращаемся. Здесь нам больше оставаться не следует…
Уже через полчаса сыщики были у дома, где проживала Малахова.
Поднявшись на лестничную площадку второго этажа и бегло пошарив глазами, они подошли к невзрачной, изрядно обшарпанной двери, на которой темной масляной краской был выведен номер квартиры, и позвонили.
На первый звонок никто не ответил. Лишь после второго внутри послышались чьи-то шаги, дверь отворилась и… сыщики застыли в удивлении.
Перед ними, широко раскрыв оливковые глаза, стояла маленькая легкомысленная красавица, из-за которой у них вечером возникла драка возле ресторана.
Коротенький домашний халат, чуть всклокоченные волосы и растерянно приоткрытые розовые губки придавали ее и так прекрасному облику неповторимую прелесть и обаяние.
– Здравствуйте! Вам кого? – сказала она после недолгого молчания, изобразив на лице нечто вроде приветливой улыбки. Потом улыбнулась искренне и чисто по-свойски. – А, это вы? Наверное, по поводу вчерашнего? Вас что, забрали в милицию? Вы уж извините, я так испугалась, что сразу убежала, даже не поблагодарив вас.
Она отпустила полуоткрытую дверь, которую все это время придерживала рукой, и отошла чуть в сторонку.
– Да вы проходите, пожалуйста! Правда, в квартире беспорядок…
Переглянувшись, сыщики вошли в маленькую тесную прихожую, пахнущую сыростью и дихлофосом.
Хозяйка забежала в комнату, служившую, видимо, залом, принялась быстренько убирать и переставлять лежавшие в беспорядке вещи. Закончив, она позвала сыщиков, и те вошли в комнату, всю обстановку которой составляли небольшой круглый стол, тумбочка с телевизором, два стареньких стула и стоявшая у стены двуспальная деревянная кровать.
Хозяйка усадила гостей на стулья, а сама села на краешек кровати, прикрыв ладонями выглядывавшие из-под халата бедра.
– Так вас и вправду забрали вчера в милицию? – спросила она с каким-то наивным девичьим простодушием, и трудно было понять, чего больше содержалось в ее вопросе – сочувствия или самого обычного любопытства. – А вообще-то я в ресторан не хожу. Не знаю, что нашло на меня вчера.
– Вас ведь зовут Зина? – словно пропустив мимо ушей ее слова, спросил частный детектив.
– А вы откуда знаете? – чуть скокетничала она.
– В этом нет ничего особенного, – вскинул брови Гараев. – Ведь я – частный детектив, и мне все положено знать. А зовут меня Булатом Рахимовичем. А это, – он уважительно указал глазами на майора, – это Лутфуллин, сотрудник уголовного розыска. Нам частенько приходится вместе работать…
– Так вы что, хотите меня сами забрать за то, что произошло возле ресторана? – чуть побледнела танцовщица, с опаской взглянув на сыщиков. – Тоже мне, джентльмены…
– Ну, что вы! – поспешил успокоить ее частный детектив. – Никто вас никуда забирать не собирается! Мы пришли совсем по другому поводу. Но прежде всего… – Частный детектив сделал паузу и доверительно взглянул на собеседницу: – Прежде всего мне хотелось договориться с вами вот о чем. Я уже сказал, что мы сыщики или следователи, называйте нас, как хотите, но по роду деятельности нам приходится заниматься самыми пикантными вопросами, иногда вторгаться в частную жизнь людей. И вы тоже должны быть к этому готовы… Скажите, то, что произошло возле ресторана, позволяет вам относиться к нам с некоторой долей доверия?
– Да, – все еще не понимая истинных намерений сыщиков, сказала как-то неуверенно она. – Я вам очень благодарна!
– В таком случае я должен признаться, что наш разговор будет касаться вашего мужа Малахова Анатолия…
– Мужа? – вздрогнула она. – С ним что-нибудь случилось?
– Пока ничего, – успокоил частный детектив, – но раз я говорю пока, то сами понимаете… Расскажите, где и когда вы познакомились с Анатолием.
Глухой, тяжелый стон вырвался из груди танцовщицы, и она, опустив голову и закрыв лицо руками, сидела какое-то время молча и недвижно, словно вопрос частного детектива разом поглотил все ее силы. По всему было видно, что ей не хотелось говорить. Но она, видимо, отчетливо понимала, что обратного хода уже нет, и ее молчание было лишь последним мигом внутренней борьбы перед полной откровенностью.
Руки ее, спустившись с лица, снова легли на колени. Она выпрямилась и заговорила строго и печально, словно страдая и в то же время осуждая себя за что-то.
– Понимаете, я танцевала с пяти лет. Ни один школьный концерт не обходился без моего участия. Моим родителям это почему-то не нравилось. Они хотели, чтобы я, как моя мать, стала бухгалтером. Я окончила школу и поступила в кооперативный техникум, но танцевать не перестала, посещала кружки, участвовала в художественной самодеятельности. Ну, сами понимаете…
И вот однажды, когда я училась на третьем курсе, к нам в город приехали коллективы художественной самодеятельности со всего Поволжья, и был большой смотр. Я тоже в нем участвовала. Там и познакомилась с Анатолием. Он занял на том смотре первое место. Его чествовали, как настоящего артиста. Мне тогда было двадцать лет, а ему двадцать семь, но все равно он мне очень нравился. Да что там нравился, я просто влюбилась в него по уши.
После смотра Анатолий пригласил меня в гостиницу. Там мы посидели, выпили немножко, а потом… Ну, сами понимаете. Словом, он стал для меня самым близким человеком. Когда Анатолий уехал, мы начали с ним переписываться. Переписывались полгода, а потом он приехал и забрал меня к себе. Я даже не успела окончить техникум.
Анатолий руководил танцевальным кружком во Дворце культуры химзавода, мы стали танцевать с ним вместе, а еще через полгода поженились, потом получили квартиру. Но жизнь у нас не сложилась.
– Почему? – участливо спросил частный детектив, придвигая свой стул ближе к кровати, на которой сидела собеседница.
Малахова опять побледнела, руки ее нервно задвигались по коленкам.
– Не спрашивайте, пожалуйста… – страдальчески, как-то беспомощно произнесла она, умоляюще посмотрев на Гараева.
– Зина, ведь мы же договорились… – наклонился к ней частный детектив.
– Он пил, пропивал деньги! – прошептала она, почти задыхаясь.
– Неправда. Анатолий, если и пил, не злоупотреблял спиртным. Водка сразу загубила бы его талант.
– Ну, понимаете… Я ревновала его.
– Ревновали? К кому? Ведь вы всегда были вместе, и дома, и на работе.
– Ну, я… я… – Она вдруг дернулась всем телом и, запрокинув голову, неистово забила в грудь маленькими кулачками. – Ну, что вы ко мне пристали! – закричала она, и лицо ее сразу исказилось от прилива ярости и гнева. – Что вам от меня нужно! Уходите отсюда, я не звала вас! Думаете, если защитили меня от хулиганов, можно теперь надо мной измываться!
Она упала в бессилии на кровать, уткнулась лицом в подушку и громко зарыдала. Встав, частный детектив наклонился над ней, с невозмутимым видом погладил ее по волосам и сказал с холодным спокойствием, обращаясь к майору:
– Принеси ей воды, пожалуйста!
Сам отошел к окну и застыл, задумчиво созерцая вымериваемую редкими пешеходами улочку.
Пока майор успокаивал Малахову, частный детектив обдумывал тактику своих дальнейших действий.
Сейчас майор, как истинный знаток женщин, наверняка исправно сделает свое дело, приведет Малахову в состояние равновесия. После такого психологического срыва женщины обычно или говорят все, или не говорят ничего. Ему же надо было, чтобы эта женщина сказала все, и сказала именно сейчас и ни часом позже. Не оставалось ничего, как только действовать.
Когда Малахова окончательно успокоилась, частный детектив вернулся на свое прежнее место, внимательно оглядел сидевшую перед ним с жалким, обреченным видом танцовщицу и сказал тихо и добродушно, словно разговаривал со своей дочерью:
– Сдается мне, Зиночка, что ты здорово натерпелась со своим Анатолием. И влезла ты так глубоко, что одной тебе не выбраться. Давай попробуем решить все вместе! И пьянство, и ревность, о которых ты здесь говорила, – все это чепуха. Дело, похоже, намного сложнее. Мне кажется, Анатолий втянул тебя в какую-то жуткую игру, игру страсти и нечеловеческих наслаждений…
– Постойте! – сказала она вдруг, вытянув вперед руку. – Не говорите больше ничего! Я сама все расскажу. – Слезы все еще лились из ее изумительных глаз. – Понимаете, если я не сделаю этого, я просто сойду с ума.
Она утерла слезы, согнувшись и подперев кулаками подбородок, облокотилась на колени и начала свою исповедь, теперь уже тихо и задумчиво:
– Еще в первые дни, как мы стали жить вместе, Анатолий говорил мне, что в их роду есть какая-то болезнь. Ну, как бы это сказать, их тянет на кладбище, к мертвецам. Я сначала не поверила. И вот однажды мы загорали с ним на пляже, и там утонула одна девочка. Ей было лет десять, помню, вытащили ее из воды, лежит она на песке, посиневшая вся, в одних трусиках, а Анатолий смотрит на нее какими-то безумными глазами и шепчет что-то про себя, а сам трясется весь. Я тяну его, хочу увести подальше от этой девочки, а он ни в какую, уперся, стоит себе и не говорит ни слова. Так и простоял, пока не подъехала «скорая помощь» и не увезла девочку. Он и потом еще долго не мог успокоиться. И мне он почему-то говорил всегда: «Люблю я тебя, Зиночка, больше всего за то, что ты у меня такая маленькая, совсем как ребеночек».
То, что любил, я не сомневалась. Как мужчина был он нежный, темпераментный, не проходило и ночи, чтобы он не обласкал меня. И вот спустя некоторое время с Анатолием стало твориться что-то неладное. Ну, понимаете, он как бы остыл ко мне, потерял свои прежние чувства. Я все не могла никак понять, в чем причина, и однажды ночью, когда мы лежали с ними в кровати, словно чужие, каждый думая о своем, он вдруг обнял меня, прижался ко мне всем телом и стал шептать мне на ушко такие слова: «Зиночка, не думай ничего плохого обо мне, я по-прежнему люблю тебя, но есть у меня к тебе одна просьба. В следующий раз ложись спать чуть раньше меня, вся обнаженная, не накрывайся одеялом и притворись мертвой. Если я даже буду и звать тебя, не откликайся».
Мне даже стало страшно. Но в следующую ночь я так и сделала. Разделась, легла, откинула одеяло, жду его. И вот через некоторое время он подходит ко мне тихо, как тень, кладет мне руку на грудь и шепчет дрожащим голосом: «Зина! Зина!» А я лежу, не шевелюсь, ничего не говорю ему в ответ. И вот он начинает тихонько гладить мое тело, сверху донизу, потом наоборот, а потом вдруг как набросится на меня с диким стоном и давай обнимать меня и целовать, да так, что я чуть не задохнулась в его объятиях. А потом обвили мы друг друга руками – и такое между нами началось…
Я в ту ночь до утра глаз сомкнуть не могла. Было как-то и жутко, и приятно. Ну, понимаете, наверное… А потом Анатолий просил меня сделать так еще и еще. Со временем мы оба к этому привыкли и уже наслаждались любовью каждый день. Но прошло месяца два, и Анатолий снова загрустил. Ему словно опять чего-то не хватало.
Как-то вечером сидели мы с ним, смотрели телевизор, и я спросила, чего он, в конце концов, хочет от меня. Анатолий сказал, что когда я ложусь в кровать и притворяюсь мертвой, то тело у меня бывает теплым, а надо, чтобы оно было холодным, как у мертвеца. Он стал просить меня, чтобы я перед сном прямо в ночной сорочке принимала холодный душ, потом ложилась на пол, возле кровати, и ждала его. Мне было противно все это даже слушать, но я не могла ему отказать и в следующий раз сделала все точно так, как он просил. Но ему и этого показалось мало. Он притащил откуда-то доски, сколотил ящик, похожий на гроб, и стал приучать меня, чтобы после душа я ложилась в мокрой сорочке в этот ящик и изображала из себя мертвую. Затем он подходил ко мне в темноте, вытаскивал из ящика, укладывал на пол – и опять творилось такое…
Жизнь моя превратилась в настоящую пытку. Я стала простужаться, болеть, по ночам мне снились кошмары, будто я тонула или меня хоронили заживо. Иногда мне казалось, что скоро я сойду с ума. А Анатолий все требовал и требовал, а когда я отказывалась, умолял, плакал, иногда со злости избивал меня… Уже потом, когда Анатолий ушел от меня, я разобрала этот проклятый ящик, а доски выбросила. Но пока он был рядом со мной, я терпела, прощала ему все выходки…
– И вы о них никогда никому не рассказывали? – настороженно спросил частный детектив.
Прозвучавший вопрос, казалось, ввел Малахову в замешательство. Сказать или не сказать – колебание явственно отразилось на ее лице, особенно в глазах, которые и загорались, и тускнели. И прошла, вероятно, целая минута, минута тяжелой внутренней борьбы, прежде чем она грустно обронила:
– Рассказывала.
Частный детектив, не отводя глаз от танцовщицы, ждал.
– Понимаете, это случилось, наверное, месяц назад, мы тогда еще жили с Анатолием, хотя отношения наши все ухудшались. Как-то вечером после работы я зашла к подруге, засиделась у нее и возвращалась домой одна, когда было уже темно. Недалеко от дома меня догнали черные «жигули». Там сидел мужчина, здоровый такой, в темных очках, с длинными черными волосами, одет он был в какую-то черную одежду, по-моему, костюм. Он остановился и сказал, что хочет со мной поговорить о моем муже. Он предложил мне сесть в машину. Я сначала испугалась, но этот мужчина говорил со мной как-то спокойно и вежливо, и я поверила ему. Просто мне было интересно, что он скажет о моем муже. Мужчина привез меня в какое-то безлюдное место, где росли лишь деревья, и тут я заметила, что он сразу как-то переменился, стал мрачным и сердитым. Он осмотрел меня с ног до головы и сказал так грубо: «Я знаю, ваш муж – больной человек, извращенец. И вы должны сейчас же рассказать мне все о вашей интимной жизни. Иначе он домой больше не вернется…»
Я увидела, как он вытащил из-под пиджака пистолет и стал гладить его, держа в руке. У меня потемнело в глазах от страха, и, словно в каком-то тумане, я стала рассказывать ему обо всем, и о том, как мы жили с Анатолием, и о том, что он со мной вытворял ночами. А потом… – Танцовщица задрожала вся и сжалась в комочек. – Потом он прямо в машине изнасиловал меня. В извращенной форме. Ну, вы понимаете… После этого я два дня не могла даже ходить… Потом он привез меня на то место, где встретил, и сразу отпустил.
– Вы не запомнили номера его машины? – спросил частный детектив.
– Какое там!.. – махнула рукой Малахова. – До номера ли мне было! Я думала, лишь бы живой остаться. Еле потом до квартиры дотащилась. Анатолий в ту ночь дома не ночевал. Пришел только утром. Весь бледный какой-то, изможденный. Я хотела рассказать ему обо всем, что случилось со мной ночью, но он и слушать не стал, припал к моей кровати, заплакал и говорит: «Я все знаю, Зиночка. Мне срочно нужны деньги. Тридцать миллионов. Меня подозревают в преступлении. Могут посадить в тюрьму. Обещали помочь, если достану деньги».
У нас были кое-какие сбережения, хотели гарнитур купить. Я собрала все деньги и отдала ему. И кольцо обручальное, и серьги золотые – его подарки, тоже отдала. Он извинялся, обещал все вернуть, бормотал что-то, но я уже не слушала. На меня напала какая-то тоска. Хотелось просто умереть.
Малахова медленно провела рукой по лбу, как бы желая стереть из памяти мрачные воспоминания, и продолжала, тихо всхлипывая:
– Но самое страшное случилось потом, примерно через неделю. Я в это время болела гриппом, находилась вечером дома и ждала Анатолия. В последнее время он стал часто пропадать где-то.
Они пришли поздно ночью, Анатолий и тот самый длинноволосый мужчина в темных очках. Анатолий сказал, что они хотят посидеть немного на кухне и поговорить. У меня была температура, я не вставала, лишь объяснила Анатолию, где находятся водка и закуска.
Они сидели до полуночи, все о чем-то говорили и говорили. Потом мне показалось, что они ссорятся. Я не выдержала, встала и тихонько подошла к кухне. Через дверное стекло я увидела, что Анатолий и мужчина разговаривают стоя. Видимо, гость уже собирался уходить, и тут я услышала, как он сказал Анатолию зло и сердито: «Опять ты шастал по кладбищу, придурок, наделал шума на весь город. Сколько раз тебе говорил, прекрати эти ночные похождения…»
А Анатолий ему, словно бы с мольбой: «Прекращу, обязательно. Разреши мне еще один раз, только один раз. Помоги. Ты же знаешь, одному опасно. Подстрахуй меня!»
Тут я вижу, мужчина подошел к нему почти вплотную и как ткнет ему кулаком в живот. Анатолий сразу согнулся, стал опускаться на пол. Мужчина схватил его за волосы, поставил на колени перед собой, расстегнул брюки и… Ну, вы понимаете, что он сделал. Я чуть не упала тогда в обморок. Не знаю, как добралась до комнаты и свалилась на кровать. А Анатолий пьяный уснул на полу.
Утром я сказала ему, что между нами все кончено и чтобы он уходил немедленно.
Вот так все и завершилось, гадко, противно, мерзко…
Закончив свой рассказ, танцовщица с облегчением вздохнула, будто сбросила с плеч тяжелую ношу, и на какую-то минуту застыла в задумчивости.
– С тех пор вы ни разу не видели Анатолия? – не дал ей забыться частный детектив.
– Что? – очнулась она. – Нет, нет, не видела.
– И длинноволосого мужчину тоже?
– И его тоже не видела.
– А этот длинноволосый… Он не назвал своего имени? Может быть, во время разговора Анатолий к нему как-то обращался?
– Нет. Я не слышала.
– Как вы думаете, кто он по профессии? Может быть, вам удалось заметить что-нибудь особенное в его поведении, разговоре, манерах?
– Не знаю, честное слово. Только в ту ночь, когда он меня изнасиловал в машине, он называл себя крупным мафиозником, говорил, что имеет связи с начальством, милицией…
Частный детектив легонько взял ее за руку.
– Ну, я чувствую, вы устали. Извините, что побеспокоили вас и доставили вам столько неприятных минут. – Он отпустил ее руку и чуть помолчал, что-то прикидывая в уме. – Может быть, вы в чем-то нуждаетесь? Говорите, не стесняйтесь, мы вам поможем.
Малахова лишь отрицательно покачала головой.
– Ну, хорошо, – сказал частный детектив. – Я оставлю вам свою визитную карточку. Спрячьте ее и в случае чего позвоните мне. И вот еще что. О нашем визите и содержании беседы не должен знать никто. Даже ваша самая близкая подруга. Иначе вы можете сами для себя создать серьезную угрозу. Потом мы вам обо всем расскажем. Но пока… пока никому ни слова. Вы обещаете?
– Обещаю, – тихо прозвучало в ответ.
Она подняла глаза, и частный детектив, заглянув в них, почему-то сразу поверил ей.
Гараев был у себя дома и ждал майора.
Расследование вступало в последнюю, решающую фазу, и от сыщиков теперь требовалась большая осторожность.
За те полдня, что прошли после встречи с Малаховой, уверенность частного детектива в правильности выбранного ими пути лишь окрепла. Лутфуллин по его просьбе сразу же отправился в пятую городскую больницу, чтобы проверить, действительно ли Малахов, как это утверждал Селиванов, сдавал туда кровь для попавшего в аварию коллеги, если это так, узнать, какой она группы.
Сам же Гараев быстренько связался по телефону с прокурором, и, начав с ним как бы ничего не значащий разговор, осведомился насчет данных о группе крови Рашитова, которые имелись в уголовном деле.
Прокурор, пребывавший, судя по всему, в хорошем расположении духа, хотя и назвал его шутливо Фомой неверующим, но к просьбе его все же отнесся уважительно, прочитав ему вслух нужные строки из судебно-медицинского заключения.
Созвонившись спустя некоторое время с Лутфуллиным и обменявшись с ним полученными данными, детектив был просто ошарашен, узнав, что группа крови у Малахова и Рашитова одинакова. Одинакова, стало быть, и группа спермы.
Это означало, что единственная выдвинутая прежним следствием версия об изнасиловании девочки своим отчимом уже теряла свою категоричность. Теперь предстояло всерьез заняться Малаховым.
И еще. Частный детектив после некоторых раздумий решил подключить к расследованию Селиванова. Для чего? У него созрела интересная идея, для осуществления которой был нужен именно такой человек, как Селиванов, надежный, опытный, а главное, хорошо знающий Малахова.
Майор принял его решение безоговорочно, пообещав поговорить с Селивановым и в случае его согласия приехать с ним вместе.
Поэтому частный детектив на всякий случай прибрался в квартире, сходил в магазин, накрыл небольшой стол.
Да, как и ожидалось, майор пришел не один, а с Селивановым. Были они сдержанны, немногословны, скромно одеты. Тем не менее держались важно и солидно.
Селиванов, видимо, постриг перед встречей бороду. Выглядела она у него на сей раз прибранной и аккуратной.
Частный детектив, пригласив гостей в зал и усадив их за стол, не стал медлить. Сразу открыл бутылку коньяка.
– Кирилл Степанович, – начал он разговор, разливая коньяк по рюмкам, – могу я расценивать ваш приход как выражение вашего желания оказать нам помощь?
– Конечно! – бесхитростно развел руками Селиванов. – Что тут мудрствовать лукаво. Ведь я бывший оперативник.
– Тогда скажите сразу, вы лично не знакомы со следователем Колотовым?
– Нет, и в глаза не видел, – с той же мужицкой прямотой в голосе отвечал Селиванов.
Удовлетворенный ответом, частный детектив поднял рюмку и коротким выразительным жестом предложил гостям выпить.
– Видите ли… – заговорил он, обращаясь к Селиванову, когда опустошенные рюмки опустились на стол. – Хотели мы этого или нет, но уважаемый вами, талантливый танцор Малахов, к сожалению, попал под наше подозрение. И подозрение это, увы, не беспочвенно…
– Да, Вагиз мне рассказал по дороге… – понимающе покачал головой директор.
Частный детектив с чуть заметной улыбкой посмотрел на него.
– И что же, изменилось ли что-нибудь в вашем представлении об этом человеке? По-моему, еще сегодня утром вы готовы были поручиться за него головой.
– Головой не головой, но Анатолий и в самом деле не вызвал у меня никаких сомнений. В последнее время поведение его немного настораживало. Но чтобы дойти до такого…
– Просто вы, вероятно, стали забывать свою службу в милиции, Кирилл Степанович, – на этот раз по-дружески улыбнулся детектив. – Небось, в те времена еще не таких хамелеонов раскусывали… Ну, ладно. Как вы считаете, может Малахов что-нибудь знать о моей конторе и обо мне лично?
– Ничего он не знает, – сказал уверенно Селиванов. – Меня Вагиз еще вчера об этом спрашивал. Я прощупал хорошенько Анатолия. Задавал ему вопросы, делал намеки… Он и представления не имеет о вашей деятельности.
– А может, он просто делает вид?
– Вряд ли. Я бы его раскусил.
– Не думайте ничего плохого, я верю вам, но дело слишком серьезное, чтобы в чем-то не сомневаться. Малахов, судя по всему, действует не один. У него есть влиятельный покровитель. А может быть, и покровители. Времени на долгие раздумья у нас нет.
– Говорите, что я должен делать, – боевито расправил плечи директор, видимо, вновь почувствовав на себе шик милицейского мундира.
– Завтра мы приступаем к завершающей операции. Все начнется ночью и ночью же должно закончиться. – Он повернулся к майору. – С тобой, Вагиз, мы на денек расстанемся. Ты будешь пока лишь наблюдать за нашими действиями со стороны. Встретимся с тобой вечером. Главное, не спускай глаз с владельца черных «жигулей». И подстраховывай нас, подстраховывай ежеминутно.
Частный детектив, задумавшись, напряженно сузил глаза.
– Мы должны быть очень осторожны. Если меня узнают или что-то пронюхают, операция будет обречена на провал. А суть ее заключается в следующем…
Утром в кабинет директора Дворца культуры, который сидел, мирно беседуя с обаятельным молодым человеком, вошел одетый в синие потертые джинсы и спортивную куртку сумрачный мужчина в очках, тихо поздоровался с директором, его собеседником и сел за стол.
На лице его лежала печать глубокой озабоченности и скорби.
– Сочувствую, Артур, – угрюмо, как бы боясь смотреть ему в глаза, сказал директор. – Когда ты позвонил мне, я был просто в отчаянии. И надо же случиться такому!
Директор вздохнул и, посмотрев на сидевшего с недоуменным видом молодого человека, сказал:
– Вот, познакомься, Анатолий. Это – Сажин Артур Леонидович. Мой давний приятель. Мы когда-то вместе служили с ним в армии. По пути в Красноярск у него умерла дочь…
– Сочувствую… Анатолий… Малахов, – несколько растерянно проговорил молодой человек.
Сажин лишь скорбно покачал головой.
– Да, все произошло неожиданно, – произнес он дрогнувшим голосом. – Мы ехали из санатория. Марина там как будто поправилась. И вдруг этот приступ удушья в поезде, во время стоянки. Пришлось срочно вызвать скорую помощь и прервать дорогу. Врачи сделали все, что от них зависело. Но, увы, Марина через полчаса скончалась. Комбинированный порок сердца…
Сажин задрожал, закрыл глаза. Но уже в следующее мгновенье, подавив нахлынувшее волнение, он вынул из нагрудного кармана фотографию, долго всматривался в нее, затем, мучительно поморщившись, положил ее на стол перед Селивановым.
Тот взял фото и, держа перед собой, застыл в задумчивости.
Очаровательная девушка лет двенадцати, в гимнастическом трико, с большими темными глазами и кольцами темных кудрей с радостной улыбкой смотрела куда-то в вышину. Была она стройна, прекрасно сложена. Чуть поодаль, рукоплеща и восхищенно улыбаясь, сидели зрители…
– Красавица!
Тяжело вздохнув, Селиванов передал фотографию Малахову. Тот будто неохотно взял фотоснимок и сразу переменился в лице. Оно как бы напряглось, чуть побледнело, глаза молодого артиста загорелись, ноздри неестественно задвигались, словно принюхиваясь к чему-то.
Он быстро положил фотографию на стол.
– Марина занималась художественной гимнастикой, – с той же неподдельной грустью молвил Сажин. – Она уже почти выполнила норму кандидата в мастера спорта. И тут эта болезнь. Длительные, изнурительные тренировки, видимо, подорвали ее здоровье… Родители Марины погибли в Афганистане, когда она была еще маленькой. Марина по отцу приходится мне племянницей. Сначала она находилась в детдоме, потом, когда умерла моя жена, я удочерил Марину. Скажу вам честно, она была мне дороже родной дочери…
Казалось, еще мгновение – и из глаз несчастного польются слезы. Но Сажин, видимо, относился к людям со стальной волей. Он лишь весь напрягся и, стиснув зубы, опустил голову.
– Успокойся, Артур, – по-дружески, увещевательно сказал Селиванов. – Ты же знаешь, сколько ни сокрушайся, а она уже не воскреснет. Значит, ты все-таки решил похоронить ее здесь?
– Да, везти ее в такую жару в Красноярск… Я уже давно собирался переехать сюда жить. Съезжу домой, приведу в порядок свои дела и через месяц, другой вернусь обратно. Что ни говори, здесь прошла моя юность.
– Разрешение на похороны у тебя, кажется, уже есть?
– Да. Ее не стали даже вскрывать. К счастью, у меня с собой была ее амбулаторная карта.
– А где покойная?
– Пока еще в больнице. Я просил врачей подождать полдня.
– Жаль, очень жаль девочку. – Взяв опять фотографию в руки, Селиванов грустно покачал головой: – Подросла бы, такой невестой стала… Будем хоронить сегодня?
Сажин посмотрел на часы.
– Да, думаю, перед полуднем. А пока надо съездить в бюро погребальных услуг, подыскать место на кладбище…
– Хорошо. Машину и людей я тебе выделю. – Директор с нескрываемой надеждой посмотрел на Малахова. – Наши парни, я думаю, помогут, так ведь, Анатолий?
Малахов встрепенулся, преданно прижал руки к груди.
– Какие могут быть разговоры, Кирилл Степанович! Сейчас же скажу ребятам. Только съездим переодеться, и сразу же за дело. Человек пять хватит?
Селиванов молча кивнул.
– А оркестр? – спросил неуверенно Малахов.
– Какой уж там оркестр! – негромко и обреченно произнес Сажин. – Не надо никакой шумихи. Пусть все свершится тихо и спокойно…
Как бы завершая разговор, Селиванов уперся ладонями о стол.
– Ладно, Анатолий, ты пока иди, договаривайся с ребятами, а мы с Артуром Леонидовичем съездим, закажем гроб, посмотрим место на кладбище. Потом я пришлю за вами машину.
– Хорошо, Кирилл Степанович! – послушно, словно исправный ученик, сказал Малахов и, живо поднявшись с места, вышел из кабинета…
– Уф! – устало выпустил изо рта воздух частный детектив, сняв очки и проведя рукой по вспотевшему лбу. – Не представляю, как могут люди весь день ходить и работать в очках. Да еще эти чертовы джинсы. Запарил все свои мужские достоинства…
– Бог с ними, с этими достоинствами. Зато все, по-моему, идет хорошо, – довольно потер руки Селиванов. – Лишь бы не оплошать с этими похоронами.
– Не оплошаем, – задумчиво побарабанил пальцами по столу частный детектив. – Лутфуллин так уже, наверное, все подготовил. И гроб, и тело, и могила – все, я думаю, будет как на настоящих похоронах…
Четверо дюжих молодцов из Дворца культуры, среди которых выделялся ростом и благородной осанкой Малахов, извлекли из кузова машины обшитый красной материей, заколоченный наглухо гроб и, водрузив его на плечи, двинулись через открытые ворота в глубь кладбища.
Там, на краю свежевырытой могилы, их уже ожидали Гараев, вынужденный все еще играть роль убитого горем дядьки, и Селиванов.
Рядом с ними на земле стоял небольшой, сваренный из легкого металла, окрашенный серебристой краской надгробный памятник с надписью и фотографией улыбающейся девочки.
Гроб аккуратно поставили на краю могилы. Все застыли в скорбном молчании.
Гараев через разделявшую их могилу посмотрел на Малахова, и ему почему-то стало жаль его.
Молодой, красивый, одаренный, возможно, подверженный какому-то тяжкому, мучительному недугу, он, конечно, и не подозревал, как ловко его сейчас заманивают в хитро расставленную ловушку.
Вправе ли он был сейчас осуждать Малахова как преступника? Да, наверное. Действия Малахова, с какой бы стороны их ни оценивать, несомненно укладываются в рамки преступления, и как садист, некрофил, он представляет безусловную опасность для окружающих. Но были, видимо, в жизни и судьбе этого человека еще и какой-то рок, какое-то наваждение, исходившие из ада, ниспосланные самим дьяволом. И устоять против них он, очевидно, был не в силах – даже осознавая порочность и пагубность того, что замышлял и творил.
Именно это вызывало к нему жалость, жалость и отвращение одновременно.
Селиванов легонько подтолкнул его плечом.
– Вы скажете что-нибудь, Артур Леонидович?
Частный детектив сделал вид, что действительно хочет сказать что-то, но у него не хватает на это сил. И закрыв рукой лицо, он лишь повернулся и, отойдя на несколько шагов в сторону, замер в неподвижности, склонив голову на грудь.
Двое спустились в могилу, двое других стали осторожно опускать гроб.
Прошло еще несколько тягостных мгновений, и по крышке гроба глухо забарабанили комья сбрасываемой земли…
Была ночь. Тишина стояла поистине мертвая, мертвая не только потому, что не слышалось ни единого звука, ни единого шороха. А потому еще, что была эта ночь настоящая кладбищенская, державшая в своих объятиях все уголки старого кладбища: и теснившие друг друга вековые деревья, и различные по форме каменные надгробья, и кресты, похожие в темноте на людей, застывших с разведенными руками.
Казалось, даже луна в ночном небе светила как-то тускло и настороженно, словно застряв в полоске темной тучи и выжидая чего-то.
Частный детектив и майор, замаскировавшись в кустах, уже почти час наблюдали за небольшой поляной, где среди старых могильных плит и камней чуть высился свежий холмик с серебристым конусом на вершине.
Частный детектив знал, что, по приметам мистиков, полная луна, прикрытая темной тучей, не предвещает ничего хорошего. Но на этот раз он почему-то был уверен в успешном исходе задуманной операции. Растравленный рассказами о погибшей девочке, ее фотографией и искусно организованными похоронами, маньяк должен был рано или поздно явиться сюда в поисках заветной плоти. И здесь его ожидала западня. Что касается побега, то он исключался. Кладбище со всех сторон было блокировано сотрудниками милиции.
И вот желанный миг. Заработала находившаяся при майоре портативная рация. Начальник угрозыска и частный детектив разом припали к ней. Находившийся в засаде с наружной стороны оперативник сообщал, что к кладбищу подъехали черные Жигули, из которых вышла молодая женщина с лопатой и через имевшийся проем в ограде пробралась на территорию кладбища, а водитель остался в салоне машины.
Майор приказал следить за водителем и, в случае попытки уехать или покинуть машину, задержать его.
Едва начальник угрозыска отключил рацию, как в кустах, на краю поляны, промелькнула чья-то тень.
Сыщики насторожились.
Тень тоже замерла, как бы прислушиваясь к чему-то.
Еще несколько секунд – и из-за кустов на поляну вышла высокая стройная женщина. Она была в брюках и рубашке. Бледное при лунном свете лицо окружали кольца белокурых волос.
Женщина держала в руке лопатку.
Подойдя к холмику, под которым должна была покоиться похороненная днем девочка, она ударом ноги опрокинула стоявший на нем металлический конус и, взявшись за лопату, начала с каким-то остервенением раскапывать могилу.
Майор двинулся было вперед, но частный детектив мягким движением руки остановил его: рановато, мол, еще.
Блондинка между тем работала лопатой, как заправский землекоп. Прошло лишь несколько минут, а она уже стояла по колено в яме, лишь ее тяжелое прерывистое дыхание указывало, с каким трудом ей давалась эта работа.
Не легче было и сыщикам. От волнения и напряжения по их лицам струился пот.
И вот над поверхностью земли уже возвышается лишь верхняя часть ее туловища.
Частный детектив тихонько хлопнул майора по плечу. Оба, раздвинув кусты, выскочили на поляну.
– Стоять! – скомандовал майор, выставив вперед руку с пистолетом, и блондинка, выскочив с ловкостью кошки из могилы, встала напротив них, держа лопату наперевес.
– А ну, мадам, бросай лопату! – потребовал майор. Частный детектив был рядом.
Блондинка постояла некоторое время, вперив в них испуганные глаза, потом, медленно разжав руки, уронила орудие наземь.
Майор шагнул вперед, намереваясь отшвырнуть лопату ногой. В то же мгновение блондинка с яростным визгом взметнулась вверх и, проделав в воздухе замысловатое вращение, каблуком ботинка зацепила подбородок майора. Тот замотал головой и попятился назад.
Частный детектив, казалось, предвидел эти события и был наготове. Подскочив к блондинке, он замахнулся, норовя ударить ее сверху кулаком по ключице, но блондинка отвела его руку. Неожиданно ее нога приподнялась выше головы, готовая опуститься с силой и пробороздить лицо Гараева, но частный детектив успел увернуться.
В это время успевший прийти в себя майор, схватив блондинку сзади, лихо завернул ей за спину руки, и она, вскрикнув, согнулась, наклонившись вперед, – и тут ее чудные белокурые волосы, вдруг отделившись от головы, упали на землю.
Майор, отшвырнув ногой лежавший на земле парик, заставил противника выпрямиться, и перед частным детективом предстал танцовщик Малахов с искаженным от боли и ненависти лицом.
На его руках мгновенно защелкнулись наручники.
– Ну, что, Малахов, не удалось вам на этот раз полакомиться мертвечиной? – прерывисто дыша, проговорил частный детектив. – Да, не смогли, не смогли вы вовремя остановиться. А ведь к вашим услугам была целая армия психологов, психиатров, сексопатологов. Хватило бы, возможно, нескольких сеансов гипноза, психотерапии. А теперь вот…
– Меня расстреляют? – подавленным, чуть дрожащим голосом произнес танцовщик.
– Ну, почему же! – беззлобно сказал детектив. – К счастью, вы не успели сделать ничего такого, за что вас можно было бы расстрелять. Но не попади вы в наше поле зрения, могло бы случиться и непоправимое. Теперь все решат следствие и суд. Ваша искренность и раскаяние, если вы возьмете их себе в союзники, я думаю, могли бы сослужить вам неплохую службу.
– Я расскажу, все расскажу! Моя попытка сопротивляться была, конечно, глупостью. Я измучен. Я совсем измучен… – Последние слова Малахов произнес почти шепотом, и по его побледневшим щекам потекли слезы.
Он искоса посмотрел на стоявшего в угрюмом молчании майора.
– И я открою вам свою тайну, вам, не этим… Я знаю, вы тонкий психолог, раз сумели все это раскрутить. Не могу сказать, когда вселился в меня этот бес. Но я боролся, честное слово, боролся. Я хотел быть таким же, как и все. Я также, как и другие, любил девочек с русыми косичками. Самых обыкновенных, шаловливых, игривых, в простеньких платьицах. Я любил их, как мальчишка, как самый простой парень, и мне не нужно было от них ничего сверхъестественного.
Но чем взрослее я становился, тем более меня одолевали какие-то чувства, смутные, непонятные, они превращали меня в раба, овладевали всем моим существом, всем разумом.
Я выходил вечерами в город, долго блуждал в одиночестве по шумным, живущим своей жизнью улицам, видел огни, яркие, разноцветные, слышал музыку квартир, ресторанов, слышал бренчанье гитар на полутемных парковых аллеях, невнятные бормотанья, надрывный смех и стоны, доносившиеся из кустов. В ноздри мне били запахи вин, духов, нашпигованных травкой сигарет, сменявшиеся другими – сточных канав, мусорных свалок и терпкого женского пота. И от всего этого веяло какой-то фантасмагорией, какими-то неимоверными сексуальными извращениями…
Наверное, мне в такие минуты был нужен сильный человек рядом, какой-то сильный тормоз или, по крайней мере, лекарственный настой, способный подавить все эти пагубные ощущения.
Но вы же знаете, наше общество больное. Оно не устраняет пороки, оно, наоборот, обостряет их, обостряет своим несовершенством, своей жестокостью, своей убогостью.
И однажды, когда я на улице увидел труп девочки, случайно попавшей под автомобиль, ее жалкое, неподвижное, согнувшееся тело с выступающими сквозь тонкое платье упругими юными формами, внутри меня мгновенно что-то вспыхнуло, будто обожгло там все, вспыхнуло и затем затухло, и с этого времени этот то мгновенно вспыхивающий, то затухающий пожар внутри себя я стал чувствовать всякий раз, когда видел маленькое неподвижное тело, в котором перестала теплиться жизнь, которое источало мертвенный холод…
Знали бы вы, как я ненавидел себя! Сколько раз я хотел рассчитаться с собой, уйти в царство мрачного Аида, чтобы не мучить себя и других!
Моя Зинаида! Как я любил ее! Как я мучил эту бедняжку, будь я трижды проклят! И как я мучился сам. И мучаюсь сейчас…
В это время из-за кустов, с той стороны, откуда выходил недавно Малахов, появились сотрудники милиции. Они вели под руки коренастого, широкоплечего мужчину, облаченного в черный костюм.
Когда они приблизились, один из сотрудников, выступив вперед, подошел к майору и передал ему черный косматый парик и темные очки.
– Вот, товарищ майор. Это его маскарад…
– Сопротивлялся? – спросил майор, рассматривая трофеи.
– Да нет. Побрыкался немного, но мы его быстро успокоили… – покосился на задержанного оперативник.
– При нем было оружие?
– Да. Пистолет. Он вышел из машины, зарядил его, хотел зайти на кладбище. Тут мы его и цапнули.
Велев сотрудникам отвести Малахова в сторонку, сыщики подошли к задержанному.
– Привет, Колотов! Ах, ты, оборотень! Пидор вонючий! – сразу насел на него майор, но Гараев решительным жестом остановил его.
– Не горячись, Вагиз! – Он вплотную приблизился к плененному следователю. – Что-то вид у вас неважный, Колотов. В тот раз вы выглядели куда импозантней!
– Это недоразумение! Оно сразу разрешится, как только мы приедем в управление, уверяю вас! – краснея и расправляя по привычке плечи, сказал Колотов. – Я выполнял оперативное задание. Отсюда парик и все прочее. Я давно уже выслеживал эту… эту… – Он с ненавистью посмотрел в сторону Малахова и сделал паузу, как бы подбирая нужное выражение. – Эту шлюху в образе мужчины!
– Да, мы знаем, что когда работники ГАИ случайно останавливали вас на улице, вы им так и объясняли, выполняю, мол, оперативное задание, предъявляли служебное удостоверение. Это позволяло вам действовать вероломно, безнаказанно. Вы возмущаетесь, но скажите, разве позавчера, у вас на даче, мы видели не эту, извините, шлюху в образе мужчины?
– Конечно нет! Они просто похожи. Та была женщиной, клянусь! – воспрянул Колотов, пытаясь освободиться от державших его сотрудников милиции.
Частный детектив повернулся к Малахову. Тот сразу потупил взор, зябко повел плечами.
– Врать бесполезно, Арнольд, – сказал он. – Ты погубил и меня, и себя. Тебе надо было сразу арестовать меня тогда…
– Сука! Проститутка! – заорал на него Колотов, но стоявший за его спиной оперативник, обхватив его сзади за шею, надавил на горло, и следователь тут же умолк.
– Вы ведете себя неразумно, Колотов, – сказал сурово частный детектив. – К чему вся эта шумиха? Мы выстроили все события в одну логическую цепочку. Сразу скажу, недостающих звеньев в ней нет. Вот как все было. Когда Рашитов с Дмитриевым везли умершую девочку в больницу, в пути им случайно повстречался Малахов. Рашитов, будучи знаком с ним, остановился, однако взять его с собой отказался, почему, объяснять не надо. Узнав, что в машине мертвая девочка, Малахов, страдавший ярко выраженной некрофилией, на ходу вскочил в кузов, совершил совокупление с трупом девочки, затем на ходу выпрыгнул из машины.
Начав расследование дела, вы вначале еще ошибочно, неосознанно уцепились за одну-единственную версию, из которой вытекало, что падчерицу изнасиловал и убил ее отчим Рашитов.
Затем путем побоев, угроз и запугивания вы добились от него признания и побудили несчастного к самоубийству, подсунув ему кусок бельевой веревки. Заслуга в раскрытии так называемого тяжкого преступления, естественно, принадлежала вам. Вас ожидали поощрения, награды…
Но попавшую вам в руки козырную карту надо было разыграть до конца.
Вы уже знали о Дмитриеве, хотя в протоколе допроса Рашитова умышленно не упомянули о нем. Допросив Дмитриева, вы вышли на «Танцора», но опять же оформлять официально протокол не стали, а чтобы не было, так сказать, утечки информации, напоили страдавшего хроническим алкоголизмом Дмитриева водкой и ловко спровадили его в психбольницу. Установив затем, что «Танцор» – это работник Дворца культуры Малахов, вы подкараулили ночью его жену, увезли на машине, изнасиловали и выведали от нее все, что было нужно о Малахове, и узнав, конечно, и о его пагубном пристрастии к мертвым девочкам. С этого времени вы систематически шантажировали Малахова. Получили от него взятку, затем, применяя шантаж и угрозы, стали использовать его для удовлетворения своих гомосексуальных потребностей.
Являясь сами гнусным извращенцем, вы делали вид, что не осуждаете Малахова за его извращенческие наклонности. И когда он после неудачи с раскапыванием трупа действительно умершей и захороненной девочки попросил вас о помощи, вы как будто бы не отказали ему и пообещали содействие. Но на уме у вас было другое. Просто вы хотели от него избавиться, убить его в тот момент, когда он будет раскапывать могилу, убить, чтобы навсегда замести свои следы. И сегодня это, возможно, и произошло бы, если бы мы не помешали вам.
Впрочем, вы можете с нами и не согласиться. Но боюсь, вам будет трудно устоять против фактов. Поэтому думайте сами!
Частный детектив кивнул майору, и тот дал оперативникам команду увести задержанных.
– Ну, что, дело сделано, старик! Спасибо тебе, – сказал частный детектив майору, когда они вышли с кладбища и ему подкатили стоявшую в укрытии машину. – Приходите завтра ко мне с Селивановым. У нас еще осталось недопитая бутылка коньяка. И вот еще что. Когда начнете расследование, не забудьте изъять из дачи Колотова бельевую веревку. Та, что в ванной. И будьте осмотрительны. Как-никак, а все-таки придется сажать на скамью подсудимых племянника мэра…
Телефон зазвонил в одиннадцать дня, когда частный детектив и майор, сидя за столом, молча, мелкими глотками отпивали из маленьких чашечек дымящийся кофе.
Положив чашку и взглянув мельком на майора, частный детектив поднял трубку.
– Да, я слушаю вас! – проговорил он привычно и спокойно.
– Здравствуйте! – донесся до него чей-то тихий, притягивающий своей учтивостью голос. – Это частный детектив Гараев? Я не ошибся?
– Не ошиблись. Говорите смелее, пожалуйста! – подбодрил незнакомца Гараев, поудобнее располагаясь на стуле.
Майор тоже положил чашку с недопитым кофе на стол и, откинувшись на спинку стула, устремил внимательный взгляд на частного детектива.
– Ну, тогда здравствуйте еще раз, – прозвучало на другом конце провода. – Моя фамилия Краюхин. Я долго искал ваш телефон и адрес. И вот, наконец… Вы знаете, мне необходимо встретиться с вами. Хочу сразу предупредить, разговор предстоит сугубо конфиденциальный.
– Он связан с каким-нибудь преступлением? – чуть вскинул брови частный детектив.
– Да как бы вам сказать… – замялся незримый собеседник. – Впрочем, не исключено. Но лучше обо всем при встрече…
– Хорошо. Приезжайте. Надеюсь, присутствие находящегося у меня сейчас начальника отдела уголовного розыска не помешает нашему разговору? Мы с ним вместе работаем.
– Нет, ничуть, – глухо кашлянул говоривший. – Может быть, это даже к лучшему. Я на машине и прибуду буквально через пять-шесть минут.
– Жду вас!
Измерив задумчивым взглядом пространство кабинета, Гараев медленно положил трубку и посмотрел на майора чуть смеющимися глазами.
– Ну, вот, видать, с легкой ноги ты прискочил сюда. Будто все знал заранее. Чувствую, опять придется нам с тобой разгрызать завязанный кем-то узелок. Краюхин какой-то звонил. Говорил спокойно, но в голосе – боль и нетерпение. А это, сам знаешь, всегда предвещает какую-нибудь длинную и непростую историю. – Гараев на миг задумался, посмотрел исподлобья на майора. – Что там у тебя с начальством? Слышал, были какие-то осложнения…
Майор как-то грустно улыбнулся.
– Были, Булат Рахимович. Ты же знаешь нашу систему. Действуй строго по инструкции, не своевольничай, следуй только проторенными и хорошо проверенными путями – и будешь тогда образцовым милиционером. А тут, видите ли, не укладывающиеся в традиционные рамки самодеятельность и инициатива, контакты с частным сыском… Ты думаешь, случайно ушли в последние годы из наших органов лучшие профессионалы?
– Увы, все это мне хорошо знакомо, Вагиз, – произнес чуть угрюмо частный детектив. – Одного никак не могу понять, почему у нас не ставят во главу угла результат? Разве не он является мерилом всякой деятельности? Взять, к примеру, наше сотрудничество. Да, я – частный детектив. Работаю за гонорары. Но разве не мы с тобой, действуя сообща, сумели раскрыть ряд сложных, возможно, безнадежных преступлений? Следуя здравому смыслу, тебя не упрекать, а как индийского магараджу по улицам на слонах возить надо!
Майор лишь засмеялся. Он хотел сказать что-то, но в это время со стороны улицы послышался звук остановившегося автомобиля, и сыщики, умолкнув оба, стали ждать.
Через полминуты в кабинет, глухо кашлянув в кулак, вошел маленький, сухощавый старикашка лет семидесяти, со смуглым, загорелым лицом и светлыми, еще не потерявшими свежего блеска глазами. У него был благородный высокий лоб. Из-под надетого чуть набекрень берета свисали длинные седые волосы.
Впрочем, маленькая фигура и хилый вид не мешали посетителю выглядеть настоящим франтом. Эту видимость ему придавали хорошо сидящий на нем бледно-голубой костюм, сияющая белизной сорочка, яркий, изрисованный замысловатыми узорами галстук и сверкающие белым лаком туфли.
– Здравствуйте, господа! – произнес старик тихим, учтивым голосом и, получив в ответ не менее учтивое приветствие, прошел по приглашению сыщиков в глубь кабинета и сел в кресло, предложенное ему хозяином кабинета.
– Гараев Булат Рахимович, – на этот раз воочию представился ему частный детектив и, указав на сидевшего рядом майора, добавил:
– Будьте знакомы! Это начальник отдела УВД Лутфуллин Вагиз Ахметович.
– Очень приятно, – кивнул посетитель, оглядев обоих коротким, но цепким взглядом. – А я, как уже представлялся, Краюхин. Краюхин Юрий Михайлович. Художник.
– Художник? – сказал Гараев. – Первый раз вижу здесь настоящего живого художника. Что ж, рад познакомиться. И уж коли так вышло, то позвольте поинтересоваться, в каком жанре вы работаете?
– О, вы не поверите! – оживился сразу старик, обнажив в улыбке ровные и судя по всему еще крепкие зубы. – Я, видите ли, немного мистик. Когда-то один мой друг, маг и экстрасенс, научил меня медитировать, выходить, так сказать, из своего тела и совершать астральные путешествия в иные миры. Вы знаете, эти миры удивительны и прекрасны. Я там все разглядываю, запоминаю, а когда возвращаюсь обратно, переношу все увиденное и запомнившееся на полотна. Словом, работаю в жанре космической фантастики.
Сыщики мельком переглянулись между собой и улыбнулись, как бы сразу разгадав мысли друг друга.
– Понимаю вас… – видимо, уловив смысл их улыбки, произнес художник. – Вы, вероятно, подумали, пришел какой-то сумасшедший старик и пудрит нам мозги, попусту отнимает у нас время. Но я говорю вполне серьезно. Я – художник и работаю именно в этом жанре. И не стану скромничать, даже достиг кое-каких успехов. Имею дипломы, почетные звания. Мои картины выставлялись даже в Америке…
– Не обижайтесь, – сказал виноватым голосом частный детектив. – Но воспринять то, что вы говорите, действительно, трудно, хотя и о медитации, телекинезе и прочих причудах сейчас уже пишут, как о вещах, вполне обычных, даже в солидных журналах. Надеюсь, сможем когда-нибудь познакомиться с вашими удивительными творениями. Но, вероятно, вы пришли к нам побеседовать отнюдь не о живописи и космической фантастике. Скажите, что привело вас в нашу скромную обитель?
– Скромную обитель? Не скажите, – по-старчески мило и добро улыбнулся художник. – О вашем учреждении в народе ходят слухи, не менее фантастические… Но вы правы, я пришел сюда не для рекламирования своего творчества. Дело куда более серьезнее. Видите ли… Видите ли, три года назад умерла моя жена. Я похоронил ее на Варламовском кладбище…
Гараев заметил сразу, как на лицо майора легла тоска. Глаза его как бы говорили: «О боже! Опять это кладбище!»
В памяти майора, видимо, еще были свежи воспоминания о недавней кладбищенской драме, связанной с изобличением и поимкой сексуального маньяка и действовавшего с ним заодно милицейского оборотня.
– Сами видите, я уже не молод, – продолжал между тем художник, с грустью разглядывая свои покоившиеся на коленях тонкие худые руки. – Уход из жизни моей любимой жены стал для меня невосполнимой потерей. После ее смерти я регулярно, один раз в неделю навещаю ее могилу. Однако речь пойдет не обо мне и моей жене…
Рассказчик сделал небольшую паузу, как бы передохнув после вступления и собираясь перейти к главному.
– Дело в том, что рядом с могилой моей жены находилась могила некого Ситникова Александра Георгиевича, родившегося в 1966 году и умершего пять лет назад. Внешне она ничем не отличалась от других захоронений. Обычная металлическая ограда, стела, отлитая из цемента и мраморной крошки, табличка с надписью. И вот, представьте себе, месяца два-три назад на этой могиле… то есть, я хотел сказать, на стеле появляется другая табличка. Тот же год рождения, та же дата смерти, но получается, что в могиле уже покоится не Ситников Александр Георгиевич, а Леонтьев Генрих Михайлович…
Видя разочарование на лицах сыщиков, художник остановился и упреждающе выставил вперед чуть дрожащие ладони.
– Погодите, не спешите, пожалуйста, сразу успокаивать меня, что в этом нет ничего особенного, время смутное, всякое случается, бывает, даже могилы исчезают, на их месте появляются другие. Все это так. Я, по правде говоря, прежде чем прийти сюда, побывал в милиции. Там просто посмеялись. Чего, говорят, отец, ходите, мертвых ворошите, тут еще и с живыми разобраться не можем. Но вы послушайте, послушайте, что я скажу дальше. То, что на стеле появилась другая табличка, возможно, не Бог весть какое диво. Но вот что странно. Могилу эту раньше навещали две женщины, одна высокая, смуглая, седая, другая – толстая коротышка с бледным круглым лицом и большими голубыми глазами. Приходили они всегда вместе, долго стояли возле могилы, иногда плакали. Но с того времени, как на стеле сменилась табличка, приходит туда только одна: высокая, смуглая. Все время плачет, причитая: «Прости меня, сынок, прости»… Странная история, вам не кажется?
Художник замолк, посмотрев в глаза сыщикам.
– И что же вы думаете по этому поводу? – спросил частный детектив на этот раз вполне серьезно, кажется, начиная понимать озабоченность и встревоженность этого милого почтенного человека.
– Что я думаю… – задумался старик. – Вы знаете, и сказать страшно, что я думаю. Только, пожалуйста, не сочтите это за бред, плод больного воображения.
Сунув руку под лацкан пиджака и покопавшись во внутреннем кармане, художник извлек оттуда блокнот, не торопясь полистал его, и найдя нужный лист, вырвал его и протянул Гараеву.
– Вот, взгляните.
Взяв листок, Гараев увидел на нем рисунок.
Это был искусно выполненный черным карандашом портрет молодого мужчины. Широкое скуластое лицо, темные вьющиеся волосы, большие, смотрящие с решимостью глаза, чуть вздернутый нос, толстые, мясистые губы.
– Кто это? – тихо спросил Гараев, подняв глаза на Краюхина.
– Не знаю, – ответил тот. – Медитируя на днях, я совершил астральное путешествие, на этот раз не на небеса, а на кладбище. Вообще-то делать это не рекомендуется. Кладбище – это скопище всевозможных темных сущностей, и твое астральное тело может застрять там, не вернуться обратно. Но я проделывал все это под контролем одного опытного учителя. Так вот, представьте себе кладбище, озаренное молочным лунным светом. Могила. Она словно прозрачная, и в ее глубине лежит человек. Зависнув в воздухе, я как бы пронизываю ее взглядом насквозь. И вдруг невесть откуда появляется еще один человек. Скорее, облик человека, ни живого, ни мертвого. Он кружит высоко над могилой, затем опускается и начинает медленно надвигаться на меня. Я всматриваюсь в его лицо, хорошо различаю его черты; с каждым его приближением отодвигаюсь назад, и тут меня словно подхватывает какой-то вихрь, несет куда-то, легкий толчок – и я снова в своем теле. Учитель, опекавший меня, говорил потом, что я был на грани гибели… Но не это главное. Потом я сделал по памяти рисунок. Того самого субъекта, прилетевшего на кладбище и пытавшего напасть на меня. Этот рисунок вы держите в руках. Одно вам скажу, господа, с этой могилой творится что-то неладное…
То, что говорил старик, в сущности походило на бред. Но с другой стороны, Гараев, как опытный сыщик, не раз сталкивавшийся на своей стезе с самыми невероятными событиями и фактами, привык относиться к ним терпимо, а иногда даже и с некоторой долей любопытства. Да и об удивительных способностях экстрасенсов, провидцев, их помощи в раскрытии различных преступлений ему приходилось слышать и читать немало. Все это заставляло частного детектива проявлять сдержанность и терпимость в отношении этого странного посетителя, которого уже успели принять за умалишенного.
Был сдержан на этот раз и Лутфуллин, обычно привыкший в таких случаях прерывать собеседника какой-нибудь репликой или безобидной шуткой.
– Ну, хорошо, – сказал после некоторого раздумья частный детектив, передавая рисунок майору, – будем считать, что все, что вы здесь говорили, является правдой. Но скажите, если это был дух, то дух какого преступления витает над этой могилой? Убийства, ограбления, другого злодеяния?
– Не знаю, – вздохнул, опуская глаза, художник. – Но что-то есть там, мрачное, жестокое… Я это чувствую всем своим существом, но не могу выразить в словах. Я – всего-навсего художник. Чтобы добраться до истины, нужна ваша рука, рука профессионала…
– Сложную вы нам задаете задачку, – задумавшись, побарабанил пальцами по столу Гараев. – Как частный детектив, я, конечно, вправе взяться за любое дело. Но вы должны понять всю ответственность предстоящего. Придется ворошить старое, говорить с родственниками покойного… или покойных, кто их знает. Возможно, потребуется эксгумация…
Он не стал дожидаться реакции художника на его слова и обратился к Лутфуллину:
– А что вы думаете по этому поводу, Вагиз Ахметович?
Майор пожал плечами.
– Думы здесь приходят разные, и всякая мысль находит свое оправдание, – сказал он и тут же обратил взгляд на художника. – Меня интересует вот что, Юрий Михайлович. Вы – художник. Почему вы все-таки остановились на криминальной версии этой могилы и всех ваших видений? Скажите, вам приходилось сталкиваться с преступлением?
– Видите ли… – чуть помялся старик, угрюмо сдвигая брови. – Когда-то в молодости со мной произошла одна неприятная история. Не стану рассказывать всех подробностей. Но из-за моей трусости, малодушия пострадала одна невинная женщина. После этого случая я поклялся, что, пока жив, искуплю свою вину и буду воспрепятствовать всякому злодеянию, кем бы оно ни совершалось. И вот, кажется, мне представился случай сдержать свою клятву.
– Да… – лишь обронил майор.
– У вас есть сейчас время? – спросил частный детектив, обращаясь к Краюхину.
– Конечно, – сразу отозвался художник.
– Давайте съездим на это кладбище, – сказал, поднимаясь из-за стола, частный детектив. – Посмотрим, что за могила, и там все решим. Если не возражаете, Юрий Михайлович, ваш рисунок я возьму с собой.
Варламовское кладбище находилось на городской окраине. Недалеко от него под сенью высоких старых берез раскинулся небольшой поселок, соединенный с городом автомобильной дорогой и целой сетью теряющихся в рощицах и оврагах проселочных дорог.
Конечно, это было далеко не столь большое и ухоженное городское кладбище, куда люди приходят иногда просто поглазеть на памятники и могилы известных людей, но все же и не такое бедное и убогое, чтобы быть заброшенным.
Оставив машины на стоянке, сыщики вслед за художником прошли через ворота в глубь кладбища, шли сначала по аллее, затем по узенькой, петлявшей среди могил и кустарников дорожке, пока Краюхин не привел их к свежевыкрашенной могильной ограде, внутри которой возвышалась серая отшлифованная стела с металлической табличкой посередине.
Привычно кашлянув в кулак, Краюхин вплотную приблизился к ограде и задумчиво скрестил на груди руки.
– Ну вот, это и есть та самая могила, – произнес он тихо, словно боялся, что их кто-то услышит. – Видите, надпись на табличке: Леонтьев Генрих Михайлович, а раньше там было написано: Ситников Александр Георгиевич. И табличка была другая, почерневшая и чуть побольше. Я это хорошо помню.
Оглядев внимательно ограду и заметив в углу небольшую дверку, Гараев открыл ее и осторожно пролез внутрь ограды. Приникнув к стеле и осмотрев табличку, он выпрямился и сказал, не оборачиваясь:
– Действительно, табличку, похоже, поменяли недавно. Прежняя была чуть больше по размеру.
– Я же говорил, говорил! – сразу воспрянул художник, словно только и ждал этих слов. Глаза его заблестели. Он взволнованно заходил взад и вперед. – Конечно, здесь что-то не так! За этой табличкой кроется какая-то тайна. Поверьте мне, старому человеку! Вы правильно сказали там, в кабинете. Здесь витает дух преступления!
– Не спешите, не спешите, Юрий Михайлович! – подойдя к старику и успокаивающе положив ему руку на плечо, сказал майор. – Поспешишь, людей насмешишь. Вы же знаете эту популярную поговорку. Сами видите, дело здесь житейское, деликатное…
– Хорошо, хорошо! – смиренно потряс перед собой ладонями Краюхин. – Делайте, как знаете. Я больше не стану поучать вас. Если считаете все это несерьезным и ненужным, я не настаиваю. Пусть все решится волею Господа Бога!
Гараев, выйдя из ограды, подошел к ним.
– Не обижайтесь, Юрий Михайлович, – успокоил он старика. – Майор – оперативник и привык действовать, исходя из реальных событий и реальной обстановки. И в принципе он прав. Но и ваши доводы не лишены логического смысла.
По всему было видно, что частный детектив еще не решается сказать своего веского слова и обдумывает про себя все услышанное и увиденное.
Решив, видимо, не торопить его с выводами, художник, отойдя в сторонку, остановился у могильной ограды, внутри которой цвели кусты розы, и сказал, обернувшись к сыщикам:
– Это могила моей жены.
Гараев и Лутфуллин подошли к нему и встали рядом.
С прикрепленной к мраморной стеле фотографии широко раскрытыми умными глазами смотрела молодая обворожительная женщина с чуть застывшей улыбкой на маленьких пухлых губах.
– У вас была очень красивая жена, – заметил сочувственно Гараев.
– Вы правы, – с грустью покачал головой Краюхин. – Она действительно отличалась красотой и неповторимым женским обаянием. Говорю вам это как художник, как истинный ценитель всего прекрасного. Мой первый брак, хотя и продлился почти три десятка лет, окончился разводом. И мне уже было за шестьдесят, когда я женился вторично. На Лизе. Она была вдвое моложе…
– Вы смелый человек, – чуть удивленно взглянул на Краюхина частный детектив. – И что же, вы были счастливы в этом браке?
– Не то слово! – вздохнул старый художник. – Я словно обрел вторую молодость. Работал как одержимый. Лучшие свои полотна я отношу именно к этому периоду своей жизни. Вы знаете, в этом смысле мне была как-то близка судьба известного художника Паула Питера Рубенса. Увы, у всего есть свое начало и свой конец…
– Отчего же она умерла? – неожиданно вмешался в разговор майор, видимо, как и Гараев, тронутый искренней исповедью художника.
– Тромбоз легких, – угрюмо произнес Краюхин. – Это у нее наследственное.
– И даже вы со своими экстрасенсорными способностями не смогли помочь ей? – посмотрел ему в глаза майор.
– Нельзя помочь человеку в том, в чем ему призван помочь лишь Господь… – ответил со вздохом Краюхин и, отойдя от могилы, молча направился по дорожке в сторону кладбищенских ворот.
Сыщики двинулись вслед за ним.
– Вы верите в Бога? – продолжая начатый разговор, спросил частный детектив, когда они уже шли по аллее.
– Да, верю, – уверенно и твердо ответил художник. – Видя, что происходит на земле и на небесах, в жизни и природе и вообще вокруг, только невежда и безумец может не верить в Бога. Вы не согласны со мной?
– Да, какие-то высшие силы, несомненно, управляют нами… – чуть уклончиво ответил частный детектив. – А вам не приходилось во время своих астральных путешествий встречаться с умершей женой?
Художник долго молчал. А потом кашлянул в кулак и прочитал, чуть улыбаясь, тихим, слегка дрожащим голосом:
Голос Краюхина затих. На глазах у него были слезы…
Выйдя с кладбища, все трое подошли к своим машинам.
– И что же вы решили? – спросил художник, обращаясь к сыщикам, но, судя по его взгляду, адресуя свой вопрос прежде всего частному детективу.
Гараев посмотрел на майора. Тот лишь неопределенно повел бровями.
– Говорите прямо. Я не обижусь, – предупредил художник.
– Хорошо, – сказал частный детектив. – Случай сам по себе, конечно, уникален и интересен, хотя и говорить о каком-то криминале, требующем вмешательства сыскных органов, еще рано. Давайте договоримся так, Юрий Михайлович. Мы с Вагизом Ахметовичем сначала наведем кое-какие справки, узнаем, что за люди Ситников и Леонтьев и эти две женщины, и потом решим, что делать дальше. И вот еще что. У меня частная контора и, возможно… – Гараев собирался сказать то, о чем он не любил говорить, но без чего, к сожалению, не мог обходиться, начиная свою работу. – Возможно, потребуются какие-то документы, чьи-то услуги, выезды, командировки. Ну, вы понимаете меня…
– Не беспокойтесь! – отрезал ладонью художник. – Все расходы, связанные с расследованием, я беру на себя. Аванс получите на днях. А остальные расходы…
Он неожиданно остановился, глядя прищуренными глазами в сторону дороги, ведущей от поселка к кладбищу. На ней виделась одинокая фигура женщины, шагающей в их направлении.
– Бог ты мой! – вскинул брови художник. – Да ведь это, кажется, та самая женщина!
– Какая женщина? – не понял Гараев.
– Та, что приходит в последнее время на кладбище, к могиле Леонтьева… или этого Ситникова, не знаю даже, как сказать.
– Вы уверены?
– Да, точно, это она! Сомнений нет!
Частный детектив замялся на секунду.
– Ну, тогда… тогда, Юрий Михайлович, будет лучше, если вы сядете в свою машину и уедете домой. А мы с Вагизом Ахметовичем подождем здесь. Может быть, нам удастся поговорить с ней.
– Хорошо, хорошо. Я уезжаю. Вот мои координаты…
Вытащив из нагрудного кармана пиджака визитную карточку, он протянул ее частному детективу и, попрощавшись, сел в свою машину, которая сразу отъехала от кладбища.
Сыщики же, присев на скамейку недалеко от входа, стали ждать.
На вид ей можно было дать не более пятидесяти.
Высокая, бледная, облаченная в черное, плотно облегающее ее фигуру платье, она прошла мимо сыщиков какой-то усталой походкой, даже не взглянув на них. Похоже, ей нездоровилось, а возможно, она просто была поглощена своими мыслями.
Сыщики решили не беспокоить ее перед посещением кладбища. Не место и не время. Пусть она сначала исполнит свой долг, посидит возле могилы, дав волю своим чувствам и воспоминаниям, а там, глядишь, и появится благодатная почва для задуманного разговора.
А разговор, судя по всему, предстоит не простой. Ведь с чисто правовой точки зрения у сыщиков не было оснований даже подходить к этой совершенно незнакомой женщине, не то чтобы останавливать ее или задавать вопросы. Ни жалоб, ни заявлений. Все, что есть, это лишь чисто субъективные суждения старого художника, знакомого им чуть больше, чем эта женщина.
Посидев и обсудив все возможные варианты установления контактов со своей будущей собеседницей, сыщики решили прибегнуть к самому простому и примитивному способу, какой часто используют незадачливые кавалеры, желая завязать разговор с незнакомой женщиной.
И словно чувствуя их нетерпение, незнакомка, пробыв на кладбище не более пятнадцати минут, уже выходила из ворот еще более сумрачная и бледная, чем при входе на кладбище. Видимо, этот визит чем-то усугубил ее переживания, или она чувствовала своим женским сердцем что-то недоброе.
Когда она приблизилась к сыщикам, майор встал и, выйдя ей навстречу, обратился к ней, стараясь придать своему голосу как можно больше вежливости и миролюбия:
– Здравствуйте! Простите, пожалуйста. Вы не могли бы уделить нам минуту внимания?
Женщина остановилась, посмотрела ему в глаза, обмерила его чуть испуганным, отчужденным взглядом. Была она еще красива, несмотря на свой почтенный возраст. Особенно привлекали ее большие черные глаза и чуть приоткрытые полные губы.
– Здравствуйте. Я слушаю вас, – сказала она низким грудным голосом.
– Простите, что пришлось побеспокоить вас, – улыбаясь и пытаясь с помощью этой улыбки успокаивающе воздействовать на незнакомку, проговорил майор. Он показал рукой на сидевшего неподалеку Гараева. – Там мой приятель, частный детектив, а я из милиции, оперработник. Не могли бы вы уделить нам немного времени. У нас к вам важный разговор.
Женщина подумала немного, посмотрела на часы, потом снова поразмыслила о чем-то и лишь после этого проговорила с заметной тревогой в голосе:
– Хорошо. Я согласна, раз вы считаете разговор важным.
Сопровождаемая майором, она подошла к Гараеву, поздоровалась и села на краешек скамейки, рядом с ним. Майор сел с другого края.
– Гараев Булат Рахимович, заведующий частным сыскным бюро, – представился детектив и посмотрел на нее полными спокойствия и дружелюбия глазами.
Это сразу подействовало на женщину.
– Леонтьева Ольга Сергеевна, бывшая учительница, сейчас пенсионерка, – сказала она, и впервые по ее губам скользнула кроткая, обаятельная улыбка.
– Что ж, я рад, что вы бывшая учительница, – заговорил с ней как с давней знакомой частный детектив. – Наверное, это прибавляет мне шансов на то, что наша беседа будет правдивой и откровенной. Скажите, вы только что побывали на могиле своего сына?
– Да, – обронила она, и на лице ее снова появились признаки беспокойства и тревоги.
– На могиле Леонтьева Генриха Михайловича? – уточнил Гараев.
– Да, да, вы правы, – теперь уже растерянно, с явным испугом произнесла она. – А почему вас это интересует?
– Видите ли… – чуть помедлил частный детектив. – В последнее время на наших кладбищах что-то стали пошаливать. Хулиганье разное… Видимо, охвативший наше общество кризис не обходит стороной и последнее людское пристанище. Где могильную ограду разрушат, где стелу разобьют, где табличку снимут… Словом, приходят к нам с разными жалобами граждане и, сами понимаете, приходится проверять. Вот и на этом кладбище недавно прошла инвентаризация…
– Простите, но какое все это имеет отношение ко мне? – недоуменно улыбнулась учительница, хотя и улыбка не смогла скрыть за собой ее все усиливающегося беспокойства. – Я лично ни на что не жалуюсь. Могила моего сына цела и невредима.
Частный детектив ответил не сразу. Он преднамеренно выждал паузу, чтобы за этот отрезок времени Леонтьева могла собраться с мыслями и оценить всю важность и серьезность происходящего между ними разговора. По всему чувствовалось, что бывшая учительница – умная, честная женщина. Но есть на свете одна очень каверзная штука и называют ее святой ложью, перед соблазном которой не может устоять почти ни одна женщина, пусть даже самая искренняя и самая правдивая. И как знать, не вторгается ли сейчас он, частный детектив, именно в ту область человеческих отношений, где святая ложь может оказаться как никогда уместной.
– Ольга Сергеевна, – сказал он, видя, что никто, кроме него, не решается нарушить затянувшуюся паузу, – я хочу сразу раскрыть перед вами свои карты. Нам известно, что в могиле, где сейчас, судя по всему, действительно покоится ваш сын Леонтьев Генрих Михайлович, сначала был захоронен или значился захороненным совершенно другой человек – Ситников Александр Георгиевич, и я думаю, вы не станете этого отрицать. Ведь иначе понадобились бы эксгумация останков покойного, их экспертное исследование, ну и прочие, прямо скажем, не совсем приятные вещи…
– Нет, нет! – замахала руками Леонтьева, сразу же изменившись в лице. Она хотела сказать что-то, но лишь тяжело простонав, закрыла руками лицо и опустила голову.
Так она просидела с полминуты, без слов, без жалоб, без стенаний.
Глядя на ее седины и чуть вздрагивающие плечи, Гараев искренне пожалел эту женщину, по воле судьбы или собственному неразумению оказавшуюся в столь сложном положении.
– Прошу вас, не надо никакой эксгумации, никаких экспертиз, – произнесла она, наконец, глухим, упавшим голосом, не поднимая головы и не открывая своего лица. – В могиле, действительно, лежит мой сын. Мой сын Леонтьев Генрих Михайлович. Больше этого я вам ничего сказать не могу. Поверьте, не могу. Я дала клятву…
Подумав немного, Гараев вынул из кармана пиджака лист с рисунком, сделанным и переданным ему Краюхиным, и сказал тихо, обращаясь к все еще сидевшей в отрешенной позе учительнице:
– Ольга Сергеевна, посмотрите, пожалуйста, на этот рисунок. Не знаете ли вы изображенного на нем человека?
Леонтьева медленно подняла голову, протерла кончиками пальцев глаза и, обратив испуганный взгляд на находящийся в руке Гараева рисунок, произнесла вымученно, еле слышно:
– Это Ситников Александр Георгиевич.
– Тот, что значился сначала похороненным в той могиле?
– Да.
– А где он сейчас?
– Не знаю. Лет пять назад его судили или собирались судить, не знаю точно. Некоторое время он находился в тюрьме. А что было потом, пусть вам расскажет его мать. Она живет в нашем поселке, по соседству со мной. А теперь я прошу, разрешите мне уйти. Я плохо себя чувствую.
– Конечно, конечно! Вы свободны!
Привстав, Гараев помог Леонтьевой подняться.
– Спасибо, Ольга Сергеевна. Мы можем довезти вас до дома, если желаете.
– Нет, нет! – покачала головой Леонтьева. – Я плохо переношу автомобиль. Пойду лучше пешком. Тут недалеко.
Попрощавшись, учительница неторопливой, чуть пошатывающейся походкой направилась по дороге, ведущей в поселок.
Сыщики, проводив ее взглядом, сели в машину.
– Тебе, наверное, хочется увидеться с матерью Ситникова? – положив руки на баранку руля, спросил майор.
– Нет, с ней мы встретимся позже, – сказал однозначно Гараев. – Поедем сейчас в город. Надо встретиться с прокурором, узнать, что там за дело было на Ситникова и чем оно завершилось. Без этого вести разговор с матерью Ситникова не имеет смысла. Ты же видишь, эта могила действительно окружена какой-то мрачной тайной…
Визит к прокурору состоялся лишь наутро следующего дня. Готовясь к нему, сыщики переговорили между собой, сделав поправку на произошедшие в прокуратуре кадровые изменения. Недели две назад прежний прокурор, с которым у Гараева складывались далеко не гладкие отношения, ушел на пенсию, а место его занял работавший ранее в прокуратуре республики молодой прокурор, в котором окружающие сразу же подметили такие явно недостающие его предшественнику качества, как смелость и решительность.
Сообразно с этим сыщики договорились действовать прямо, без обиняков.
Для этого у них имелись серьезные основания.
Вернувшись после кладбища в офис, частный детектив в присутствии Лутфуллина связался по телефону с прокурором, вкратце изложил ему суть дела, раскрыл цели своего взаимодействия с майором и, кажется, сразу же встретил его поддержку и понимание.
Прокурор, прервав на некоторое время телефонный разговор, навел справки и затем сообщил, что, действительно, пять лет назад прокуратурой расследовалось уголовное дело, возбужденное по фактам хищения готовой продукции на валкомбинате, по которому одним из обвиняемых проходил Ситников. Дело это потом рассматривалось в суде. Прокурор обещал, истребовав дело из горсуда, внимательно изучить его, пригласив сыщиков для дальнейшего разговора к 9 часам утра.
И вот они – в прокуратуре.
Присутствие здесь нового хозяина ощущалось во всем: и в наружном виде здания, и в его апартаментах, и в облике сотрудников, подтянутых, опрятно одетых.
В приемной, освободившейся от устаревшей, излишней мебели, вместо дородной угрюмой женщины сидела хорошенькая улыбчивая секретарша, которая при появлении сыщиков сразу же встала, учтиво поздоровалась и, быстренько доложив шефу об их прибытии, проводила визитеров в его кабинет.
Хозяин кабинета, высокий широкоплечий брюнет лет сорока с аккуратной короткой стрижкой и живыми карими глазами, выйдя из-за стола, подошел к сыщикам и протянул руку Гараеву, представившись:
– Сорокин Николай Дмитриевич, прокурор города.
С неменьшим почтением он пожал руку майора.
Усадив сыщиков за стол и заняв свое обычное место, он расстегнул пиджак, чуть ослабил узелок галстука на шее и заговорил живым, непринужденным голосом:
– Вы, наверное, знаете, я работаю здесь недавно, но уже успел услышать немало лестных слов о вашем успешном сотрудничестве. Взять хотя бы ваше последнее дело, как его… Колотова. В прокуратуре республики все были буквально в шоке. Такого оборотня, опасного преступника вывели на чистую воду! Кажется, дело уже передали в суд… Как вам все это удается? Какую-то особенную методу нашли?
– Ну, что вы! – рассмеялся частный детектив. – Сегодня в руках – жар-птица, завтра – дохлая ворона. Методика та же: думаешь, бегаешь, разнюхиваешь. Преимущество лишь в одном. Нет спешки, суеты, довлеющих над тобой умных дядюшек и вечно поджимающих тебя сроков следствия.
– Вы явно скромничаете, – улыбнулся в ответ прокурор, все это время не спускавший с частного детектива внимательного, изучающего взгляда. – Наши следователи тоже, извините, не сидят, забивая козла в дворовом скверике, тоже бегают, разнюхивают, а нераскрытых преступлений, как я посмотрел, не убавляется. Потом вот вам приходится собирать камни. Ну, ладно…
Поднявшись со стула, прокурор открыл сейф и вытащил оттуда увесистый том уголовного дела и снова сел на свое место.
– Это дело, которое вас интересует, – сказал он. – К сожалению, следователь, который занимался его расследованием, два года назад уволился из прокуратуры и уехал к себе на родину, но я внимательно просмотрел все материалы и, думается, смогу предоставить вам необходимую информацию. Так с чем же связаны ваши сомнения и что вас конкретно интересует?
– Прежде всего хотелось бы узнать вот что, Николай Дмитриевич, – сказал частный детектив, поудобнее устраиваясь на стуле, – действительно ли Ситников Александр Георгиевич проходил по этому делу, был ли он осужден и кто еще наряду с ним привлекался к судебной ответственности.
Сорокин полистал дело.
– Не знаю, разочарую я вас или обрадую, – произнес он чуть задумчиво, – но Ситников не был осужден по этому делу, хотя ему и предъявлялось обвинение в хищении. Он работал заведующим складом готовой продукции на валкомбинате. Там же работал главным бухгалтером специалист с высшим образованием Сарваров Дамир Ханипович. Вступив между собой в сговор, эти люди при пособничестве и попустительстве других работников комбината систематически создавали неучтенные излишки различных валяльно-войлочных изделий, сбывали их нелегальным путем, присваивая вырученные деньги. Ситников и Сарваров оба находились под стражей, но потом Ситников, находясь в следственном изоляторе, тяжело болел. По этой причине он был освобожден под подписку о невыезде, около месяца лежал дома и до окончания следствия умер от рака желудка и печени.
Прокурор отодвинул дело чуть в сторону.
– Сами понимаете, мертвых не судят, – продолжал он уже буднично и прозаично. – Дело в отношении Ситникова прекратили. А Сарварова суд приговорил к шести годам лишения свободы. Есть сведения, что он после отбытия половины назначенного срока был освобожден из мест лишения свободы условно и, выйдя на свободу, уехал в Киров. Как сложилась его дальнейшая судьба, неизвестно.
Он перевел свой взгляд на майора.
– Возможно, на этот счет имеются какие-то данные у оперативных работников.
– Да, да, я переговорю с ребятами, – отреагировал немедленно майор.
В разговор снова вступил частный детектив.
– Ну что ж, Николай Дмитриевич, дело как дело. Вот только смерть Ситникова… У вас не возникло на этот счет никаких сомнений?
– Сомнения? – прокурор пожал плечами. – В деле имеются документы. Есть медицинская карта Ситникова, в которой указаны симптомы и прогрессирующие признаки заболевания. К ней приложены результаты гистологического и рентгенографического исследования, а также заключение городского онкологического диспансера. Имеется также заключение начальника межобластной больницы МВД и его представление на имя прокурора о нецелесообразности дальнейшего содержания Ситникова в условиях тюремной изоляции с учетом характера его заболевания.
Прокурор, придвинув к себе дело, раскрыл его в месте, где была зажата бумажная закладка.
– Имеется, кроме того, постановление об освобождении Ситникова из-под стражи, сообщение о его смерти, протокол осмотра и опознания трупа, производившихся следователем в присутствии понятых, матери Ситникова, ее соседки и начальника межобластной больницы. Ну и вот еще… Свидетельство о смерти Ситникова и акт о его захоронении. Вас интересует еще что-нибудь?
Гараев кивнул.
– Да. Скажите, пожалуйста, как фамилия начальника межобластной больницы?
– Рейниш Яков Аронович. Полковник внутренней службы. Сейчас он на пенсии.
– А неизвестно, кто из специалистов городского онкологического диспансера давал заключение о болезни Ситникова?
– Австер Михаил Шеманович. Кандидат медицинских наук. Доцент. Вы не знаете этих людей?
– Нет, – ответил частный детектив. – Но если бы я и знал их, то это ничего бы не изменило. Я уже говорил вам по телефону о нашей поездке на кладбище. Но это еще не все. Сегодня утром ко мне в офис заходил один художник…
И частный детектив, не скупясь на слова и не смазывая детали, рассказал прокурору все о визите к нему Краюхина, его подозрениях и совместном посещении кладбища.
Закончив свой рассказ, он тут же задал прокурору прямой и нацеленный в самый лоб вопрос:
– Можете вы теперь, Николай Дмитриевич, быть полностью уверены в том, что Ситников действительно умер и покоится там, на кладбище, в могиле, которая обозначена чужим именем и к которой приходит не мать, а чужая женщина.
Прокурор ответил на вопрос не сразу. Некоторое время он сидел в раздумье, как бы взвешивая и оценивая каждую произнесенную детективом фразу, каждый высказанный им довод.
– Пока я оставлю свое мнение при себе. Все рассказанное вами убеждает и смущает. Но если я вас правильно понял, вы решили взяться за это дело и каким-то образом докопаться до истины. Возможно, вы и правы. Еще Томас Харди говорил, что бывают вещи, слишком невероятные, чтобы в них можно было поверить, но нет вещей, настолько невероятных, чтобы они не могли произойти… Какая вам требуется помощь?
Частный детектив взглянул на майора и сразу же разгадал его мысли.
– Спасибо, – поблагодарил он прокурора. – Сначала мы хотели бы поработать вдвоем с Вагизом Ахметовичем. Разумеется, информируя вас о ходе сыска. Но у майора могут возникнуть проблемы со своим руководством…
Прокурор понял, о чем идет речь.
– Хорошо, я поговорю с начальником управления. Никаких проблем, думаю, не будет. Если возникнет необходимость в поездках и командировках, предупредите меня…
– Ты слышал, Вагиз, – сказал частный детектив майору, когда они, выйдя из прокуратуры, стали садиться в машину, – оставишь меня сейчас в офисе. У меня накопилось много бумаг. Надо принять по ним решения. Встретимся завтра в девять утра. Постарайся к этому времени разузнать все о Ситникове, Сарварове и их родственниках, а заодно узнай, где обитает сейчас Рейниш. Мне почему-то хочется скорее встретиться с этим бравым полковником.
Съев на завтрак пару бутербродов и выпив чашечку крепкого кофе, Гараев стал спешно одеваться.
Стрелки часов уже близились к девяти, и с минуты на минуту должен был или позвонить, или появиться Лутфуллин.
Да, вот, кажется, уже звонит телефон.
Поправив сорочку и подтянув привычным движением галстук, частный детектив вышел в зал и поднял трубку. К удивлению, он услышал не голос майора, показавшийся ему сначала чужим, несколько сдержанным и официальным.
– Булат Рахимович, здравствуйте! Я не разбудил вас?
Теперь он узнал. Это был голос прокурора.
– Николай Дмитриевич? Нет, что вы! Я как раз ждал известий от Лутфуллина. Мы решили сегодня…
– Встретиться с Рейнишем, не так ли? – опередил его прокурор. – Вчера майор наводил о нем справки… Извините, что беспокою с утра. Но есть новость и, к сожалению, не очень приятная.
Частный детектив невольно напрягся, сжав в руке трубку. Прокурор почему-то медлил, словно испытывая его на прочность.
– Я невольно подумал, Булат Рахимович, – заговорил чуть недовольно прокурор, – идя на поводу у этого странного художника, не ввязываемся ли мы в надуманную и далеко небезопасную авантюру…
– Почему?
– Вы вчера рассказывали мне о встрече и разговоре возле кладбища с Леонтьевой Ольгой Сергеевной, матерью одного из тех кладбищенских двойников? Так вот, сегодня в шесть утра эту женщину обнаружили в своем доме мертвой.
Услышанная весть была для Гараева подобна удару хлыста. Но он взял себя в руки.
– Вот это новость! – больше с удивлением, нежели с тревогой произнес он. – Странно, очень странно… Но знаете, о чем я подумал, Николай Дмитриевич? При всем трагизме этого происшествия оно лишний раз говорит о том, что и с этой могилой, и со смертью Ситникова не так все просто, как кажется на первый взгляд. Требуется тщательное расследование – и мы должны согласиться с этим. Кстати, кто первым обнаружил Леонтьеву?
– Ее соседка. Ситникова Мария Яковлевна. Кажется, мы вчера уже упоминали имя этой женщины. Ситникова держит коз и обычно заносила Леонтьевой по утрам парное молоко.
– Как видите, все сходится и некоторым образом переплетается, – как бы рассуждая вслух, сказал частный детектив. – О причинах смерти Леонтьевой, видимо, никаких данных еще нет?
– Предположительно смерть наступила от острой сердечно-сосудистой недостаточности, – пояснил прокурор. – Следов насилия или какого-либо другого внешнего воздействия на трупе нет. Правда, эксперт сказал, что у потерпевшей сломано два ребра, но эта травма не имеет отношения к ее смерти.
– И в доме больше не было ничего подозрительного?
– В том-то и дело. Порядок не нарушен, все вещи на месте, посторонних следов не выявлено.
– Леонтьева вчера неважно выглядела, – вспомнил частный детектив, – да и мы ее, кажется, порядком расстроили. Возможно, у нее что-то стало с сердцем…
– Да, мы интересовались ее здоровьем. В течение года у нее было два сердечных приступа. Последний раз – примерно за месяц до смерти. К ней приезжали работники скорой помощи…
– Вы думаете, смерть от сердечного приступа?
– Скорее всего, да.
– А переломы ребер?
– Их она могла получить при случайном падении или ударе о какой-нибудь твердый предмет. Вскрытие трупа намечено на завтра. К полудню, я думаю, мы будем иметь более точные сведения.
– При вскрытии трупа, наверное, будет присутствовать следователь?
– Конечно.
– Я прошу, пусть он и судмедэксперт обязательно посмотрят, нет ли у Леонтьевой телесных повреждений в области запястий рук. Это очень важно. И вообще, меня все происходящее очень настораживает.
– Что вы хотите этим сказать? – с некоторой долей требовательности спросил прокурор.
Частный детектив ответил не сразу. Надо было четко, ясно и в то же время прямо и откровенно высказать беспокоившие его мысли.
Еще работая следователем, он научился никогда не нарушать принципа субординации, говорить с уважительностью со всяким, кто был по должности и званию выше него. И в данной ситуации он, конечно, осознавал, что разговаривает с лицом, наделенным от имени государства большими полномочиями, и не хотел, чтобы это лицо, склоняя голову перед его возрастом и опытом, слепо следовало его советам, позабыв о своей ответственности и своем внутреннем убеждении…
– Видите ли, Николай Дмитриевич… – осторожно заговорил он. – Я не вправе ни советовать вам что-то и тем более диктовать свою волю. Я лишь предприниматель, частный детектив. Но будь я на вашем месте, взял бы прежде всего от художника Краюхина письменное заявление, возбудил по нему и по факту смерти Леонтьевой уголовные дела и затем, объединив их в одном производстве, начал официальное расследование. Без этого все наши усилия будут, подобно камню Сизифа, лишь скатываться вниз, не принося никакой пользы.
– Хорошо, я подумаю! – твердо прозвучало в ответ. На этом они закончили разговор.
Не успел Гараев положить трубку, как тут же прозвучал другой звонок, но уже со стороны входной двери.
«Это, конечно, Лутфуллин! Успел узнать о смерти Леонтьевой и прибежал ошарашить меня этой новостью!» – с улыбкой подумал частный детектив, направляясь в прихожую.
Поздоровавшись взмахом руки, майор прошел в зал и с ходу плюхнулся в кресло, в котором он обычно любил отдыхать, бывая в гостях у Гараева. Тишину квартиры сразу же нарушил его громовой, внушительный голос, в котором явно чувствовалось нетерпение.
– Я не стал звонить, решил сразу прийти к тебе, чтобы сообщить о том, что…
– Умерла Леонтьева, ведь так? – спокойно проговорил частный детектив, усаживаясь в стоявшее рядом кресло.
– Вот черт, ты уже все узнал! – недовольно буркнул майор.
– Мне только что звонил прокурор, – сказал Гараев, дружелюбно похлопав приятеля по плечу. – Но не переживай. У нас с ним был очень конструктивный разговор. Я думаю, скоро мы сможем расправить крылья…
– Дай бог! А что ты думаешь насчет смерти Леонтьевой? – майор откинулся назад, расслабленно положив руки на подлокотники.
– Что тут думать? – ответил Гараев. – Завтра будет заключение экспертизы, тогда и поразмыслим. Пока лишь можно строить версии и догадки. Но сдается, что мы расшевелили муравейник, началась закономерная развязка давних событий. И, судя по ее началу, нам еще предстоит пережить немало неожиданных неприятных происшествий. Впрочем, некоторые из них, я думаю, можно будет упредить, если действовать, взяв в руки всю инициативу.
Кивнув в знак согласия, Лутфуллин многозначительно посмотрел на частного детектива.
– А ведь у меня есть новости, о которых ты, я уверен, еще не знаешь.
– Говори, я с удовольствием тебя послушаю.
– У Леонтьевой действительно был сын Леонтьев Генрих Михайлович. Она еще в молодости лишилась мужа и воспитывала сына одна. Окончив школу, Генрих пошел в армию, после демобилизации женился и обосновался в Волгограде. Работал слесарем на механическом заводе, потом запил, стал скандалить с женой. Шесть лет назад во время одной из ссор он нанес жене ножевое ранение и скрылся. Против него возбудили уголовное дело, объявили розыск, а спустя месяц после исчезновения одежду Генриха вместе с документами обнаружили на одном из пустынных волжских пляжей. Там же нашли остатки еды, пустые бутылки из-под вина. Решили, что Леонтьев пьяный полез в воду и утонул, а тело унесло течением. На том розыск и прекратили…
– Ты считаешь, что Леонтьев жив?
– Как знать? Во всяком случае, мне кажется, это не тот случай, когда можно смело сказать: «Верните тело – закройте дело».
– Ну, хорошо, а что тебе удалось узнать о Сарварове?
– О, тут дела совсем швах!
Лутфуллин закинул ногу на ногу и скрестил на груди руки, демонстрируя всем своим видом, что собирается поведать частному детективу нечто потрясающее.
– Так вот, слушай. После освобождения из мест заключения Сарваров, действительно, уехав в Киров, устроился там на работу, женился, в семье у них был, говорят, полный порядок. И вдруг на тебе. Глухой осенней ночью на улице находят его труп с переломами шейного позвонка и разрывом связки. И больше ничего. Видимо, кто-то неожиданно напал на Сарварова сзади и нанес сокрушающие удары. За что? Мотивы преступления не выяснены. Возможно, хулиганство, а возможно, ограбление. У Сарварова не оказалось при себе денег, а он имел привычку всегда иметь какую-то заначку. Но, так или иначе, преступление осталось нераскрытым. Дело, как и подобает в таких случаях, приостановили.
Жена убитого Сарварова Полина Петровна живет все там же, в Кирове. Работает на текстильном комбинате.
Гараев слушал майора внимательно. Казалось, он был весь во власти внезапно нахлынувшей на него информации, хотя внешне выглядел вполне спокойным. Это было спокойствие битого волка, настоящего профессионала, привыкшего владеть собой и ничем не выдавать своих чувств и эмоций, даже если они разрывали ему сердце.
– У тебя все? – спросил он, повернувшись к майору. – Черт побери, ты неплохо поработал. Столько информации! А ты ничего не перепутал?
– Обижаешь, начальник! – развел руками майор. – У меня информация, что называется, из первых рук. Во-вторых, год назад к нам в управление, в связи с убийством Сарварова, оказывается, приходили запросы и поручения. Наши ребята собирали сведения о личности убитого и даже допрашивали его родственников. Просто тогда они не придавали этим запросам особого значения. Поручения выполнялись чисто формально, без привязки к местным происшествиям. Не учли даже судимость Сарварова. Сам я был в это время в отпуске и остался, как говорится, на обочине. Не знал ничего ни о Сарварове, ни об этих поручениях.
– Хорошо, это – во-первых, а что же – во-вторых?
– Во-вторых, в Кирове живет один мой корешок, старший оперуполномоченный угрозыска Габдрахманов. Капитан милиции. Мы с ним вместе кончали милицейскую академию. Вчера я связывался с ним по телефону, дал ему задание, и уже сегодня утром он мне выдал все эти сведения, как пироги из печки. Кстати, этот Габдрахманов весьма догадливый малый. Он словно все предвидит заранее. Короче, он ждет нас. Ведь я знаю, мы поедем в Киров, разве не так?
– Обязательно, обязательно поедем, мент проклятый! – с довольной улыбкой потрепал его за плечо частный детектив. – Но сначала съездим к Рейнишу. Ведь адрес его ты уже узнал, правда?
Расположенный на одной из тенистых улиц городской окраины двухэтажный кирпичный особняк, обнесенный высокой каменной оградой и снабженный массивными металлическими воротами, мало чем отличался от других находившихся в этом элитном районе жилых построек.
Это был дом Рейниша.
Еще до приезда сыщики переговорили с доктором по телефону, предупредив его о предстоящем визите, и уже знали о некоторых хитростях особняка, в частности, укрытой в маленькой нише кнопке электрозвонка, предупреждающего хозяина о прибытии гостя.
После трехразового нажатия на него ворота медленно раскрылись, и перед глазами сыщиков предстал широкий, украшенный цветочными клумбами двор, через который к дому вела ровная и прямая мраморная дорожка.
Рейниш ожидал их возле крыльца. Лицо его было озарено любезной улыбкой.
– Рад, весьма рад вас видеть! – протянул он навстречу сыщикам свои крупные пухлые руки. – Уж вы простите старого еврея, но пенсионеров у нас не балуют своими посещениями ни друзья, ни коллеги. А тут такие именитые гости! – Он, чуть прищурившись, посмотрел на Гараева. – Сразу догадываюсь, вы – известный всему люду частный детектив. Гараев Вагиз Ахметович, – так вы, кажется, представлялись мне по телефону. Ну, а вы… – Он по-свойски, наигранно махнул рукой. – Вы нашего поля ягодка! Майор Лутфуллин. Ей-богу, рад встрече!
Надетые на Рейнише тщательно выглаженный легкий летний костюм цвета хаки и светлые замшевые туфли как бы подчеркивали его хорошее настроение и готовность к непринужденному общению с гостями.
Ненавязчиво обняв сыщиков за плечи, он через устланную ковровыми дорожками прихожую ввел их в просторный, со вкусом обставленный зал и усадил за небольшой круглый стол, на котором стояли бутылка коньяка, рюмки, находились фрукты и аппетитно сервированная холодная закуска.
– Рад, очень рад! – опять повторил хозяин, оглядев внимательным взглядом бутылку, закуску и садясь с довольным видом за стол.
Было ему уже за шестьдесят. И хотя на его плотной коротковатой фигуре отчетливо выделялись характерные для этого возраста кругленькое брюшко и неровные жировые складки возле поясницы, все равно он еще выглядел бодряком.
Широкий, обрамленный седыми вьющимися волосами лоб, крупные, с живым блеском карие глаза, тонкие, энергичные губы, видимо, знакомый с боксерской перчаткой, чуть приплюснутый и свернутый набок нос. Об этом знакомстве свидетельствовала и висевшая на стене фотография: широколобый, чернокудрый, с устрашающе раскрытыми глазами паренек стоит в боевой боксерской стойке.
Открыв коньяк и разлив его по рюмкам, он с радушной улыбкой посмотрел на сыщиков и сказал тихо и задумчиво, чуть опустив глаза:
– Уж вы простите старого еврея, я, конечно, сейчас не тот полковник, каким был лет десять-пятнадцать назад, и здоровье, и нервишки уже не те, но все равно жить, черт побери, еще хочется, по-людски, по-божески…
– Будет вам прибедняться, Яков Аронович! – посмотрел на него с улыбкой частный детектив. – Судя по обстановке в квартире, вы не так уж плохо живете. Да и сами еще выглядите молодцом. Спортом занимались в молодости…
Повернувшись, Рейниш обратил взгляд на фотографию.
– Боксировал. Чемпионом области был в легком весе. Да только зря все это, вы уж простите старого еврея. Люди почему-то считают, что талант нужен только в творчестве, в литературе, скажем, или изобразительном искусстве. Увы, в спорте талант нужен тоже. Заметьте, один спортсмен тренируется, как одержимый, но не поднимается выше призера города или области, а другой при тех же физических нагрузках идет вперед как танк, побеждая именитых соперников и завоевывая титулы страны или даже мира. Откуда успех? От таланта. Талант – всему голова. Давайте выпьем!
– Вы правы! – Подняв рюмку и коснувшись ею рюмок Лутфуллина и Рейниша, Гараев дружески кивнул им и выпил. – Еще известный еврейский писатель Шолом Алейхем говорил: «Талант – это такая штука. Если он есть – значит он есть. Если его нет – значит его нет».
Выпив одним махом свой коньяк, Рейниш поставил рюмку на стол и с удивлением посмотрел на Гараева.
– Вы читали Шолома Алейхема? Не могу в это поверить! – Голос его чуть дрогнул, глаза часто заморгали. – Э-э, кто сейчас читает еврейских писателей! Все они давно преданы забвению! А ведь какие были умные люди!
– И не только писатели, – по-философски серьезно изрек частный детектив. – Разве не общался на Сионе выросший в сиротстве Моисей с Господом Богом и не получил от него десять заповедей, по которым стал жить его народ. Вспомните: «Ибо Господь дает мудрость, из уст его знание и разум».
После этих слов Рейниш, вытащив из кармана носовой платок, поднес его к лицу и несколько раз прижал к глазам.
– Уж вы простите старого еврея, – сказал он, сглотнув слезы и убирая платочек обратно в карман, – но вы, ей-богу, растрогали меня. Давно я не слышал таких слов даже от самых близких людей. Забыто все, да и Всевышнего вспоминают разве что на смертном одре, когда уже нет обратного пути и надежды на возвращение…
После этих слов наступила минутная пауза. Казалось, каждый в эту минуту думал о своем, жил собственными мыслями и воспоминаниями.
Молчание прервал хозяин дома.
– Спасибо вам, друзья мои, – проговорил он уже спокойно, снова наполняя рюмки. – Отличная компания. Отличная беседа. Но я – старый, битый волк и знаю, что вы пришли ко мне говорить не о Моисее и его проповедях. Давайте выпьем еще по рюмочке, а потом вы скажете мне, что вас интересует и чем я могу быть вам полезен.
Они выпили.
– Действительно, мы пришли не затем, чтобы обсуждать древние Писания, – признался Гараев. – Вы ведь, Яков Аронович, до ухода на пенсию работали начальником межобластной больницы. Так вот, пять лет назад в следственном изоляторе содержался под стражей некий Ситников Александр Георгиевич. Потом он заболел и был переведен в вашу больницу. Кажется, у него обнаружили злокачественную опухоль в желудке и печени. Впоследствии по вашему представлению и заключению врача городского онкологического диспансера Австера Михаила Шемановича Ситникова освободили из-под стражи, он проболел дома около месяца и затем умер. Вы присутствовали при осмотре и захоронении его тела, помните?
Рейниш долго сидел, словно вороша что-то в своей памяти.
– Да, да, – сказал он задумчиво, как бы медленно возвращаясь из своих воспоминаний, – кажется, я припоминаю. Действительно, был такой Ситников. Сидел, по-моему, за хищение или что-то вроде этого. Действительно, через какое-то время после заключения под стражу у него появились симптомы скверного заболевания…
Гараев коротким жестом руки прервал его.
– Извините, Яков Аронович, вы, разумеется, имеете медицинское образование?
– Да, медицинское, высшее. По профессии хирург, – последовал чуть настороженный ответ.
– И часто вам приходилось ходатайствовать об освобождении из следственного изолятора лиц, заболевших в период пребывания под стражей?
– Не сказал бы. Было, наверное, два или три случая.
– Раз так, вам, по-видимому, запомнилось, как начиналась и протекала болезнь Ситникова. Расскажите, пожалуйста, об этом.
На лице Рейниша появились некоторые признаки внутреннего беспокойства, незаметные для обычного наблюдателя, но очевидные для сыщика-профессионала. Глаза его напряженно сузились. На широких массивных скулах задвигались желваки.
– Вы уж простите старого еврея, – сказал он чуть сконфуженно, с натянутой улыбкой, – но не имея под рукой медицинских документов больного, трудно ручаться за точность, и все же я постараюсь вспомнить что-то, хотя и прошло уже немало времени, сами понимаете… – С полминуты он сидел в задумчивости. И лишь потом стал вспоминать. – Да, да, этот Ситников… Он, действительно, был этапирован в нашу больницу с подозрением на полиповидный рак желудка. Больной находился в состоянии резкого похудания и жаловался на боли в эпигастриальной области, отсутствие аппетита и рвоту с примесью крови в рвотных массах. Лечение больного медикаментами не дало положительных результатов, болезнь прогрессировала, поэтому решено было направить его в городской онкологический диспансер для рентгенологического и гистологического исследования. Там диагноз подтвердили. К тому времени опухоль уже инфильтрировала серозные слои желудка, отмечались метастазы в лимфатические узлы и печень. Сами понимаете, Ситников практически был обречен на смерть и содержать его в таком состоянии под стражей было негуманно, да и не имело смысла. Поэтому я обратился к прокурору с предложением освободить его, отправить домой и там с помощью соответствующих медикаментов облегчить его страдания. А что еще оставалось делать? – Подумав немного о чем-то, доктор пожал плечами и, обратив на сыщиков пристальный взгляд, спросил с чуть заметной, призрачной улыбкой на тонких губах: – Вы сомневаетесь в правильности этого решения? – Он уставился на Гараева неподвижным вопрошающим взглядом.
Частный детектив ответил не сразу. Он видел, что Рейниш не так прост, каким казался в первые минуты их встречи, и каждое необдуманно сказанное слово может сломать ход их застольной беседы, превратить его в официальный допрос, который бы выглядел в данный момент неуместным и нелепым.
– Что вы, нет, – сказал он со спокойной улыбкой. – Ведь было следствие, имеется судебный приговор… Личность Ситникова нас интересует в связи с другим делом.
– Каким, извольте поинтересоваться? – Рейниш все еще держал частного детектива под своим пристальным взглядом.
– Видите ли… В сущности, у нас нет от вас никаких секретов. Но поймите, у меня частная контора, своя клиентура, и я связан с ней определенными обязательствами…
– Конечно, конечно! – понимающе закивал головой Рейниш. – Надеюсь, мой ответ удовлетворил вас? Или у вас есть ко мне еще какие-то вопросы?
– Да. Значит, Ситникова по вашему ходатайству освободили. Часто вы виделись с ним после этого?
Не ответив сразу, доктор с деловитым спокойствием наполнил рюмки, подняв свою, улыбнулся и, чуть игриво подмигнув сыщикам, предложил:
– Махнем-ка, ребята, еще по одной!
Сыщики, несмотря на некоторую напряженность их разговора, сочли неудобным возражать гостеприимному хозяину.
Выпив и немного закусив, доктор как бы сразу повеселел и заговорил свободно и раскованно, словно рассказывал какую-то рыбацкую байку:
– Я уже говорил, Ситников в дни, предшествующие его смерти, находился дома. Мы выписали ему все необходимые лекарства. Ухаживала за ним мать. Я посетил Ситникова один раз, незадолго до его смерти. Уж вы простите, но картина была удручающей. Он изменился до неузнаваемости: одни кости, обтянутые кожей. И еще после его кончины по просьбе следователя я присутствовал при осмотре тела покойного. Там находились также его мать, соседка и еще какие-то граждане, вероятно, понятые. Факт смерти Ситникова и ее причины ни у кого не вызывали сомнений. Следователь сначала хотел назначить судебно-медицинскую экспертизу трупа, но, переговорив с прокурором, отказался от этой затеи. Потом Ситникова похоронили, я и следователь присутствовали при погребении и оформили соответствующие документы.
– Мать Ситникова тоже присутствовала при похоронах?
– Конечно! Какая же мать не проводит в последний путь своего сына!
– Она сильно переживала его смерть?
– А как вы думали? Потерять единственного сына, находившегося в самом расцвете сил…
– Да уж, не приведи Господь! – проговорил молчавший доселе майор. – Хорошо еще, есть добрые люди, которые могут поддержать, помочь в трудную минуту. Кстати, вы знакомы с ее соседкой Леонтьевой Ольгой Сергеевной?
– А, это та молчаливая учительница… – искоса посмотрел Рейниш на стоявшую на столе бутылку с недопитым коньяком. – Да, я видел ее в доме Ситниковых. Угрюмая, больная женщина. Она присутствовала при осмотре и опознании трупа Ситникова и, кажется, была на похоронах.
– А этот Австер Михаил Шеманович… Ну тот, что давал заключение о болезни Ситникова… – опять вступил в разговор частный детектив. – Он продолжает работать в городском онкологическом диспансере?
– Нет, Михаил Шеманович уехал в прошлом году в Израиль и, кажется, там женился, – с видом тщедушного простака отвечал Рейниш. – Вы что, сомневаетесь в объективности его заключения? Ну, это зря. Он исключительно порядочный человек. Прекрасный специалист.
– А что ему не жилось в своей стране? – вмешался опять майор.
– Ну, как вам сказать? – вздохнул доктор. – Вы же бывалые люди и знаете, что рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. И не забывайте, в мире существует такой удивительный феномен, как зов предков… – После этих слов Рейниш как торговец на восточном базаре, чуть шутя, с досадливой улыбкой развел руками: – Э-э, джигиты! Что это вы ушли с головой в какие-то могильные разговоры! Вы уж простите старого еврея, но этот Ситников давно уже, наверное, прошел проверку в чистилище, и нам, пока еще живущим в этом мире, незачем сидеть здесь и петь погребальные песни. Давайте, я лучше спою вам настоящий русский романс!
Поднявшись с места, Рейниш на какое-то время исчез в соседней комнате и вскоре вышел оттуда с гитарой.
– Давненько не брал я в руки шашек… то бишь гитары! – с наигранной ухарской бесшабашностью проговорил он, садясь на стул, ударил по струнам и запел мягким бархатистым голосом, извлекая пальцами из-под струн красивые, сочные аккорды:
Сыщики сидели, слушая и ничем не выдавая своего удивления действиями отставного полковника. Они никак не ожидали перерастания вполне серьезной и предметной беседы в маленький самодеятельный концерт, но, помня извечную истину, что гость – это раб гостеприимного хозяина, решили не противиться воле судьбы. Тем более что пел хозяин и вправду великолепно, вкладывая в романс всю свою душу.
Когда отзвучал последний аккорд гитары, и Рейниш закончил, сыщики захлопали в ладоши.
– Браво, браво, Яков Аронович! Вам хоть отсюда и прямо на театральную сцену!
– Ну, что вы! – смущенно замахал руками доктор. – Я всего лишь любитель, дилетант. Если уж у меня не хватило таланта для бокса, то что тут говорить о театре… Постойте, постойте, как это сказал Шолом Алейхем. Талант – это такая штука…
– Если бы Шолом Алейхем услышал ваше пение, – сказал частный детектив, посмотрев на часы, – то, поверьте, он выразился бы более однозначно. Было приятно познакомиться с вами, Яков Аронович, но, к сожалению, нам предстоит еще сделать много дел. Спасибо за угощение!
Сыщики, словно по команде, поднялись с кресел.
– Одну минуту, всего одну минуту, друзья! – остановил их просящим жестом Рейниш. – Вы уж простите старого еврея, но, ей-богу, не откажетесь же вы выпить по рюмочке на посошок? Я сейчас принесу еще бутылку коньяка.
– Нет, нет! – дружелюбно похлопал его по плечу частный детектив. – Майор и так рискует быть задержанным на улице за управление автомобилем под мухой. Мы лучше пойдем!
– Какая жалость, какая жалость! – засуетился Рейниш. На прощанье он нежно и трогательно обнял сыщиков.
Близился полдень.
Гараев любил это время дня. Эти купающиеся в солнечном свете многолюдные улицы. Эти движущиеся нескончаемой вереницей разноцветные автомобили, грузные троллейбусы, разодетые в яркие рекламы трамваи.
Несмотря на многолюдность и тесноту, чувствовались в этом времени какой-то особый ритм и особый смак жизни.
Лутфуллин с присущим ему деловитым спокойствием вращал баранку руля. С того момента, как они покинули жилище доктора, майор не проронил ни слова, и частному детективу вдруг захотелось узнать, о чем он сейчас думает.
– Ну как, понравился тебе Рейниш? – спросил он как бы между прочим, провожая взглядом мелькавшие за окнами автомобили.
– Ты имеешь в виду спектакль, который он разыграл? – улыбнулся уголком рта майор. – Уж слишком много было всякой фальши. А голос у него ничего. Возможно, в вокальном искусстве он преуспел бы гораздо больше, чем в медицине.
– А чем он тебе не нравится как медик? Все-таки до полковника дослужился…
– Тухло все это! – вдруг зло и нахмуренно проговорил майор. – И сам Рейниш, и его особняк, и его романс, и его полковничье звание! А эта история с Ситниковым… Жив он, этот Ситников. Жив и, более того, может еще наделать столько бед, что нам до конца жизни не разгрести. Ты думаешь иначе?
– Нет, я думаю так же, как и ты, – ответил со сдержанным спокойствием Гараев. – И чем больше я думаю о нем, тем сильнее желание сесть скорее на поезд и умчаться в Киров. Мне кажется, разгадка всей этой истории таится где-то там…
– Представь, я испытываю такое же желание.
– Тогда вот что. – Гараев взглянул на часы. – Едем сегодня же! Поезд уходит, кажется, вечером. У нас в запасе еще достаточно времени. У тебя много дел?
– Да нет. Надо будет зайти в управление, согласовать этот вопрос с начальником. Хотя прокурор и обещал переговорить с ним, но есть еще и финансовая сторона дела. А то, не дай бог, умрешь еще с голоду в дороге.
– Не волнуйся. Все финансовые расходы на эту поездку я беру на себя! – успокоительно похлопал по плечу частный детектив.
– А тебе не кажется, что при такой щедрости твою контору в самое ближайшее время ожидает полное банкротство?
– Не ожидает. У меня всегда есть надежные клиенты.
– Вроде нашего художника? Задал нам задачку, а сам, похоже, слинял в очередное астральное путешествие…
Майор вдруг сделал круглые глаза и, крепко сжав баранку, нажал на тормоза. Последовал визг колес, и машина резко остановилась.
– Мать твою… – выругался майор. – Еще бы немного, и врезался в задницу вон той «девятки»…
– Слишком много болтаешь за рулем, – с улыбкой пожурил его частный детектив. – Стариков не уважаешь, говоришь о них черт знает что! Давай сначала ко мне в офис. А потом заедем к прокурору.
Все то время, пока они находились в пути, Гараева томило ожидание какой-то важной для них встречи. И предчувствие не обмануло его. В приемной офиса их ожидал Краюхин.
Художник, как и во время первого своего визита, был опрятно одет и выглядел все таким же франтом. Правда, обращала на себя внимание некоторая бледность лица, чуть потускневший взгляд и какая-то сжатость всей его фигуры.
Очевидно, художнику нездоровилось.
На коленях у старика лежал кожаный кейс.
Поставив кейс на пол, Краюхин поднялся со стула и с приветливой улыбкой шагнул навстречу сыщикам.
– Рад видеть вас, Юрий Михайлович! – обнял старика за плечи частный детектив. – Проходите, пожалуйста! Что желаете пить, чай или кофе?
– Спасибо. От чашечки чая, пожалуй, не откажусь, – кашлянув в кулак, благодарно проговорил художник и, взяв в руку кейс, первым прошел в кабинет Гараева.
Вскоре все трое уже сидели за столом, приступив к чаепитию и непринужденной беседе.
– Возникли какие-нибудь вопросы, Юрий Михайлович? – первым обратился к художнику частный детектив, зная, что Краюхин появился в его апартаментах неспроста.
– Я только что был у прокурора, давал показания, – сказал Краюхин, с каким-то особым стариковским удовольствием отпивая из чашечки чай, – а потом вот решил заглянуть по пути к вам. Прокурор сказал, что вы собираетесь в какую-то командировку…
– Да, сегодня вечером мы уезжаем в Киров, – кивнул Гараев. – Надо еще кое-что обсудить, собраться. Значит, были у прокурора. И какое он на вас произвел впечатление?
– Мне он понравился. Человек деловитый, корректный, – признался Краюхин. – Честно говоря, я думал, он просто примет меня за сумасшедшего и не станет даже разговаривать.
– Такое чаще случается в нашем ведомстве, – рассмеялся майор, – а в прокуратуре к постановке подобных диагнозов подходят более вдумчиво.
– Прокурор просто понял, что дело серьезное, – произнес чуть нахмуренно частный детектив. Взгляд его был обращен на художника. – Помните ту женщину, которая приходила позавчера на кладбище. Это была Леонтьева, одна из тех двух женщин, посещавших могилу…
– И что же? – вскинул голову художник.
– Вчера утром ее обнаружили мертвой, – сказал Гараев. – Пока не известно точно, отчего она умерла.
– Она не умерла, – угрюмо произнес Краюхин, опустив голову. – Ее убили.
– Кто убил? – застыл на мгновение частный детектив.
Краюхин допил свой чай и аккуратно поставил пустую чашечку на стол.
– Когда я вышел из прокуратуры и поехал к вам, – сказал он, – что-то заставило меня остановиться возле старого парка. Я зашел в гущу деревьев и присел на скамейку. Там я погрузился в какое-то полусонное состояние. Меня словно окутал зеленый туман и проник во все мои мышцы и клетки… В этом тумане возникло два смутных образа, мужчины и женщины. Оба почтенного возраста, полнолицые. Мужчина все ходил вокруг женщины и говорил ей: «Убей ее, убей!»
Ничего больше этого я вам сказать не могу. Что-то мешало мне сосредоточиться… И вообще, в последнее время я стал плохо себя чувствовать. Какое-то недомогание, недовольство собой и жизнью. Наверное, пришла пора переселяться…
– Переселяться? Куда? – спросил частный детектив.
Художник ничего не ответил.
– А вам не кажется, Юрий Михайлович, – нарушил молчание майор, – что ваше такое состояние напрямую связано с сеансами медитации и этими астральными путешествиями? Ведь подобного рода сеансы наверняка несут в себе большую психологическую нагрузку и при определенной ситуации оказывают на организм крайне негативное воздействие.
– Возможно, – чуть устало произнес Краюхин. – Признаться, я уже не раз пытался бросить свои занятия, но это – такое зелье, такой соблазн, вы и представить себе не можете. Мне хочется, безумно хочется добраться до Реки Времени.
– Река Времени? А что это такое? – поинтересовался майор.
– О, это мечта всех медиумов и магов! – вдруг взволнованно и энергично жестикулируя руками, заговорил художник. – Река Времени – это обиталище живших когда-то на земле великих творцов и великих мыслителей. Представьте, вы на какое-то время попадаете в это обиталище, видите там Леонардо да Винчи, Рембрандта, Рафаэля, Врубеля, Васнецова, и не только видите, но и общаетесь с ними, беседуете. Нет, вы никогда не поверите в это…
Выслушав художника, Гараев вздохнул и сказал с снисходительной улыбкой:
– Извините меня, Юрий Михайлович, но мне кажется, что все эти путешествия и видения происходят где-то в нашем внутреннем мире, нашем сознании, ну, как бы это сказать… где-то в пределах нашей черепной коробки, не более.
– Видите ли, на все можно смотреть скептически и упрощенно, – как бы не придавая особого значения словам частного детектива, продолжал спокойно старик. – Но, поверьте, человек устроен так, что некая его сущность, можете называть ее душой, астральным телом, биоэнергетической оболочкой или как угодно еще, способна отделяться от физического тела. Это признают сейчас даже видные ученые. А слышали вы что-нибудь о космических чревоточинах или каналах, соединяющих различные участки и временные пространства Вселенной? О них говорили еще Эйнштейн, Вернадский, Циолковский, Сахаров… Вот вам и путь к астральным путешествиям! Возьмите НЛО. Считается, что они перемещаются в небесном пространстве с помощью каких-то чудодейственных, сверхмощных двигателей. Чепуха все это! До ближайшего к нам спирального скопления Туманности Андромеды более 2 миллионов световых лет. Попробуйте добраться до него с помощью даже самого сверхмощного двигателя и ступить живыми на одну из его планет. Черта с два! Только знание космической карты, его чревоточин, каналов может дать возможность для совершения такого путешествия. И лучшими проводниками в нем могут быть лишь сознание, интуиция и дух человека.
В комнате воцарилось молчание.
– Ну, ладно, ребята. Кажется, я отнял у вас много времени, – заговорил уже совершенно спокойно художник. – Вы отправляетесь сегодня в путь. Пожалуйста, будьте осторожны. И вот еще что… – Наклонившись, он взял стоявший на полу кейс и, открыв его, извлек оттуда бумажный сверток. – Здесь пять тысяч, – сказал он, кладя сверток на стол. – Расходуйте их по своему усмотрению. Когда приедете, произведем окончательный расчет. А теперь я, пожалуй, пойду. Спасибо за вкусный чай!
Взяв кейс, он учтиво поклонился и, попрощавшись, направился к двери. Но у самой двери остановился.
– Да, вот еще что, завтра в зале Союза художников открывается выставка моих картин. Приходите, когда вернетесь. Там будет одна миловидная девушка по имени Люба. Спросите, где найти меня.
Художник ушел.
Какая-то внезапно нахлынувшая непонятная грусть долго не давала сыщикам вернуться к своим мирским делам и продолжить разговор о предстоящей поездке.
Лишь после нескольких минут тягостного молчания Гараев медленно провел рукой по лицу, словно снимая с него отпечаток усталости и, сняв трубку, набрал номер.
– Николай Дмитриевич, еще раз здравствуйте… Да, пока у себя в кабинете. Вернулись недавно от Рейниша. Потом была встреча с Краюхиным. Но об этом позже, при встрече… Мне не терпится узнать, готово ли заключение о причинах смерти Леонтьевой? Получили? Ну, и… – Глаза частного детектива напряженно сузились, на лицо легла тень суровой задумчивости. – Так, так… Значит, все-таки смерть от сердечно-сосудистой недостаточности. А телесные повреждения? Переломы двух ребер… Ага, есть еще ссадины на запястьях рук? Вот это интересно! Видите ли, когда я еще работал следователем, мне пришлось заниматься делом одного серийного маньяка, который убивал свои жертвы необычным способом. Картина была та же самая: сердечно-сосудистая недостаточность, но… Хорошо, я вам все объясню потом… Я хотел спросить еще вот что. Нет ли в уголовном деле, которое вы изучали, фотографии Ситникова? Есть? Отлично! А нельзя ли в срочном порядке изготовить с нее копии? Мы зайдем к вам перед отъездом.
В купе было пусто, хотя до отправки поезда оставались лишь считанные минуты.
В предвкушении тихой и спокойной дороги сыщики, спустив одну из верхних полок, положили на нее свои дорожные сумки и, поудобнее устроившись за выдвижным столиком, стали молча смотреть через вагонное окно на почти опустевшую площадку перрона.
По радиосети уже объявляли отправку поезда, когда на перроне внезапно появилась запыхавшаяся, вся раскрасневшаяся молодая блондинка с висящим на плече увесистым баулом, мельком взглянула на часы и, придерживая сумку, ринулась прямо к их вагону.
Поезд медленно заскользил по рельсам.
В коридоре послышались торопливые шаги, последовал короткий стук, дверь приоткрылась – и перед сыщиками предстала она – опаздывавшая на поезд блондинка.
На щеках у нее пылал румянец, огромные голубые глаза светились лихорадочным блеском. И вообще, она была хороша собой, невысокая, в коротенькой кофточке и потертых джинсовых брюках, плотно облегающих ее округлые бедра.
– Ох! – утомленно вздохнула она, все еще стоя у входа и помахивая перед лицом раскрытой ладошкой. – Уж думала, придется ночевать на вокзале. И надо же случиться…
– Что, перепутали график движения поездов? – спросил с улыбкой майор, поднимаясь с места. Он протянул к ней руку: – Давайте сюда баул!
– Спасибо! – Блондинка, сняв с плеча сумку, подала ее майору.
Тот положил баул на полку рядом с их сумками и сел на свое место.
– Никогда не имела привычки опаздывать, – стала пояснять она, подсаживаясь к майору, – а тут на тебе, сломался по дороге автомобиль.
Блондинка была явно расстроена, но уже в следующую минуту на ее лице засияла обворожительная улыбка, и она, протянув Лутфуллину изящную, с длинными пальчиками руку, проговорила тихо и чарующе.
– Да ну его, этот автомобиль! Давайте лучше познакомимся. Меня зовут Нина.
– Вагиз, – с нескрываемым удовольствием произнес майор, с нежностью взяв руку девушки и поцеловав ее.
Сияющий взгляд блондинки переместился на частного детектива.
– Булат… Булат Рахимович, – чуть замешкался Гараев, не сообразив сразу, как лучше представиться молодой особе. В отличие от майора он не стал проявлять излишней галантности, лишь чуть коснувшись пальцами руки блондинки и глубоко заглянув в ее глаза.
После состоявшегося знакомства майор сразу же оживился.
– Ну, я вижу, подобралась отличная компания! – с воодушевлением произнес он. – Уверен, нам здесь не будет скучно, если… – глаза его заговорщически прищурились, – если мы наше знакомство подобающим образом отметим и закрепим. Правильно я говорю, Булат Рахимович?
Частный детектив лишь умиротворенно развел руками и указал взглядом на полку, где находились сумки. Перед отъездом сыщики заглянули в магазин и кое-что припасли на дорогу.
Через минуту-другую на столике уже стояли бутылка с коньяком, дорожные рюмки, была разложена нехитрая, но с толком подобранная закуска.
– Не иначе как сам Бог прислал вас к нам, Нина! – не переставал восторгаться Лутфуллин, разливая коньяк по рюмкам. – Ну, что бы мы делали сейчас, двое уставших, задавленных коммерческими неурядицами мужчин? Наверное, махнули бы по стаканчику, поговорили о кредиторах, должниках, акцизных марках – и на боковую. Тоскливо…
– Так вы коммерсанты? – чуть недоверчиво оглядев обоих, спросила Нина.
– Что, староваты? Ничего не поделаешь! Едем вот по делам в Киров, – уныло улыбаясь, проговорил майор. – Сами понимаете, под лежачий камень вода не течет. Ну, давайте!
Он поднял рюмку.
– Семь футов вам под килем! – тоже беря свою рюмку, чуть улыбаясь и озадаченно думая о чем-то, сказала Нина.
Они выпили, закусив ломтиками лимона и шоколадными конфетами.
– Семь футов под килем… А вы, случайно, не морячка? – с любопытством спросил майор, поближе придвигаясь к девушке.
– Нет, у меня папа был моряком в молодости, – рассмеялась она, – и он любит начинать любое застолье с этого тоста.
– Замечательный тост! Ведь я тоже был когда-то моряком, – с гордостью изрек майор.
– И я тоже не в болоте квакал. Пять лет на тихоокеанском флоте отбухал… – с наигранной обидой выговорил Гараев.
– Да, да, я совсем забыл! Ну, тогда всем нам по семь футов под килем! – сказал майор, опять наполняя рюмки.
Вторая выпитая рюмка, похоже, подействовала на попутчицу. Она как-то сразу расслабилась и, чуть прижавшись плечом к майору, заговорила весело и сбивчиво:
– А я вот женщина сухопутная. Еду от родителей. У меня муж, дочь… Ну, в общем, живем мы в Кирове. Муж работает руководителем аппарата городской администрации, а сама я… В общем, мужу выделили туристическую путевку в Египет, и мы решили ехать вместе. Я отвозила дочь к родителям и теперь вот возвращаюсь домой.
– В Египет? – мечтательно улыбнулся Лутфуллин. – Это здорово! Я был там год назад. Нил, Каирский музей, Гизы, пирамида Хеопса… Поверьте, такое больше нигде не увидишь и не встретишь!
С застывшей на лице восторженной улыбкой Нина смотрела на майора.
– А правда, что пирамида Хеопса изменяет души и судьбы людей?
Майор пожал плечами.
– Не знаю. Если даже это так, то человек, наверное, не сразу чувствует произошедшие в его судьбе изменения, – ответил он, разливая коньяк. – Я, по крайней мере, их пока не чувствую.
– Египет, пирамиды – все это хорошо, – вступил в разговор частный детектив, внимательно прислушивавшийся к их словам. – Но наша очаровательная спутница почему-то так и не решилась сказать, где и кем она работает.
Подняв рюмку с коньяком, он почтительно кивнул блондинке.
Словно подчиняясь жесту своего немолодого попутчика, Нина молча взяла свою рюмку, обмерила ее взглядом, посмотрела почему-то на майора и, закрыв глаза, выпила.
– Вот это по-нашему, по-флотски! – похвалил блондинку майор, протягивая ей очищенную дольку апельсина.
Блондинка, томно улыбаясь, покачала рукой.
– Ой! Ну, теперь я буду петь и плясать, – сказала она, рассмеявшись в кулачок. – Устанете удивляться и хлопать в ладоши… – Обняв себя за плечи, она с застывшей улыбкой уставилась в пол. – Вас интересует, где и кем я работаю? Пожалуйста. Работаю я секретарем в приемной директора текстильного комбината. Сейчас даже новое название придумали вместо секретаря – референт. А то, знаете, иногда к слову «секретарь» добавляют не совсем хорошее окончание…
– На текстильном комбинате? – переспросил частный детектив, сделав вид, что не расслышал ее последних слов. – Вот уж поистине, пути Господни неисповедимы…
– А что? Там работают ваши знакомые? – с любопытством посмотрела на него блондинка.
– Да, действительно, там работает одна моя знакомая. Может быть, знаете ее, Сарварову?
– Полина, что ли?
– Да, Сарварова Полина Петровна.
Блондинка покачала головой.
– О, как все-таки тесен мир. Конечно, знаю! Она работает в машбюро, хорошая машинистка, грамотная, аккуратная. Директор ею очень доволен. Все важные документы он отдает печатать ей. А вы откуда ее знаете?
– Я был знаком с ее мужем.
– Вот как? А ведь его убили. Вам известно об этом?
Частный детектив горестно вздохнул.
– Да. Один приятель писал мне из Кирова. Прямо скажем, жуткая история! А как поживает сейчас Полина?
– Ничего, кажется. Работает.
– Не замужем?
– Нет, но есть у нее, по-моему какой-то… Женщина она малоразговорчивая, немного скрытная. Но однажды мне пришлось быть с ней в одной компании… – Она задумалась, чуть испытывающе посмотрела на сыщиков. – Может быть, и не стоило бы об этом рассказывать. Но ладно, люди вы, мне кажется, надежные. Выехали мы однажды компанией за город, на пикник. Полина тогда лишнего выпила. За ней пытался ухаживать наш главный инженер…
На следующий день она пришла на работу с синяками. Уж потом призналась мне, что у нее есть мужчина, который любит ее и хочет на ней жениться, но ревнивый очень и драчливый, и она его немного побаивается. В последнее время мы почти не общаемся с Полиной, но как-то во время обеденного перерыва я встретила ее в столовой. Полина говорила, что замуж еще не вышла, живет одна, тот мужчина будто бы перестал наведываться к ней.
– Полина, Полина! – грустно покачал головой частный детектив. – Нелегко, наверное, ей живется одной. А этот мужчина… Что за человек? Вы хоть сами-то видели его?
– Нет, но их… – Нина замялась, – их видела вдвоем моя подруга. Говорила потом, что ничего мужик, здоровый такой, симпатичный. На татарина похож.
После этих слов частный детектив определил своим внутренним чутьем, что подошел к той черте, когда надо прерывать затянувшийся разговор или направить его в другое русло. Иначе собеседница может заподозрить что-то неладное.
Сделав вид, что поправляет волосы, он заметно подмигнул Лутфуллину.
– Э-э, друзья мои! – сразу понял его майор. – Так не пойдет! Говорите, понимаете ли, о каких-то мрачных преступлениях, бедных вдовушках, их любовниках. Коньяк, конечно, не чай, не остынет, но не любит, когда его слишком долго игнорируют.
Наполнив рюмки, майор довольно потер руки.
– Кстати, у меня есть отличный тост.
– О птичке, которая упала на самое дно самого глубокого ущелья? – с иронической улыбкой посмотрел на него Гараев.
– Извини, дорогой, но я никогда не был плагиатором! – изобразил обиженную мину Лутфуллин. – Тост новый и совершенно оригинальный. Один старик женился на молоденькой. Друзья стали укорять его: «Ты с ума сошел, тебе будет восемьдесят, а ей только тридцать. Что станешь делать?» Погладив бороду, аксакал ответил: «Снова женюсь на молоденькой». Так выпьем за то, чтобы мы никогда, никогда не старели!
– Здорово! За это стоит выпить! – весело захлопала в ладоши Нина. Чмокнув майора в щеку, она выпила свой коньяк и, победоносно взглянув на сыщиков, поставила рюмку на стол вверх ножкой.
Обняв девушку, Лутфуллин погладил ее по волосам и поцеловал в губы.
– Что-то пересохло в горле, – сразу поднялся с места частный детектив. – Схожу-ка в ресторан, принесу чего-нибудь освежающего…
– Никуда вы не пойдете, – проговорила блондинка взволнованным, чуть дрожащим голосом. – Вы оба мне нравитесь. И уверяю, никто из вас не останется в обиде…
На перроне их встречал лет сорока, небольшого роста, зеленоглазый крепыш с подвижным загорелым лицом и теплой обаятельной улыбкой.
Обняв майора и взглянув на него изучающе, он многозначительно поджал губы, затем, протянув руку частному детективу, представился, потеребив свободной рукой мочку уха:
– Габдрахманов, старший оперуполномоченный отдела уголовного розыска. Можете звать меня просто Ильшат. Вас я знаю. Майор рассказывал…
Вновь обратив взгляд на Лутфуллина, он подмигнул ему и легонько ударил рукой по плечу.
– Совсем затерялся, черт! Ну, ладно! Рад встрече! Прошу, как принято у нас говорить, следовать за мной!
Прежде чем сделать шаг, Лутфуллин обернулся и посмотрел туда, где в объятиях высокого элегантного красавца ворковала Нина, вышедшая из вагона чуть раньше их.
– Ты посмотри! – кивнул майор Гараеву. – Муженек ее, похоже. Ох, эти женщины! Не пойму, по какой все-таки шкале они оценивают нас, мужчин.
Гараев лишь пожал плечами.
Габдрахманов, посмотрев сначала на красивую парочку, затем на сыщиков, потянулся опять к мочке уха и сказал как бы между прочим:
– Что-то бледновато вы выглядите после поезда. Плохо спали, наверное…
На краю привокзальной площади стояла отливающая вороненым блеском «Волга». Открыв дверцу и посадив гостей в машину, Габдрахманов сел за руль, и колеса автомобиля мягко зашуршали по асфальту.
Как человек, питающий интерес ко всему новому, неизведанному, Гараев любил вглядываться в облик города, который он видел впервые.
Вот и сейчас он ехал, с любопытством рассматривая здания и сооружения по обеим сторонам улиц, и пытался найти в них что-то доселе невиданное, оригинальное, в который раз уже убеждаясь, что русские города волго-вятской окраины в общем-то похожи друг на друга. Этот же город отличался от других разве что тем, что едешь по улице – словно плывешь по волнам. Улица то поднимается вверх, то круто спускается вниз.
Остались позади мост, река, и за окнами уже – особняки с каменными оградами и тенистыми палисадниками, небольшие, сияющие желтыми куполами церквушки, избы с глухой резьбой и накладным орнаментом.
– Что это за район? – не удержался Гараев, дотронувшись до плеча Габдрахманова.
– Заречный, – ответил, не оборачиваясь, Габдрахманов. – Один из самых красивых районов города. Может быть, слышали про дымковские игрушки? Симпатичные такие лепные фигурки и свистульки в виде животных. Так вот, это их родина.
– Стало быть, дефицита в милицейских свистках не испытываете? – подметил майор. – Кстати, куда ты везешь нас? В управление?
– Нет, – отвечал спокойно Габдрахманов. – Ты же сам велел ваш приезд и вашу работу не афишировать. Мы едем сейчас в один из наших загородных опорных пунктов. О вашем приезде знают лишь два моих доверенных сотрудника, которые будут охранять вас и исполнять поручения. Начальник отдела в отпуске, и я пока заменяю его.
– Очень хорошо, – сказал Лутфуллин. – А Сарварова знает о нашем приезде?
– Нет, мы не предупреждали, но по первому же указанию она будет доставлена к вам для допроса.
– Ишь ты… – довольно обронил майор. – Слушай, а что это ты все время теребишь себя за ухо? Один из местных обычаев, что ли? У тебя раньше, кажется, не было такой привычки.
– Ты просто не замечал, – засмеялся Габдрахманов. – Это у меня с детства. Мать, чтобы отвадить, даже колпачок мне на ухо надевала, когда я был маленький. Бесполезно. А что, тебе не нравится?
– Не в этом дело. Просто жаль, так-то ты красивый парень, а вдруг мочка возьмет и отвалится. Девки потом любить не будут.
– Ну и что? Потеряешь опасного конкурента на этом поприще и только.
Автомобиль завернул в узкий переулок и остановился на краю небольшого зеленого дворика, в глубине которого, под сенью густого елового бора стояло сложенное из белого кирпича красивое приземистое здание.
– Ну, вот и приехали! – возвестил Габдрахманов, заглушая двигатель машины. – Здесь и опорный пункт, и маленькая гостиница.
Сыщики вышли из автомобиля. На них сразу пахнуло запахом хвои и какой-то бодрящей лесной прохладой. По песчаной дорожке они направились через дворик к зданию опорного пункта.
В небольшом уютном фойе их встретили двое рослых парней в штатском, сдержанно поздоровались и, проводив гостей и Габдрахманова в один из кабинетов, молча удалились.
Чуть размяв после дороги мышцы, сыщики сели за стол.
– Ты уже, наверное, знаешь, Ильшат, зачем мы сюда приехали, – сразу взял быка за рога Гараев. – Нас интересуют обстоятельства убийства Сарварова Дамира Ханиповича. Чем вызван наш интерес к этому преступлению, вероятно, Вагиз тебе тоже говорил.
Оперативник молча кивнул в ответ.
– Это убийство Сарварова… Ты, надо полагать, знаком с материалами предварительного следствия?
– Да, я сам участвовал в расследовании, выполнял отдельные поручения следователя. У нас с ним был обмен информацией. Кстати… – Он выдвинул ящик стола и, достав оттуда кожаную папку, извлек из нее какие-то бумаги. Наскоро осмотрев листы, он передал их частному детективу. – Это ксерокопии протоколов допроса Сарваровой Полины Петровны, жены потерпевшего. Начиная от первого и до последнего. Я приготовил их на всякий случай.
– Спасибо. Они мне как раз и были нужны.
Взяв документы, Гараев углубился в их чтение.
Оперативники сидели, молча наблюдая за ним. В кабинете стояла полная тишина и было слышно лишь, как тикают часы, отмеривая медленно текущее время.
Наконец, Гараев оторвался от бумаг, положив их на стол.
– Вы, наверное, обратили внимание, – сразу заговорил Габдрахманов, – что Сарварова в ходе следствия не раз меняла и подправляла свои показания. Например, при первом допросе она говорила, что за несколько дней до убийства ее муж случайно встретил в городе какого-то давнего друга или знакомого, был после этой встречи чем-то озабочен, ходил нахмуренный и в тот злополучный вечер собирался якобы вновь встретиться с этим человеком. Потом же она стала утверждать, что с этим человеком муж служил в армии, остался доволен встречей и собирался пригласить его в гости. А на последующих этапах следствия она заявляла, что все это ее выдумки, никакого друга и знакомого не было, просто она подозревала, что муж встречался в тот вечер с женщиной и надеялась с помощью своих выдумок получить от следственных органов какую-нибудь информацию о его интимных связях. Чепуха все это! Никаких подозрений насчет мужа у нее не было. Просто она не хочет или боится говорить правду.
– Я тоже так подумал, читая протоколы, – согласился с ним частный детектив. – Это очень интересный и в то же время весьма смутный момент в материалах следствия. А какие вообще отношения царили в семье Сарваровых?
– Хорошие, – уверенно сказал Габдрахманов. – Мирная семья. Никакой компры ни против мужа, ни против жены.
– А что было после смерти Сарварова?
– После смерти Сарварова? – оперативник призадумался, потер рукой подбородок. – Тут все немного посложнее. Видно, джинн какой-то сидел в этой женщине, почуял лаз и сразу вырвался на свободу… Были у нее мужики потом, всякие были, и хорошие, и плохие. Мы некоторых из них брали на заметку, проверяли по своим каналам на причастность к убийству, но безрезультатно.
Поразмыслив немного, частный детектив извлек из кармана пиджака записную книжку, а из нее – фотографию, полученную перед отъездом от прокурора, и показал ее оперативнику.
– А этот джигит вам не встречался?
Рассмотрев фотографию долгим изучающим взглядом, Габдрахманов лишь пожал плечами.
– Не припомню. Но кто знает! Ведь существуют тщательно законспирированные, тайные любовники!
– Существуют… – задумчиво произнес частный детектив, положив на всякий случай записную книжку с фотографией на стол, перед собой. – Ладно, не будем терять зря время. Вези-ка сюда, дружище, эту Сарварову.
Примерно такой ее Гараев и представлял.
Среднего роста, хорошо сложенная, с блестящими карими глазами и ярким румянцем на круглых щеках, Сарварова воплощала в себе образ той неподдельной, пышущей здоровьем русской красавицы, которых любили изображать на своих полотнах художники-передвижники.
Невозмутимость и медлительность, с которыми она вошла в кабинет и уселась за стол напротив частного детектива, казалось, свидетельствовали о полном отсутствии в ее душе тревоги и волнения, появляющихся обычно у человека, приглашенного к следователю. Не вызвали в ней особых эмоций и первые произнесенные частным детективом слова, объясняющие, кто он и зачем пригласил ее к себе.
– Так вы, стало быть, опять насчет мужа… – невозмутимо, лишь с некоторой долей усталости вымолвила она, поправляя упавшую ей на лоб черную волнистую прядку. – О, боже мой! Ну, сколько можно! Ведь я уже все рассказывала следователю, все, что знала. Уж сколько времени прошло, а вы все прах его тревожите…
– Извините, Полина Петровна, – сказал с сочувствием частный детектив. – Но мы вовсе не собирались огорчить вас или тем более бросить тень на прах вашего умершего мужа. К сожалению, все в этой жизни так или иначе связано между собой, и ничего с этим не поделаешь. Нам иногда приходится возвращаться к событиям многолетней давности, копаться в запыленных архивах и даже извлекать из могил чьи-то останки…
Сарварова вздрогнула и вскинула брови.
– Так вы что же, намерены…
– Нет, нет, не волнуйтесь! – поспешил успокоить ее частный детектив. – Мы не собираемся раскапывать могилу вашего мужа или делать еще что-то, что доставило бы вам хлопоты и переживания. Мы хотим лишь поговорить с вами начистоту, без всякой подозрительности. Ваш муж был убит. И убийца до сих пор не найден.
– Но, извините, – Сарварова улыбнулась уголком рта и искоса взглянула на сидящего недалеко Габдрахманова. – Когда мы ехали, Ильшат Низамиевич говорил, что вы прибыли откуда-то издалека. Почему же убийцу мужа ищут не работники нашей милиции, а приезжие?
– Не очень гостеприимно с вашей стороны… – улыбнулся частный детектив. – Действительно, мы приезжие, но вас это не должно настораживать. Я уже сказал, все в этой жизни связано и переплетено. И случается всякое: лихо совершается в Рязани, а злодея находят в Казани… Вы знаете, наверное, что ваш муж в прошлом был судим и отбывал наказание в колонии?
– Да, он рассказывал мне… – Положив ногу на ногу и поправив подол юбки, Сарварова уставилась чистыми, прозрачными глазами на частного детектива.
Но Гараев все же видел, что где-то в глубине этих чистых карих глаз метался огонек едва заметной тревоги и настороженности.
– А не говорил ваш муж, за что его судили? – не проявляя излишнего любопытства, спросил он.
– Я не знаю точно. Кажется, за растрату, – чуть холодно прозвучало в ответ.
Посмотрев на нее, Гараев заметил, как вдруг упрямо сомкнулись ее губы, как потемнели глаза, наливаясь невесть чем вызванной отчужденностью.
– Вам неприятно вспоминать прошлое?
– Да уж, хорошего в нем мало, – угрюмо проговорила она. – Столько переживаний, столько бессонных ночей. Думала, с ума сойду.
Наклонив голову, она покопалась в своей сумочке, лежавшей у нее на коленях, и вытащив из нее начатую пачку сигарет и зажигалку, положила их на стол.
– Разрешите, я закурю, – сказала она, вынимая сигарету. – Я никогда не курила раньше. Это все издержки тех страшных дней…
– Курите, пожалуйста! – любезно отреагировал на ее просьбу частный детектив, хотя он и страсть как не любил запах табачного дыма, особенно когда вел допрос или серьезную беседу.
Майор тем временем, молча поднявшись, взял с соседнего стола пепельницу и, подойдя, положил ее перед дамой. Тут же, взяв зажигалку, он щелкнул запалом и, наклонившись, поднес язычок пламени к сигарете Сарваровой.
После этого он вернулся на свое место.
– Спасибо, – с чуть заметной улыбкой произнесла Сарварова, довольная джентльменским обхождением, и, в свою очередь, неожиданно спросила частного детектива:
– Скажите, ваш приезд связан с прошлой судимостью моего мужа?
– В известной степени, да, – не стал отрицать частный детектив. – Не рассказывал ли вам муж о своих друзьях, сослуживцах, с которыми вместе попал под суд или находился в колонии?
Помолчав и затянувшись несколько раз неглубоко, так, чтобы дым не попал в дыхательные пути, Сарварова неловко стряхнула пепел сигареты и ответила, улыбаясь чему-то и не глядя на частного детектива:
– Зачем вы спрашиваете меня об этом? Ведь вы сами все прекрасно знаете. Наверное, выезжая сюда, вы успели навести все справки о моем муже, о его судимости и друзьях. Ведь так, признавайтесь?
Она затерла сигарету о дно пепельницы и, сунув зажигалку в сумочку, вынула оттуда маленькое зеркальце. Поправив ресницы, волосы и, положив зеркальце обратно, Сарварова проговорила простодушно, как забывшая дома тетрадку школьница:
– Ладно, не обижайтесь. Но ни о друзьях, ни о каких-то сообщниках муж мне не рассказывал. И вообще, пока мы жили с Дамиром, особенно в последний год, он ни с кем не поддерживал близких отношений.
– Почему?
– Не знаю. Возможно, потому, что мы любили друг друга, и нашего общения нам было вполне достаточно.
– И в гости к вам никто не наведывался?
Она отрицательно покачала головой.
– Ну, а тот приятель или сослуживец, который встречался с вашим мужем и собирался прийти к вам, что это был за человек? Я тут читал ваши показания, которые вы давали следователю, и, честно говоря, так и не мог понять, где правда, а где вымысел. Вы говорили то одно, то другое…
– Не было у него ни друга, ни сослуживца! – твердо и решительно произнесла Сарварова. – Неужели вам трудно понять, в каком я тогда находилась состоянии. Я все что угодно могла наплести. Говорю же вам, я была почти на грани сумасшествия!
И тут впервые на глазах у Сарваровой появились слезы. Руки ее задрожали, нервно затеребив сумочку.
Гараев кивнул майору и тот, налив из графины воды в стакан, поднес его Сарваровой.
– Спасибо, – прошептала Сарварова.
Сделав несколько глотков, она снова открыла сумочку, хотела опять вытащить из нее сигареты, но почему-то передумала и, опустив руки с сумочкой на колени, застыла в отрешенно-задумчивой позе.
– Поверьте, я не хотел вас обидеть, – заставил ее поднять глаза частный детектив. – Но согласитесь, что истина может быть только одна, а всякие разноречивые толкования одного и того же предмета или факта всегда вызывают недоверие. Ну, раз вы настаиваете, будем считать, что никакого приятеля у вашего мужа не было.
– Тогда скажите, что вы еще хотели бы от меня узнать? – вздохнула Сарварова, утирая кончиками пальцев слезинки с уголков глаз и поправляя реснички.
Частный детектив, посмотрев на нее, чуть прищурил взгляд.
– Вы замужем сейчас?
– Нет.
– Встречаетесь с кем-нибудь?
Сарварова чуть опустила глаза.
– Зачем вы спрашиваете об этом? Вы ведь знаете, что частная жизнь неприкосновенна.
– Да, вы правы, – спокойно и холодно произнес частный детектив. – Но вопрос я свой задал не затем, чтобы узнать какие-то пикантные подробности из вашей частной жизни, а затем писать о них в бульварной газетенке. Меня интересуют лишь те сведения, которые нужны для раскрытия преступления – убийства вашего мужа. Или, может быть, вы не хотите, чтобы убийца был найден?
Неожиданный и официальный тон частного детектива, казалось, подействовал на Сарварову. Она сразу выпрямилась, подтянулась и чуть испуганно уставилась на Гараева.
– Ну, почему вы так сразу… – проговорила она со сдерживаемым волнением в голосе. – Что значит не хочу? Найдись этот подонок, я бы его своими руками придушила. Я любила Дамира и сейчас люблю. Но его уже не вернешь, а жизнь продолжается, и в ней, как вы сами сказали, все связано и переплетено. Я ведь все-таки женщина… Да, у меня после смерти Дамира были встречи, были мужчины. Но, честное слово, ни к одному из них я серьезных чувств не питала. Так себе, блажь одна…
Гараев посмотрел Сарваровой прямо в глаза.
– Да, но один из них, кажется, все-таки запал вам в сердце, не так ли? Правда, ревнив, говорят, очень был. Даже кулаки иногда пускал в ход…
– А-а, вы про него… Ну, про Сергея, наверное? Был у меня один такой. Но мы с ним недолго встречались. Я поняла, что это не тот человек, который мне нужен, и мы расстались, кажется, месяца четыре назад. Больше я его не видела.
– Сергей, говорите? Как его фамилия?
– Кажется, Прохоров… Или Проханов…
– А как он выглядел?
– Мужчина как мужчина. Лет сорока. Здоровый такой, крепкий. Волосы светло-русые. Голубоглазый.
– Вот как? – разочарованно улыбнулся частный детектив. – А мы его почему-то представляли совсем другим.
Сарварова с широко раскрытыми глазами взглянула на него.
– А каким вы его представляли?
Не ответив на вопрос, Гараев медленно встал, вытащил из лежавшей на столе записной книжки фотографию и, положив ее перед Сарваровой, сказал:
– Посмотрите, пожалуйста, на эту фотографию, Полина Петровна, и скажите, видели ли вы когда-нибудь этого человека, встречались ли с ним? Только не спешите, пожалуйста, посмотрите хорошенько!
Лишь мельком взглянув на фотографию, Сарварова произнесла твердо и решительно:
– Нет, я никогда не видела этого человека и не была с ним знакома!
Положив записную книжку с фотографией в карман, Гараев сел на свое место.
– Хорошо, Полина Петровна. Будем считать наш разговор оконченным. Но вот что хотелось мне сказать вам на прощание. Приглашая вас сюда, я хотел узнать от вас правду, правду, которая очень нужна мне сейчас. Сказали ли вы мне правду или нет, пусть это останется на вашей совести. Закон запрещает домогаться от свидетеля каких-либо признаний. Но есть в жизни один неписаный закон, так называемый закон бумеранга, согласно которому добро возвращается добром, а зло – злом. Так вот, помилуй вас Бог, если вы прикрываете зло. Это зло неизбежно возвратится к вам и нанесет свой безжалостный удар. Помните об этом.
Сарварова поднялась из-за стола и чуть пошатнулась.
– Я свободна? – спросила она упавшим и дрогнувшим голосом.
– Да, – угрюмо кивнул Гараев.
– До свидания, – еле слышно произнесла она и медленными шагами направилась к выходу…
– Ну, что скажете, ребята? – посмотрел на оперативников частный детектив, когда шаги Сарваровой угасли за дверью. – Какое впечатление произвела на вас сия особа?
– Врет она, – не задумываясь сказал Габдрахманов, потеребив пальцами мочку уха. – Или, по крайней мере, говорит не все, что знает.
– И к тому же хочет казаться не той, какая есть на самом деле, – поддержал его майор. – Строит из себя этакую крутую бабенку. Да она, по-моему, и курить-то как следует не умеет. Видели, как стряхивала пепел с сигареты? Словно соль подсыпала в кастрюлю с супом.
– А мне она, представьте, понравилась, – признался частный детектив. – Чувствуется, женщина с характером и сильной волей. Но что-то тяготеет над ней, и не все у нее в жизни так просто.
– У них, у женщин, всегда какие-нибудь сложности… – проворчал майор. – А как ты думаешь, узнала она этого типа на фотографии?
– По-моему, узнала, – побарабанил пальцами по столу частный детектив. – Хотя… хотя ни мимикой лица, ни единым жестом не выдала этого. Кстати, что у нее за квартира?
– Самая обычная. На втором этаже пятиэтажного дома, – пояснил Габдрахманов.
– На втором этаже, на втором этаже… – повторил частный детектив, тихонько шагая по кабинету и рассуждая вслух: – Ходить с фотографией по дому, показывать ее всем, наверное, не стоит. Можем вспугнуть пташку, а потом ищи ветра в поле… Если этот смуглый мужичок, действительно, ее любовник, то она наверняка найдет способ сегодня же встретиться или, по крайней мере, связаться с ним, чтобы сообщить о нашем разговоре. И тогда… Погодите… погодите… Эта попутчица… Эврика! – Он хлопнул себя рукой по бедру и повернулся к майору. – Вспомни, Вагиз! Когда мы ехали сюда наша попутчица Нина… ну, эта блондинка, говорила, что смуглого крепыша, обхаживавшего Сарварову, видела ее подруга!
– Точно! – вспомнил Лутфуллин. – Она говорила и про подругу, и про этого смуглого забияку. Как же мы могли забыть все! Вот проклятый коньяк!
– Да черт с ним, с этим коньяком! – махнул рукой Гараев. – Давайте, ребята, сейчас же – пулей в город. Хоть кровь из носа, но найдите Нину, разыщите через нее ту самую подругу и доставьте ее сюда. И вот еще что, Ильшат. Поставь-ка на всякий случай своих людей возле дома, где живет Сарварова, надо последить за ним хорошенько. Если Сарварова появится там с мужчиной, пусть сразу же задержат их и известят нас.
Тропинка уходила в глубь бора прямой, как струна, лентой. По обеим ее сторонам высилась непроницаемая стена словно погрузившихся в сон тяжелых лохматых елей.
Длившаяся уже полчаса прогулка по этому наполненному миром и тишиной еловому бору, на которую частный детектив отправился после отъезда оперативников, лишь в первые минуты усыпляла его тем спокойствием и благодушием, которые обычно насылает на человека общение с благодатной природой, но чем дальше он углублялся по этой невесть куда ведущей тропинке, тем больше его охватывало ощущение какой-то смутной тревоги, вызванной медленным продвижением вперед и какой-то непонятной мистичностью дела, за которое он взялся.
После ухода Лутфуллина и Габдрахманова частный детектив, сидя один в тиши душного кабинета и раздумывая о своей, только что состоявшейся встрече с Сарваровой, пытался еще раз проанализировать избранную им тактику ее допроса и выяснить причину своей неудачи, но понять, в чем состояла его ошибка, так и не мог.
Некоторое время он беспокойно ходил по кабинету, пока что-то не заставило его позвонить Сорокину.
Новость, которую сообщил ему прокурор, просто ошеломляла. Ночью зашедший по какому-то делу к Краюхину сосед обнаружил его в квартире мертвым. Художник лежал на полу, свалившись на бок. Ноги его были сложены так, как складывают их обычно сидящие в позе «лотоса» индийские йоги, большие и указательные пальцы обеих рук смыкались между собой, образуя два одинаковых магических кольца.
Судя по всему, смерть старика наступила во время медитации, о котором он только днем раньше с такой страстью и увлеченностью рассказывал частному детективу и его помощнику в офисе.
На теле покойного и в квартире никаких подозрительных следов не обнаружили, смерть же художника, по заключению экспертизы, наступила в результате остановки дыхания и сердца.
Что стояло за этим диагнозом, так никто объяснить и не мог.
Предстояло еще получить материалы гистологического исследования, но Гараев знал, вряд ли и они добавят что-либо к тому, что было уже известно.
Что же все-таки погубило одинокого старца? Внезапное заболевание? Напряженный труд? Возрастное уныние? Или, может быть, художник, медитируя и совершая свое очередное астральное путешествие, попал в какую-то хитроумную ловушку и не смог возвратиться обратно, слиться со своим физическим телом?
Бедный Юрий Михайлович… Завтра должны состояться похороны.
Это значит, что ни он, ни майор никогда больше не увидят художника ни живого, ни мертвого.
Да, задал им задачку старик, отправил в дальнюю дорогу, а сам ушел навсегда из этого мира, будто уже знал, чем закончится вся эта история.
Чем закончится… Эх, знать бы и ему, частному детективу!
И еще одну, не менее впечатляющую новость узнал Гараев от прокурора.
Образованная по инициативе горпрокуратуры комиссия опытных экспертов, подтвердив установленную ранее причину смерти Леонтьевой, пришла к выводу, что перед кончиной тело ее подвергалось некому целенаправленному сдавливанию, сверху вниз, что и могло привести к перелому у потерпевшей двух ребер и постепенной остановке дыхания и сердца. С этим физическим воздействием экспертиза связывала и имевшиеся у Леонтьевой ссадины на запястьях рук.
Беседуя с прокурором перед отъездом в Киров, частный детектив рассказал ему о деле одного маньяка-убийцы, которое ему пришлось когда-то расследовать.
Этот обезумевший наполовину садист, выбирая в качестве жертв слабых, больных людей, убивал их, усаживаясь им на грудь своим грузным телом и удерживая их за запястья рук, чтобы они не сопротивлялись. Чудовищная нагрузка на органы дыхания и сердце и прекращение в конечном итоге их деятельности приводила несчастных к медленной и мучительной смерти. Преступления этого негодяя часто относили к несчастным случаям, и они долгое время оставались нераскрытыми, пока не был установлен способ, с помощью которого маньяк умерщвлял свои жертвы.
Подтверждалась, таким образом, уже высказанная им прокурору версия об убийстве Леонтьевой.
Но кто убил ее?
Вряд ли Леонтьева стала жертвой какого-то случайного маньяка-убийцы. Убил ее, скорее всего, человек, знавший об одиночестве, болезни этой женщины, опасавшийся каких-то ее действий и, несомненно, владеющий этим необычным и варварским способом убийства.
Но кто этот человек?
Пока частный детектив мог лишь строить догадки и предположения. Для полной ясности ему не хватало одного звена. Одного звена в цепочке последовавших одно за другим загадочных событий. И это звено он рассчитывал найти здесь, в Кирове. Допрос Сарваровой ему ничего не дал. Но оставалась еще одна зацепка…
Послышавшиеся позади, со стороны опорного пункта автомобильные гудки прервали размышления частного детектива, заставив его прервать прогулку и повернуть назад.
Возле опорного пункта, рядом с «Волгой» стоял, источая янтарное сияние, изящный автомобиль.
«Это, наверное, ее авто, – не без восхищения подумал частный детектив. – Но где же водитель? Уж не сам ли муж-красавец решил доставить сюда свою очаровательную женушку, не надеясь на скромность и сдержанность востроглазых оперативников?»
Но подозрение сразу же угасло, отвергнутое не менее железной логикой: как женщина взбалмошная, вольнолюбивая, Нина никогда не допустила бы этой унизительной опеки.
И он не ошибся. В кабинете его ожидали лишь трое: Лутфуллин, Габдрахманов и она, потрясшая их в поезде блондинка.
Но, в отличие от той дорожной встречи, их попутчица на сей раз выглядела вполне респектабельно: прибранные и красиво уложенные на затылке волосы, чуть подкрашенные ресницы, губы, свободная, сияющая белизной шейка, облегающий все ее гибкое тело строгий черный костюм.
Да и сама она казалась куда более серьезной и сосредоточенной, чем в купе, сидела смиренно, облокотившись на стол и уставившись в пол задумчивым взглядом. Лишь когда частный детектив поздоровался, Нина подняла голову, выпрямилась, и он увидел, как в углах ее губ дрогнула легкая, но многозначительная улыбка.
– Здравствуйте! – с легкой обидой произнесла она. – Рада снова встретиться с удачливым предпринимателем…
– Не обижайтесь, – сказал, присаживаясь, частный детектив. – К сожалению, нам иногда приходится скрывать свое истинное лицо, прибегая к довольно банальным и далеко не этичным приемам. С другой стороны, если бы вам признались тогда, что работаем в сыскных органах, вы бы, возможно, сначала дали волю своему любопытству, расспросив нас о работе, о криминальной жизни, а потом вам стало бы скучно и вы стали искать повод для того, чтобы прекратить всякие разговоры и лечь спать. И мы проспали бы всю дорогу…
– И больше никогда бы не встретились, – вставил с чуть наигранной грустью майор, заручившись солидарной улыбкой и уверенным кивком сидевшего рядом Габдрахманова.
– Хорошо, я прощаю вас, – примирительно сказала Нина. – Но вы сегодня сорвали все мои планы. Я должна была ехать с мужем на дачу. Теперь он поедет туда один. Что вас так всколыхнуло? За мной приезжает милиция… Уж не собираетесь ли вы использовать меня в качестве какой-нибудь приманки?
– Нет, Нина. Дело гораздо серьезней, – перешел сразу на деловой тон частный детектив. – Мы ищем одного человека, подозреваемого в совершении тяжких преступлений. И вот что нас заинтересовало. Помните, когда мы ехали в поезде, вы рассказывали нам о неком смуглом мужчине, ухаживавшем за работницей вашего комбината Сарваровой. Кажется, вы говорили, что его видела с Сарваровой ваша подруга…
Чуть поджав губы, Нина призадумалась.
– Подруга, говорите… – Она долго молчала, устремляя беглый взгляд своих небесно-голубых глаз то на майора, то на частного детектива, пока, наконец, не решилась и не произнесла с глубоким вздохом:
– Вы знаете, не было никакой подруги!
– Простите, как вас понимать? – по лицу частного детектива скользнула чуть досадливая улыбка.
– Говорю же, не было никакой подруги! – повторила Нина. – Это я вам тогда сказала просто так, для красного словца. Я сама… сама видела этого мужчину. Видела вместе с Полиной, когда они прогуливались по улице.
– Что же вы… – нахмурился было частный детектив, но тут же взял себя в руки и произнес уже спокойно, с мягким отеческим упреком: – Что же вы сразу не сказали нам об этом! Мы бы тогда в поезде уже все решили…
Нина посмотрела с улыбкой на майора.
– Зато мы бы больше не встретились. Ведь правда, Вагиз?
Частный детектив был уже не в силах больше медлить. Мгновение – и на столе перед Ниной уже лежала фотография Ситникова.
Гараев напрягся весь, как перед головоломным прыжком.
– Посмотрите, пожалуйста, Нина, посмотрите на этого мужчину, вы его видели с Сарваровой?
Нина бросила взгляд на фотографию, чуть прищурилась и тут же перевела взгляд на частного детектива.
– Откуда у вас эта фотография? Да, это он, ухажер Полины. Правда, выглядит он тут чуть моложе.
– Вы не путаете? – Гараев посмотрел ей в глаза. На ее губах промелькнула уверенная улыбка.
– Я никогда ничего не путаю. У меня прекрасная зрительная память. Это он, тот самый смуглый мужчина, о котором вы спрашиваете. Кстати, я и сегодня видела их вдвоем.
– Когда?
– Только что, когда ехала сюда в сопровождении вот этих двух джентльменов.
Гараев вопрошающе посмотрел на оперативников. Те лишь недоуменно пожали плечами.
– Их «Волга» ехала чуть впереди, – начала объяснять Нина. – На перекрестке я попала под красный свет и задержалась. Там я и увидела Полину и этого мужчину. Они шли по тротуару в направлении дома Полины.
– Вы что, разговаривали с ними? – весь напрягся Гараев.
– Из машины, на перекрестке, что вы!
– А как они выглядели? Вы ничего особенного не заметили в их поведении?
Нина поджала губы и поморщила лоб.
– По-моему, ничего особенного… Хотя… Мне показалось, что они спешили и, кажется, были не в настроении.
Частный детектив благодарно кивнул блондинке и встал.
– Ильшат, возле дома Сарваровой есть ваши сотрудники? – спросил он Габдрахманова.
– Да, двое.
– Значит, нас будет пятеро… Хорошо, заводите машину! Сейчас же выезжаем туда! Кто знает, что на уме у этого лиходея…
Габдрахманов и Лутфуллин, не мешкая, выскользнули из кабинета.
Только тут Гараев обратил внимание на то, что Нина поднялась с места и стоит в растерянности, не зная, что делать.
– А вы… А ты, Нина, – сказал он теперь уже по-свойски, подходя к блондинке и беря ее за руки, – извини нас, пожалуйста, за доставленное беспокойство. Ты нам очень помогла. Спасибо тебе. Ты едешь на своей машине?
– Конечно. Не ехать же мне с вами… – ответила она. В ее голосе звучало легкое нетерпение. Она явно подозревала Гараева в желании поговорить. Он, как это ни странно, хотел именно этого, но сложившаяся ситуация не оставляла ему никаких шансов. Прощаясь с ней, он и сам того не понимая, сказал зачем-то:
– Наверное, придется заночевать здесь. Кажется, у них есть какая-то гостиница…
Близилась ночь. Город медленно погружался в сиреневые сумерки, чуть пронизываемые отблеском угасающего заката.
Машина с сыщиками обогнула с торца пятиэтажной кирпичный дом и, заехав во двор, остановилась за густым тенистым палисадником.
– Где-то здесь должны быть наши оперативники… – сказал Габдрахманов, выходя из машины. Частный детектив и майор вышли за ним.
Тут же из-за кустов появился мужчина лет тридцати, моложавый, в джинсах и кожаной куртке.
– Я здесь, товарищ капитан, сидел в засаде! – доложил он вполголоса Габдрахманову, протирая глаза и как-то неуверенно приблизившись к нему.
– А что у тебя с глазами, дружок? Спал, что ли, или выпил? – пристально посмотрел на него Габдрахманов.
– Не спал, товарищ капитан, честное слово. Сидел в кустах и наблюдал за домом. Отсюда весь фасад и подъезд, и окна видны, – начал оправдываться тот.
– Выпил, что ли, спрашиваю? Запашок от тебя нехороший идет! – не спуская с него глаз, холодно проговорил Габдрахманов.
Вздохнув, оперативник опустил голову.
– Виноват, товарищ капитан. Продрогли тут немного с Елизаровым, выпили чекушку на двоих. Я вчера на именинах был у друга. Голова с утра трещала…
– Оперативник хренов! – еле сдерживая гнев, выдавил из себя капитан. – Ладно. Насчет твоей головы потом поговорим. Где Елизаров?
– Там, в машине, – кивнул опер на стоявшую чуть поодаль, в тени палисадника, белую «девятку».
Вчетвером они подошли к ней. Из машины слышалась чуть приглушенная музыка. Подойдя к автомобилю и взявшись за ручку, Габдрахманов с силой рванул на себя дверцу. Она со скрежетом открылась, и из салона машины на землю вывалились двое: рыжеволосый паренек с приспущенными до колен брюками и ярко размалеванная девица с оголенными грудями и испуганно вытаращенными глазами. Девица, вскочив на ноги, сразу убежала в глубь двора.
– Сукин сын, нашел время заниматься минетом! – сплюнул Габдрахманов и, выругавшись, со злостью пнул своего помощника по голой ягодице. Обойдя машину и открыв дверцу со стороны водителя, он выдернул ключ из замка зажигания и, наглухо закрыв все дверцы, сказал, обращаясь к все еще лежавшему на земле оперативнику:
– Ну все, Елизаров. Долго папаша-начальничек укрывал тебя, ублюдка, от армии под крышей милиции. Финита ля комедия. Теперь загремишь в солдаты как миленький. Там тебя научат членом землю пахать! Ну-ка вали отсюда!
Поднявшись и застегнув брюки, оперативник заковылял прочь.
Подойдя к другому сотруднику, только что получившему от него взбучку, Габдрахманов погрозил ему кулаком и спросил уже более снисходительно:
– Заходил кто-нибудь в квартиру Сарваровой, пока ты здесь был? Или проспал все к чертовой матери?
– Никого не видел, товарищ капитан, честное слово! – неуверенно проговорил опер. – Как будто тихо и спокойно все было.
– Спокойно! – с досадой произнес капитан. – Вижу я, как вы здесь наблюдали…
Оставив в покое сотрудника, Габдрахманов подошел к частному детективу.
– Что будем делать, Булат Рахимович?
– Думаю, не стоит зря терять время, – не скрывая своего разочарования, сказал частный детектив. – Надо под любым предлогом проверить квартиру Сарваровой.
Донесшиеся неожиданно со стороны пятиэтажки тревожные крики заставили сыщиков повернуться к дому.
Стоявшая у входа в подъезд женщина, энергично размахивая руками, кричала:
– Помогите! Пожалуйста, помогите! Там убивают! Скорее, скорее на помощь!
Переглянувшись, сыщики и примкнувший к ним оперативник бросились к дому. Уже через несколько секунд они находились возле метавшейся в панике женщины.
– Что случилось? Говорите, говорите, скорее! – повернул ее к себе, схватив за плечи, частный детектив.
– Там… там… – не могла успокоиться женщина. – Там в квартире на втором этаже, кажется, Полину убивают!
– Сарварову? – уточнил Гараев.
– Да, да, Сарварову! – закивала женщина, указывая дрожащей рукой на дверь подъезда.
Не говоря больше ни слова, сыщики ринулись в подъезд. В мгновенье ока они преодолели два лестничных пролета и оказались на втором этаже у входа в квартиру Сарваровой. Из дверных щелей пробивался запах гари и дыма.
Габдрахманов забарабанил кулаками в дверь.
– Полина Петровна, откройте! Немедленно откройте!
Из квартиры им ответили жалобные стоны, раздался звон разбитого стекла и падающих на пол осколков.
– Он хочет убежать через балкон! – сказал частный детектив. – Глаза его засветились лихорадочным блеском. Он решительно посмотрел на майора. – Оставайтесь здесь с этим парнем, постарайтесь открыть дверь, а мы с Габдрахмановым побежим за дом, к балкону. Может, еще успеем…
Гараев и Габдрахманов были уже в метрах десяти от цели, когда с балкона второго этажа на землю спрыгнул человек.
Частный детектив не успел разглядеть его лица, фигуры, одежды, но увидел, как сверкнули в полумраке его глаза.
– Стоять! – скомандовал на бегу Габдрахманов, выставив вперед руку с пистолетом.
Человек вдруг громко застонал, схватился за ногу и упал, корчась и извиваясь на земле, как угорь.
Остановившись в двух-трех шагах, Гараев и Габдрахманов некоторое время смотрели на него с растерянностью. Но уже в следующее мгновение Габдрахманов, подскочив к лежавшему, наклонился и потянул его за плечо.
– А ну-ка вставай, приятель! Нечего здесь…
Он не успел договорить. Лежавший на земле человек вдруг весь раскрылся, как стальная пружина, одна нога его резко ударила оперативника сзади в спину, другая, оттянувшись – снизу в подбородок, и оперативник, перекувыркнувшись через голову, упал на асфальт. Пистолет вылетел из его рук и, ударившись со звоном об металлическую решетку подвального окна, исчез в нише.
Вскочив на ноги, неизвестный принял боевую стойку.
Выбора у частного детектива не было. Шагнув вперед, он сделал вид, что хочет ударить противника левой ногой в голову, и когда тот, чуть откинувшись назад, прикрыл лицо, нанес ему сильный удар в бедро голенью правой ноги. Неизвестный отпрянул назад. Не давая ему опомниться, Гараев бросился в новую атаку, но напоролся на два сильнейших встречных удара. Ему показалось, что он с разбегу налетел на оглобли. Он упал на колени, и когда темнота в его глазах рассеялась, увидел, как над ним засверкало лезвие ножа. Казалось, спасения уже не было. И в этот миг кто-то, прыгнув на него сбоку, сбил на землю…
Когда он очнулся, то лежал на асфальте, а рядом с ним, сморщившись и держась рукой за плечо, стоял, опершись на колено, Габдрахманов.
– Что случилось? – спросил частный детектив, еще не понимая всего произошедшего.
– Ничего хорошего, – мрачно обронил Габдрахманов. – Ты нокаутирован, я ранен, а этот сукин сын сбежал.
– Это ты сбил меня с ног?
– А что мне оставалось делать? Над тобой уже был занесен нож.
– Ах, вот оно что! Спасибо. Я твой должник.
– Ерунда. Вот жаль, что упустили этого бандюгу.
Они встали. Частный детектив вытер с лица кровь.
– Ты бледен, – сказал он капитану. – Тебя надо срочно отправить в больницу. Рана, возможно, опасная.
– Ничего страшного, – промолвил Габдрахманов. – Просто немного болит плечо. Вы не знаете, где мой пистолет? Неужели этот негодяй прихватил его с собой?
– Не беспокойся, – тихонько взял его под руки частный детектив. – Пистолет твой там, под окном, в нише.
– Слава богу! – облегченно вздохнул капитан и вдруг, размякнув, повис на руках у частного детектива.
Выскочив из-за угла дома, к ним уже бежал молодой опер…
В подъезде стоял шум и гам. Вышедшие из своих квартир соседи Сарваровой живо и громко судачили между собой, оценивая происшествие. Пол и лестничная площадка были залиты водой, на двери квартиры Сарваровой виднелись следы взлома.
Войдя в квартиру, частный детектив лицом к лицу столкнулся в прихожей с Лутфуллиным.
– У тебя кровь на лице. Случилось что-нибудь? – спросил встревоженно майор.
– Чепуха. Есть здесь умывальник?
Майор завел его в ванную комнату.
– Со мной все в порядке, – сказал, умывшись, частный детектив. – Вот только Габдрахманов… У него ножевое ранение. Опер только что увез его в больницу. Сначала он держался, а потом вдруг потерял сознание.
– А этот прощелыга?
– Убежал, к сожалению. Мы с Габдрахмановым ничего не смогли поделать. Он превзошел все наши ожидания и оказался хорошим кулачным бойцом.
– Кулачный боец с ножом… – выругался майор. – Он и здесь поработал на славу. Бил Сарварову, что называется, до хруста костей, а потом поджег вещи. Видимо, хотел замести следы. Хорошо еще, сумели вовремя проникнуть в квартиру и потушить огонь.
– Вижу, вижу, – сказал частный детектив, окинув взглядом залитый водой пол, потолок и стены со следами грязи и копоти. – А Сарварова еще здесь?
– Да, она в спальне. Мы уже вызвали скорую помощь. Обещали прибыть минут через пятнадцать. Кстати, она в сознании и хотела поговорить с тобой…
Первое, что увидел Гараев, войдя в спальню, были стоявшая у стен широкая кровать и сидевшая возле нее, угрюмо склонив голову, молодая заплаканная женщина.
Сарварова лежала на кровати, маленькая и незаметная, прикрытая сверху тонким одеялом. Ее слипшиеся запекшейся кровью волосы были разметаны по подушке. На опухшем лице виднелись сине-багровые пятна.
Придвинув к кровати два стоявших в комнате стула, сыщики сели.
– Как вы себя чувствуете? – спросил частный детектив, обращаясь к Сарваровой, которая, казалось, не заметила их прихода и лежала неподвижно, уставившись в потолок мутными глазами. После его вопроса она медленно повернула голову и, посмотрев с грустной улыбкой на Гараева, произнесла, едва шевеля разбитыми губами:
– Вы же сами все видите. Избил он меня сильно. Наверное, убить хотел, но не успел. – Она перевела взгляд на сидевшую рядом женщину. – Это моя близкая подруга. Не беспокойтесь. При ней я все могу рассказывать. Кто знает, выживу ли еще, а вам потом все равно будет нужен свидетель…
Вытащив руки и положив их поверх одеяла, Сарварова несколько раз глубоко вздохнула, как бы собираясь с силами, и губы ее снова зашевелились, произнося слова, в которых были и боль, и раскаяние.
– Вы уж извините меня. Там, у вас в кабинете, я разыграла нехороший спектакль. Знали бы вы, какого мне это стоило труда. Теперь я поняла, все было зря. Но уже поздно…
Сарварова помолчала. Несколько крупинок слез, выкатившись из уголков ее глаз, упали на подушку.
– Конечно, я узнала человека на вашей фотографии, – продолжала она. – Это он, Ситников Александр, тот самый, что убил моего мужа, а теперь вот и меня вздумал отправить на тот свет. Поверьте, я сама до сих пор не могу понять, как все это получилось, почему он, враг мой лютый, стал для меня близким человеком. Мне подружка вон не даст соврать, я любила своего прежнего мужа. Были, конечно, и ссоры, и размолвки, но все равно он оставался для меня самым дорогим человеком. Но я не знала, не знала полностью его прошлого, его молодости и, наверное, из-за этого не могла сразу сориентироваться. Однажды Дамир сказал мне, что встретил случайно своего дружка, с которым якобы вместе работали когда-то. Говорил еще о каких-то деньгах, о долгах. Тогда я не поняла ничего. Вечером он ушел, сказав, что должен встретиться с этим самым дружком, ушел и больше не вернулся. Той ночью его нашли мертвым на улице…
Сарварова остановилась и, коснувшись пальцами руки своей подруги, тихо попросила:
– Маша, принеси, пожалуйста, водички. Совсем пересохло в горле.
– Сейчас, миленькая, сейчас! – живо вскочила со стула подруга и, выйдя из спальни, вернулась с чайной чашечкой в руке. Чуть приподняв и придерживая голову потерпевшей, она поднесла чашечку к ее губам. Та сделала несколько глотков, слизнула влагу с губ и, поблагодарив подружку, заговорила опять уже более бодрым и живым голосом:
– Так вот, когда началось следствие, я говорила следователю об этом дружке Дамира, да что толку. Ведь я сама ни разу не видела его, не знала даже, что он за человек и сколько ему лет. Потом сомнения меня всякие начали одолевать. Думала, если он друг, то зачем станет убивать Дамира. Решила так, раз Дамир говорил о каких-то деньгах и долгах, то были у него, возможно, при себе деньги, кто-то узнал про это и напал на него на улице, чтобы отобрать их. Или просто произошла драка. Дамир человек был горячий… Словом, не стала я возводить ни на кого напраслину. А однажды, когда я справила годину по погибшему мужу, случилось такое. Сидела я одна в парке на скамеечке, и стали приставать ко мне какие-то хулиганы. И тут за меня заступился один мужчина, симпатичный такой, чернявый, раскидал этих хулиганов как щенят, а потом пошел провожать меня. Так я познакомилась с Сашей. Не знаю, что случилось со мной тогда. То ли измаялась, исстрадалась я одна, то ли настырность его верх взяла, а только оставила я его у себя в ту ночь. А потом еще и еще. Словом, вскружил он мне голову, как пятнадцатилетней девчонке. Сначала захаживал ко мне от случая к случаю, а потом и вовсе стали мы с ним жить вместе…
Саша сказал, что работает на пристани грузчиком. Не знаю, правду ли он говорил, но, скрывать не стану, деньги у него всегда водились.
Не помню точно дня, я тогда уже на втором месяце беременности была, Саша пьяный признался мне однажды во всем, как они с Дамиром в тюрьме сидели, как встретились потом, поссорились и как во время этой ссоры вгорячах убил Дамира. Правда, не сказал только, из-за чего у них вышла ссора…
Я была ошарашена его рассказом, чуть рассудка не лишилась. Выгнала его из дома, пошла на следующий день к одной знакомой, сделала аборт. Сначала хотела в милицию пойти и все рассказать, но Саша снова пришел ко мне, долго вымаливал прощение, а потом вдруг обнял меня, расцеловал. И я сразу обмякла вся… Ох, не человек он был, сущий дьявол. Уже потом рассказывал мне, как целый год у одного колдуна черной магии и гипнозу обучался. Бывало, поставит стакан на стол и одним своим взглядом передвигает его с места на место. Книжки какие-то старинные читал. А иногда закроется один в комнате, строго-настрого накажет, чтобы никто его не беспокоил, и сидит там часами.
Боялась я его. Боялась и чувствовала неодолимую тягу к нему…
Словом, стали мы снова вместе жить. Всякое потом бывало. И бил он меня, и ревновал, и ласкал, как сумасшедший. Все сносила, на все была согласна. Только сейчас вот поняла, с каким зверюгой жила, с каким нелюдем дни и ночи коротала.
А в то время, когда шло следствие, действительно, вызывали меня на допросы, но я скрывала все, не хотела, чтобы Сашу арестовали. Вот и получила теперь сполна.
Когда сегодня приехал ваш сотрудник и сказал, что меня вызывает следователь, Саши дома не было. Уходя, я написала ему записку, чтобы он ждал меня возле парка. При встрече я рассказала ему, зачем меня вызывали. Саша сразу забеспокоился, сказал, что ему надо срочно вернуться домой, взять вещи и деньги. Дома он еще больше занервничал, стал выпытывать, что я вам говорила про него и про своего мужа. Я объяснила все, как было, но он не поверил, а когда сказала ему про фотографию, словно озверел вмиг, набросился на меня и стал избивать…
Застонав, Сарварова закрыла глаза. Из глаз ее вновь полились слезы.
– Где может скрываться Ситников? Говорил ли он вам о своих родственниках, друзьях, знакомых? – спросил частный детектив.
– Не знаю, ей-богу, не знаю. Устала я, очень устала… – прошептала Сарварова, сглатывая слезы. Все тело ее вдруг задрожало.
В это время в прихожей послышались чьи-то шаги, и в спальню вошла высокая дородная женщина в белом халате и чепчике, сидящем на копне небрежно уложенных волос.
– Здравствуйте. Здесь находится больная? – спросила она грубым, басистым голосом и, не дожидаясь ответа, присела на кровать к потерпевшей, быстро осмотрела ее глаза, голову, шею, прощупала пульс.
– Понятно… – произнесла она озадаченно и, встав, скомандовала поджидавшим у входа в спальню санитарам: – Немедленно на носилки ее и в машину!
– Простите, – обратился к докторше майор, когда санитары вынесли Сарварову из спальни, – мы из милиции и хотели бы…
– А, это вашего коллегу доставили недавно в больницу? – недослушала его докторша.
– Как он себя чувствует? – не смутился майор.
– У него проникающее ножевое ранение. Немного задето легкое. А так ничего. Крепкий парень.
– А что с этой женщиной? – доверительно посмотрев ей в глаза, спросил частный детектив.
– Пока не могу сказать ничего конкретного, но мне кажется, дела ее плохи. Похоже, у нее черепно-мозговая травма. Беспокоить ее пока не надо. А приятеля своего можете навестить. Наверное, ему уже сделали операцию.
В открытые окна небольшой больничной палаты игриво врывался свежий ночной ветерок, раздувая оконные занавески, как паруса скользящей по волнам ладьи.
В палате находились две койки. Одна из них была пуста, заправлена одеялом и простыней. На другой, запрокинув руки за спину и закрыв глаза, лежал Габдрахманов.
Подойдя к нему, сыщики, не говоря ни слова, поставили на тумбочку кульки с фруктами, лишь после этого майор, склонившись над Габдрахмановым, дернул его за мочку уха.
– Привет, ухотреп! Что притворяешься спящим? Ведь все равно знаем, что ждешь нас и наших гостинцев.
Габдрахманов открыл глаза.
– А, это вы! Пришли проведать, не предстал ли я перед Аллахом Всевышним? Нет, еще не тороплюсь. Рану прочистили, залатали. Так что все в порядке. Ну, а вы чем порадуете?
Он чуть приподнял подушку, уперся в нее спиной, приготовившись слушать их. Сыщики присели.
– Радоваться, к сожалению, нечему, – сказал частный детектив. – Как ты сам сказал, одного ранили, другого нокаутировали, третий сбежал. Да и Сарварова, кажется, на ладан дышит.
– Сарварова… – грустно обронил Габдрахманов. – Она умерла по дороге в больницу. Кровоизлияние в мозг. Врачи уже ничем не могли помочь ей.
– Жаль, жаль, – покачал головой частный детектив. – Такая нелепая и бессмысленная смерть. Видимо, ее силы уже были на исходе, когда рассказывала нам о своих отношениях с этим Ситниковым. Ах, если бы она сразу сказала правду!
– Минут десять назад здесь были мой начальник и помощник прокурора, – сказал Габдрахманов, осторожно потерев рукой перебинтованное плечо. – Ситникова пытаются преследовать. По всему городу развернута операция «Заслон», даны ориентировки во все соседние области и районы. Ваших тоже известили. Ситников – фигура некоторым образом таинственная. Сведения о нем весьма скудные. Кстати, начальник просил вас оставить его фотографию. Сделают с нее копии и вернут обратно.
– Скажи, какие у него есть пути отхода из города? – поинтересовался майор.
– Их более, чем достаточно! – сказал Габдрахманов. – Аэропорт, железная дорога, река, автомагистрали. Если захочешь, можно улизнуть даже верхом на лошади. И плюс ко всему полузаброшенные деревушки, села, леса и болота вокруг.
– Словом, ищи блоху в заднице у слона… – проговорил майор, уставившись с безнадежностью в темную глазницу окна.
– Конечно, для поимки Ситникова надо использовать любую возможность, – сказал частный детектив. – Но следует иметь в виду, что Ситников очень хитер, осторожен и вряд ли станет разгуливать по аэропортам, пристаням и вокзалам, а тем более скакать галопом на лошадке. Скорее всего он дождется, пока затихнет шум, и лишь после этого предпримет попытки вырваться из кольца. Ждать же его, мне кажется, надо там, в его поселке. И вот почему. Для того, чтобы надежно раствориться в необъятных просторах нашей страны или улизнуть за кордон, ему нужны приличные деньги. У нас нет данных о том, что он занимался здесь каким-либо прибыльным делом или преступной деятельностью, и вряд ли карманы его сейчас набиты пачками кредиток. – Частный детектив повернулся к майору. – Ты помнишь, Вагиз, наш последний разговор с прокурором перед отъездом? Сколько денег похитили Ситников и Сарваров из валкомбината? Около миллиона. А сколько у них было изъято во время предварительного следствия? Всего двести тысяч. Спрашивается, где остальные деньги? Я думаю, Ситников и Сарваров могли по договоренности спрятать их где-нибудь на «черный день», закопать, скажем, в укромном местечке. Вряд ли они стали бы прятать их в лесу или городской водосточной канаве. Маленький поселок, старушечье хозяйство, сад, огород – самое лучшее место для этого. И доступно, и надежно. И не об этих ли спрятанных деньгах шел разговор между Ситниковым и Сарваровым во время их последней встречи, и не они ли стали причиной их раздора, закончившегося убийством Сарварова?
– Да, да… – проговорил майор. – У вас прекрасная память, Булат Рахимович. Я почему-то сразу недодумался до этого. Вы предлагаете немедленно отправляться домой?
– Именно так, – ответил, не раздумывая, частный детектив. – Пусть ребята продолжают здесь работать, используя все свои каналы и возможности. Нам же надо возвращаться домой. Если Ситникова здесь не задержат, он рано или поздно появится там.
Частный детектив чуть помрачнел.
– Да, забыл тебе сказать. Когда вы ездили в город, я разговаривал по телефону с нашим прокурором. Оказывается, умер Краюхин.
– Умер Краюхин? Мать ты моя… – лишь промолвил майор. – Что, его тоже убили?
– Нет, похоже, он умер естественной смертью. Но в этом, мне кажется, тоже есть какая-то загадка…
– Мы едем сегодня же?
– Да.
– Не спешите, – вмешался в их разговор Габдрахманов. – Поезд будет только завтра в полдень. Отдохните до утра. Вы весь день работали, не ели, не пили. Лучше поезжайте сейчас в опорный пункт. Мои ребята готовят там ужин. Завтра утром я пришлю вам свою «Волгу» с водителем, на ней и поедете.
– Что ж, предложение дельное. Мы принимаем его! – поднялся с места частный детектив. Он кивнул на фрукты. – Угощайся, угощайся, капитан, набирайся сил, а то так и будешь ходить с дыркой в плече.
– Эх, черт, как хочется поехать с вами и вместе цапнуть этого сукиного сына! – вздохнул Габдрахманов.
– Ничего! – успокоил его майор. – Вот поправишься, сразу приедешь к нам в гости, мы такой сабантуй там устроим! Еще положишь всех нас на лопатки и увезешь в качестве приза молодого барашка!
– Положишь тебя, бугая, на лопатки! Скорее сам скрутишь всех в бараний рог! – отшутился капитан, чуть привстав с постели. – Ладно, счастливого вам пути! Во сколько завтра присылать машину?
– Выедем в пять утра. Как, Вагиз? – посмотрел на майора Гараев.
– Самое время!
Передав капитану фотографию Ситникова, сыщики поочередно обняли его и вышли из палаты.
Кожа ее была гладкой и мягкой, как бархат. Там, в поезде, Гараев почему-то не ощутил этого. Здесь же, в этой тихой, полутемной комнате, чуть озаренной пробивающимся сквозь занавески бледным лунным сиянием, в комнате, где, кроме них двоих, не было больше никого, тело ее казалось обворожительным. Оно вновь и вновь притягивало его к себе.
Вот уже четыре часа они вместе, а он все ласкал и ласкал это теплое, источающее нежный аромат тело, время от времени словно взмывая и отправляясь в какой-то заколдованный, сладострастный полет, где все блекло, исчезало, растворяясь в пространстве, все, кроме этого притягательного, окутанного лунным светом тела.
– Нина, ты настоящая богиня! – шептал он, осыпая поцелуями ее глаза, губы, шею, груди.
– Мне так хорошо с тобой, милый! – отвечала она ласковым шепотком, ловя своими губами его губы и проникая пальцами в самые укромные и чувственные уголки его тела.
Потом они, чуть остывшие и чуть усталые, долго лежали молча в полумраке, предаваясь своим сокровенным мыслям.
– Скажи, дорогая, только скажи правду, ты не сожалеешь, что здесь нет Вагиза? – осторожно, чтобы не обидеть ее, спросил Гараев.
– Нет, ни крошечки.
– Честно?
– Честно.
– Почему?
– Потому что я еще тогда поняла разницу между ним и тобой. – Она повернулась и обняла его за шею. – Не пойми меня превратно. Вагиз – красивый, сильный мужчина и, уж извини за вульгарность, хороший самец. Но сказать тебе, в чем была та разница, которую я поняла там? Когда он касался меня руками, я чувствовала силу, грубую мужскую силу, ну, как бы это сказать… силу, с помощью которой берут укрепленную крепость. Когда же касался меня ты, я ощущала прежде всего нежность, тепло, а еще… мужскую мудрость.
– Мужскую мудрость? – рассмеялся Гараев. – Признаться, я слышу это в первый раз.
– Да, представь себе, мужскую мудрость. Ты знаешь, в чем она заключается? Твои руки и пальцы знают женское тело, все его тонкие струнки. Они задевают их так, будто и тело, и душа наполняются какой-то удивительной музыкой. От них идут тепло и благотворная энергия. Все это в совокупности я и называю мужской мудростью. Поверь, ее любит и о ней мечтает каждая женщина…
– Ну, раз существует в этом деле мужская мудрость, – тихонько и бережно потрепал ее за ушко Гараев, – то, наверное, и у другой стороны должно быть нечто подобное. Ну, скажем, какое-то подобие женской мудрости. Извини меня, но там, в купе… я этой тонкой мудрости почему-то не заметил.
– Ты упрекаешь меня? – спросила Нина с грустью.
– Нет, ты была вправе вести себя так, как считала нужным, – не сомневаясь, ответил частный детектив. – Но сразу двое мужчин…
Нина убрала руку с его шеи, перевернулась на спину и застыла, уставившись неподвижным взглядом на свисающую с потолка и отражающую лунные блики люстру.
– Ты знаешь, я не была такой, но жизнь преподнесла мне один запоминающийся урок, – как-то тяжело и вымученно проговорила она.
– У тебя плохие отношения с мужем? – погладил ее по волосам Гараев.
– Как тебе сказать… Но была одна неприятная история.
– Расскажи.
Помолчав с полминуты, Нина сжала своей рукой его руку, скользившую по ее волосам, как бы желая привлечь все его внимание, и заговорила тихо и задумчиво, словно рассказывала только что приснившийся ей печальный сон:
– Мы познакомились еще в институте, поженились, вместе приехали работать в этот город. Ты ведь видел его вчера. Правда, красавец! А еще он мастер спорта по гимнастике, кандидат наук. Одним словом, мечта всех женщин. Сначала он работал в спорткомитете, потом его назначили на какую-то невысокую должность в городской администрации. Со временем я почувствовала, что в мужья мне попался не просто спортсмен и красавец, но еще и неисправимый, промозглый карьерист. Все его разговоры, рассуждения сводились к одному: как возвыситься и обрести власть над другими. Пьяные тусовки, кабинетные посиделки, поздние возвращения с работы – все это еще можно было как-то снести. Но однажды муж вернулся домой вместе со своим подвыпившим шефом. Я накрыла стол, они выпили, поговорили, и шеф его, опьянев, стал открыто приставать ко мне. Муж как бы ничего не замечал. Когда его начальник, то ли опьянев, то ли просто притворившись пьяным, свалился у нас в спальне, муж приказал мне раздеть его и лечь с ним в постель.
Знал бы ты, что я пережила в ту ночь. Попался настоящий сексуальный маньяк. Я буквально кричала от боли и отвращения, а муж тем временем лежал в соседней комнате все слыша и не реагируя на мои стоны.
Через несколько дней его повысили в должности, назначив руководителем аппарата администрации. У него сейчас есть все: деньги, власть, служебная машина. Но этот случай словно разрушил, перевернул все мои представления о жизни, супружестве, порядочности, хотя и в душе я все еще остаюсь доброй и любящей женщиной. Ведь правда?
– Правда, – несколько шокированный ее рассказом, ответил частный детектив.
– И ты не презираешь меня?
– Нет. Только хотел спросить, что же удерживает тебя возле этого женоторговца?
– Не знаю. Наверное, со временем человек начинает смотреть на все гораздо проще, чем раньше.
– Проще… – вздохнул Гараев. – Так, наверное, думала и твоя знакомая Сарварова.
– С ней случилось что-нибудь? – резко повернулась к нему Нина.
– Да, она в больнице, ее сильно избил сожитель, – соврал Гараев, решив не омрачать настроения Нины и окружавшую их интимную обстановку известием о смерти Сарваровой.
– А где сейчас ее сожитель?
– Сбежал.
Нина чуть приподнялась, облокотившись на руку.
– Так вы приехали сюда, чтобы арестовать его?
– Да, но, к сожалению, не успели.
Подтянувшись к стоявшему рядом столику, частный детектив взял лежавшие на нем наручные часы и посмотрел на светящийся в темноте циферблат. До отъезда еще оставалось два часа.
Положив часы, он повернулся к Нине и, крепко обняв, прижал ее к себе.
– Мы выезжаем в пять утра, но еще ни на минуту не смыкали глаз, – шепнул он ей на ухо, касаясь его своими губами.
– Ты хочешь спать? – прошептала она в ответ, блуждая пальцами по его спине.
– Спать рядом с такой женщиной? – голос его чуть дрожал.
Она сразу же уловила эту дрожь.
– Мне так хочется поехать с тобой.
– Там нас ждет очень серьезная работа. Но ты сможешь приехать потом, в любое время, когда захочешь.
– Правда?
Тела их слились воедино…
По дороге с сыщиками не произошло ничего такого, что могло бы испортить им настроение, водитель вел автомобиль легко и уверенно, и уже к вечеру они были у себя дома.
Порядком уставшие, они отдохнули, выспались хорошенько, еще раз проанализировали в уме все произошедшие за последнее время события, а утром следующего дня явились с докладом к прокурору.
Сорокин, посмотрев на них чуть исподлобья, улыбнулся и заметил, не скрывая своего дружелюбия:
– Чувствую, досталось вам там. Вид у обоих-то, отсюда и в профилакторий… – После этих слов он сразу выпрямился, сомкнув ладони, положил руки на стол и заговорил серьезно и деловито: – Мой коллега звонил из Кирова и вкратце сообщил о последних событиях. И все же расскажите еще раз, что вам удалось там разузнать и что случилось позапрошлой ночью.
Гараев, не спеша, отсеивая все лишнее, второстепенное, рассказал прокурору о наиболее важных моментах поездки, обстоятельствах побега Ситникова и своих планах на дальнейшее.
Прокурор внимательно выслушал его.
– Ваши предложения насчет того, что Ситников может где-то отсидеться, не лишены логики, Булат Рахимович, – сказал он после некоторой паузы, открывая свою папку с бумагами. – Но вы еще не знаете самой последней информации. Ситников останавливался прошлой ночью у одного своего приятеля в Кирово-Чепецке. Это недалеко от Кирова. Приятель работает в каком-то охранном бюро. Утром, после ухода Ситникова, этот охранник обнаружил исчезновение своего пистолета. Кировчане пытались напасть на след Ситникова, дали ориентировки в Уржум, Малмыж, Вятские Поляны. Но бесполезно…
– Вот как? Тогда надо готовиться к встрече… – задумался частный детектив.
– Наши коллеги хотели срочно направить сюда свою оперативную группу, но я отговорил их, – сухо добавил Сорокин.
– И правильно сделали! – поддержал его майор. – По своему опыту знаю, чем больше людей участвует в операции, тем меньше шансов на успех. Ситников, я думаю, не тот человек, на которого следует устраивать облаву с вертолетами, машинами и собаками-ищейками. Его надо стеречь, как волка, тихо, на тропе, по которой он может пройти. А тропа здесь одна. Она ведет к его дому.
– Майор прав, – обронил частный детектив.
– Ну, раз так, то вам и карты в руки, – сказал прокурор. – Готовьтесь встречать волка…
Он поворошил лежавшие в папке бумаги.
– Имейте в виду еще вот что. Наш следователь допросил Ситникову Марию Яковлевну, мать этого беглеца. Допрос, разумеется, касался пока лишь обстоятельств смерти ее соседки Леонтьевой. Ситникова продолжает утверждать, что обнаружила труп Леонтьевой утром, когда принесла ей молоко. По ее словам, смерть соседки явилась для нее полной неожиданностью. Убийство она исключает. Правда, узнав, что у Леонтьевой оказались сломанными два ребра, она несколько смутилась. Но смущение ее было недолгим. Ситникова объяснила, что и до этого во время сердечных приступов и падений она получала различные травмы. Следователь пока не стал ничего говорить ей о ссадинах на запястьях рук. Об этом разговор с ней будет чуть позже. В общем, вела она себя во время допроса довольно сдержанно и спокойно. И все же… По какому-то материнскому наитию она, видимо, догадывалась, что нить допроса тянется к ее сыну. Женщина она, судя по всему, волевая, решительная. Работала когда-то судебным исполнителем… – Прокурор вытащил из папки пожелтевшую фотографию. – Вот посмотрите. Этот фотоснимок нашли среди документов и бумаг Леонтьевой во время осмотра ее дома. Вы видите на нем Леонтьеву и Ситникову. Снимок, видимо, сделан на огороде, во время уборки картофеля. Не исключено, что автором фотографии является сын Ситниковой. – Он передал фотографию сыщикам.
Леонтьеву они узнали сразу. Худая, высокая, чуть впалые щеки, большие с выражением грусти глаза – точно такая, какой они видели и запомнили ее во время той встречи у кладбища.
Ситникова во всем отличалась от своей соседки. Была она почти на голову ниже ее, крепкая, массивная, с широкими рабочими плечами, большими обвислыми грудями и короткими, полными руками и ногами. Лицо ее также не отличалось особой привлекательностью. Это было лицо стареющей деревенской женщины, прожившей нелегкую одинокую жизнь, придавали ему некоторую выразительность разве что смотрящие с каким-то откровенным вызовом глаза, тонкий прямой нос и резко очерченные толстые губы.
– Можете оставить фотоснимок себе. Возможно, он пригодится вам, – сказал Сорокин. Тут же он вынул из папки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и положил на стол перед сыщиками. На бумаге была начерчена какая-то схема.
– Это план той части поселка, где находится дом Ситниковой, – пояснил прокурор. – За домом со вчерашнего дня ведется наблюдение. Расположен он на одной из окраинных улиц поселка. Улица довольно широкая и хорошо просматривается с обеих сторон. С южной стороны за домом находятся фруктовый сад и картофельный огород, еще южнее – река, глубокая, метров пятнадцать шириной. Единственный мост через реку находится в трехстах метрах от дома. Наиболее удобен подход к дому со стороны улицы, но и южная сторона, если перейти реку, неплоха, там безлюдно, растут деревья и кустарники.
Закончив, прокурор откинулся на спинку стула.
– Я хотел бы услышать ваше мнение. Что вы намерены конкретно предпринять?
Частный детектив посмотрел на майора, но тот взглядом дал понять, что уступает ему слово.
– Спасибо за информацию, Николай Дмитриевич, – сказал частный детектив. – Не сомневаюсь, что Ситников, если не сегодня, то завтра обязательно навестит свою мать, навестит хотя бы для того, чтобы увидеть ее в последний раз, попрощаться. Но не исключено и то, что за все эти годы он озверел, потерял человеческий облик и может просто убрать ее, убрать, как свидетеля, хранительницу его тайн. Малейшая наша оплошность, неосторожность могут отпугнуть его, заставить изменить планы и исчезнуть навсегда. Поэтому не должно быть никакой излишней суеты, никаких наступательных маневров. Ситниковой сейчас угрожает опасность. И не только со стороны сына. Вы, наверное, догадываетесь, кого я еще имею в виду…
Прокурор понимающе кивнул.
– Поэтому днем, я думаю, ничего предпринимать не следует. А ночью… – Голос частного детектива звучал твердо и решительно, – ночью мы с майором пойдем к Ситниковой и с глазу на глаз поговорим с ней. Она должна нам все рассказать. Именно нам, мне и майору. Мы видели ее сына, были свидетелями его последних преступлений. Разумеется, мы будем находиться там под прикрытием оперработников. Ситников может появиться в любое время. И мы будем готовы к встрече.
– Надеюсь, вы понимаете всю ответственность и степень риска, – испытующе посмотрел на сыщиков прокурора.
– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – с улыбкой проговорил майор.
– Шампанское это хорошо… Сколько человек вы думаете подключить к операции?
– Человек пять, не больше, – сразу отреагировал майор. – Одного поставим возле моста, одного – на берегу реки, где находятся огороды, остальные будут на улице и во дворе.
– Когда вы хотите отправиться к Ситниковой?
– Как только стемнеет, – ответил частный детектив.
– Ну, ну… Удачи вам, – сказал задумчиво прокурор. – До сих пор вы действовали безошибочно. А этот старик… Краюхин… Жаль его. Он так и не узнает, чем закончится вся эта заваренная им каша. Похоронили вчера его…
– Когда мы уезжали, он приглашал нас на свою выставку, – вспомнил частный детектив.
– Вот и сходите, – просто, чисто по-товарищески, словно сбросив с себя бремя забот, предложил прокурор. – Время у вас еще есть. А искусство всегда облагораживает.
В холле выставочного зала Дома художников было немноголюдно. Сыщики знали, выставки, сколь бы престижными они ни были, посещаются обычно вечером, после окончания работы, а более всего в выходные дни. Сейчас же была середина недели, и время близилось лишь к полудню.
Возле лестницы, ведущей на второй этаж, где располагались экспонаты, стояла на столике, покрытом бархатом, обрамленная траурной рамкой фотография Краюхина.
Положив к ней цветы и постояв с полминуты, сыщики поднялись наверх.
Зал, где находилось с десяток посетителей, встретил их ярким светом электроламп и необычной, бросавшейся в глаза цветовой гаммой висевших на стенах полотен. Цвета от янтарных до сочно-апельсиновых, от бледно-голубых до фиолетовых, от нежно-розовых до ярко-клубничных просто ослепляли, излучая радужное сияние и наполняя зал какой-то мощной живительной аурой.
Восхищенные, сыщики двинулись вдоль стен, останавливаясь возле картин и буквально пожирая их глазами.
Пронизывающие бархатную темь космического неба и устремленные к сияющим галактикам невиданные летательные аппараты, населенные неземными существами астероиды, лики и пейзажи неизвестных миров и планет с причудливой растительностью, скалами, озерами и водопадами, картины то до боли в глазах яркие, контрастные, то какие-то полупрозрачные, воздушные, словно облаченные в тонкую паутину, – все это будоражило воображение, словно погружая в какой-то дивный и фантастический сон, вырваться, уйти из которого просто не хотелось.
Боже мой, неужели Краюхин видел все это своими глазами, осязал, вбирал в себя всю эту невиданную красоту, перенеся ее в наш мир и представив взору земных обитателей, имеющих иные понятия о жизни, красоте и пределах возможного.
В полном молчании и завороженном оцепенении сыщики прошли все стенды и остановились в конце вернисажа, где находился маленький зал со столиком и сиденьями для отдыха.
Там за одним из столиков сидела девушка, очевидно, смотрительница вернисажа, сидела, как-то странно поглядывая в их сторону. Сыщики, наверное, так бы и прошли мимо этого зала и этих столиков, если бы внимание их не привлекла одна висевшая особняком в самом конце стенда картина.
Они остановились возле нее и пригляделись. Картина была совершенно не похожа на другие. Какая-то бурая скалистая планета, черное небо, усеянное редкими звездами. Два пришельца в скафандрах стоят в напряженной позе, чуть отпрянув назад, подняв головы и устремив глаза вверх, откуда на них надвигаются два страшных, уродливых чудища с трезубцами в руках. Чуть в стороне стоит на коленях женщина с распущенными волосами и, воздев руки к небу, умоляет о чем-то чудовищ…
Картина не имела ни даты, ни названия.
Сыщики, вежливым жестом подозвав к себе сидящую за столиком смотрительницу, поинтересовались, что означает эта странная картина и почему она не имеет названия.
Девушка окинула картину задумчивым взглядом, посмотрела с любопытством на сыщиков и пояснила, придавая своему голосу и словам мягкость и учтивость:
– Извините, господа. Юрий Михайлович, видите ли, принес эту картину буквально за день до своей смерти. Он велел повесить ее на стену, но сам о ней ничего не сказал. Мне думается, что это его экспромтная работа, исполненная в момент какого-то душевного неравновесия или просто плохого самочувствия. Возможно, он чувствовал приближение своей смерти.
Слушая, частный детектив все время смотрел на девушку. Чистое белое личико. Добрые серо-голубые глаза. Маленькие пухлые губы. Миловидная девушка.
– А вас случайно зовут не Люба? – спросил он, вспомнив вдруг напутственные слова художника.
– Да, Люба, – заулыбалась она, видимо, тоже узнав их. – А вы из частного детективного бюро? Здравствуйте, я ждала вас.
Они обменялись рукопожатиями, прошли и сели за столик.
– Как вы думаете, почему Юрий Михайлович так скоропостижно ушел из жизни? – спросил Гараев, любуясь в душе ангельской красотой девушки.
Она ответила не сразу. На ее глаза навернулись слезы.
– Не знаю, – тихо обронила она. – Вероятно, он ушел потому, что захотел уйти. Он часто говорил, что устал от этой жизни, что все в ней как-то не так. Наверное, он ушел в те миры, которые видел в своих мечтах и снах и которые изображал на своих картинах. Взял и ушел, как загадочная птица Додо, не сказав никому ничего.
– Вы были его ассистенткой? – успокаивающе погладил ее по руке Гараев.
– И ассистенткой, и натурщицей, и просто другом… – ответила она, вытирая слезы кончиками пальцев. Посидев немного молча, она взяла сумочку и вытащила оттуда пакет.
– Это вам велел передать Юрий Михайлович. Он сказал, что вы сами знаете, когда его открыть…
Расспрашивать ее еще о чем-то не имело смысла. Поблагодарив девушку и попрощавшись, сыщики ушли из зала.
Ночь все сгущалась, сливаясь с рекой и окутывая темным покрывалом сонные берега и склонившиеся к воде ивы. Всюду царствовали покой и тишина. Ни ветра, ни шелеста листвы. Лишь было слышно в темноте, как робко журчит вода, омывая прибрежные камни и кустарники.
Плывшая по середине реки резиновая лодка бесшумно пристала к берегу, и из нее вышли двое мужчин с рыбацкими сумками и удами в руках, оба коренастые, одетые один в старую рабочую фуфайку, другой – в короткую, неуклюже сидевшую на нем штормовку.
Выбравшись на берег, они привязали лодку к торчавшему из песка колышку и, поднявшись вверх по тропинке, не спеша и осторожно двинулись через заросли к поселку.
Они уже были у границы, за которой начинались сады и огороды, когда навстречу им из кустов неожиданно вышел высокий паренек в спортивной куртке и брюках и, остановившись в метрах трех от них, спросил негромко, но требовательно:
– Куда направляемся, братцы? Кто такие?
– Рыбаки мы. Возвращаемся с вечернего лова, – ответил ему с простодушной улыбкой человек в фуфайке, показывая сумку и уду.
– А много наловили рыбы-то?
– На уху и жареху хватит! – потряс перед собой сумкой обладатель фуфайки. Он шагнул навстречу стоявшему на их пути парню и, наклонившись, положил сумку на землю, чуть приоткрыв ее.
– Вот, посмотри, если хочешь.
Шагнув вперед, паренек пригнулся и заглянул в сумку.
Человек в фуфайке вдруг резко разогнулся и молниеносным ударом ноги в живот свалил его наземь. Схватившись руками за живот, паренек застонал, катаясь по земле. Человек в фуфайке подошел к нему и, ничего не говоря, хладнокровно и рассчитанно пнул его ногой в челюсть. Паренек сразу затих, оставшись неподвижно лежать на мокрой от росы траве.
Тот, что был в штормовке, стоял все это время в стороне, молча наблюдая за разыгравшейся сценой.
– Что стоишь? – одернул его напарник. – Вот, возьми из сумки веревку и свяжи этого бедолагу. Хотя постой, дай сначала посмотрю, что он за тип.
Присев на корточки, он стал обыскивать лежавшего, с ловкостью и проворством знатока шаря по его карманам.
– Ого! Так и знал, что мент! И пушка, и удостоверение – все при нем, как полагается. Значит, нас здесь уже пасут. Ну, что ж, выбора нет. Будем действовать по обстоятельствам…
Он вытащил из кобуры, висевшей под мышкой у жертвы, пистолет, проверил его и передал напарнику.
– Вот возьми. Надеюсь, ты умеешь с ним обращаться. А мента свяжи и постереги его здесь. Будет рыпаться – огрей по башке рукоятью. А я пойду проведаю мать.
– Может быть, не стоит рисковать? – произнес мрачно напарник.
– Об этом не может быть и речи! – огрызнулся на него человек в фуфайке. – Или пан или пропал. Ты же знаешь, сколько я выстрадал и как долго шел сюда.
Напарник лишь пожал плечами.
Миновав полосу зарослей и пробравшись с осторожностью охотящейся кошки через огород и фруктовый сад, мужчина в фуфайке исчез на время в тени забора и появился у находящейся в его конце сбитой из досок калитки, ведущей во двор дома.
Рука его уже начала было открывать калитку, но послышавшиеся со двора скрип открываемых ворот и чей-то приглушенный говор заставили его отпрянуть и прижаться к забору.
Поднявшись на крыльцо, Гараев и Лутфуллин постучали в дверь. В сенях промелькнул свет, послышались шаги.
– Кто там? – донесся до сыщиков грубоватый женский голос.
– Откройте, пожалуйста, Мария Яковлевна! Это из милиции. Мы к вам по поручению прокурора, – отозвался Лутфуллин, вытаскивая на всякий случай служебное удостоверение.
– Поздно уж. Какой там прокурор… – недовольно прозвучало в ответ.
– Откройте. У нас к вам важное сообщение, – продолжал настаивать майор.
Тяжелый недовольный вздох, последовавший вслед за ним щелчок металлического крючка – и в проеме открывшейся двери появилась небольшого роста полная женщина с бледным лицом и часто моргающими глазами.
– Здравствуйте, Мария Яковлевна! – вежливо поклонившись, поздоровался майор. – Извините, что в поздний час. Служба… – Он показал на Гараева. – Это частный детектив. Вроде следователя…
– Да уж ладно, проходите, – сразу уступила им дорогу женщина. – Смотрела телевизор и уснула ненароком на диване. Хорошо еще, разбудили. У нас в прошлом году одна семья так заснула, что сгорела от телевизора…
Через полутемные сени сыщики прошли вслед за хозяйкой в избу, расположились по ее приглашению на покрытом стареньким ковриком диване.
Частный детектив осмотрелся. Деревянный пол, потолок, обклеенные пожелтевшими обоями стены, небогатая домашняя утварь. Из предметов, характеризующих быт и наклонности хозяйки, – несколько образов с ликами святых в углу комнаты, шкаф с двумя рядами старых книг на полках, ручная прялка рядом со шкафом, давно вышедший из моды канцелярский телефонный аппарат, стоящий со скучающим видом на маленьком низеньком комоде…
Интересно, знает Ситникова о возможном появлении в городе ее сына? Частному детективу сказали, что телефон Ситниковой взят под контроль оперативниками. К сожалению, с большим опозданием. Не сразу сообразили…
Ну, а что же сама хозяйка? Она сидела напротив, облокотившись одной рукой на стол, точно такая, как на фотографии, разве что чуть постаревшая и располневшая. Взгляд поблекших васильковых глаз выдержан и спокоен, губы плотно и упрямо сжаты. В их уголках – едва заметное подрагивание.
Значит, все-таки волнуется.
Игра в кошки-мышки с женщиной, находящейся в состоянии душевного волнения, успеха вряд ли принесет. Скорее всего последует упорное молчание или истерика. Поэтому Гараев решил, что лучше действовать открыто, решительно. Эту мысль он прочитал и в глазах сидевшего в ожидании майора.
И частный детектив начал спокойно, чуть сочувственно:
– Еще раз извините за поздний приход, Мария Яковлевна. Мы не хотели нарушать ваш покой. Но есть вещи, которые не терпят отлагательства… – Он чуть помедлил, наблюдая за тем, как бледнеет лицо Ситниковой. – Мы с майором только вернулись из командировки и привезли вам привет. Привет от вашего сына Александра.
– От моего сына? – чуть удивленно и чуть насмешливо посмотрела на сыщиков Ситникова. – Вы что-то путаете, ребятки. Или решили просто подшутить надо мной. У меня нет сына. Нет никакого Александра. Саша умер еще пять лет тому назад, имеются документы…
– Может быть, скажете тогда, где он похоронен, где находится его могила? – без тени смущения проговорил частный детектив.
Ситникова молчала.
– Увы, Мария Яковлевна, – продолжал Гараев, – Ситников Александр Георгиевич жив. И не только жив, но успел отправить на тот свет двоих людей, мужчину и женщину, и чуть не отправил туда же меня и еще одного молодого сотрудника милиции. Да и смерть вашей соседки, вашей подруги Леонтьевой Ольги Сергеевны, тоже, скорее всего, связана…
– Нет, нет! – вдруг вскочила с места Ситникова. – Он здесь ни при чем. Ее…
– Да, мы знаем, что ее убили вы, – произнес холодно частный детектив. – Присядьте, Мария Яковлевна, присядьте и расскажите все от начала до конца, честно и чистосердечно. В вашем положении это самое разумное, что можно сделать сейчас.
– Я расскажу, расскажу все, ребятки, – вымолвила дрогнувшим голосом Ситникова, медленно опускаясь на стул.
Все тело ее мгновенно обмякло. Глаза потемнели, как бы превратившись из голубых в темно-серые, губы раскрылись, обнажив редкие желтые зубы.
С полминуты она сидела молча, тяжела дыша и массируя рукой грудь, потом повернулась туда, где стояли образа, и, прошептав несколько раз: «Господи, помоги мне!», начала свою исповедь, судя по ее опущенным глазам и дрожащему голосу, горькую и давно рвавшуюся из ее сердца.
– Я все расскажу вам, ребятки, только не знаю, поймете ли вы меня. Будь на вашем месте женщина, мать, такая же, как я, она, может быть, поняла бы и простила. А у вас ведь на первом месте законы и порядки ваши. А горе, жизнь человека… Но все равно, я расскажу вам правду, а вы уж сами решите, как быть и что делать со мной. С Ольгой, соседкой моей, мы как родные сестры жили. Все делили пополам: и радость, и горе, и краюху хлеба. Обе рано овдовели, растили сыновей, она – Генку, то есть Генриха, а я своего Сашу. Они у нас и внешне, и по характеру разные были, разве что одинакового возраста, роста и оба чернявенькие. Как окончили школу, ушли оба в армию, отслужили положенный срок. Генрих-то после армии остался, где служил, в Волгограде, женился там, а Саша вернулся домой, поступил в техникум, окончив его, стал работать на валкомбинате. И я, и Ольга жили сначала – горюшка не знали. А потом вот Ольга получила весточку, что сын ее нахулиганил, жену, кажется, ножом поранил пьяный, а потом сбежал куда-то. Говорили, что утонул он потом в озере или реке, не знаю точно…
Вслед за этим, будто чередой, начались и у меня жизненные невзгоды. Саша в то время крепко дружил с одним татарином по имени Дамир. Он тоже, как и Саша, работал на валкомбинате, бухгалтером или экономистом. Не стану греха таить, замечала я в ту пору, что Саша пить стал частенько, с какими-то нехорошими женщинами общаться. Деньги у него водиться стали, мне давал на всякие расходы, сам приносил домой продукты и покупки разные. И Дамир к нам частенько наведывался, сидели с Сашей, пили до полуночи… А потом узнала я, что заинтересовалась ими милиция, дело уголовное на них завели. Дамира-то сразу, можно сказать, забрали, а мой еще целый месяц ходил по повесткам к следователю, а потом и его в тюрьму упрятали…
Прервав свой рассказ, Ситникова провела рукой по лицу и сокрушенно покачала головой. Все тело ее дрожало.
– Ох, знали бы вы, ребятки, сколько переживала я тогда. И врагу такого не пожелаю. Он ведь был у меня единственный, родной. Как я его растила, как выхаживала, чадо мое. Нет, не понять вам, мужикам, всего этого…
Повернувшись, Ситникова с мольбой посмотрела на иконы.
– Ладно, он еще есть, Господь наш, отец и защитник, милостью своей помогающий страдальцу в минуты душевной немощи. Однажды поздно ночью нежданно-негаданно вернулся домой Генрих, что скрывался от милиции и кого Ольга давно уже считала мертвым. Он был весь больной и исхудалый. Уж потом мы узнали, что где-то тайком он обследовался у врачей и те признали, что у него рак желудка и надежды никакой на спасение нет. Вот он и решил умереть в своем доме, возле родной матери.
Ольга, конечно, скрывала от соседей и даже от своих родственников возвращение сына, почти не общалась ни с кем и не впускала в дом посторонних. Генрих у нее в дальней комнатушке взаперти лежал и на глаза людям не показывался. Лишь мне одной Ольга поведала свою тайну. Я ей перед иконой Божьей Матери поклялась держать язык за зубами. Но все же не сдержала клятву свою, во время свидания с Сашей в следственном изоляторе рассказала ему о приезде Генки и его болезни. В первую нашу встречу Саша промолчал, задумался о чем-то просто. А когда я пришла к нему во второй раз, сказал мне потихоньку, что в сарае на дне погреба спрятаны деньги, шестьсот тысяч рублей, объяснил, как их найти, велел взять из них триста тысяч, остальные оставить, а взятые деньги передать одному человеку. Имени его он не назвал, сказал просто, что встречались с ним на рыбалке, несколько раз выпивали вместе. Саша назвал номер телефона, я его запомнила, а когда вышла из изолятора, записала на бумажке.
Вернувшись домой, я сделала все так, как велел Саша, отыскала деньги, взяла половину и позвонила по телефону. Мне ответил незнакомый мужчина, который велел после полудни оставить деньги за рекой, в овражке, под камнем, где растет куст ракиты.
Я так и сделала.
После этого Сашу перевели в тюремную больницу, а вскоре его и вовсе отпустили домой, взяв подписку о невыезде.
Я сначала ничего не знала о Сашиных планах, думала, все равно его судить будут и, может быть, опять посадят. Но он, оказывается, все заранее обдумал. Саша велел мне рассказать соседям, что он вернулся из тюрьмы тяжело больным, лежит в постели и что болезнь его неизлечима. Около двух недель он провел на койке, потом велел позвать Ольгу и на коленях умолять ее о том, чтобы она вместо него положила своего больного, в то время уже умирающего сына.
Только тут я все поняла. Знала, конечно, что совершаю тяжкий грех, настоящее преступление, но другого выхода не было. Генрих уже дышал на ладан, а Саше грозила тюрьма, и спасение было только в этом.
Ольга долго не соглашалась, плакала, просила меня и Сашу отказаться от этой греховодной затеи, и лишь после того как Генрих сам поддержал просьбу Саши, она дала свое благословение.
Ночью мы втроем перенесли Генриха в наш дом, и с этого времени я ухаживала за ним, как за своим больным сыном, а Ольга при удобном случае лишь навещала нас и плакала украдкой у постели умирающего Генриха. Вот так мы и жили в те дни…
Саша после той ночи сразу уехал и больше в поселке не появлялся. Пока Генрих был жив, нас один раз навестил следователь, но видя, что больной уже неузнаваем и доживает последние дни, не стал его больше тревожить, тем более что о неизлечимой болезни Саши он уже знал из имеющихся в деле документов.
Через несколько дней Генрих умер. Потом опять приходил следователь, были с ним еще какие-то люди, все они осмотрели умершего, показали его Ольге и другим соседям, чтобы те все подтвердили, потом составили акт и разрешили предать земле покойного.
Генриха мы похоронили, как положено, со всеми почестями. А на могильном камне повесили табличку с именем моего Саши.
Но Бог – он есть и все видит.
С одной стороны, конечно, все как будто бы завершилось с пользой и для меня, и для Ольги: я спасла от тюрьмы своего сына, а Ольга похоронила по-человечески своего. Ведь что ни говори, а он числился в бегах и тоже был обречен на тюремную жизнь, если бы остался жив и его поймали.
Но Ольга… Вся тяжесть нашего сговора, конечно, легла на нее, и не просто легла, а давила на ее плечи постоянно, не давая покоя ни днем ни ночью. Легко сказать, сын лежит в могиле под чужим именем, а сам словно и не жил на этой земле. Переживала она очень, часто заходила ко мне и просила сменить табличку на могиле. Кто, мол, обратит на это внимание, все уже давно забыли и про твоего, и про моего сына. Я долго возражала, а потом согласилась. Сменили мы табличку на могиле Генриха, и стал он тем, кем был в жизни. А Саша… вы говорите, что он людей каких-то убил и вас чуть не прикончил. Боже мой, неужели это правда? Саша, сыночек мой Са…
Она вдруг запнулась на полуслове.
– Саша… – еле слышно проговорила она, уставившись широко раскрытыми, удивленными глазами в противоположный угол комнаты, где находилась входная дверь.
Повернувшись, Гараев и Лутфуллин увидели там человека. Никто не заметил, как он вошел в избу. Он стоял у порога в старой, поношенной фуфайке, стоял, чуть опустив голову, насмешливо улыбаясь и сжигая сыщиков черными, горящими, как угли, глазами. Это был он, Ситников.
Сыщики разом вскочили с дивана. И в то же мгновение они почувствовали, как руки и ноги у них словно налились свинцом, перед глазами поплыл туман.
– Стоять! – приказал им Ситников твердым и требовательным голосом, направив в их сторону дуло находившегося у него в руке пистолета. – Стоять! Или я разбрызгаю вам мозги! – сказал он с той же жесткой требовательностью. – Ишь, умники выискались! Рыскали сначала по моим пятам, как голодные волки, съесть меня хотели, а теперь сидят здесь, как паны, и пудрят мозги запуганной насмерть старушке. Сейчас я отобью вам охоту…
– Саша, сыночек, здравствуй! – бросилась к нему Ситникова и, припав к его ногам, обхватила их руками. – Саша, миленький, не трогай их, не надо! Они ведь плохого мне не сделали! И слова-то плохого не сказали!
– Не знаешь ты их, мама! – продолжал с холодной ненавистью смотреть на сыщиков Ситников, сжимая в руке пистолет. – Они сами недолго думают, когда охотятся на нашего брата. Первый выстрел в воздух, а второй – тебе в башку. – Он отстранил мать в сторону и сделал шаг внутрь комнаты. – Ну-ка, встаньте на колени, менты проклятые! Пять лет я прятался от вас, словно и не жил в этим мире, забыв свое имя и свой род. Хочу посмотреть теперь, как вы будете ползать и трястись перед смертью! Здесь еще не хватает вашего приятеля. Художника. Но он уже получил свое. С астралом вздумал шутить, жалкий старикашка…
– Не надо, Сашенька, сыночек, не надо! – плача и снова обнимая ноги сына, запричитала Ситникова. – Побойся Бога! Ведь он все видит, все слышит! Отче наш, иже еси на небесех…
– На колени, гады, на колени, или стреляю без предупреждения! – угрожающе потряс пистолетом Ситников.
– Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя… – причитала испуганно женщина, ползая у ног сына.
Позади Ситникова вдруг резко отворилась дверь, и два оперативника, ворвавшись в квартиру, мгновенно схватили бандита за руки. Ситников успел выстрелить, но пуля угодила в потолок. Отобрав пистолет, оперативники скрутили ему за спиной руки, придавили шею.
– Черт, как же он пробрался сюда, ведь я все время находился во дворе, – выговорил с досадой один из оперативников.
Только тут сыщики словно пришли в себя.
Мать Ситникова продолжала стоять на коленях и, казалось, не знала, радоваться или огорчаться неожиданному появлению милиционеров, разоруживших ее обезумевшего сына.
В это время произошло неожиданное. За окном дома, выходившим на задворки, прозвучал громкий выстрел, на пол посыпались стекла, Ситников дернулся вперед и сник, повиснув на руках у оперативников. Тут же вслед за первым грохнул второй выстрел, и стоявшая на коленях старушка ойкнула и, схватившись рукой за предплечье, повалилась на пол.
Все это произошло мгновенно, сыщики не успели даже укрыться.
– Немедленно в сад, к огородам! – приказал майор оперативникам. – Наверное, он побежит к реке!
Сыщики подхватили под руки обмякшего Ситникова, положили на пол. Тем временем оперативники опрометью выскочили за дверь.
Присев, Гараев, склонился над лежащей женщиной.
– Мария Яковлевна, как вы? – спросил он.
– Кажется, жива. Только обожгло вот здесь, – ответила она, убирая с предплечья руку. На ее руке и халате виднелись пятна крови.
Ситникова села. Взгляд ее упал на лежавшего сына, на его неподвижное, покрытое мертвенной бледностью лицо, на расстегнутую фуфайку, на рубашку под ней с расползавшимся пятном крови у самого сердца, и она, закричав, метнулась к сыну, уткнулась лицом в его грудь и затряслась вся в безудержном рыдании.
Ничего не говоря, сыщики отошли в сторону. Они ждали недолго. В сенях послышался беспорядочный топот, дверь открылась, и двое оперативников ввели в избу человека в штормовке. Сыщики сразу узнали его. Это был отставной доктор, еще недавно развлекавший их в своей квартире пением трогательных романсов.
Вслед за ним в избу вошел третий оперативник. Он тяжело дышал. Лицо его было испачкано кровью.
– Это лейтенант Сулейманов, – доложил майору старший опергруппы. – Задержал этого типа, когда он бежал к реке. Сначала они с Ситниковым избили его, отобрали пистолет и связали. Но Сулейманову удалось распутать веревки…
– Пистолет нашли? – спросил строго майор.
– Да. В нем как раз не хватает двух патронов, – ответил опер.
– Здесь находится убитый. Надо вызвать следователя прокуратуры.
– Да, мы уже сообщили в прокуратуру по рации. Обещали вскоре приехать.
– Хорошо. Посадите этого мерзавца вот сюда! – майор указал на место, где сидела во время их беседы Ситникова.
Усадив задержанного, оперативники встали за его спиной. Сыщики сели напротив.
– Вот мы опять встретились, Яков Аронович, – тихо и беззлобно обратился к задержанному частный детектив. – Забыли, забыли вы известное изречение Шолома Алейхема: «Талант – это такая штука. Если он есть – значит он есть. Если его нет – значит его нет». Столько дров наломали. И попались-то глупо, как кур в ощип. Благодаря вам, Яков Аронович, вот этот труп, лежащий на полу, уже четвертый по счету. И сколько их еще могло быть! Что же вы можете сказать хотя бы в свое оправдание?
– Кто оправдывается, тот наполовину уже виноват, – обронил угрюмо Рейниш.
– Так вы и виноватым себя ни в чем не считаете? Ну, это зря. В вашем-то положении. Вас ведь взяли, что называется, с поличным.
Посмотрев на Ситникову, Гараев увидел, что она уже успокоилась и сидит возле тела сына, с ненавистью взирая на Рейниша.
– Мария Яковлевна, – привлек к себе ее внимание частный детектив, – вы знаете этого человека?
– Знаю, еще как знаю, – произнесла каким-то сдавленным грудным голосом Ситникова, не отрывая своего взгляда от задержанного. – Я ведь в первый раз обманула вас, сказав, что Саша не назвал мне человека, которому я должна была отдать деньги. Он мне все тогда рассказал, кто этот человек, как его величают и кем он работает. Просто не хотела выдавать его. Думала, для сына старался. А он, оказывается, вон какой. И сына моего убил и меня хотел убить, чтобы шкуру свою уберечь. Знаю я его. Рейниш Яков Аронович. Это с его помощью Саша получил ложное заключение о болезни и сумел выйти на волю. После смерти Генриха приходил к нам, подписал заключение о смерти моего сына, хотя и знал, что сын жив и вместо него собираются похоронить другого человека. Он даже присутствовал на похоронах. Еще когда Саша находился в заключении, я по его просьбе передала Рейнишу триста тысяч рублей. Он сам приезжал за ними ко мне домой. Его у нас и Ольга… Леонтьева Ольга Сергеевна видела…
– Что же стало потом с Леонтьевой? – спросил частный детектив.
Ситникова долго молчала, видимо, не решаясь говорить о том, что больше всего страшило ее.
– Я убила ее, – сказала она упавшим голосом. – Вернувшись несколько дней назад с кладбища, Ольга сказала мне, что там были следователи, интересовались могилой Генриха и моим сыном. Я подумала: вот оно и пришло лихо. Не зря говорят, сколько веревочке не виться, а конец все равно будет. Ольга предлагала пойти в прокуратуру и во всем признаться. Но разве могла я согласиться? Ведь для меня это было равно смерти. Я просила Ольгу дать мне время на раздумье… В тот же день я позвонила Рейнишу, чтобы решить, как быть дальше. И вы знаете, что он мне сказал? Он сказал, что я должна убить Ольгу, а иначе ее убьют другие, а заодно меня и Сашу. Что мне оставалось делать? Рейниш поинтересовался, какими болезнями страдает Ольга, где лечилась и были ли у нее приступы. Когда я все ему рассказала, он научил меня: ты, мол, баба грузная, сядь ей на грудь и придави всем телом, у нее остановится сердце и не будет никаких примет, указывающих на причину смерти. Велел только придержать ей руки, чтобы она не сопротивлялась, иначе и у нее, и у меня могут следы остаться…
Ситникова всхлипнула.
– И сама не пойму до сих пор, как я могла пойти на такое дело. Ведь прожили с ней по соседству столько лет. Весь поселок, глядя на нас, любовался. А тут… Словом, принесла я ей утром молочка в крыночке, поставила крынку на стол, а сама села на краешек кровати, где она лежала. Она и говорит: «Маша, что-то тяжело мне сегодня, сердце давит, дышать трудно, наверное, умру я вскоре. И умереть-то согласна, лишь бы не мучиться и людей не мучить. Сынок ко мне ночью во сне приходил, звал меня к себе…»
После этих слов попросила я у нее прощения, приподнялась и села ей на грудь всем телом, руки ей сжала. Похрипела она, подергалась немного и умолкла навсегда. Постояла я возле ее кровати, поплакала, а потом пошла домой и позвонила в милицию… Ох, не простит меня Господь за это преступление! Уготовит мне кару жестокую и мучение вечное! И все ради тебя, ради тебя, сыночек мой родной!
Склонившись над телом сына и закрыв лицо руками, она вновь зарыдала, вздрагивая всем телом и безутешно качая головой.
– Вы все слышали, Яков Аронович, – сказал частный детектив, обращаясь снова к сидящему в угрюмом молчании Рейнишу, – может быть, вы хотите добавить что-то к рассказу Ситниковой или покаяться в чем-то?
– Вы простите меня, старого еврея, – вдруг улыбнулся Рейниш той же беспечной и простодушной улыбкой, которая запомнилась сыщикам во время застолья в его квартире. – Но неужели весь этот старушечий бред производит на вас хоть малейшее впечатление? Какие-то телефонные разговоры, какие-то триста тысяч рублей… Несет всякую чушь, а вы слушаете ее и принимаете все за чистую монету. Заключение о болезни Ситникова я дал на основании исследований и выводов онкологического диспансера. Можете вызвать доцента Австера. Он подтвердит. И если я уж и поднял руку на эту обезумевшую старуху и ее подонка-сына, то только для того, чтобы защитить себя от их угроз, шантажа и гнусной клеветы. Александр звонил мне сегодня утром и под угрозой оружия заставил сопровождать его, прийти сюда и действовать с ним заодно. Я никого не хотел убивать, но в моем положении другого выхода не было. Вы же видели, этот бандит окончательно потерял разум. Он бы и вас убил, если бы не я…
– Ладно, – грубо прервал его майор. Он кивнул стоявшим оперативникам: – Уведите его и подержите в машине до приезда работников прокуратуры. Кстати, они, кажется, уже приехали.
За окнами действительно замелькали отблески фар от подъезжающих автомашин…
Когда Гараев и Лутфуллин, сдав Рейниша и Ситникову работникам прокуратуры, направились к небольшой рощице, где находился их автомобиль, частный детектив несколько раз вдохнул в себя напоенный запахом луговых трав воздух, заговорил вдруг легко и увлеченно, словно сбросил со своих плеч непосильную ношу:
– А ты знаешь, я все ломал голову над той странной картиной Краюхина в выставочном зале. Теперь, кажется, я понял ее смысл. Краюхин, вероятно, видел все наперед и просто предостерегал нас. Вспомни и сравни то, что изображено на картине, и то, что мы только что пережили с тобой. Все сходится, и персонажи, и развитие событий. Просто мы недооценили пророческие способности художника.
– И в самом деле, Краюхин точно в воду глядел, – согласился майор. – К сожалению, мы привыкли оценивать лишь внешний эффект картин и редко пытаемся понять их идею. Но смерть Краюхина… Она все-таки остается для меня загадкой. Самое странное, что о ней успел узнать Ситников. Что ты можешь сказать по этому поводу?
– Я слышал, что в мире экстрасенсов и магов существует такое понятие, как астральное убийство. Нечто вроде убийства на уровне тонких миров, как выражаются ученые. Но все это выше нашего разума и наших понятий, и тем более не регулируется пока никакими законами. Скоропостижная смерть – вот все, что мы можем сказать в данном случае. Да, я чуть не забыл, ведь в кармане у меня лежит пакет, переданный той девушкой из выставочного зала. Может быть, в нем находится отгадка смерти Краюхина?
– Так вынь и открой его! Мне кажется, самое время сделать это!
Вытащив из кармана пиджака пакет и вскрыв его, частный детектив извлек из него сложенный вдвое листок и развернул его.
– Что там? – полюбопытствовал майор.
– Тебе интересно? Чек на сто тысяч рублей. Что же нам остается? Едем в ресторан, помянем Краюхина и выпьем за упокой его души.
Светившееся за стеклами автомобиля яркое весеннее утро было словно под стать бодрому, приподнятому настроению Гараева. Недельное пребывание в командировке давало о себе знать: частный детектив соскучился по своему офису, просторному уютному кабинету, приемной с сидящей за столиком симпатичной секретаршей – и ехал он в этот раз на работу с каким-то особым рвением и желанием.
Но то, что он увидел, подъехав к офису, несколько насторожило его.
На площадке перед зданием офиса, где обычно останавливались машины, стоял мрачноватый черный джип, возле которого расхаживали два коротко постриженных, облаченных в кожаные куртки амбала с дымящимися сигаретами в зубах.
Выйдя из машины, Гараев искоса посмотрел в сторону незнакомых джигитов. Те отвернулись и, побросав сигареты, враз, словно по команде, сиганули в джип, захлопнув дверцы и скрывшись за начерно тонированными окнами.
Недоуменно поджав губы и тихонько хмыкнув, частный детектив направился в офис.
Секретарша при его появлении вскочила с места, словно ученица перед вошедшим в класс учителем, и на ее миловидном личике сразу зажглась радостная лучезарная улыбка.
– С приездом, Булат Рахимович! Ой, как вас долго не было! – Она замялась и добавила, чуть покраснев: – Мы здесь очень скучали…
– Спасибо, малышка! Я тоже порядком соскучился! – Частный детектив подошел к девушке и ласково потрепал ее за подбородок. – Командировка несколько затянулась. Ну, ничего, бывает… А что за машина стоит там, на площадке?
Секретарша пожала плечами.
– Не знаю. Они уже третий раз приезжают. Спрашивают вас, а сами ничего не говорят.
– Двое в кожаных куртках?
– Нет, их, кажется, четверо. Сюда заходили двое мужчин, солидные такие, интеллигентные.
– Ладно. Если снова зайдут и попросятся на прием, пропусти их…
Гараев с удовольствием заметил, что кабинет совсем не изменился за время его отсутствия. Как и всегда, в нем царили чистота и порядок. За начищенными до блеска окнами по-прежнему чуть покачивали голыми ветками деревья, и пробивавшиеся сквозь них лучи рисовали на полу и стенах желтеньких, словно играющих друг с другом солнечных зайчиков.
Раздевшись и сев за свой рабочий стол, Гараев стал ждать.
Спустя некоторое время из приемной донеслись шаги, оживленные голоса, среди которых различался учтивый, приветливый голос секретарши, а еще через минуту-другую в кабинет вошли двое: высокий, средних лет мужчина, ярко выраженный блондин с полными выдающимися скулами, васильковыми глазами и короткими, аккуратно зачесанными набок светло-русыми волосами, и другой – чуть пониже ростом, стареющий смуглый брюнет с горбатым носом, большими карими глазами и мелкими кольцами седеющих кудрей на большой лобастой голове.
Оба были в одинаковых серых, сшитых из дорогого материала костюмах, идеально белых сорочках, на фоне которых выгодно смотрелись одинаковые красно-полосатые галстуки.
Визитеры вежливо поздоровались и, следуя столь же вежливому жесту Гараева, разместились в стоявших напротив креслах. Степенно поворачивая и приподнимая головы, они долго и внимательно осматривали кабинет, осмотрев, как-то многозначительно взглянули друг на друга, и лишь после этого блондин заговорил первым, сразу зарекомендовав себя обладателем мягкого бархатного голоса.
– Мы из известной в городе торгово-посреднической фирмы «Рамзес», – сказал он с подчеркнутым достоинством, поглаживая пухлыми пальцами кончик своего галстука. – Величают меня Селезневым Владимиром Ивановичем. Я работаю в фирме заместителем генерального директора по коммерческим вопросам. А это… – Он повернулся к своему напарнику. – Это уважаемый Рознер Яков Соломонович, наш начальник юротдела.
– Гараев Булат Рахимович. Рад познакомиться! – с улыбкой посмотрел на них частный детектив и, откинувшись на спинку стула, скрестил на груди руки, выражая тем самым готовность внимательно выслушать своих посетителей. – Я к вашим услугам, господа!
Приподняв голову, Селезнев вскинул брови.
– Вы, наверное, согласитесь со мной, Булат Рахимович, – начал он как бы издалека, поудобнее располагаясь в кресле, – что мы живем в весьма непростое, если не сказать, смутное время, когда приходится неудержимо двигаться вперед, порой даже не замечая, что там у тебя под колесами… Скажу без излишней скромности, фирма наша достигла на своем пути значительных успехов и занимает одно из ведущих мест в городе. Но как опытный юрист, вы, наверное, знаете, что успех – он лишь тогда успех, когда не сидишь на лаврах, а всячески развиваешь и умножаешь его, прибавляя скорость и расширяя поле своей деятельности. Короче… – Селезнев чуть закашлялся, снова обмерил взглядом стены и потолок кабинета. – Короче говоря, здание это, принадлежащее, как известно, швейной фабрике и занимаемое вами под частную сыскную контору, или… я уж не знаю, как она у вас точно называется… это здание мы решили выкупить у его законного владельца. Понимаю, задуманная сделка ставит вас в весьма затруднительное положение. Но что делать! Как говорят, каждому своя рубашка ближе к телу. Мы хотим открыть здесь компьютерный зал и перевести сюда наш юридический отдел, возглавляемый Яковом Соломоновичем.
Словно оторвавшись от своих раздумий, Рознер выпрямился и энергично закивал головой.
– Да, да, уж который год наш отдел работает в необычайно стесненных условиях!
На некоторое время в кабинете воцарилось гробовое молчание.
Гараев сидел в своей прежней позе, ничем не выдавая ни растерянности, ни замешательства, и лишь глаза его, смотревшие чуть исподлобья на непрошеных гостей, излучали то ли сдерживаемое презрение, то ли ироническую усмешку.
– Фирма «Рамзес»… – оборонил он холодно и глухо. – У вас что, родственные связи с египетскими фараонами?
– Рамзес – это имя нашего шефа! – с подчеркнутой гордостью пояснил Селезнев.
Частный детектив оттолкнулся от спинки стула и налег на стол, опершись на него скрещенными руками.
– Вы знаете, у меня когда-то тоже был один богатый друг по имени Чингиз, – сказал он, улыбаясь уголком рта, – но в отличие от своего грозного тезки он никогда не претендовал на чужие земли и не пытался возродить на них вторую Золотую Орду. Мне жаль, что ваш генеральный директор со столь звучным именем и большими возможностями не смог во всем городе сыскать лучшего места, чем скромный и никому не мешающий офис частного детектива. Что касается вашей выгодной покупки, то советую, прежде чем положить деньги на бочку, учесть два обстоятельства. Раньше на этом месте стояла настоящая развалюха, и прежде чем открыть свою контору, мне пришлось полгода приводить это здание в то состояние, каким вы видите его сегодня. За свой счет, разумеется. Из этого следует, что за фабрикой числится должок, и право преимущественной покупки здания, если такой вопрос возникнет, в любом случае будет принадлежать мне. И второе, с фабрикой у меня заключен договор об аренде этого здания, и чтобы его выкупить, договор этот надлежит досрочно расторгнуть, а оснований для этого на сегодня нет. Так что…
– Позвольте, позвольте, Булат Рахимович! – неожиданно воспрянул, возбужденно качая ладонями, следивший за их разговором Рознер. – Не гоните лошадей, ради бога! Вы говорите, имеется договор… Но скажите, положа руку на сердце, когда вы в последний раз заглядывали в этот договор? Вам известно, когда истекает его срок?
Гараева словно резануло ножом по сердцу.
«Черт побери!» – выругался он про себя, вспомнив, что еще перед отъездом в командировку секретарша заносила ему этот договор и сказала, что через четыре дня истекает срок его действия, он собирался подготовить текст нового договора, но, уповая на скорое возвращение, не сделал этого. Таким образом, если учесть, что в командировке он пробыл шесть дней, то договор потерял силу еще два дня назад. А этот хитрый еврей… Видать, уже побывал на фабрике и все проверил. Что ж, остается идти ва-банк!
Недолго думая, частный детектив нажал на кнопку селекторной связи.
– Гузель, зайди, пожалуйста, ко мне! – приказал он ответившей ему секретарше. Та, растерянная, влетела в кабинет уже в следующую секунду.
– Случилось что-нибудь, Булат Рахимович? – спросила она, искоса посмотрев на посетителей.
– Ничего особенного! – ответил спокойным тоном Гараев, нацелив пристальный, внимательный взгляд на девушку. – Помнишь, когда я уезжал в командировку, оставлял тебе два экземпляра нового договора на аренду здания? Ты должна была отослать их на фабрику для подтверждения…
Секретарша, видимо, сразу поняла, о чем идет речь.
– Да, конечно! – сказала она уверенным голосом. – Я сама отнесла их на фабрику и оставила в приемной, потом мне звонили и сказали, что договор подписан директором.
– Хорошо, ты можешь идти! – кивнул ей частный детектив и, переведя взгляд на помрачневших посетителей, лишь сочувственно развел руками.
– Но я сам лично побывал на фабрике, и мне там о новом договоре ничего не говорили! – пытался возразить Рознер.
– Не знаю, не знаю… – поворошив лежавшие на столе бумаги, поднялся со стула Гараев. – Возможно, договор лежал в столе или в папке у директора или застрял где-нибудь в приемной. Обещаю до завтрашнего дня выяснить это. А теперь прошу извинить меня, господа! У меня тоже свой бизнес, и мне тоже надо двигаться вперед, умножая и развивая свои успехи…
Посетители встали с кресел и постояли немного, обмениваясь взглядами и переминаясь с ноги на ногу.
– Так значит вы отказываетесь добровольно освободить здание? – медленно и угрожающе выговаривая слова, спросил Селезнев.
– Не только отказываюсь, но и считаю разговор на эту тему бесполезным и беспредметным, – ответил с твердой решимостью частный детектив.
Сдержанно попрощавшись, визитеры ушли.
С минуту после их ухода Гараев сидел в раздумье, затем, вызвав к себе секретаршу, велел ей срочно отпечатать два экземпляра злополучного договора, а сам позвонил Лутфуллину, просив его как можно быстрее приехать к нему.
Майор прибыл буквально через полчаса. Со свойственной ему эмоциональностью он сгреб Гараева в охапку и начал расспрашивать его о командировке.
– Не время, Вагиз! Я тебе потом все расскажу! – по-дружески мягко охладил его пыл частный детектив. – Садись и послушай. У меня возникли серьезные проблемы…
– Ей-богу, ты пугаешь меня. Говори же, что случилось! Ты никогда не был так взволнован! – с беспокойством посмотрел на него майор.
Они расселись в кресла, где только что восседали гордые и не в меру настырные оппоненты частного детектива.
– Все подробности потом! – предупредил частный детектив, передавая майору занесенные незадолго до его прихода секретаршей бумаги. – Это новые тексты договора на аренду здания. Вот что надо сделать. Ты ведь знаешь директора швейной фабрики Егорова. Срочно поезжай к нему, и пусть он подпишет их, ну и заверит печатью, разумеется. Ты понимаешь, оказывается, я забыл продлить срок аренды помещения под офис, и теперь меня пытаются вышвырнуть отсюда, как последнего бомжа.
– Кто пытается! – нахмурил брови Лутфуллин.
– Да были здесь два этаких заморских денди. Замдиректора и юрист некой крутой фирмы под названием «Рамзес», – сказал, успокаивающе похлопывая майора по плечу, частный детектив. – Кажется, они хотят выкупить у фабрики это здание. Я был вынужден пойти на авантюру, приврал им кое-что – и теперь мне надо как-то выпутаться из этого положения. Словом, нельзя терять ни минуты, а то нас опередят, и все пойдет прахом. Найди Егорова, достань его хоть из-под земли и сделай то, что я прошу. Я бы сам съездил к нему, но они, те два фраера, только что были у меня, и мне нельзя сразу показываться им на глаза.
– А если Егоров откажется подписывать?
– Как это откажется? Ты кто, майор доблестной российской милиции или царский однорукий капитан Копейкин, которого чиновники гнали из своих апартаментов? Хотя, как знать… может быть, его уже хорошенько припугнули или надавили откуда-то сверху. Но если даже так, то тем более: твой визит к нему будет вдвойне оправдан. Ты ведь официальное лицо и в случае чего можешь поговорить с ним с высоты своего должностного положения, обещая ему поддержку и защиту. И вот еще что, узнай, приходили ли к нему люди из этой торгово-посреднической фирмы, поинтересуйся вообще, что это за фирма, с кем она связана и кто в ней подвизается. Ну, не мне тебя учить…
Майор вернулся лишь после полудня.
Выглядел он несколько сумрачным и озабоченным.
Положив на стол перед частным детективом бланки договоров, он плюхнулся в кресло и сказал, вдохнув всей грудью и расслабленно вытянув ноги:
– Ну и задал ты мне задачку! Этот твой Егоров прямо на грани умопомрачения. От страха наложил в штаны так, что хоть пожарных с брандспойтами вызывай.
– Подписал? – чуть скептически спросил его частный детектив, покосившись на бумаги.
– А куда же он денется? Подписал. И печать поставил. Все чин чином, – ответил нахмуренно Лутфуллин. – Но боюсь, проблемы твои на этом не закончились…
– Ну, давай, рассказывай, в чем дело и кто там так напугал нашего доселе любезного и сговорчивого директора.
– Похоже, вокруг твоего офиса зреет настоящий заговор, – сказал майор, потеребив пальцами кончик подбородка. – Позавчера на фабрику приходил уже знакомый тебе начальник юротдела той фирмы с двумя какими-то верзилами. Самого Егорова в это время на работе не было. Они зашли в бухгалтерию и, предъявив письмо, написанное якобы городской мэрией, стали требовать заключенный между тобой и фабрикой договор аренды здания. Работники бухгалтерии, естественно, струхнули, сразу разложили перед ними все бумаги, а потом явился сам Егоров, и разговор уже был продолжен в его кабинете. Начальник юротдела, ссылаясь на согласованность с мэрией, потребовал, чтобы Егоров больше не заключал с тобой никаких договоров, а составил новый договор об аренде здания с фирмой «Рамзес». Ты понимаешь, какая наглость!
– А говорили они что-нибудь насчет просрочки нашего договора? – не скрывая своей обеспокоенности, спросил частный детектив.
– Да, когда Егоров пытался ссылаться на имеющийся между вами договор, начальник юротдела сказал, что он просрочен и никакой отметки о его пролонгации нет, следовательно, он уже не имеет юридической силы. Иначе говоря, ты, по его мнению, должен перенести свой офис в другое место.
Майор возмущенно покачал головой и, облокотившись на боковину кресла, резко приумолк.
– Что же ты замолчал? Говори, говори! – подстегнул его частный детектив.
– Дальше? Дальше все было, как у того путешественника, который провалился в ущелье и которого спросили по рации, как у него дела.
– Ну, и что он ответил?
– Он сказал, что сначала дела были плохи, а потом… все хуже и хуже. Егоров сначала как будто бы не поддался на их уговоры, но на следующий день на фабрику явились уже вдвоем юрист и замдиректора фирмы, которые предъявили ему другое письмо из мэрии. В нем говорилось, что данное здание по всем документам числится, как служебное жилое помещение, а потому используется фабрикой не по назначению. Егорову предлагалось разобраться с этим вопросом и в двухдневный срок представить в мэрию письменное объяснение. Но и это еще не все. Воспользовавшись замешательством Егорова, представители фирмы стали давить на него, требуя продать им здание по выгодной цене. Взамен они обещали уладить конфликт с мэрией и взять на себя все расходы, связанные с этой сделкой. Егоров, видимо, был подавлен столь неожиданным поворотом событий. Сил у него хватило лишь на то, чтобы попросить дня два-три на раздумье, можешь теперь представить, в каком состоянии он находился, когда я приехал к нему с твоими бумагами, и сколько мне пришлось повозиться, прежде чем он подписал их?
– Да, но он все-таки подписал их! – кивнул частный детектив на лежащие на столе бумаги.
– Подписать-то подписал, но сегодня утром ему позвонили из мэрии и приказали… я не утрирую это слово… приказали немедленно заключить с фирмой «Рамзес» сделку о продаже здания. И звонил не кто-нибудь, а сам…
– Сам мэр, ты это хочешь сказать? – мрачно произнес Гараев.
– Вот именно! Егоров просто в ауте. Он уже прощается со своими сослуживцами…
– Что он там нюни распускает! – все с той же мрачной интонацией в голосе сказал частным детектив. – Рано еще лить слезы. Сейчас законность, конечно, топчет всяк, кому не лень, но не все, не все еще растоптано, мать… – Он в первый раз в присутствии майора зло и смачно выругался. – А этот мэр… Чего ему нужно? У него что, какой-нибудь общий интерес с этой фирмой или он хочет свести со мной личные счеты из-за своего племянника, этого милицейского оборотня Колотова, которого мы упекли за решетку?
– Скорее всего второе, – не раздумывая, заключил Латыпов. – Я интересовался этим «Рамзесом». Действительно, крутая фирма. Из работающих в ней процентов этак пятьдесят имеют судимости. Сам Ибушев Рамзес Халикович, с позволения сказать, генеральный директор фирмы, судим в прошлом за разбои и изнасилование. Мэр, каким бы он твердолобом не был, не станет совать голову в это пекло. Все-таки человек он не маленький и всегда на виду у всех. А вот личная обида, желание взять реванш – это другое дело. Как ни говори, а все-таки племянника самого мэра засадили. И за какие преступления! Покушение на убийство, доведение до самоубийства, изнасилование, взяточничество, гомосексуализм…
– Ты, наверное, прав, – задумчиво обронил частный детектив. – Я и сам подумал с самого начала, что здесь явно прослеживается след Колотова… – Поднявшись и выйдя из-за стола, Гараев подошел к окну и остановился, отведя назад и соединив за спиной руки. – Как бы там ни было, вступать в единоборство с этой бандитско-чиновничьей шайкой я не собираюсь, – сказал он, выждав небольшую паузу. – Но сидеть сложа руки тоже. Придется пойти и рассказать обо всем прокурору.
– Погоди, погоди! – тоже поднялся с места майор и подойдя к Гараеву, положил ему руку на плечо. – Тоже мне нашел, что сказать, прокурор… думаешь, он бросит вызов мэру и грудью встанет на твою защиту? Чтобы идти к прокурору, надо иметь веский повод. У тебя имеется на сегодня подписанный и заверенный печатью договор. Никто тебя пока не гонит и вещи твои из офиса не выбрасывает. Что тебе скажет в данной ситуации прокурор? Сиди, мол, и не рыпайся, а если что, есть праведный суд и он все решит. А наши суды, ты сам знаешь. Процесс может затянуться на годы…
Не убирая руки с плеча Гараева, майор ненавязчивым движением привел его обратно к креслу и сказал доверительно:
– Садись и слушай. Я тебе еще не сказал главного… – Они снова сели. Посмотрев на них со стороны можно было подумать, что оба успокоились, и беседа их теперь потечет в спокойном, чисто мужском русле. Но на лицо майора сразу легла тень какой-то глубокой озабоченности. – Вот что, Булат Рахимович, – сказал он после некоторого молчания, – не сочти меня за какого-то параноика, паникера, но все обстоит гораздо сложнее, чем ты думаешь. По пути сюда я заехал в управление и имел разговор с одним из моих оперативников. У него есть свой человек в «Рамзесе». Так вот, этот человек сообщает, что против тебя готовится какая-то серьезная провокация. Он не уточнил, какая именно, видимо, в этот вопрос посвящен лишь узкий круг людей, но известно, что речь в данном случае идет не о посягательстве на твою жизнь, не поджоге и не угоне твоего автомобиля, а о чем-то более тонком и ухищренном…
– Так бы сразу и сказал. Не тяни теперь, говори, что я должен делать. Ясно было с самого начала, что задумана какая-то операция, в которой править балом будешь ты, а мне отводится лишь роль жертвенного барашка…
– Никакой ты не барашек, будем действовать сообща и вместе! – сказал с твердой уверенностью майор. – Я и в самом деле не знаю… пока еще не знаю, что они там замышляют, но мы дадим, ей-богу, дадим этим наглецам по лапам! Но… – он посмотрел Гараеву прямо в глаза, – но у меня есть два условия, которые ты должен будешь выполнять. Ну, считай, что это мои просьбы. Первое, мы должны будем взять под прослушивание твой домашний телефон. Неофициально, конечно, без санкции прокурора. И второе, ты должен будешь дня два посидеть дома, не ходить на работу. Ну, скажем, под предлогом болезни или краткосрочного отпуска.
– Да… – поджав губы, обронил частный детектив. – С первым условием – никаких проблем! Второе – уж слишком непривычно для меня. Что-то вроде домашнего ареста… Но на какие жертвы не пойдешь ради вас, ментов!
– Ради нас? Ну, ты даешь! – фыркнул майор.
К концу дня Гараев, следуя договоренности с майором и отдав необходимые распоряжения секретарше, покинул свою обитель.
Было еще рано. Ехать в пустую квартиру ему не хотелось, и он притормозил автомобиль возле небольшого кафе на углу улицы. Он и раньше частенько заглядывал сюда. Здесь всегда бывало тепло и уютно, вкусно готовили и из вмонтированных в стену концертных колонок лилась тихая, успокаивающая музыка в стиле Франсиса Гойи или Фауста Папетти.
Зал был почти пуст, за столиками сидели лишь две-три воркующих парочки.
Девушки за стойкой, увидев Гараева, заулыбались и приветливо помахали ему ручками.
Заняв свой обычный столик в отдаленном углу зала, Гараев стал изучать меню. Он не среагировал, услышав приближающиеся шаги и решив, что это идет к нему официантка, но уже в следующее мгновение чье-то тихое и взволнованное «Здравствуйте!» заставило его поднять голову и отложить меню. Он не поверил своим глазам. Перед ним, улыбаясь сочными губами и сияя голубизной глаз, стояла… Рушания. Да, да, та самая блондинка, бывшая студентка юрфака, которая раньше помогала ему в работе, являлась близким другом и с которой он не виделся уже целых три года.
Встав, как солдат, и взяв девушку за руку, Гараев привлек ее к себе, крепко обнял, вдыхая аромат духов, исходивший от ее лица, волос, белоснежной шейки.
– Какая приятная неожиданность, малышка! – ласково проговорил он ей в ухо. – Ты словно сошла с неба, ниспосланная мне Аллахом Всевышним…
– Я тоже очень скучала по тебе, милый! – прошептала нежным, слегка дрожащим голосом Рушания, страстно сжимая ему руку. – Проезжала мимо на такси и увидела твою машину. Ехать дальше у меня уже не было сил…
Глаза ее были влажными от навернувшихся слез.
– Присаживайся, малышка. Как я рад! – частный детектив придвинул ей стул. – Давай пообедаем вместе, посидим, поговорим. Ведь ты не откажешь мне в этом, правда? Или ты спешишь?
– Нет, у меня достаточно времени. Я в отпуске и специально приехала навестить тебя, – успокоила его Рушания, усаживаясь за столик.
Приветливо улыбаясь, к ним подошла официантка.
– Добрый вечер! Что будете заказывать?
– Все самое вкусное из того, что есть у вас сегодня в меню, и бутылочку «Мартини», пожалуйста. – По-свойски подмигнул ей частный детектив, сам посмотрел с шутливой улыбкой на Рушанию. – Я за рулем, правда, но в честь такой встречи… Пусть меня хоть казнят, расплющат кувалдой автомобиль!
Рушания и официантка по-девичьи искренне рассмеялись…
Вскоре они уже, оставив позади первые тосты и первые пробы терпкого ароматного вина, сидели за столом веселые и счастливые, вспоминая прошлое и болтая о разных пустяках и мелочах.
Гараев, как человек, уже зрелый и выполняющий серьезную напряженную работу, умел сдерживать свои эмоции, помня всегда о здравом смысле, особенно когда дело касалось любовных отношений. Ему не раз приходилось расплачиваться за эту рациональность.
Когда три года назад Рушания, его послушная помощница и страстная любовница, объявила ему о своем предстоящем замужестве и отъезде, он так и не сказал в ответ своего веского слова, слова, которого она ждала. Лишь позже он понял, что любил эту добрую, белокурую девчонку и не раз потом каялся в своей нерешительности и излишней прагматичности. Часто он ласкал ее в своих снах и просыпался с ощущением горечи утраты.
И вот они снова вместе. Приезд ее искренне радовал частного детектива, но в то же время где-то в недрах его сознания витал не столь беспокоящий, сколь раздирающий его любопытство вопрос: что же привело ее к нему, неисправимому фанатику, увлеченному своей работой, не изменившему своим привычкам и постаревшему на три года?
Но как тактичный мужчина и опытный психолог, он не стал задавать Рушании на этот счет никаких вопросов и лишь после того, как для их разговора уже не оставалось ни одного пустяка, ни одной мелочи, сказал, посмотрев на девушку с задумчивой нежностью:
– Расскажи, малышка, как тебе жилось все это время?
На его вопрос она отреагировала чуть грустноватой улыбкой.
– Как жилось? Да ничего особенного! После переезда в другой город я работала некоторое время следователем, криминалистом в органах внутренних дел, потом уволилась, поступила в аспирантуру, пыталась заниматься научно-преподавательской деятельностью, но вскоре все бросила, ты же знаешь всю эту кухню. Зависть, грызня, интриги… Сейчас работаю юристом в одной строительной фирме.
– А твой муж?
– Мы недолго с ним прожили. Детей у нас не было. Он работал в «Интуристе», мотался по стране и заграницам. Мы долго не могли найти с ним общий язык, ссорились, ругались, а потом, как и бывает в таких случаях, между нами пролегла полоса отчуждения. Так что никакими достижениями ни на трудовом фронте, ни в личной жизни я похвастаться не могу.
– Кроме одного…
– Что ты имеешь в виду?
– Ты стала еще более красивой и женственной.
Рушания чуть лукаво рассмеялась.
– Ты, я вижу, все тот же отпетый ловелас, говоришь комплименты женщинам и стараешься вливать сладкий нектар в их душу. Помню, помню. Этим ты и вскружил мне голову в те беспечные студенческие годы.
– Только этим и ничем больше? – сострил обиженную мину частный детектив.
– Нет, нет, конечно, не только зтим! Ты был мужчиной экстра-класс. У нас на курсе все девчонки просто теряли рассудок, когда ты заходил в аудиторию, вставал за кафедру и начинал читать лекцию, чуть пригнув голову и сверкая глазами, как дикий барс. Ты и сейчас мужчина что надо!
Гараев смотрел на нее с застывшей улыбкой.
– Что-то я слишком расчувствовалась, – сказала она, потрогав руками свои раскрасневшиеся щеки. – Это, наверное, вино подействовало. Расскажи-ка лучше о себе. Слышала, вы тут с Вагизом такими делами ворочаете! Вы все еще дружите с ним?
– А куда денешься от этого Джеймса Бонда? Мы уже так впряглись в общую телегу, что поодиночке можем разве что есть, спать и ходить в магазин за продуктами.
– А что нового у тебя в личном плане? – чуть настороженно спросила девушка, пытаясь скрыть свою настороженность за простодушной улыбкой.
– Ты имеешь в виду мою личную жизнь? Там все глухо, как в танке, малышка! – отвечал с невозмутимым спокойствием Гараев, наполняя вином пустые рюмки. – Ты же знаешь, я трудоголик, отдаю все силы и время работе. А личное? Это на втором плане. Разве что бог пошлет где-то кусочек сыра. Говорю, положа руку на сердце: холост, одинок, сижу большей частью дома.
– А глаза у самого горят, как угли… – подметила Рушания, задумчиво пригубляя из своей рюмки.
– Увидели тебя, вот и загорелись, – шутливо, но с привкусом правды признался Гараев. – Вот что, малышка. Погости у меня хотя бы несколько денечков! Очень тебя прошу! Мне так не хватало тебя. Кстати, у нас намечается одна интересная операция. Ты бы могла принять в ней участие. Помнишь, как бывало раньше? Или тебя все это уже не интересует?
– Зачем спрашиваешь? Я твоя. Распоряжайся мной, как хочешь, – не поднимая глаз, ответила она.
Два дня прошли без каких-либо наваждений. Гараев безвылазно сидел в своей квартире, полностью отделившись от внешнего мира, и лишь один раз связывался по телефону со своей секретаршей, сообщившей ему, что на работе все спокойно, если не считать, что какой-то мужчина несколько раз настоятельно звонил и спрашивал его.
Шел третий день, и было десять утра, когда зазвонил молчавший все эти дни телефон. Гараев, мгновенно встряхнувшись и собрав себя в единый кулак, поднял трубку. На том конце провода молчали, лишь слышалось чье-то тихое и жалобное всхлипывание.
– Алло, алло! – проговорил с терпеливым спокойствием частный детектив.
В ответ молчание.
– Алло, алло!
Опять молчание.
– Алло, вы слышите меня? – уже с некоторой требовательностью заговорил Гараев. – Я положу сейчас трубку, раз вы не хотите разговаривать со мной.
Лишь после этих слов плачущий женский голос произнес взволнованно и умоляюще:
– Нет, нет, не кладите трубку, ради бога! Вы ведь частный детектив? Мне нужна ваша помощь! Нужна срочно!
– А что случилось? – нахмурился частный детектив.
– Нет, нет, только не по телефону! – Женщина, кажется, все еще плакала, с трудом выговаривая слова. – Я вам объясню все при встрече! Это связано с моим мужем, семьей…
– Хорошо. Видите ли, я приболел немного, но чувствую себя уже намного лучше. Так что завтра буду обязательно на работе. Приходите.
– Умоляю вас! – разрыдалась женщина. – Дело мое не терпит отлагательства. Дорога каждая минута! И потом я не хотела бы появляться у вас на работе. Не дай бог, муж узнает. – Она тяжело простонала. – Прошу вас, примите, примите меня сегодня! Иначе… иначе…
Из трубки вновь донеслись рыдания.
– Хорошо, хорошо, – поспешил успокоить собеседницу Гараев. – Я сейчас нахожусь дома, приезжайте. Записывайте адрес…
Когда звонившая положила трубку и на другом конце провода зазвучали частые гудки, Гараев нажал дважды на рычаг своего телефонного аппарата – так они условились с Латыповым. В ответ прозвучало три тихих щелчка. Это означало: «Слышали, действуй по обстановке».
Спустя примерно полчаса в квартиру позвонили.
– Минуточку! – отозвался Гараев и, спешно направившись в прихожую, открыл дверь.
Перед ним стояла лет тридцати видная, высокая женщина с маленьким смуглым личиком, роскошными светло-русыми волосами и широко распахнутыми зелеными глазами. Короткая приталенная шубка из дубленой кожи и плотно облегающая бедра короткая юбка подчеркивали хорошо сложенную фигуру, выделяя длинные, стройные ноги, обтянутые черными ажурными чулками.
Глаза ее, все еще влажные от слез, чуть поблескивали, скрывая выражение грусти и озабоченности.
– Здравствуйте, я вам только что звонила, меня зовут Румянцева Надежда Александровна, – сказала она тихим, печальным голосом, виновато опустив глаза. – Пожалуйста, не ругайте меня за мою настойчивость, но я не могла иначе. Сейчас вы все поймете…
– Проходите, пожалуйста! – впустил ее в прихожую частный детектив. – Вот вешалка, давайте я помогу вам раздеться!
Повесив шубу и поставив на пол под ними туфельки, Гараев провел Румянцеву в зал и усадил на один из стульев, приставленных к стоявшему посредине комнаты обеденному столу. Сам, посмотрев в зеркало и поправив волосы, сел напротив, чтобы беседа их проходила, что называется, с глазу на глаз.
Они долго молчали, разглядывая друг друга, словно давно не встречавшиеся одноклассники. Опытным взглядом Гараев уловил, что красиво очерченные, узкие плечи посетительницы под тонкой розовой блузкой время от времени чуть подрагивают.
– Говорите, я слушаю вас! – произнес мягким и учтивым голосом частный детектив, облокотившись обеими руками на стол и положив на них подбородок.
Некоторое время Румянцева сидела молча, морща лоб и нервно кусая губы.
– Видите ли… видите ли… – выдавила она из себя, облизывая сухие губы. – Мой муж… мой муж…
– Может быть, выпьете водички? – поднялся со стула частный детектив.
– Нет, нет, спасибо, – замахала рукой она. – Водички не надо, но… Только не подумайте обо мне ничего плохого. Когда я сильно волнуюсь, мне обычно помогает рюмочка красного вина. Нет, нет, я не алкоголичка, Боже упаси! Просто вино немножечко расслабляет, придает силы. Но я не хотела бы вас утруждать…
– Что вы, что вы, никаких проблем! Я сейчас! – Быстро встав, частный детектив подошел к настенному шкафу, открыл дверки бара и извлек из него бутылку «Изабеллы», оттуда же взял пустую рюмку, коробку шоколадных конфет и, вернувшись, положил все это на стол. Он открыл бутылку и налил в рюмку вина.
– Выпейте и закусите конфетами, – сказал он простодушно. – Если хотите, я принесу чай или кофе.
– Нет, нет, не беспокойтесь! Спасибо! – покачала она перед собой ладонями и, виновато взглянув на Гараева, выпила налитое вино, чуть поморщившись и положив в рот конфетку.
– Спасибо, спасибо, – сказала она, вытерев кончиками пальцев свои маленькие тонкие губки. – Сейчас… сейчас я передохну немного и расскажу вам все.
Гараев молча наблюдал за собеседницей.
Неожиданно она сделала попытку встать и вдруг, охнув и закрыв глаза, упала беспомощно на стул, опустив плечи и руки. Голова ее скосилась набок.
– Что с вами? – мгновенно вскочил со стула Гараев. Подойдя к Румянцевой и приоткрыв ей пальцами веки, он заглянул ей в зрачки, затем, приподняв ее и взяв на руки, отнес на стоявший возле стены диван.
Подложив под голову Румянцевой подушку и присев на краешек дивана, он склонился над лежащей недвижимо женщиной.
– Слышите? Что с вами? Вам плохо? – пытался он привести ее в чувство, растирая ей пальцами виски и ушные раковины. – Вы слышите меня? Слышите?
Женщина медленно открыла глаза, смотревшие на частного детектива неподвижно, с каким-то мертвенным холодом.
– Мой муж… – проговорила она хриплым и мрачным голосом. – Ты… ты… ты долго будешь помнить его!
В ту же секунду рука ее резко схватила Гараева за грудки, другая полоснула острыми ногтями по лицу.
От неожиданности и боли частный детектив вскочил с дивана и отпрянул назад.
Женщина же, ловкими быстрыми движениями порвав на груди блузку и разодрав поясок юбки, закричала громким, истошным голосом:
– Что ты делаешь, гад! Помогите! На помощь! Убивают!
Дальше произошло то, что на какое-то время повергло Гараева в растерянность и смятение. Под чьим-то мощным ударом дверь квартиры с шумом отворилась, и в комнату буквально влетели двое здоровенных мужчин, одетых в форму служащих отрядов милиции особого назначения. Лица их были закрыты черными шерстяными масками, на плечах висели автоматы, направленные дулами вперед.
– Ну-ка на пол, мразь! – скомандовали они, поводя дулами автоматов.
Частный детектив стоял неподвижно, словно не понимая действий ворвавшихся и не зная, что делать.
– Ты что, не слышал, что тебе говорят?
Сделав молниеносный прыжок в его сторону, один из омоновцев сильным ударом ноги в челюсть опрокинул Гараева на пол, и на какое-то время частный детектив погрузился в полную темноту, лишившись сознания.
Когда он пришел в себя, то сидел уже на своем месте за столом. Напротив, как и в начале их встречи, сидела плача и прикрывая руками груди, Румянцева. А омоновцы… один из них стоял неподалеку, широко расставив ноги и держа наготове автомат, другой, тот, что ударил его, восседал, развалившись, на стуле, между ним и Румянцевой.
– Ну, рассказывайте, что здесь произошло, милая дама! – обратился сидевший омоновец к Румянцевой, стараясь придать своему голосу строгий и официальный тон.
– Он хотел изнасиловать меня, – всхлипнула Румянцева. – Сначала все любезничал, угощал вином, а потом…
– Вижу, вижу, – промычал сквозь маску омоновец. – Кофточка на вас порвана, и юбка будто собаки ее драли. – Он перевел взгляд на Гараева. – А у этого старпера вон царапины и кровь на щеке.
Омоновец взял со стола открытую бутылку с вином и, с презрением взглянув на этикетку, поставил обратно на стол.
– Старый козел! Даже вино и закуску не смог подготовить под стать даме. Такую красотку хотел за дешевку трахнуть!
Многозначительно кашлянув, он побарабанил пальцами по столу и сказал деловито, обращаясь к Румянцевой:
– Ну, тут все ясно. Пишите заявление, а потом заберем с собой этого маньяка и поедем в дежурную часть МВД.
– Простите, ребята, – неожиданно вмешался в разговор частный детектив, – но у меня создается впечатление, что вы раньше были знакомы с этой женщиной.
– С чего ты взял это? – огрызнулся на него омоновец.
– Вы даже не спросили ее фамилию, не поинтересовались, кто она, где работает и живет…
– Не твое собачье дело! – проворчал омоновец, закидывая ногу на ногу. – Мы прибежали на крики этой женщины, увидели, что здесь совершается преступление, и пресекли его. А в подробностях пусть разбираются следственные органы… Пишите, гражданка, заявление на имя министра внутренних дел или прокурора республики, все равно.
– У меня нет бумаги и ручки! – растерянно посмотрела на омоновца Румянцева.
– Одну минуточку! Я сейчас принесу! – начал было подниматься с места Гараев.
– Сидеть! – скомандовал омоновец, угрожающе приподняв дуло автомата.
– Хорошо, хорошо! – выставил перед собой ладони частный детектив. – Вон, видите стол? Там, в ящике, есть и бумага, и ручка, принесите их и отдайте вашей милой даме. Пусть подтвердит официально свое обвинение!
– Ишь какой добрый! Даже приговор себе готов подписать! – сказал омоновец, направляясь к находившемуся возле окна столу. Напарник его, доселе стоявший не проронив ни слова, зычно засмеялся.
Прошло несколько тягостных минут, прежде чем Румянцева, хмурясь и нервно кусая ногти, написала заявление и передала его стоявшему возле нее в ожидании верзиле.
– Ну, вот, кажется, все формальности соблюдены, – довольно заключил омоновец, бегло прочитав заявление, – теперь можно собираться в путь-дорогу. Вставай, дед, одевайся!
– А меня вы тоже заберете с собой? – послышался вдруг чуть насмешливый и томный женский голос, и все разом повернулись в сторону спальни, откуда выходила ленивой, спросонной походкой стройная, молодая женщина с застывшей улыбкой на сочных выразительных губах. Белокурые волосы ее были чуть растрепаны, руки прятались в широких карманах яркого восточного халата.
Гараев едва сдержал улыбку. Такой развязной, экспансивной и в то же время чертовски обаятельной он Рушанию еще не видел.
– А это еще что за шлюха? – недовольно проворчал омоновец, все это время упорно терроризировавший частного детектива. – Сразу двоих захомутал, что ли? Ну, ты даешь, дед…
– Я бывшая жена этого господина! – кивнула Рушания на частного детектива. – Приехала к нему погостить. А вы кто такие и что за спектакль здесь разыгрываете? Сначала я терпела, держала себя в руках, а потом, вижу, криминал какой-то стали шить моему экс-мужу. Если я правильно поняла, то эта ваша милая дама, как вы ее называете, подверглась нападению со стороны моего супруга и чуть не была им изнасилована. И вы полагаете, что такое могло произойти в квартире известного во всем городе частного детектива, причем в присутствии его жены, пусть даже бывшей?
– Убери отсюда эту шлюху! – кивнул ретивый омоновец своему напарнику, но не успел тот сдвинуться с места, как из коридора донеслись голоса, шум, топот, и уже через какое-то мгновение в комнате стояли, сверкая глазами, Лутфуллин и высокий широкоплечий мужчина в форме полковника внутренних войск, при виде которых омоновцы сразу побледнели и вытянулись в струнку.
У полковника были черные с проседью волосы и усы, тонкий орлиный нос, живые горящие глаза, и его можно было бы назвать красавцем, если бы не глубокий шрам, обезображивающий левую половину его лица.
– Вот, познакомьтесь, Булат Рахимович, – представил его частному детективу Лутфуллин, – это Стахеев Герман Васильевич, герой России, участник афганской войны, командир батальона, непосредственный, так сказать, начальник вот этих двух шалопаев.
Майор погрозил кулаком сразу впавшим в уныние омоновцам.
Полковник между тем, подойдя к подчиненным, сдернул с их плеч автоматы, повесил их на свое плечо, затем, сорвав поочередно с каждого маски, со злостью бросил их им в лицо.
– Сволочи! Продались с потрохами, на такое грязное дело пошли! – выругался он. – То-то же ребята стали подмечать, слишком шикарно зажили вы в последнее время. Курточки кожаные, ночные клубы, рестораны, девочки…
Лутфуллин между тем, повернувшись в сторону прихожей, произнес зло и громко:
– Эй, вы, чего там стоите, проходите сюда, покажитесь честному люду!
В комнату нехотя и сумрачно зашли двое. Гараев сразу узнал их, хотя на обоих в тот момент были куртки и оттенявшие лица нерповые кепки. Замдиректора фирмы «Рамзес» Селезнев и начальник юротдела Рознер лишь робко кивнули частному детективу. Выражение их лиц явно говорило о том, что оказались они здесь не по своей воле.
– Говорите, засранцы, эти две кепки вас наняли? – строго спросил полковник омоновцев.
Те враз кивнули головой.
– То-то же притаились, ждали вас в машине, недалеко от дома… За сколько души свои продали?
– Обещали по две тысячи баксов каждому, – угрюмо проронил ретивый омоновец.
– А, это ведь вы подъезжали три дня назад на джипе к моему офису? – спросил, только что узнав их, частный детектив. – Хозяева-то ладно. А вам там что нужно было?
– Просто так. Хотели приглядеться. С вами познакомиться, – боясь смотреть ему в глаза, пояснил неуверенно ретивый омоновец.
– Разведчики хреновы! – возмутился полковник. – А еще в Чечне воевали…
– Что это за ругань, мат и вообще, что это за провокация? – вдруг воспрянула сидевшая доселе молчаливо, как египетская мумия, Румянцева. – Я протестую! Эти два солдата, два героя, можно сказать, жизнь мне спасли, избавили от надругательства и позора, а вы оскорбляете их, в лицо им плюете! Я буду жаловаться вашему начальству! А эта… – Она с ненавистью взглянула на Рушанию. – Эта женщина… Не знаю, откуда она взялась. В момент нападения ее здесь не было!
– Вы правы. В момент нападения меня, действительно, здесь не было, – с чуть насмешливой улыбкой сказала Рушания, вынимая из кармана халата руку с зажатой в ней видеокассетой. – Не было потому, что я находилась в соседней комнате и снимала скрытой камерой все происходящее здесь. Вот видеокассета. А там, на столике, стоят телевизор и видеомагнитофон. Если хотите, мы можем посмотреть весь устроенный вами спектакль от начала до конца. Зрелище, я вам скажу, бесподобное!
Все молчали.
– Не стоит, пожалуй, – сказал майор. – И так все ясно. Кроме одного…
Он подошел к омоновцу, который стоял отупело, все еще держа в руке заявление.
– Кажется, это заявление потерпевшей? Ну-ка давай сюда писульку! И помни, голубок, криминал – это по нашей части. Так что впредь не суй свое рыло в чужой огород.
Взяв у омоновца и бегло прочитав заявление, он с притворным изумлением посмотрел на Румянцеву.
– Ба, что я вижу! Румянцева… Вы что, замуж вышли или сменили фамилию? Нехорошо! Решили поквитаться с частным детективом, да еще и под чужой фамилией. – Он перевел взгляд на Гараева. – Кстати, познакомьтесь, Булат Рахимович. Это Колотова Мария Степановна, жена бывшего следователя Колотова. Да, да, того самого Колотова, которого не без нашей помощи год назад отправили в места не столь отдаленные.
Сделав несколько шагов по комнате, Латыпов остановился возле разом побледневшей и сникшей женщины.
– Я, конечно, понимаю, он ваш муж. Понимаю ваши чувства и обиду. Но, ей-богу, стоило ли так рисковать из-за этого подонка, извращенца, педика…
– Я не хотела, я отказывалась, но меня заставили, – промолвила дрожащим голосом Колотова, закрыв лицо руками и жалобно заплакав. – Кто заставил, вы знаете. Грозились выселить меня из квартиры вместе с ребенком.
– Знаем, все знаем, – угрюмо проговорил майор. – И кто заставил вас, и кто организовал всю эту грязную провокацию. Добрый дядюшка… Сегодня он еще восседает в своем кресле, но дни его сочтены. У нас уже есть на этот счет достоверная информация…
Майор подошел к стоявшим с понурым видом Селезневу и Рознеру.
– Ну, а вы… Вы-то хоть понимаете, в какое дерьмо вляпались? Вам ведь светит целый набор статей уголовного кодекса! Ах, вы, бедолаги несчастные!
– Полно, Вагиз Ахметович! – сказал угрюмо частный детектив. – Пусть забирают свою неудачливую Мату Хари и выматываются отсюда к чертовой матери!
– Я тоже так думаю, – согласился майор. – Но сначала мы определим последствия от этого дурацкого нашествия. – Он оценивающе оглядел комнату, затем вышел в прихожую. – Ого-го! – донесся оттуда его голос. – Здесь, кажется, лихо поработали. На двери – трещина. Сорвана петля. Возле косяков осыпалась штукатурка. Словом… – Он вернулся в комнату и встал, словно Колосс Родосский, перед Селезневым и Рознером. – Словом, так. Скажите своему Рамзесу, чтобы завтра же заменили дверь и сделали ремонт в прихожей. Ну, а здание, где находится офис Булата Рахимовича… На днях он выкупит его у фабрики. При вашей активной помощи, разумеется. До этого времени липовое заявление Колотовой и видеокассета будут находиться у меня в сейфе. У нас еще есть срок для возбуждения уголовного дела… А теперь вон отсюда!
Когда Селезнев, Рознер и Колотова ушли, морально убитые, в комнате на какое-то время воцарилась полная тишина.
Полковник, видимо, уже успокоился и теперь стоял в молчаливом смирении, ожидая последнего слова сыщиков.
– Да… – обронил Лутфуллин, покосившись на опустивших головы омоновцев. – Не зря говорят, что перед глупостью бессильны даже боги. Что же мы будем делать с этими двумя джигитами, Булат Рахимович?
– Пусть идут и служат, – сказал Гараев. – Простим их на первый раз, учитывая помощь и содействие их непосредственного начальника. Но прежде…
Частный детектив кивнул изрядно поизмывавшемуся над ним омоновцу.
– Ну-ка присядь к столу, сынок!
Тот повиновался.
После этого Гараев исчез на кухне и вскоре появился оттуда, держа в руке тарелку с изрядной порцией баклажанной икры. Он положил тарелку на стол перед омоновцем.
– Кажется, ты ругал меня за плохую закуску, которой я угощал вашу милую даму…
Неожиданно, ударив парня ребром ладони по шее, он схватил его за волосы и ткнул лицом в тарелку с икрой.
Тарелка разбилась, и когда омоновец поднял голову, по лицу его, залепленному икрой, стекала кровь.
– Никогда не ударяй человека, который годится тебе в отцы! – назидательно проговорил частный детектив и тут же, влепив парню внушительный подзатыльник, добавил:
– И никогда не называй незнакомую женщину шлюхой!
Стоявший неподалеку напарник омоновца боязливо поежился.
– Извините, но я привык всегда давать сдачу своему обидчику, – сказал после этого, посмотрев виновато на полковника, частный детектив.
– Мало ему еще! – поддержал его полковник. – Остальное добавят ребята, когда вернутся в казармы. До чего ведь додумались, мать их…
Попрощавшись и поблагодарив сыщиков, полковник забрал подчиненных и по-воински быстро покинул квартиру.
Оставшись одни, сыщики и их очаровательная гостья наскоро прибрались в комнате и, накрыв стол, решили отметить свою нелегкую победу.
– Поздравляю, майор, это была одна из самых успешных твоих операций! – первым произнес тост Гараев, поднимая рюмку с коньяком.
– Подполковник… – буркнул Лутфуллин, лихо звякнув рюмкой по их рюмкам.
– Что? – не понял его Гараев.
– Подполковник я теперь. Только сегодня получили приказ. Не успел даже вторую звезду нацепить на погон.
– Ну-у-у… – многозначительно вытянул голову частный детектив. – Тогда у нас двойной… нет, нет, тройной праздник. Ведь к нам еще вернулась Рушания. Она решила остаться – здесь и работать вместе с нами.
– Рад, очень рад! – улыбнулся Рушание майор и тут же обратился к частному детективу:
– Слушай, а что же ты ничего не расскажешь о своей последней командировке? Ведь обещал. Там было какое-нибудь интересное дело?
– Да нет, ничего особенного, – промолвил задумчиво частный детектив. – Еще в начале зимы произошла автоавария, разбились насмерть глава районной администрации и его любовница. Обычная небрежность, превышение скорости. Но меня заинтересовала одна мистическая сторона этого происшествия… Вы знаете, еще в студенческие годы я иногда брался за перо, писал очерки и небольшие рассказы. И мне почему-то захотелось написать рассказ об этом трагическом случае.
– Да ты у нас, оказывается, настоящий Коннан Дойл! Никогда бы не подумал. А как ты хочешь назвать свой рассказ? – заинтригованно посмотрел на Гараева майор.
– Честно говоря, я уже начал писать его. Он будет называться «В ночь полнолуния».
– Заманчиво! Ну, тогда давайте выпьем за твои будущие успехи на новом поприще. Надеюсь, первая твоя книга с автографом достанется нам с Рушанией. Правда, Рушания?
Время близилось к полуночи.
Ильбар Ахметович лежал в тяжелой, гнетущей полудреме, считая про себя и пытаясь уснуть, слившись всем телом и сознанием с безмолвной, пугающей темнотой комнаты.
Тихий, вкрадчивый стук в оконное стекло заставил его вздрогнуть и открыть глаза.
– Это он! О, боже! – пронзила его острая и жгучая, как раскаленная стрела, мысль, и ему захотелось вдруг умереть, избавиться скорее от этого наваждения, этого кошмара, превратившего его жизнь в адскую пытку.
Стук повторился. Ильбар Ахметович, откинув привычным движением одеяло, сел и, нащупав ступнями ног стоявшие возле кровати тапочки, застыл на какое-то мгновение, словно не зная, что делать. И лишь когда стук прозвучал в третий раз, встал и, подойдя к окну, медленно приоткрыл штору.
Да, это был он. Бледное, осунувшееся лицо, глубоко впавшие неподвижные глаза, плотно сжатые губы, темные и влажные, словно выпачканные свежей кровью, – все это было до боли ему знакомо.
Ильбар Ахметович смотрел на него словно завороженный, чуть пошатываясь и тяжело дыша. Это длилось несколько минут. И вот, наконец, по чуть приоткрывшимся губам пришельца скользнула ядовитая презрительная усмешка, от которой у Ильбара Ахметовича всегда холодело внутри, и сразу вслед за этим наступило облегчение: эта усмешка была признаком того, что незваный гость сделал свое дело и теперь должен уйти. Так было всегда. Так случилось и на этот раз. Угрожающе взглянув на Ильбара Ахметовича и сверкнув очами, призрак медленно исчез, словно растворился в темноте.
Закрыв штору и смахнув со лба капельки холодного пота, Ильбар Ахметович вернулся к своей кровати и, тяжело вздохнув, ощупал рукой свою голень. Да, так и есть. Пальцы его сразу же ощутили полость обнаженного мяса, источавшую теплую липкую сукровицу.
Отдернув со страхом и отвращением руку, Ильбар Ахметович разом обмяк и опустил голову.
Этот призрак… раньше он приходил редко, раз в месяц, не более. Теперь он зачастил, стал являться к нему в конце каждой недели, а в полнолуние – чуть ли не каждый день, как правило, в полночь. И каждый раз после его визита на голени у него открывалась язва, глубокая, кровоточащая и очень болезненная. Мучила она его обычно день-два, потом сама собой заживала, но лишь до следующего появления призрака. И так происходило уже четыре года. И сколько ему еще предстояло мучиться, одному богу было известно…
В отчаянии Ильбар Ахметович схватился руками за голову, и из груди его непроизвольно вырвался тяжелый стон.
Уже в следующую минуту дверь комнаты чуть скрипнула, и кто-то робко вошел в спальню.
– Ильбар, тебе плохо, милый? – услышал он тихий и встревоженный голос жены.
– А, это ты! – мрачно бросил он, не скрывая своего недовольства появлением супруги. – Зачем надо было вставать, приходить сюда, спала бы себе спокойно!
– Можно, я включу свет? – неуверенно, словно боясь его раздражения, спросила жена.
– Не надо! – резко ответил Ильбар Ахметович. – У меня болит голова. И вообще, мне хочется одиночества и покоя.
– Не сердись, дорогой, я не могла иначе, – мягко и сочувственно проговорила она. – Тебя, наверное, опять мучили эти ночные кошмары…
В темноте Ильбар Ахметович смутно, скорее по наитию, различил, как жена прошла через комнату и села в кресло, стоявшее напротив его кровати.
Он не видел ни ее глаз, ни выражения лица, но совершенно отчетливо представил ее грузное, тяжелое тело, развалившееся в кресле, ее полные обвислые груди, выбивавшиеся из прорези домашнего халата, короткие, испещренными синими варикозными узлами ноги, и ему захотелось, чтобы эта женщина как можно скорее покинула его спальню.
В объятой мраком комнате долго царило молчание.
– Послушай меня, Ильбар, – все так же тихо, но с явными признаками волнения заговорила жена. – Ты мучаешься, страдаешь уже не первый год и прекрасно знаешь причину своих страданий. Понимаю, тебе, возможно, надоело слушать это каждый раз, но не сердись, ты сам знаешь, на тебе лежит большой грех и жизнь твоя окружена тяжелой кармой, смягчить и рассеять могут только глубокое раскаяние и стремление…
– Опять ты за свои идиотские проповеди, мать твою… – с возмущением прервал ее Ильбар Ахметович. – Начиталась там всяких мистиков и шизиков и не знаешь теперь, куда выплеснуть скопившуюся в мозгах муть!
– Не сердись, прошу тебя, – продолжала она, терпеливо снося его грубости и не изменяя своего увещевательно-молящего тона. – Ты же знаешь, что страдаешь не один, всем нам тяжело. Я давно уже живу на одних лекарствах. У детей жизнь не ладится. Гульшат дня светлого не видит, муж пьет, гуляет. У Ансара дети уродцами рождаются…
– Замолчи, сука! – опять не сдержавшись, рявкнул на жену Ильбар Ахметович. – Коли сама бы родила нормальных детей, то и они бы нормальных рожали. Это все от твоего дурного характера и дурной крови!
– Неправда! – всхлипнула жена. – Тут не моя дурная кровь, тут твоя, твоя… тобой безвинно пролитая кровь всему причина. Думал, угробили парня, закопали в землю, и все забылось, заросло травой. Нет, этой твоей черной кармы еще на весь наш род хватит, на внуков и правнуков…
– Убирайся! – Ильбар Ахметович стал медленно вставать с кровати. – Убирайся отсюда, пока я…
На какое-то мгновение ему показалось, что сквозь темноту он видит жену, ее наполненные ужасом глаза, дрожащие плечи. И жена, казалось, тоже видит его. Он знал, что в минуты гнева бывает страшен. Особенно страшными становились его глаза, выкатившиеся из орбит, мутные, налитые кровью. В такие минуты он как-то случайно увидел себя в зеркале. Жена говорила ему, что боится этих глаз больше всего на свете.
И она еще раз подтвердила это. Уже в следующее мгновенье послышались легкие торопливые шаги, скрип открываемой двери, на пол легла полоса света и тут же затухла. Ильбар Ахметович понял, что остался в комнате один.
Уняв гнев и раздражение, Ильбар Ахметович снова улегся на кровать и, запрокинув за голову руки, предался размышлениям.
Какой-то внутренний голос, внутренний двойник подсказывали ему, что жена, конечно, была права, призывая его к покаянию. Он и сам постоянно ощущал эту тяжкую нажитую им карму, угнетавшую его, не дававшую жить спокойно и свободно, чувствовал, что щупальцы этой кармы, этого невидимого сгустка темной отрицательной энергии подбираются к его родным, близким, разрушают их жизнь и здоровье, но чтобы признать свою вину, покаяться перед людьми… нет, на это у него не хватало ни сил, ни смелости.
Как человек, видавший виды и познавший жизнь во всех ее ипостасях, Ильбар Ахметович понимал, чем все это чревато, что он найдет, а что потеряет, и какие мутные волны могут захлестнуть его жизнь, его будущее, если он проявит хоть малейшую слабинку. И конечно же, в минуты сомнений он думал о ней, той единственной, которая залетела светлячком в его жизнь, которую любил и с которой не мыслил расстаться.
Ее звали Файруза. Неудержимую любовь и влечение к ней он познал, когда она была совсем молоденькой, смазливой девчонкой, немножко наивной и глупой, как и все девчата в ее возрасте.
Откормленный бугай, опытный самец и сельский щеголь, Ильбар Ахметович быстро овладел не только телом, но и сердцем девушки, превратив ее в беспрекословную послушницу, преданную ему до мозга костей, некое подобие влюбленной зомби.
Файруза неплохо пела, и Ильбар Ахметович очень ловко и искусно пользовался этим, поддерживая любые ее начинания в вокале, возвеличивая малейшие ее успехи на сцене и всячески укрепляя в ней уверенность в ниспосланном ей божьем даровании. Пользуясь своими широкими связями, он даже помог ей выпустить несколько аудиокассет с альбомами ее песен. И это сразило девушку, что называется, наповал.
В его же обычной жизни она была отнюдь не певицей, была просто женщиной, готовой исполнить любую его волю, любое желание, женщиной, которую он боготворил и с помощью которой иногда заполнял пустоты или мрачные дни своей жизни, уединяясь где-нибудь подальше от людских глаз и предаваясь бесшабашному сексу.
Вот и сейчас ему хотелось, как это уже бывало не раз раньше, вскочив с кровати, уйти вон из этого дома, сесть в автомобиль, умчаться с ней в неведомую даль и, забыв обо всем на свете, броситься в море любви и наслаждений, плавая и барахтаясь в нем до полного изнеможения.
Увы, в последнее время он стал все реже и реже делать это. Что-то переломилось в их отношениях. Все чаще он, теряя уверенность в себе, впадал в депрессию и терпел неудачи на любовном лоне. Файруза не могла не заметить этого. Она весьма болезненно реагировала на происходящие в нем безрадостные изменения, жаловалась, что кто-то прибег к чарам и магии, навел на него порчу, предлагала даже съездить к какому-то колдуну-отшельнику, якобы славящемуся своим уменьем лечить людей и снимать всякую порчу.
Теперь, лежа в постели и вспоминая об этом, Ильбар Ахметович вдруг неожиданно для себя как бы прозрел и проникся хотя и странной, смешной, на первый взгляд, но вполне приемлемой в его положении идеей: а что, если и в самом деле съездить к этому колдуну, поговорить с ним искренне, откровенно и попробовать хотя бы чуточку изменить свою жизнь или поставить какую-то преграду на пути этого назойливого призрака, избавиться, наконец, от этой отвратительной раны на ноге.
Обычно, воспылав каким-нибудь желанием, Ильбар Ахметович уже не мог совладать с ним.
Привстав и прислонив подушку к спинке кровати, Ильбар Ахметович налег на нее своими мощными лопатками и, взяв с тумбочки всегда оставляемый им на ночь сотовый телефон, набрал номер.
Ему пришлось довольно долго дожидаться, пока знакомый сонный голос не пробормотал лениво и чуть недовольно:
– Ну, кто это? Я слушаю вас.
– Ты слишком крепко спишь, Файруза, – твердым, не терпящим возражения тоном проговорил Ильбар Ахметович, недовольный тем, что ему пришлось звонить возлюбленной несколько раз.
– А, это ты! А почему так поздно? Случилось что-нибудь? – сразу взяла сон в руку девушка, учуяв, видимо, его плохое настроение.
– Ничего особенного. Он опять приходил, и у меня снова открылась язва на ноге, – несколько смягчил тон Ильбар Ахметович. – Мне все это чертовски надоело. Надо что-то делать, иначе я просто не выдержу…
– О, Ильбар! – произнесла дрогнувшим голосом Файруза. – Если бы я смогла хоть чем-то помочь…
– Ты говорила о каком-то старом колдуне… Что это за человек и где он живет?
– Живет в лесу. В километрах тридцати отсюда. К нему в прошлом году ездила моя тетка. Кажется, он удмурт, когда-то жил и работал в городе. Говорят, даже имеет ученую степень, преподавал в университете. Потом то ли с ним, то ли с его семьей что-то случилось, и он ушел от людей, уединился в лесу. А почему ты спрашиваешь?
– Я хочу съездить к нему.
– Вот как? Ты все-таки решил. Тогда поедем вместе. Я знаю дорогу, да и вдвоем веселее будет.
– Ты думаешь? – Ильбар Ахметович чуть грустно улыбнулся. – Ну, хорошо. Тогда слушай меня. С утра у меня будет совещание в доме культуры. Закончится оно к полудню, потом… Словом, часика в три мы сможем выехать. Я думаю, это хорошее время. Начнет уже смеркаться. Незачем кому-то видеть, куда мы едем…
– Хорошая все-таки эта штуковина – джип, – думал с удовольствием Ильбар Ахметович, сидя за рулем автомобиля, легко и в то же время стремительно несущегося по покрытому снежной коркой асфальту.
Впереди начинался лес, предвещавший покой и тишину.
Ильбар Ахметович искоса взглянул на сидевшую рядом Файрузу. Она ехала, чуть вобрав голову в приподнятый ворот роскошной норковой шубы – его недавнего подарка симпатичной пассии. Кольца чернокудрых волос обрамляли ее тонко очерченный профиль, длинные густые ресницы лежали остренькими стрелками на белых припудренных щеках.
– Ты не выспалась сегодня? – с тонким намеком и некоторой долей наигранной ревности спросил Ильбар Ахметович.
Файруза словно не расслышала его вопроса.
– Слева от дороги будет каменистый овраг, там свернешь вправо на грунтовую дорогу, – проговорила она, не меняя своей позы, – а когда доедешь до просеки, снова повернешь вправо и углубишься в лес.
– А вон мы куда! Ну, я знаю это место, – заулыбался Ильбар Ахметович. – Раньше там стоял кордон и жил один лесник. Потом он умер и кордон снесли. Так, выходит, этот колдун там и обосновался. Ну, ну…
Они ехали по проторенной бульдозером неширокой лесной дороге, по обеим сторонам которой высились одетые в зимнее убранство ели, когда Файруза, сидевшая доселе молча, вдруг подняла голову, встряхнула кудряшками и запела тихим, тоскливым, чуть дрожащим голосом:
– Файруза, что за концерт? И что за грусть? Тебе что, плохо со мной? – недовольно буркнул Ильбар Ахметович, но Файруза, не обращая внимания на его слова, продолжала:
Прекратив петь, она неожиданно закрыла лицо руками и разрыдалась.
– Ты что? – сразу остановил машину Ильбар Ахметович. – Что на тебя напало? Ты же сама уговаривала меня поехать к этому колдуну, а теперь сидишь и льешь слезы!
– Извини, – подняла голову Файруза, утирая глаза, – извини, милый, но я и сама не знаю, что со мной происходит. Какая-то тоска. Предчувствие чего-то недоброго…
– Хорошо, давай повернем обратно! – пожал плечами Ильбар Ахметович.
– Нет, нет, едем, едем! – замахала руками Файруза. – Надо встретиться с этим бабаем, поговорить. Иначе все начнется сначала, и не будет конца нашим бедам…
Спустя некоторое время просека закончилась, и они выехали на окруженную плотным кольцом старых почерневших деревьев лесную поляну, на краю которой под высоким ветвистым дубом стояла небольшая бревенчатая избушка с покосившимися, чуть освещенными окнами, низеньким, наспех срубленным крылечком и старой дощатой дверью. Подъехав поближе к избушке, они остановились. Первой вышла из машины Файруза. Она поправила шубу и, осмотревшись по сторонам, как-то боязливо поежилась. Ильбар Ахметович чуть замешкался. Расстегнув свою дубленку и бросив на заднее сиденье шапку, он проверил в кармане пиджака деньги и лишь после этого открыл дверцу. Ступив на землю, он застонал и поморщился.
– Черт, нога! Эта язва доконает меня…
Файруза подбежала к нему, взяла под руку, и они заковыляли по узенькой утоптанной тропинке к жилищу колдуна.
Это был бледный, худощавый старик лет семидесяти, с спускающимися до плеч седыми волосами и заросшей седой бородой. Глаза его смотрели прямо и источали синеву ясного, озаренного солнцем неба. Он сидел возле окна за грубым деревянным столом, на котором не было ничего, кроме двух горевших голубоватым пламенем свеч в замысловатых старинных подсвечниках.
Ответив тихо и невнятно на приветствие, он кивком головы указал гостям на два табурета, стоявших посреди избы напротив его стола. Гости сели.
Ильбар Ахметович огляделся. Настоящая лесная избушка. Слева в углу – деревянная кровать, заправленная небогатой, но чистой постелью. Справа – небольшая печь, от которой тянется к противоположной стене старая ситцевая занавеска, закрывающая пространство между стеной и печью. Еще когда Ильбар Ахметович входил в избу, ему показалось, что занавеска как-то странно заколыхалась и за ней послышалось нечто вроде приглушенного стона или тяжелого вздоха. Впрочем…
Старик не давал им слишком отвлекаться, притягивая все их внимание своим пристальным изучающим взглядом и всем своим необычным обликом – обликом мудрого угрюмого старца.
– Нам, наверное, следует… – начал было Ильбар Ахметович, но колдун жестом руки остановил его и проговорил тихим глухим голосом:
– Не надо. Я знаю, кто ты и зачем явился сюда. – Он посмотрел в глаза Ильбару Ахметовичу. – Вижу, ты страдаешь, давно уже, и твои страдания день ото дня становятся все более невыносимыми. Так скажи, виновен ли ты?
Ильбар Ахметович чуть потупил взгляд.
– Есть правый суд, – сказал он недовольно и мрачно. – И если бы я был виновен, то не стоял бы здесь перед тобой, а находился бы в другом месте. Где – сам знаешь… Дело мое прекратили, значит, я не виновен.
Старец ничего не сказал на это.
В подернутом сиреневой мглой квадрате окна показался краешек оранжевой луны. Вскоре призрачные ее блики упали на поверхность стола.
Старик вытащил откуда-то хрустальный шар и положил его перед собой. Склонившись над ним, он стал что-то шептать и приговаривать. Зрачки его глаз расширились, лицо еще более побледнело, выделив глубокие морщины на лбу и впалых щеках. Еще миг – и губы его под усами задвигались, выговаривая странные и страшные своей отрывистостью и бессвязностью слова:
– Тихо… Тихо… Туман рассеивается… Ночь, темная ночь… Лес, деревья, огонь… Огонь пышет жаром…
Ильбар Ахметович сидел, слушая с каким-то жутковатым видом отвратительное бормотание старого колдуна. По всему его телу вдруг пробежал жар, потом его сменил мертвенный холод, потом снова нахлынул жар, вслед за этим тело его обмякло, руки словно налились свинцом, и он вопреки своему желанию и воле погрузился в тяжелую дрему, сквозь которую стали проступать видения, сумрачные, далекие и до боли знакомые…
Ночь, лесная поляна. Посреди с треском горит костер. Искры его, словно светлячки, взлетают вверх, растворяясь в вышине темного ночного неба.
Он весь во власти этой темной августовской ночи, жаркого пламени костра, он пирует с друзьями. Друзья его, вот они, сидят рядом, чуть угрюмые, ушедшие в себя, точно языческие истуканы. Один из них – толстяк с круглым лоснящимся лицом, толстыми губами и маленькими бегающими глазами. Второй – широкоплечий, накаченный амбал с угрожающе выпяченной нижней губой и взглядом потенциального убийцы. Третий, четвертый, пятый… Эти мерзкие, отвратительные рожи. В другой раз он не стал бы и садиться с ними рядом. Но сегодня они нужны ему, нужны, как помощники, как бессловесные послушные роботы.
Он смотрит на часы. Нервы его на пределе, но вот слышится звук приближающегося мотоцикла, и через минуту-другую перед ними предстает он, Ислам, красивый, спокойный, невозмутимый, тот самый Ислам, которого он так жаждал видеть и за которым специально посылал своих людей.
– Присаживайся! – мрачно бросает он Исламу, указывая на специально оставленное свободное место в кругу сидящих и подавая гостю стакан с водкой. – На, выпей, а потом расскажешь всем, какой небывалый урожай собрал с тех шести гектаров земли, которые отсудил у моего колхоза…
Выпив, Ислам беззастенчиво улыбается и пожимает плечами.
– Да что там урожай! Сколько бы не собрал, все – в общую копилку. Ведь земля наша, общая, и дела общие…
Услышав слова Ислама, он встает. Лицо его бледнеет, глаза наливаются кровью.
– Все наше, общее, говоришь, а сам судишься. На, получай, паскуда!
Пригнувшись и откинув назад ногу, он с силой бьет ею в челюсть Ислама, из его раскрытого от боли и удивления рта брызжет на землю кровь, сыпятся осколки разбитых зубов.
И тут, словно коршуны, на него набрасываются остальные.
– Прекратите, изверги! – кричит Ислам, сжавшись в комок и прикрывая руками голову. – Ведь убьете же! Не себя, детей жалко! Они еще маленькие!
Слов его никто не слышит. И лишь когда забрызганное кровью тело неподвижно застывает на земле, все молча возвращаются на свои места и, налив водки, пьют торопливо, взахлеб, чтобы скорее успокоить кровь, заглушить ужас и страх от закончившейся кровавой бойни.
Видя, что тело Ислама, избитое, окровавленное, еще не охладело и в нем все еще бьются последние импульсы жизни, он идет, идет страшный и бледный к стоящему неподалеку газику, садится в него и, заведя, направляет в сторону лежащего на земле тела. Газик слегка подпрыгивает, словно проехав по мягкой болотной кочке…
Сделав свое дело и возвратившись к костру, он вынимает из внутреннего кармана пиджака сверкающий вороненым блеском пистолет и произносит, задыхаясь и дрожа всем телом, те страшные, звучащие, как удар молота, слова, которые потом навсегда скроют тайну этого жуткого злодеяния.
– Мы только что совершили преступление. Совершили убийство. Здесь у меня девять патронов. Или все вы сейчас умрете, или дадите клятву, что нигде, никому, ни при каких обстоятельствах не расскажете, что здесь произошло. Иначе… Иначе я уже сказал…
И лишь после того, как они клянутся, клянутся своими предками, отцами, матерями, детьми и женами, он отдаст свое последнее распоряжение:
– Отнесите тело на дорогу. Пусть все думают, что он пьяный упал с мотоцикла, потерял сознание и через него случайно проехала машина…
– Прекрати, сейчас же прекрати, проклятый старик! – кричит Ильбар Ахметович, приходя в себя от своего же истошного вопля. Он открывает глаза и, вскочив с места, ошалело озирается по сторонам.
Изба. За столом – колдун. Рядом, испуганно вцепившись в него руками, стоит Файруза.
– Что за спектакли ты устраиваешь? – окончательно придя в себя и ощутив внезапный приступ ярости и возмущения, рванулся к старику Ильбар Ахметович. – Я пришел к тебе по доброй воле, надеясь на твою помощь и поддержку, а ты что вытворяешь!
Файруза едва удержала его.
И тут он опять услышал шорох и чей-то вздох за занавеской у печки.
– Скажешь ты мне, наконец, ничтожный старикашка, кто там у тебя прячется? – закричал он на колдуна. – Впрочем, можешь не говорить. Я знаю, знаю, кто там! Там прячется этот ходячий труп, этот призрак!
Вырвавшись из объятий Файрузы, Ильбар Ахметович, словно безумный, бросился к печи и рывком сдвинул занавеску. На сколоченных за печкой нарах сидел, презрительно улыбаясь… Ислам.
– Наконец-то ты попался мне! – закричал, не помня себя, Ильбар Ахметович. Схватив сидевшего за грудки, он приподнял и ударил его головой в лицо, а затем стал яростно трясти, ругаясь благим матом.
Истошный детский вопль, умоляюще-плачущий голос Файрузы и боль от ее вцепившихся в шею рук привели Ильбара Ахметовича в чувство.
Очнувшись, он увидел перед собой сидящего с окровавленным и искаженным от боли и испуга лицом юношу. Из его рта и носа стекали струйки слюны и крови, которые падали на руки Ильбара Ахметовича, сжимавшие старый драный свитер на груди несчастного.
– Что ты наделал, Ильбар! Ты совсем потерял разум! – плакала Файруза, все силясь оттащить его подальше от сидящего на нарах подростка.
Осознав, наконец, все происходящее, Ильбар Ахметович покорился Файрузе и вернулся на свое прежнее место.
– Мне жаль, что так получилось, – чуть холодно сказал старик, убирая со стола свой хрустальный шар. – Этот мальчик недавно лишился рассудка, и отец оставил его у меня на три дня, надеясь на излечение. Что ж, сей отрок имел случай убедиться, что есть недуги более тяжкие и опасные, чем его. И это вселяет надежду на его выздоровление. А тебе, страдалец, надо просто покаяться. Еще преподобный Серафим Саровский говорил, что немногих удерживает грех, большинство сами за свой грех держатся.
– Я – мусульманин! – с раздражением заметил Ильбар Ахметович.
– Что ж, если так, то в Третьей Суре Священного Корана сказано: «Что бы вы ни сделали доброго, никогда его не будут отрицать за вами. Поистине, Аллах знает богобоязненных!»
– Покаяться! Я уже много раз такое слышал и ничего сверхумного в этом не нахожу. Вопрос в том, как покаяться, что я должен конкретно сделать. Построить на свои деньги храм, мечеть, как раньше делали воры и разбойники, а сейчас делают бандиты и мафиозники? Уйти от мирской жизни и уединиться где-нибудь в горной пещере? Взять на себя чью-то вину, сдаться властям и пойти добровольно в заточенье или на виселицу? Или раздать все свои деньги нищим, а самому ходить босиком? Тогда к чему все это покаяние?
– Надо покаяться прежде всего перед теми, кому ты причинил горе и страдания, а там уже сам Господь подскажет, как быть дальше. И не притворствуй, страдалец, я ведь все видел и все узрел, когда смотрел в хрустальный шар и когда разум твой временно покинул твое тело и совершил волею Господа путешествие в ту роковую ночь…
Некоторое время Ильбар Ахметович стоял, молча уставившись глазами в пол и нахмурив брови. Файруза тоже стояла молча возле него, тихонько плача и утирая платочком слезы. Вид ее был жалок и беспомощен. Видимо, она впервые начинала понимать истинный смысл всего происходящего.
– Уж если говорить по большому счету, – нарушил затянувшееся молчание Ильбар Ахметович, подняв взгляд и устремив его на старца, – то каяться в грехах должен весь мир. Короли, диктаторы, президенты веками завоевывали и уничтожали целые народы, угнетали своих подданных, убивали их, заживо гноили в тюрьмах. На войне каждый убивает десятки, сотни людей. Из-за чьей-то беспечности, безмозглости бесчисленное множество людей гибнет в авариях, крушениях, катастрофах. Где же всеобщее покаяние? Где же искупление грехов? Где, наконец, кара Господня?
– Можешь ты мне назвать хоть одного тирана, завоевателя, душегуба, который бы закончил свой жизненный путь во славе и любви народной?
– Ты не убедил меня, старик. Я не виноват больше других и мне не в чем каяться, – зло и угрюмо заключил Ильбар Ахметович.
Колдун помолчал, обернувшись, посмотрел в окно, в котором уже не было видно ни луны, ни ее призрачного отблеска, и вдруг неожиданно для Ильбара Ахметовича спросил:
– Твоя спутница, ведь она не жена тебе?
– Нет, а что? – насторожился Ильбар Ахметович.
– Ты любишь ее?
Казавшиеся бестактными и неуместными вопросы колдуна вновь пробудили только что улегшийся гнев в душе Ильбара Ахметовича.
– Да, люблю. Говори, к чему клонишь, старик!
Колдун как-то странно посмотрел на него.
– Оставь ее здесь сегодня. Пусть она отдохнет до утра, успокоится. Завтра сюда должен приехать с супругой один хороший человек из райцентра. Он отвезет ее домой.
– Жалкий старикашка, что ты плетешь? Рехнулся совсем? – вспылил Ильбар Ахметович, чувствуя, как в голову ему вновь ударила кровь и в глазах заметались искры. – Ты – не колдун! Ты – мошенник и шарлатан! К тому же старый развратник. Мало тебе этого свихнувшегося пацана, тебе еще и молодую девицу захотелось?
Он сунул дрожащую руку в карман пиджака, вытащил оттуда пачку сторублевых купюр и, распечатав их, бросил в сторону старика.
– Это тебе за работу, ловелас-неудачник!
Кредитки, разлетевшись, упали на стол и на пол.
– Пойдем отсюда! – гневно выговорил Ильбар Ахметович и, взяв Файрузу за руку, потащил ее к выходу.
Когда они вышли, по поляне гулял живой ветерок и в воздухе кружились мелкие и колючие снежинки – предвестники первых холодных зимних метелей.
Оглядевшись, Ильбар Ахметович заметил недалеко в кустах невысокий деревянный сруб, в который стекала по желобку родниковая вода.
– Принеси, пожалуйста, из машины полотенце и мыло, я помою руки, – попросил он Файрузу, стоявшую неподвижно возле крыльца, и девушка молча повиновалась.
Умывшись и приведя себя в порядок, они сели в машину.
Прежде чем завести ее, Ильбар Ахметович откинул раскладной столик, вынул из бара начатую бутылку коньяка, закуску и, налив коньяк в стаканы, посмотрел на Файрузу чуть улыбающимися, но все еще красными от возбуждения глазами.
– Давай выпьем! Отличный коньяк, он сразу снимет нервное напряжение. Черт с ним, с этим выжившим из ума стариком и его слюнявым пациентом. У них свои дела, у нас свои. И больше, надеюсь, наши пути-дороги не пересекутся.
– Мне почему-то страшно, – произнесла плачущим голосом Файруза, ежась и вбирая голову в плечи.
– Чего ты боишься? – взглянул на нее исподлобья Ильбар Ахметович.
– Не знаю. Просто боюсь и все.
– Выбрось из головы! Пей! Нельзя же нам опускаться до уровня каких-то отшельников, лесных дикарей!
Придвинувшись к Файрузе, он шутливо потрепал ее за мочку уха.
– Ну?
Вздохнув, Файруза отпила несколько глоточков и поставила стакан на столик. Ильбар Ахметович залпом выпил свой коньяк, закусил и, убрав все обратно в бар, стал заводить машину…
Они ехали по уже знакомой лесной просеке. Ночной зимний лес был особенно красив. Искрящиеся при свете фар снежинки. Покрытые снегом высоченные ели, похожие в темноте на облаченных в доспехи гигантских воинов…
Ильбару Ахметовичу не была чужда лирика. В молодости он даже писал стихи. И будь другое время, он бы просто любовался этим лесом, этими елями… Но сейчас ему хотелось скорее вырваться из лесного коридора, вырваться на свободу, лететь словно на крыльях туда, где он мог бы вновь вкусить ласки своей возлюбленной и окончательно расслабиться. Желание это было столь велико, что он даже забыл про боль в ноге.
Вскоре просека кончилась, и автомобиль, поднявшись на пригорок, выехал на ровную грунтовую дорогу. Еще минут десять езды, и они будут на автотрассе. А там…
Ильбар Ахметович переключил скорость, нажал на газ, и машина рванулась вперед, прорезая белую пелену кружащихся снежинок.
– Езжай, пожалуйста, потише, Ильбар. Ведь видишь, буран, гололед, – коснулась его руки Файруза.
– Да успокойся, дуреха! – засмеялся Ильбар Ахметович. – В первый раз, что ли? На этой бронемашине можно Северный полюс объехать!
Он погнал машину еще быстрее. И тут он заметил впереди какой-то мерцающий огонек. Что это? Машина? Но почему огонек такой странный, все время дрожит и меняет цвет, словно пульсирующая звезда?
– Ильбар, сбавь скорость, прошу тебя. Сейчас будет поворот на основную дорогу! – взмолилась Файруза, с тревогой озираясь по сторонам.
– Какой, к черту, поворот? – на миг растерялся Ильбар Ах метович. – Ты же видишь, впереди свет машины. Она продолжает ехать вперед, а за автотрассой, сама знаешь, никакой дороги нет. Значит, до поворота еще далеко.
– Какая машина? Там нет ничего. Только поворот. Ильбар, приди в себя!
Прижавшись к стеклу, Ильбар Ахметович посмотрел вперед и не поверил своим глазам: огонек словно остановился, стал медленно расплываться, превращаясь в какой-то бледный, светящийся контур.
– Тормози, тормози! Вон уже поворот, там овраг! А-а-а! – заверещала Файруза, схватившись руками за щеки.
Ильбар Ахметович смотрел, как завороженный, на контур, который уже в следующий миг принял очертания человеческой фигуры, стоявшей на дороге, прямо на пути их движения. Вот уже заметны лицо, впавшие глаза, застывшие в презрительной улыбке губы…
– Это он, он, призрак! – вскричал в ужасе Ильбар Ахметович, чувствуя, как теряет контроль над своими действиями.
Когда он опомнился, машина уже, сбив дорожные столбы, кувыркаясь, летела в овраг. Звон разбитого стекла, скрежет металла, хруст костей и агония живой человеческой плоти перемешались, слившись в то, что можно было назвать лишь адом.