452-й год до н. э.

Самос, Афины, Пелусий

Геродот хотел навестить могилы жены Поликриты и сына еще днем, однако работа над «Историей» настолько его захватила, что он спохватился только под вечер.

Отодвинув в сторону папирус и палетку, подаренную ему египетским жрецом Мнемхотепом, с которой галикарнасец не расставался после возвращения из Египта, он начал торопливо собираться.

Первым делом переоделся в чистый короткий хитон из льна. Шерсть Геродот перестал носить летом после возвращения из Египта – к хорошему привыкаешь быстро.

Затем опустился на табурет, чтобы зашнуровать сандалии. Талию перетянул кожаным поясом с пустыми ножнами. Оружие метекам на Самосе носить запрещено, однако ножны все-таки делают его мужчиной. Широкополый крестьянский петас сдвинул пока на затылок – еще успеет закрыть лицо от солнца.

Потом огладил ладонью короткую черную бороду, перебирая в уме все то, что утром сложил в заплечную котомку. Ничего не забыл… Вроде ничего. Все-таки решил накинуть гиматий[7], в горах будет свежо.

Наконец, пружинистой походкой уверенного в себе тридцатилетнего мужчины Геродот вышел из мазанки во двор. Жена Херила, занятая чисткой птичника, увидев постояльца, приветливо махнула ему рукой.

Сам хозяин дома вместе со старшим сыном с рассвета пропадали на пашне. Младший остался возле матери. Геродот его просто обожал – забавный такой, веселый. Смышленый… Словно прочитав его мысли, игравший со щенком карапуз вскочил, подбежал к нему и доверчиво обнял за ногу.

Херил, старый друг Геродота и брат Поликриты, женился несколько лет назад, обзавелся детьми. Младшую сестру выдал замуж в этот гамелион[8]. Галикарнасец останавливался у него в доме каждый раз, когда приезжал на Самос. Жизнь у друга наладилась, а вот он…

Когда Геродот добрался до самосского некрополя, солнце жалось к Ампелу, грозя расплавить похожую на виноградную лозу вершину горы остывающим багровым боком. Но гора словно не боялась закатного жара, лишь вызывающе выставила навстречу светилу стремительно темнеющий белый склон.

Некрополь располагался в пойме Имбраса на западной стороне Керкетеусского хребта. Поднявшись по тропе к зарослям дикого фисташника, галикарнасец вышел на горный луг. Подъем дался нелегко – ноги гудели, а шейный платок намок от пота. Да и котомка со скульптурой оттягивала плечо.

Геродот заказал Фидию изображение Поликриты на деньги, полученные от Перикла после возвращения из Египта. Осталось установить ее на могиле жены.

Он скинул с плеча котомку и медленно подошел к могилам. Еле слышно поздоровался с мертвыми, погладив по очереди большое надгробье из куска мрамора и маленькое из известняка. Провел ладонью по зрелым колосьям.

«Эк вымахали, – с нежностью подумал галикарнасец. – Не иначе Херил здесь был до меня, иначе откуда озимые…»

Разнотравье за зиму пощипали козы и овцы, поэтому казалось, будто по лугу прошлась ватага старательных косарей, не оставивших на кладбище ни единого сочного стебля. Однако заколосившиеся островки ритуального ячменя стояли нетронутыми.

Геродот скупо улыбнулся: «Молодец пастух, не спускал глаз со стада».

Кипарис рядом с надгробьем Поликриты за три года вытянулся в рост человека. Чудом переживший нашествие отары куст горного шиповника топорщил из расселины усыпанные розовыми соцветиями ветки.

Геродот очистил ладонью плоские камни от улиток и мха. Стелы отозвались накопленным за день теплом, словно согретые дыханием подземной царицы Персефоны.

До Генесий, осеннего праздника поминовения умерших, было далеко, поэтому галикарнасец еще в Афинах дал себе слово сразу после возвращения на Самос навестить родные могилы, которые он не навещал почти год.

Мореход-навклер Харисий, соотечественник Геродота и соратник по выполнению заданий Совета Пятисот, по дороге в Милет согласился зайти на остров, чтобы высадить друга. Но сам задерживаться не стал, так как в трюме лемба[9] хранились почти тысяча талантов[10] свежих артишоков и капусты.

Зато обещал на обратном пути в Афины забрать его с собой. Геродот сразу сказал, что никаких особых дел у него на Самосе нет: повидается с семьей Херила, сходит на некрополь – и сразу в обратный путь.

Сидя перед надгробиями, он вспоминал знакомство с Поликритой, тайные свидания, свадьбу, первые счастливые годы семейной жизни на острове…

Именно в тот день, когда саммеотка пришла в Герайон, сердце галикарнасца распахнулось навстречу первой любви. Хотя ее рассказы о дионисийских буйствах сперва показались ему непристойными.

Лишь после первой близости она искренне открылась Геродоту о том, что именно привлекает женщин в вакханалиях. Он выслушал, подумал, понял – и принял образ жизни любимой.

Последующие месяцы были наполнены нежностью, трогательной взаимной заботой и упоением любовью. Даже когда она весной снова ушла в горы, это его больше не пугало.

Затем последовала двухгодичная разлука, а когда Геродот вернулся из Фракии, влюбленные поженились. После того как он влился в дружную семью Херила, несколько лет на острове пролетели незаметно.

Поликрита оказалась хорошей и умелой хозяйкой. Однако долго не могла забеременеть. Со временем он стал замечать на лице жены неприсущее ей задумчивое выражение.

Иногда, стоя у очага или сидя на табурете-дифросе с шитьем в руках, она замирала, а когда муж нежно трогал ее за руку, смущенно улыбалась ему и опять принималась за работу.

На Великие Дионисии Поликрита снова отправилась в лагерь вакханок. Прочитав в глазах жены отчаяние, Геродот приготовился ждать долго. Ему оставалось только молиться покровителю домашнего очага Зевсу Ктесию.

Галикарнасец спасался работой. Отдав козу соседям, он принес из сарая мешок вяленой рыбы, набрал полную ольпу ключевой воды, а потом надолго закрылся в доме. Писал днем и ночью, лишь бы не думать о жене.

Но не думать не получалось. Геродот начал понимать: Дионис так просто не отпускает своих преданных адептов. За блаженный восторг от присутствия рядом с собой бога, священное исступление, высвобождение внутреннего пламени вакханка расплачивается душевным равновесием, припадками буйства и страданиями близких людей.

Поликрита вернулась в начале лета, худая, грязная, завшивевшая. Геродот не сказал ни слова упрека. Сначала повел жену к морю. Одежду собрал в кучу и сжег здесь же, на берегу.

Потом обрил ее налысо. Поликрита сидела молча, безучастная к происходящему. Лишь когда муж попросил ее раздвинуть ноги, она взяла у него нож и все сделала сама.

Смешав пихтовую живицу с отваром из корней и соцветий дельфиниума, Геродот густо намазал мазью побритые места на теле жены. Только после этого помог ей надеть чистый хитон.

Несколько дней Поликрита мрачно молчала. А он окружил ее заботой и вниманием. Однажды вечером саммеотка расплакалась. Вслед за слезами рекой полились и слова.

Поликрита сквозь рыдания рассказала мужу, как отдалась вакхическому буйству. Как, пьяная и безутешная, металась по лесу в поисках медведя или льва. Но хищники не посмели тронуть человека, в которого вселился Дионис.

Как кричала от тоски в чаще ельника. Зеленые лапы хлестали ее по лицу, корни цеплялись за ноги, а вакханка в ярости на богов ломала о деревья замшелый хворост и царапала ногтями кору на стволах.

Наконец, когда Дионис тихим белесым облачком растворился в буреломе, она побрела в сторону дома. По дороге ела ягоды и пила воду из торфяных ям.

Геродот обнимал жену за плечи, гладил по руке и тихо повторял: «Ничего, хорошая моя… Ничего… Проживем без детей…» Она скулила от жалости к себе, просила Геродота простить ее… Постепенно затихла и к полуночи заснула…

Поликрита теперь каждое утро ходила на песнопения в Герайон, занималась уборкой в храме под руководством ризничего-неокора, а на Гамелии прислуживала жрицам вместе с гиеродулами – храмовыми рабами.

Из денег, которые Геродот зарабатывал в порту поденной работой, саммеотка покупала дорогую пшеничную муку, чтобы напечь богине медового печенья-пемматы в форме маленьких кукол. Однако Волоокая не спешила подарить ей радость материнства.

Когда супруги уже отчаялись стать родителями, Поликрита наконец понесла. Геродот воспрял духом. Он перестал покидать жену ради долгих поездок по островам Эгеиды и начал больше времени проводить дома.

Теперь вечерами галикарнасец сидел на медвежьей шкуре перед очагом с пачкой папирусных листов возле бедра или уже склеенным папирусным свитком на коленях, записывая по памяти то, что услышал от кикладских и спорадских эллинов о войне с персами. В такие минуты морщинки на его переносице разглаживались.

Поликрита тоже повеселела. Она молилась домашним богам-апотропеям, чаще всего обращаясь к покровительницам материнства: Гере Сотейре, Великой матери Деметре и титаниде Латоне. На алтарь Геры подсыпала свежего зерна, а в лампаду перед образом Деметры подливала масла.

Наконец, пришло время рожать, но Поликрита стала все чаще морщиться, держась за живот. Когда у нее по бедрам потекла кровь, испуганный галикарнасец бросился в часовню Асклепия.

Пока повитуха с помощницей раскладывали на сундуке приспособления для родоразрешения: сосновые палочки конической формы, наполненный жиром бронзовый дилататор, восковые свечи, мешочки с египетскими квасцами и чистую ветошь, он налил из котла горячей воды в медный таз-лутерий.

Увидев, что взволнованный муж топчется у изголовья кровати, повитуха всплеснула руками: «Уходи!.. Чего встал…» Помощница вытолкала его из мазанки.

Галикарнасец нетерпеливо ждал крика ребенка, однако в доме было тихо. Тогда он рывком распахнул дверь. Обе женщины с безнадежным видом застыли перед роженицей. Рядом с кроватью лежал окровавленный сверток. С тюфяка свесилась рука Поликриты – бледная, безжизненная… Геродот все понял…

Солнце скрылось за Ампелом. В затухающем пламени заката вершина горы светилась багрянцем. Ночной бриз печально шевелил ветви пиний. Чайки все реже вскрикивали в небе.

Геродот достал из котомки амфориск и мраморную статуэтку на высоком цоколе из известняка. Сначала вкопал цоколь в землю рядом со стелой. Обложил его камнями для устойчивости.

Долго любовался фигуркой бегущей Хариты. Фидий постарался – богиня женской прелести и светлой радости выглядела как живая. Носком полусогнутой левой ноги она опиралась на цоколь, правую ногу вытянула назад, а правую руку – вперед. В левой руке Харита сжимала сосновый сук.

Обтянутый ритуальной оленьей шкурой торс был наклонен вперед. Казалось, еще мгновение – и она бросится к деревьям, чтобы в чаще леса предаться дионисийскому безумству.

Отбив ударом обуха дно амфориска, галикарнасец пролил над могилами смесь из молока и меда – меликратон. После возлияния повесил на каждое надгробие венок из сельдерея. Бросил в ячменный островок горсть свежих зерен – чего уж, надо посеять, раз принес.

Теперь оставалось сделать умершим подарки. Геродот разрыхлил топором землю перед стелами. В ямку на могиле Поликриты положил бронзовое зеркальце. Сынку досталась глиняная лошадка.

Потом хмуро постоял, переводя взгляд с одного надгробия на другое. Мыслей не было, лишь в душе темным комом перекатывалась тяжелая, тягучая грусть.

«Прощайте… Когда увидимся в следующий раз…»

Галикарнасец со вздохом сунул топор за пояс, котомку закинул на плечо и развернулся в сторону моря. Отяжелевшей вдруг походкой двинулся к тропе.

Ему казалось, что от могил к его спине тянется невидимая жилка, однако стоит ему зайти за скалу, как эта тонкая связь с загробным миром оборвется. Ну, что ж… Значит, ему еще рано к жене и сыну.

В груди росла уверенность: пока «История» не дописана, Мойры не станут обрывать нить его жизни.

Геродот вернулся в Афины в день Артемиды Мунихии[11].

На внешнем рейде Пирея корабль Харисия встретила лодка таможенного мытаря-элимена, который заорал, что все три гавани закрыты из-за праздничной регаты. Потом махнул рукой в сторону Фалерона: туда плывите.

И действительно – из-за мыса Акте к Мунихию рвались триеры с убранным к рею парусом. Даже на расстоянии было видно, как весла взбивают пену вдоль корпуса кораблей. На вантах весело плясали разноцветные вымпелы.

С обеих сторожевых башен срывались клочья седого дыма. Когда ветер задувал в сторону Саронического залива, до Геродота доносились обрывки протяжного воя сигнальных раковин и залихватских трелей авлосов.

Фалерская гавань разбухла от разномастных эгейских парусников. Сотни афинян в волнении наблюдали за морской гонкой со ступеней храмов. Голоса зрителей сливались в гудение потревоженного пчелиного роя.

Лишь поденщики продолжали потеть на причалах под тяжестью тюков и амфор. Праздник годится только для граждан, а остальные пусть делают свою работу, потому что швартовку с последующей разгрузкой или погрузкой никто не отменял.

Финикийским, ионийским и италийским мореходам на праздник было вообще плевать. За каждый день задержки в порту нужно платить звонкой монетой, вот они и дерут глотку, да в сердцах топчут сапогами квадры, подгоняя руганью рабов и вольноотпущенников.

Геродот не стал продираться сквозь толпу перед храмом Зевса Сотера и Афины Сотеры. Обошел его стороной и лишь приложился губами к высокому цоколю.

Зато на священном участке рядом с храмом – теменосе – останавливался у каждого алтаря: Деметры, аттических героев, Неведомых богов, сыновей Тесея и Фалера, сына Миноса, Андрогея… Каждый раз проливая понемногу вина из амфориска на столешницу и вполголоса произнося приветствие.

На рыночной площади галикарнасец замедлил шаг возле вертикально вкопанных досок, к которым за руки и за ноги были привязаны беглые рабы. Поморщился от едкого запаха смерти. Потом тяжело вздохнул, сочувствуя погибшим от жажды бедолагам. Такой жестокости он не видел даже в варварском Египте.

«Эх… Не успели добраться до храма Артемиды Мунихии», – с сожалением подумал Геродот.

По вымостке вдоль Фалерской стены ему навстречу целыми семьями шли афиняне. Этот праздничный день многие горожане хотели провести на взморье, где так хорошо пьется вино под жаренных на вертеле голубей.

Над соленым болотом Алипедон кружились чайки, вылавливая в принесенном Кефисом мусоре дохлых силявок. Древний некрополь в Эхелидах ощетинился высоченными кипарисами. С ипподрома доносилось конское ржание.

За Итонскими воротами галикарнасец остановился, чтобы осмотреться. С этой стороны он заходил в Афины впервые. Помахал Афине Промахос, словно старой знакомой. Уважительно взглянул в сторону Ареопага, на вершине которого вершились судьбы Эллады.

Затем уверенно свернул к кварталу Мелите, где жил Перикл…

Вечером седьмого таргелиона[12], в день рождения Аполлона, Первый страег собрал друзей на симпосий – дружескую попойку. Компания подобралась разношерстная, тем не менее веселая и озорная. Всех присутствующих объединяло одно существенное свойство – среди них не было ни одного дурака.

Некоторых гостей Геродот знал раньше. С другими встретился впервые у Перикла. Фидия, например, он помнил еще по кругу друзей Кимона. С Софоклом дружил давно и поддерживал переписку.

Пожилого Дамона галикарнасец до этого видел несколько раз играющим на кифаре возле алтаря Двенадцати богов, где известный музыкант пытался обучить афинян добродетели с помощью музыки. Хотя сам к нему не подходил, но не потому, что считал себя непогрешимым, просто не хотелось толкаться среди слушателей.

Зато в доме Перикла Дамон старался держать язык за зубами и открывал рот в основном только тогда, когда пел. Особенно хорошо ему удавалось исполнение поэмы «Гибель Илиона». Голос у него был слегка надтреснутый, однако он прекрасно держал мелодию и хорошо брал высокие ноты.

Перикл часто просил Дамона спеть что-нибудь из «Одиссеи». Когда кифаред интонацией иронично подчеркивал двусмысленное положение Ареса в любовной сцене с Афродитой, Первый стратег поощрял исполнителя циничной ухмылкой.

А в сценах из «Илиады», где Гера бьет по щекам Артемиду луком или Зевс отчитывает раненного Диомедом Ареса за преувеличенную воинственность, он заразительно смеялся. Перикл занимал в Афинах высокий пост, поэтому мог позволить себе в присутствии друзей некоторое вольнодумство.

Геродот не одобрял непочтения к олимпийцам, улыбался только из вежливости, а про себя даже ругал святотатцев. Тем не менее он никогда не отказывался от приглашений своего попечителя на дружеский кутеж.

Моложавый напористый абдерит Протагор вместе с пожилым и сдержанным в речах клазоменянином Анаксагором чрезмерно увлекались заумными диспутами на философские темы.

Однако Геродот не стеснялся расспрашивать собеседников, если сомневался, что правильно понял высказанные ими сложные умозаключения. Философы снисходительно объясняли – все-таки галикарнасец был среди друзей Перикла самым молодым. Хотя Протагор был старше Геродота всего на год, ему исполнилось тридцать три.

На общее течение разговора такие паузы никак не влияли, в основном благодаря тому, что гости много пили. Рано или поздно наступал момент, когда нить повествования ускользала от оратора, и тогда научная беседа превращалась в шутливую перебранку. Всякое мнение при этом становилось истинным, а суть предмета растворялась в «кудрявых» рассуждениях, будто кухонный жир в растворе натрона.

Однажды Геродот попытался вызвать Протагора на откровенность, попросив высказаться о том, какую роль боги играют в жизни человека. Философ ответил уклончиво, в том смысле, что вряд ли сможет представить объективное суждение, ибо этот вопрос темен, а жизнь слишком коротка для правильного вывода.

Анаксагор, в свою очередь, удивил галикарнасца идеей всеобщего вращения космических «семян» в момент перехода от первичного хаоса к материи, из которой состоит все сущее.

Геродоту в связи с этим вспомнились рассказы Мнемхотепа о египетской космогонии. Описывая рождение отца богов Атума из первичного океана Нун или спуск богини истины и порядка Маат на землю для сакрального соединения с другими богами, жрец ничего не говорил про вращение.

Поскольку Анаксагор причиной вращательного движения в природе считал некий первозданный ум, то за ним так и закрепилось не то уважительное, не то по-дружески-насмешливое прозвище – «Ум».

Философ при ходьбе держал величавую осанку, шагал спокойно и размеренно, говорил уверенно, на его лице сохранялось серьезное выражение, а одежда отличалась скромностью. От внимательных глаз галикарнасца не укрылось и то, что Перикл старался во всем подражать своему учителю.

С Гипподамом Геродот познакомился у Перикла. Пока большая часть друзей Первого стратега дурачилась коттабом или играла в кости, милетянин принимал участие в философских спорах. Причем часто вставал на сторону Анаксагора, скорее всего, как считал галикарнасец, в силу зрелого возраста клазоменянина и его авторитетного положения среди друзей Первого стратега.

Способный архитектор увлек Геродота описанием принципов градостроительства. Гипподам рассказывал ему о восстановлении Милета после подавленного персами восстания Аристагора. Он со знанием дела указывал на недостатки древней застройки, рисовал углем на стене кварталы придуманного им города будущего. Не обращая внимания на ворчанье ойкета[13] Эвангела, которому после окончания симпосия приходилось стирать со стены чертежи.

Но все-таки галикарнасец предпочитал общество самого Перикла. Первый стратег любил дискуссии, мастерству ведения которых его научил Зенон Элейский, умевший остроумным вопросом поставить оппонента в тупик.

Свое диалектическое искусство философ называл «методом парадоксов». Перикл перенял от учителя эту атакующую манеру, отчего с ним тоже было трудно спорить. Но именно незаурядный, въедливый и саркастический ум хозяина дома как раз и привлекал Геродота.

Доводы Первый стратег излагал спокойно и уверенно, полностью владея собой. Лишь изредка поглаживал короткую ухоженную бороду, если нужно было скрыть волнение.

Хотя бывало, что при особенно удачном замечании собеседника он высоко поднимал брови, при этом складки на лбу тянулись к заостренному лысоватому темени, словно взбегающие по морскому утесу волны.

Коринфский шлем Перикл никогда не носил дома. Друзья не обращали внимания на его физический недостаток, а жена любила мужа таким, какой он есть. Зато противники и авторы комедий насмехались над его внешностью открыто.

Пользуясь свободой слова, злопыхатели язвили вовсю. Называли голову Первого стратега луковицей, утверждали, будто голосом и походкой он вылитый Писистрат, а доспехи воина носит только для того, чтобы показать, какой он выдающийся полководец. Хотя не одержал для Афин ни одной важной победы.

Перикл молчал. Как молчали многие государственные мужи до него. А куда денешься: свобода слова – это фундамент демократии. Не приведи Зевс показать общественности, что ты уязвлен ядовитой шуткой.

Тут же вспугнутой птицей по полису полетит молва: лидер Народной партии – никакой не Олимпиец, но самолюбивый тиран и фанатичный поборник чистоты морали. Демос этого ему не простит, а значит, с политической деятельностью придется расстаться.

Перикл с друзьями только что вернулись из театра Диониса, где состоялись состязания хоров в исполнении гимнов Аполлону Таргелию. Одним из победителей стал хор мальчиков из дема[14] Холарга, родовой вотчины Первого стратега.

Перикл лично вручил хормейстеру лавровый венок и пожертвовал в казну дема тысячу драхм. Потом уже в почетной ложе устроил попойку, так что в особняк компания ввалилась навеселе.

Угощение на этот раз оказалось не то чтобы изысканным, однако вполне праздничным. Домашние рабы, ойкеты, не ударили в грязь лицом. Сначала повар с бритой головой вынес в андрон[15] лутерий, полный свежевыловленной барабульки, чтобы гости могли полюбоваться, как она на глазах меняет свой цвет с серебристого на красно-оранжевый. Обнес каждое ложе-клинэ, не пропустил никого.

Затем два чернокожих ливийца притащили из кухни большой котел с ритуальной кашей таргелос из злаков на козьем молоке. К блюду предлагались ломти свежеиспеченного хлеба из первого помола озимой пшеницы.

Обжаренную в муке барабульку подали с тушеным диким амарантом, жареными дольками баклажанов и ломтями овечьего сыра. Оливковое масло аппетитно растекалось по золотой корочке, а листья тимьяна добавляли к рыбному запаху аромат свежести. Любители подкислить еду подливали на свою тарелку уксуса из стеклянного финикийского арибалла.

Для тех, кто все еще не наелся, повар выставил сковородку жаренных с луком бараньих ребрышек. В андроне сразу повеяло специями – розмарином, кориандром, тмином, зирой, чабрецом…

Наконец, когда гости насытились и вымыли руки, слуги внесли пустой кратер[16], амфору с белым эпирским вином, а также полную колодезной воды ольпу. Сильно смешивать не стали, все равно в театре пили по-скифски, неразбавленное, чего уж теперь-то.

На десерт хозяин предложил фрукты, сдобную выпечку, пирожки с клубничным вареньем, а также горячие баранки, которые можно было обмакивать в сладкий соус из сильфия[17] или жидкий мед.

Расслабленные участники пирушки приготовились встречать чтеца-рапсода, может быть, даже сочинителя-аэда с кифарой, акробатов, а то и флейтисток. Однако, вопреки ожиданиям, Перикл предложил обсудить текущие дела.

Компания переместилась в перистиль – световой двор, где расселась на мраморных скамьях под яблонями. Заботливо окопанные деревья были на высоту локтя обмазаны глиной. Крупные зрелые плоды источали медвяной аромат.

Каждый из гостей захватил свой кубок для вина – канфар, а немой чернокожий раб снова намешал вина в кратере. На этот раз добавив в него кроме воды меда и растертого до кашицы изюма для сладости.

За несколько предыдущих вечеров в доме Первого стратега Геродот успел подробно рассказать о своем путешествии в Египет. Разумеется, умолчав о некоторых событиях личного характера.

Тем не менее все взоры обратились на него. Ничего удивительного – галикарнасец был единственным из друзей Перикла, кто большую часть жизни проводил за пределами Афин. Поэтому и слушали его чаще, чем других.

– Да какие у меня дела… – пожал он плечами. – Пишу…

Потом осторожно заметил:

– Хорошо бы дальше ехать.

Собеседники встретили это заявление одобрительными усмешками и восхищенными замечаниями: «Во дает!.. Одиссей, да и только… Неугомонный…»

Первый стратег сосредоточенно покивал головой:

– И куда теперь?

Геродот шумно вздохнул, вскидывая брови. Словно не знал, что сказать. Так же шумно выдохнул.

Потом внимательно посмотрел на Перикла:

– Финикия[18]… Мечтаю увидеть храм Геракла в Тире[19].

– Ну что ж… – согласился Первый стратег. – Регион интересный.

Он обвел присутствующих беглым взглядом:

– Мне нужно отлучиться… Вина у вас хватает, а я скоро приду.

Потом обратился к Геродоту:

– Пойдем… Эвангел принес с рынка угрей, посмотришь, насколько они хороши. Вы, галикарнасцы, знаете толк в рыбе…

Пока оставленные без внимания хозяина гости глушили вино, Перикл с Геродотом перебирали купленных домоправителем угрей.

– Хочу обсудить твою поездку, – сказал Первый стратег, с удовольствием вдыхая запах посыпанной грубой солью тушки не больше локтя[20] длиной. – До Финикии плыть дней десять. А то и все двадцать. Смотря как повезет… Посмотреть храм, конечно, важно, но… Есть ли смысл проделать такой путь, чтобы потом сразу возвратиться?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Геродот.

– Дальше идти… В Сирию… К верховьям Тигра… На Евфрат в Вавилонию… Может быть, в Мидию…

Галикарнасец оторопел.

В его голове мгновенно закружился вихрь мыслей:

– Так ведь Финикия – это уже персидские земли… Ты же не планируешь бросок фаланги на Персеполь… И потом… После поражения в Египте мы в восточную часть Великого моря[21] не суемся. Даже Финикия нам сейчас не по зубам… Если афинский флот появится в Финикийском море, Артаксеркс воспримет это как объявление войны… Ты ведь сам говорил, что сейчас наш главный враг – Спарта.

Первый стратег постарался спокойным голосом охладить пыл собеседника:

– Сегодня мы у берегов Финикии не плаваем, а завтра… Шире надо мыслить.

Геродот почувствовал замешательство. С одной стороны, заходить так глубоко на вражескую территорию казалось ему невероятно опасным делом. С другой стороны, да, посмотреть восточные страны было крайне заманчиво… Когда еще он туда попадет.

В голосе галикарнасца отчетливо прозвучала неуверенность:

– Дважды боги спасали меня от гибели в персидской тюрьме. Третий раз… – Он с сомнением покачал головой. – Не знаю… Вряд ли я смогу пригодиться тебе в качестве катаскопа[22].

– Ты так же перед заданием в Лидии тушевался, – усмехнулся Перикл. – Но выполнил его отлично. А в Египте… Вспомни – разве тебя остановил арест в Дафнах или присутствие персидского гарнизона в Мемфисе и на Элефантине.

Перикл воспользовался нерешительностью гостя, чтобы и дальше гнуть свою линию:

– Опыт у тебя есть. В организации и вооружении армии варваров ты разбираешься не хуже меня, это видно по твоим отчетам. Можешь выпутываться из самых сложных ситуаций. Так что лучшего катаскопа мне не найти… А Буле профинансирует твое путешествие… Ты ведь не чувствуешь себя обиженным после возвращения из Египта?

Первый стратег испытующе посмотрел на своего разведчика.

Геродот с очевидным согласием закивал головой:

– Я очень доволен наградой.

– Мне приятно это слышать, – довольно подытожил Перикл. – Позже я дам тебе подробные указания… Получишь подорожную фортегесия[23] с перечнем интересующих Афины регионов. Как всегда, деньги на дорожные расходы… И вперед! Договорились?

Увидев озабоченное выражение на лице собеседника, он смягчился:

– Ладно… Подумай до завтра. А сейчас надо возвращаться к гостям.

Появления Перикла и Геродота в перистиле никто не заметил, так как участники пирушки были увлечены игрой под названием «Собаки и шакалы», которую галикарнасец привез из Египта.

В небольшом деревянном ящике на изящных ножках лежала пластина из слоновой кости с изображением пальмы, формой напоминающая барбитон.

По игровому полю тянулись пять дорожек из дырочек: две коротких по обеим сторонам ствола, две длинных вдоль боковых краев доски и еще одна по верхнему краю.

Протагор с Софоклом по очереди бросали на землю четыре двухцветные палочки. Сколько из них упало белой стороной вверх, столько очков получал игрок для следующего хода. Очки означали количество дырочек для продвижения по полю.

В качестве фишек использовались лучины, тоже из слоновой кости, которые нужно было воткнуть в соответствующую дырочку. Софоклу досталось пять лучин с головой вислоухой собаки, Протагору столько же с головой шакала.

Зрители сопровождали бросок каждого игрока возгласами радости, если тому выпадало перепрыгнуть сразу через несколько дырочек, или огорчения, если приходилось двигаться назад.

Когда при очередном броске Софокла все палочки легли белой стороной вверх, что означало четыре очка сразу, компания взорвалась одобрительным хохотом. Дамон хлопнул везунчика по плечу, но тот лишь нетерпеливо дернул плечом.

Перикл присоединился к зрителям…

Но вот Софокл после еще одного удачного броска добавил пятую «собаку» к четырем, уже торчавшим на стороне противника под кроной пальмы. Друзья бросились поздравлять победителя и утешать проигравшего.

Протагор отнесся к поражению как настоящий философ: с безмятежной улыбкой. Анаксагор тут же поднес ему канфар с вином, а Фидий протянул блюдо фиников.

– Прошу внимания, – обратился Перикл к друзьям. – Предлагаю сегодня воздержаться от общения с флейтистками.

Раздались недовольные возгласы. Участники кутежа дошли уже до той точки, когда затуманенный вином рассудок слабеет под напором инстинктов. Однако спорить с хозяином дома никто не решался.

Гости потягивались, лениво доедали закуски. Софокл с Протагором потребовали у слуг свежей воды для ополаскивания рук и лица. Анаксагор и Геродот в шутливом отчаянии опрокинулись на подушки. Дамон снова взялся за лиру и с кислой миной начал перебирать струны.

Фидий с Гипподамом делали вид, будто им позарез нужно нарвать свежих весенних яблок.

– Телезиппа Периклу прошлый раз устроила выволочку, – прошептал на ухо другу архитектор. – Поговаривают, что рука у нее тяжелая. Вроде бы Гиппоник из-за этого с ней развелся…

– Да нет, вряд ли, – усомнился Фидий. – Наш оратор никому себя в обиду не даст. От его проникновенных речей в Народном собрании разве что бюсты героев не плачут. Что ему стоит уговорить собственную жену. Чтобы она стала уступчивой, достаточно сделать хороший взнос фиасу Геры.

– Думаешь, у них именно такие отношения? – поинтересовался Гипподам. – Деловые? Все-таки двое детей… Значит, есть и чувства.

– Были! – отрезал скульптор. – Он мне однажды признался, будто от развода его удерживает только то, что она его двоюродная сестра. Родственники не одобрят – кто ее потом такую возьмет… После двух неудачных браков… Так еще Килонова скверна над всем ее родом висит, как меч над сиракузянином Дамоклом. А если учесть слухи о том, что именно Алкмеониды подали сигнал поднятым на корабле щитом флоту Артаферна и Датиса после битвы при Марафоне, чтобы они успели убраться… Перикл – ладно, сам выбрал для себя жизнь политика, а вот ее жалко.

– Точно! – поддакнул Гипподам. – Еще и тягу Алкмеонидов к переворотам припомнят… Вроде того, что замышляли Гармодий с Аристогитоном против тирана Гиппарха.

– Вот именно, – согласился Фидий. – Перикл ведь тоже на три четверти Алкмеонид… А проклятий на Алкмеонидах – как мишуры на сосне Аттиса в праздник Великой матери… Хотя Эсхил и старается его обелить… Так что без поддержки родственников успешный политик из него не получится. Вот и приходится нелюбимую жену терпеть.

Сплетники пригубили вино, закусив по очереди от одного-единственного сорванного ими яблока.

В этот момент Дамон спросил хозяина дома:

– А взамен что?

Ему как самому пожилому из друзей Перикла флейтистки были без особой надобности. Зато музыканта очень интересовало, чем таким особенным хозяин может занять гостей, чтобы они опять не надрались до потери человеческого достоинства.

– Буду рассказывать про Восток, – заявил Первый стратег. – А вы хотите слушайте, хотите – пейте.

Дамон разочарованно хмыкнул: значит, придется напиться.

Гипподам с Фидием отмалчивались. Протагор и Анаксагор согласно закивали. Философы ценили ораторское искусство, а Перикла считали умелым рассказчиком. К тому же он вращался в высших политических кругах, поэтому они надеялись услышать то, чего не знают сами.

На губах Софокла заиграла ироничная улыбка. Геродот был заинтригован, он догадался, что это предложение связано с только что состоявшимся разговором между ним и Периклом.

Первый стратег уселся на перевернутую корзину, в то время как остальные участники кутежа расположились на расстеленных коврах и подушках перед оратором. Это подражание персам легко привилось в ценящих комфорт Афинах после окончания войны. От жадного весеннего солнца компанию защищали ветви шелковой акации.

Перикл заговорил ровно и спокойно, как на заседании:

– Около ста лет тому назад правителем Персиды[24] и Мидии стал Кир, сын персидского шаха Камбиса. Для этого ему пришлось разбить войско мидийского шаха Астиага, своего деда по матери. Астиаг попал в плен, а Мидия превратилась в подчиненную область Персиды, возглавляемую сатрапом. В то время на Востоке кроме Мидии было три великих державы: Египет, Лидия и Вавилония. Вавилонию собирался завоевать еще Астиаг, однако восстание персов под руководством Кира помешало ему выполнить задуманное…

На этом месте задремавший было Дамон всхрапнул. Сидевший рядом с ним Софокл слегка толкнул музыканта плечом. Тот спросонья выпучил красные глаза и, сделав над собой усилие, уставился на оратора. Но Перикл даже бровью не повел.

Просто продолжил рассказ:

– Итак… Кир начал создавать свою великую империю. Сначала покорил близлежащие страны: Элам, Армению, Парфию и Гирканию. Затем двинулся на запад. Я не буду подробно рассказывать о завоевании Киром варварских и эллинских государств Малой Азии. Скажу только, что первым из них под ударами персов пала Лидия… После этого Кир вернулся в Сусы, но за короткой передышкой последовал бросок на восток. В новом походе шахиншах присоединил к Персиде Хорасмию, Маргиану, Бактрию, Гандхару и Саттагидию. Теперь его держава простиралась до северо-западных границ Индии. Пора было приниматься за Вавилонию и Египет…

Вошедшие в перистиль слуги предложили гостям ранние смоквы. Протагор, который первым принял лутерий из рук раба, взял себе горсть фруктов, после чего передал его дальше.

Затем философ откинулся на подушки. Протагор не скрывал, что ему хорошо. От выпитого у него слегка кружилась голова. А к занимательному прослушиванию прибавилось удовольствие от ощущения свежей сладости во рту.

Перикл не стал прерываться:

– Ну, про Египет вам многое рассказал Геродот. Про фараонов Псамметиха, Нехо, Априя, Амасиса… Он говорил о военном походе Камбиса и сражении у Пелусия, в котором персы победили египтян. Об осаде Камбисом Мемфиса. О восстании Инара и Амиртея с последующим сражением при Папремисе… О захвате персами острова Просопитида, где укрывались мятежники. О гибели афинской эскадры в устье Нила… Вам известно, что сейчас Египет – это персидская сатрапия. И хотя Амиртей с остатками египетского войска контролирует Западную Дельту, большая часть Египта находится под властью персидского наместника Аршамы… Геродот поделился своими впечатлениями от египетских храмов… Он описал быт простых египтян… Много говорил о флоре и фауне Египта… Так что повторяться не буду…

После этих слов гости, как один, с уважением посмотрели на Геродота, а Гипподам даже поднял вверх большой палец, выражая свое восхищение эрудицией галикарнасца.

Перикл продолжил:

– Теперь о Вавилонии… В глубокую древность уходить не буду. Скажу лишь, что ее столицу Вавилон дважды захватывали и разрушали ассирийцы… За полвека до того, как Кир стал шахом Персиды, на царский трон Вавилонии в результате дворцового переворота взошел арамей Набонид. За власть в стране в это время боролись разные политические партии. Халдеи боролись с арамеями, жрецы с военачальниками… Первым делом Набонид провел религиозную реформу. В Харране он восстановил храм бога Луны Сина – Эхульхуль. Син стал Верховным богом древних богов Месопотамии: Мардука, Набу, Нергала, Шамаша… Набонид таким образом хотел объединить под своей властью арамейские племена Западной Азии, поклонявшиеся Сину… Однако Сина не приняли ни жречество, ни народ Вавилонии. Каждый город стремился сделать главой вавилонского пантеона именно своего бога… Тогда Набонид решил на время отойти от внутренних дел, чтобы заняться укреплением западных границ державы. Захватив аравийский оазис Тейму[25], он открыл новый караванный путь от Персидского моря[26] в южную Вавилонию… В течение десяти лет, пока царь сражался с арабами в Тейме, Вавилонией управлял его сын Валтасар… Когда Набонид наконец вернулся во дворец, то сразу стал готовиться к войне с Киром. Ситуация осложнялась тем, что у Вавилонии в то время не было союзников… Поэтому Набонид примирился с фараоном Египта, предложив тому военный союз против Персиды. Однако Амасис решил с Киром не ссориться… Это его впоследствии и погубило… Так вот… Обстановка в Вавилонии накалилась. Недовольное возвышением бога Сина жречество роптало за спиной царя. Купцы, потеряв захваченные персами древние торговые пути, затаили на Набонида злобу. Военнопленные из разных стран, которых насильно поселили в Вавилонии, готовились встретить любого освободителя с распростертыми объятиями… Земледельцам и ремесленникам было все равно, кто ими правит… Вскоре Кир выступил в поход на Вавилонию. Когда персидская армия двинулась вниз по реке Гинд[27], к ней присоединились варвары из области Гутиум в Загросских горах… Объединенная армия персов и гутиев разбила войско, возглавляемое Валтасаром, в сражении под Описом[28], а спустя несколько месяцев вступила в Вавилон… Набониду не помогло даже то, что он заранее вывез в столицу идолов – покровителей близлежащих городов. Мощная стена между городами Сиппар[29], Кута, Вавилон и Борсиппа так и не стала препятствием для армии Кира…

Перикл замолчал, окидывая взглядом осоловевшую аудиторию. Дамон все же заснул. Софокл, Фидий и Гипподам терли глаза и украдкой зевали. Лишь Протагор с Анаксагором выглядели довольными. Геродот внимательно слушал. Он почти не пил, поэтому в сон его не клонило.

Вздохнув, Перикл решил заканчивать:

– В общем, население столицы устроило Киру торжественную встречу как освободителю от власти тирана Набонида. Вскоре Вавилония оказалась полностью в руках персов…

Первый стратег хлопнул в ладоши, чтобы взбодрить гостей.

Потом поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию:

– Ладно, я вижу, что сегодня Клио пропустила мой дом. Поэтому отпускаю… – Он огорченно махнул рукой. – Идите куда хотите… Допейте только вино, не уносить же в погреб.

Компания переместилась в андрон. Вскоре громкие голоса участников пирушки снова заметались по залу, словно весенние ласточки под сводами древних гробниц.

Когда Геродот был уже в дверях, Перикл остановил его:

– Приходи завтра вечером… Поговорим наедине.

Галикарнасец не стал уточнять причину разговора, просто согласился:

– Хорошо, приду.

Первый стратег подвел Геродота к круглой медной доске, висевшей на оштукатуренной и выкрашенной в ярко-красный цвет стене андрона. Затем вынул из ножен листовидный кинжал фасганон.

Начал показывать:

– Это Европа… Вот Азия… Ливия… Уверен, тебе есть что добавить к этому рисунку Гекатея Милетского… Но более точных карт ойкумены пока не существует, – с кривой ухмылкой бросил он, потирая гарду кинжала большим пальцем.

– Уж никак не круг, – неожиданно зло буркнул Геродот.

Перикл решил пропустить это замечание мимо ушей.

Затем заговорил – уверенно, выразительно, лаконично:

– Я вчера не просто так распинался перед друзьями… Мне хотелось увидеть твои глаза.

– Увидел? – тихо спросил галикарнасец.

– Да… Именно то, что хотел… Страсть, беспокойство, тоску… Так смотрит прелюбодей на чужую жену в театре, когда ее муж отошел за вином. Или смертник, стоя у плахи палача, если ему разрешат обернуться к родным. В общем, любой одержимый человек… Ты – одержим, у меня в этом нет никаких сомнений. Одержим тягой к странствиям, новым впечатлениям и новому опыту. К опасным делам, в конце концов… Поэтому я так резко закончил, просто мне все стало понятно… Так вот, сегодня я буду говорить только для тебя одного.

Геродот благодарно кивнул.

Перикл выразительно посмотрел на собеседника:

– Я дальше Ласточкиных островов[30] не плавал, поэтому не могу назвать себя знатоком восточных стран. Обстановку в Вавилонии, Финикии, Палестине и Сирии изучал по донесениям катаскопов. Так что передам с их слов…

Он повернулся к карте:

– После покорения Киром Вавилонии все страны к западу от нее, вплоть до границ с Египтом, добровольно признали власть персов… Купцы в Вавилоне, Тире, Сардах или Ирушалеме[31] прежде всего думали о процветании торговли. Они прекрасно понимали, что безопасность караванным путям может обеспечить только большое и сильное государство… Четыре года спустя Кир объединил Вавилонию со странами Заречья – Палестиной, Финикией и Сирией – в одну сатрапию, назначив наместником своего военачальника Гобрия…

Первый стратег на мгновение прекратил рассказ ради сноски:

– Сейчас это неважно, но ты должен знать, что Заречье персы называют страной Эбир-Нари… Пригодится в разговоре с тамошним народом.

– Эбир-Нари, – вполголоса проговорил Геродот, чтобы лучше запомнить.

Описывая Азию, Перикл размашисто водил кинжалом по карте:

– Тридцать два года назад в Вавилоне, Борсиппе и Дилбате началось восстание… Некий Бел-шиманни провозгласил себя царем. Причинами восстания, как и в Египте, стали грабительские налоги, угон ремесленников в Персиду на строительство дворцов, а также не по средствам роскошная жизнь персидского наместника и его вельмож… Но Ксеркс легко подавил восстание, даже не разрушив Вавилон… Кстати, персы называют Ксеркса «Ахашверош», но я буду использовать привычное для нас имя… Так вот… Два года спустя Вавилония снова вспыхнула в огне мятежа под руководством царя Шамаш-эрибы. Ксеркс в это время готовился к войне с Элладой, поэтому гарнизоны многих городов восставшей сатрапии были переброшены в Малую Азию… Шахиншах поручил подавление мятежа своему зятю Мегабизу. Длившаяся почти год осада Вавилона завершилась штурмом города. Мегабиз не только срыл городские стены, но и отвел течение Евфрата в новое русло, чтобы изолировать храмы от жилых кварталов… Оставшиеся без поддержки горожан жрецы были казнены. Храм Эсагилу Ксеркс приказал ограбить, после чего отправил драгоценную утварь и золотую статую бога Мардука в свою столицу Персеполь… Он сделал это не просто из презрения к вавилонским святыням, а в большей степени из политических соображений. Без этих реликвий никто не мог принять в Эсагиле законный титул царя, в результате чего Вавилония превратилась из когда-то мощного царства в рядовую сатрапию. Ксеркс присоединил ее к сатрапии Ассирия, а Заречье сделал самостоятельной областью…

Первый стратег прервался, сделав шаг к столику с едой – трапедзе. Отхлебнул из канфара. Геродот вежливо молчал, давая ему возможность передохнуть. Лишь поднял свой кубок, показывая, что поддерживает друга и ценит его внимание.

Закусив смоквой, Перикл вернулся к карте:

– Теперь о Палестине… Ее также называют Сирией Палестинской… Еще до персов царь Вавилонии Навуходоносор жестоко подавил в этой стране несколько восстаний. Чтобы искоренить смуту, он силой переселил многих жителей Ирушалема в Вавилонию. Как до него ассирийские цари угоняли палестинцев за реку Гинд…

Геродот позволил себе прервать друга:

– Даже дальше… За реку Окс[32] в Бактрии… В одном из свитков Лигдамида я прочитал, что палестинцы именно ее считают рекой Гозан. Той самой, которую им приходилось пересекать, когда ассирийские цари переселяли их на новые земли.

– Не слышал про это, – честно признался Перикл. – Но неважно… Кир позволил жителям Палестины вернуться домой. Он не только подарил им деньги для восстановления храма Яхве в Ирушалеме, но и передал похищенные Навуходоносором священные сосуды… Более того, шахиншах обязал правителей Сирии и Финикии оказать им помощь в строительстве храма деньгами и материалами, а также обеспечить нанятых мастеров питанием за государственный счет… Правителем Палестины Кир поставил Шешбацара, главу общины палестинцев в плену. Однако многие из них решили остаться в Вавилоне, не желая бросать свои дома и имущество. Кроме того, жизнь на чужбине устраивала и сторонников многобожия…

Геродот высоко поднял брови. Несмотря на эрудицию, многое из рассказа Перикла он узнал впервые. Все-таки библиотеки Галикарнаса и Дельф не могли охватить все накопленные знания о Востоке.

Первый стратег сделал вид, что не замечает замешательства своего разведчика:

– Это было давно… Восемьдесят с лишним лет тому назад… Сейчас в Палестине снова стало неспокойно, потому что страну раздирают религиозные распри… Бедное население привыкло молиться не только Яхве, но также древним ханаанским богам – Сину, Астарте, Мелькарту… Причем в одном и том же храме Ирушалема. Зато вернувшейся из Вавилона знати выгодно поддерживать культ Яхве, потому что единобожие обеспечивает им высокое положение в общине… Так вот… Шесть лет назад Артаксеркс направил в Ирушалем книжника Эзру с заданием утвердить в качестве основного закона Пятикнижие, иначе называемое «Законом Моисея» или «Торой»… Согласно этим книгам у палестинцев есть только один бог – Яхве… Реформа Эзры встретила ожесточенное сопротивление населения. Особенно жителей Ирушалема возмутили гонения на самаритян, так как они были со многими из них в родстве. Эзра потребовал расторгнуть браки с самаритянами, а также запретил пускать их в храмовую общину… В общем, тебе придется быть начеку. Имей это в виду…

– Спасибо, что предупредил, я не знал, – на этот раз свою неосведомленность честно признал уже Геродот. – Хотя путешественник на чужбине всегда должен быть начеку… Но прошу тебя – продолжай.

– Да я про Палестину закончил, – пожал плечами Перикл. – Осталось только сказать, что этой страной управляет персидский наместник сатрапии Заречье, в то время как общинные дела решают жрецы во главе с первосвященником.

Фасганон Первого стратега уперся почти в центр круга:

– Вот здесь находится побережье Финикии… Тир, Сидон[33] и Библ[34] – это крупные купеческие города. А когда-то они были самостоятельными царствами. Между ними расположено много пиратских деревень, где живут сплошь работорговцы…

– Финикиян впервые упомянул Гомер в «Одиссее», – не удержался от уточнения Геродот. И процитировал по памяти:

Перикл оценил начитанность собеседника вежливой улыбкой, после чего продолжил:

– Финикия и Палестина раньше назывались общим именем «Ханаан». Народы, обитающие в Ханаане, Сирии, а также в Аравии, произошли от общих предков, которые когда-то пришли с верховьев Тигра и Евфрата. Хотя это не мешает им враждовать друг с другом… Дальше… Очень давно с островов Нашего моря в Палестину переселился дикий народ, получивший от ее жителей прозвище «плиштим», что означает «вторгшиеся». Мы их называем филистимлянами… Филистимляне, палестинцы и финикияне со временем смешались через браки, так что теперь по внешности не разобрать, кто из них кто. При этом на эллинов они совсем не похожи. Разговаривают варвары на разных диалектах ханаанского языка…

Перикл положил кинжал на трапедзу.

Затем снова отхлебнул вина, прочистил горло и продолжил:

– Что касается Финикии… Как известно, на севере она граничит с Киликией, на юге с Палестиной. В длину эта береговая страна будет около полутора тысяч стадиев[35], а в ширину и того меньше, потому что одним боком граничит с морем, а другим упирается в Ливанские горы. На юг и на запад от Палестины тянутся земли Египта. К востоку от Финикии, за Антиливанским хребтом, простирается Сирия, еще глубже на восток расположена Аравия… Эллины устраивают фактории[36] в Финикии уже без малого четыреста лет…

Когда Геродот поднял указательный палец, чтобы привлечь внимание рассказчика, Первый стратег прервался:

– Не стесняйся – спрашивай.

– Горы там близко от берега?

– Да.

– Значит, их города хорошо укреплены.

– Верно! – довольно заметил Перикл. – На карте этого нет, но бухты надежно защищены рифами. В море выступают скалистые мысы, на которых удобно защищаться от нападений с суши… Так финикияне всегда и делают: семьи отправляют на кораблях к прибрежным островам, а сами остаются биться с врагом…

Убедившись в том, что ответ устроил собеседника, он продолжил:

– Палестинцы и финикияне старались не ссориться друг с другом. Пятьсот лет тому назад тирский царь Хирам помог царю Соломону построить в Ирушалеме храм Яхве – отправил туда корабли с ценной древесиной. Оба правителя обменивались искусными плотниками и камнетесами… А два века спустя Финикии пришлось объединиться с Палестиной и Египтом для отражения нашествия ассирийцев… Ассирийцы терзали побережье Финикийского моря сто тридцать лет… Сидон был ими полностью разрушен. Тир расположен на двух островах, поэтому ассирийский царь Асархаддон не смог сразу его захватить. Однако Тиру все-таки пришлось сдаться после того, как пал Египет… Через семьдесят пять лет царь Вавилонии Навуходоносор захватил столицу Ассирии, Ниневию. Ассирийская империя перестала существовать… Двадцать пять лет спустя Навуходоносор уже стоял перед воротами Ирушалема. Еще через тринадцать лет Тир, теперь главный город Финикии, снова пал, но теперь под ударами вавилонской армии…

Разговор прервался, когда в андрон тенью скользнул Эвангел. Заменив почти пустую ольпу новой, слуга так же тихо вышел. Перикл разлил вино по канфарам.

Собеседники выпили.

Первый стратег снова заговорил:

– Финикия потеряла независимость, хотя ей удалось сохранить мощный флот. Поэтому персидские правители использовали его в войнах против эллинов. Начиная с Дария… Ну, это тебе известно…

Геродот ворчливо заметил:

– Финикийские навклеры всегда клацали зубами в Эгейском море при виде наших кораблей. Мы им, видите ли, торговать мешаем… А в Саламинском сражении финикийской эскадрой командовали сидонянин Тетрамнест, тириец Маттен и арвадец Мербал.

Подтвердив свое согласие с галикарнасцем выразительной мимикой, Перикл продолжил:

– Главным городом Финикии на сегодняшний момент считается Сидон. Хотя его дважды разрушали захватчики. Но оба раза он был восстановлен уцелевшими после резни жителями… Климат на побережье жаркий, при этом влажный. Зима мягкая, снег выпадает только высоко в горах… Пахотной земли мало, потому что почти вся местность скалистая. Зато хорошо растут оливы и виноград… Хребты Ливан и Антиливан поросли кедром, пихтой, елью… В долине Амка[37], которая расположена между этими хребтами, лето жаркое и сухое, а зима холодная и суровая… Но именно там больше всего кипарисовых лесов. Через эту долину проходит караванный путь из Тадмора[38] в Египет…

Разломив головку сыра, Перикл предложил половину Геродоту.

Свой кусок надкусил и, прожевывая сыр, небрежным тоном заметил:

– Финикийские города разбогатели на торговле древесиной… Хотя сейчас лесорубы везут бревна только в Библ. Сидон перешел на торговлю стеклянными изделиями, а Тир стал главным производителем пурпурной краски из секрета раковин-иглянок. Тирийцы называют их мурексами… В общем, жируют финикияне.

Первый стратег в задумчивости потер переносицу большим и указательным пальцами правой руки.

Заканчивая обзор, добавил:

– Ну, что еще… Да… Мы для них не эллины, а ионийцы, вернее – яваны. Фактории есть в устье Тифона[39]. Вот афинских клерухий[40] и поселений наемников там точно нет. Гостеприимцев из местных жителей тоже не имеется, так что рассчитывать тебе придется только на свои собственные силы… Общины эллинов наверняка должны быть в городах Месопотамии. Но в каких именно – не знаю… Постоялые дворы у финикиян называются по-персидски ханами. Можно останавливаться не в них, а на почтовых станциях, где персидские хангары меняют лошадей. Хотя тебе, наверное, лучше не светиться в таких местах. Вот, возьми…

Перикл протянул Геродоту массивную золотую печатку-сфрагис. На камее из красной яшмы бегущий гемеродром держал перед собой факел. Над головой гонца буквы складывались в выпуклую надпись: «Афины».

Потом назидательным тоном заявил:

– Ты там это… Особенно не усердствуй в факториях. Твоя главная задача – слушать и смотреть. Искать скрытые подходы к крепостям, отмечать на карте военные дороги, изучать снаряжение воинов, знакомиться с тактикой ведения боя. А торговля – это дело второстепенное, лишь для отвода глаз… И помни: жители этих стран у себя дома, а ты – нет, так что лишний раз не нарывайся.

Снова, как и год назад, Геродот спросил:

– Когда плыть?

В ответ услышал именно то, что ожидал:

– Чем раньше, тем лучше.

Взошли Плеяды.

Смоковницы покрылись молодой листвой. Виноделы торопились подрезать вызревающие лозы. Завизжало железо серпов под точилом – по всей Аттике наступила пора жатвы озимых. Те, кто уже успел убрать озимую солому с делянок, сразу приступали к вспашке земли и посеву яровых.

Пока бедняк налегал на рукоятку сохи, жена хворостиной подгоняла вола. Сзади подросший сын мотыгой заваливал семена черноземом. Зажиточный эллин для такой работы заранее покупал рабыню с ребенком. На фоне утренней зари в полях чернели фигуры голых людей, размашисто разбивавших комья вспаханной земли колотушкой.

Ласточки еще в антестерионе[41] обжили старые гнезда под карнизами черепичных крыш. И теперь оттуда доносился требовательный писк птенцов. Над глинистыми обрывами Кефиса метался сокол-чеглок, гоняясь за стрижами.

Рассвет расправлял розовые крылья над закрытыми от штормов рейдами гаваней Пирея: Канфара, Зеи и Мунихии. Чайки срывались со скал, чтобы покачаться на волнах залива, а потом летели кормиться к островку Пситталия, где на прогретом солнцем мелководье всегда зависают стайки бычков.

Трудовой люд Пирея начал вкалывать еще до рассвета. В окутанной дымом кузне дробью колотили молоты. К складам для такелажа тянулись подводы с пенькой и парусиной.

В столярных мастерских на полу уже скопились изрядные кучи стружек. Казначеи возле приемных площадок бренчали серебряными статерами, расплачиваясь с поставщиками.

Из дока Зеи корабельщики спускали по стапельным помостам отремонтированную и заново провощенную триеру. Надраенный до блеска таран вспорол кабаньими клыками мутную воду Саронического залива. Свежий пеньковый такелаж пах горячей смолой и жженой травой.

От храма Артемиды к источнику Зеи потянулась вереница гиеродулов с гидрией[42] на плече. На шее первого раба висел кожаный шнурок с ключом от замка, который запирал тяжелую цепь нимфея от праздного люда.

Из-за Саламина прилетели первые порывы приносящего тепло западного Зефира, который разметал по причалам запах серы, дегтя и битума. Вымпелы на замерших в гаванях кораблях рвались с флагштоков, словно хотели унестись в безгранично пустое небо.

Но нашлись в Пирее и дармоеды. Из пещер Мунихия вылезало заспанное отребье: нищие, дешевые уличные порнаи, беглые рабы, бездомные ветераны, скрывающиеся от кредиторов должники…

Голодранцы расходились по гаваням Пирея в надежде найти хоть какую-то работу, а если повезет, поживиться гнилыми фруктами на Дейгме. Причем все отлично знали, в какой из триттий нищим подают милостыню, а в какой могут и морду набить.

Заслышав сигнал трубы глашатая Совета Пятисот, они бежали прочь, подальше в глухие бухты. Прятались среди развалин старых домов, в заброшенных погребах и сырых гротах, лишь бы не попадаться на глаза стражам порядка, рабам-токсотам, уже растягивающим вокруг места собрания красные канаты.

К лечебной купальне при храме героя Серанга спускались хворые и калеки, чтобы промыть раны или просто прополоскать горло святой водой источника.

Ранние паломники уже возложили к алтарю Аполлона Апотропея дары: вязанки дров, мешочки с благовониями, гирлянды из весенних цветов, лавровые венки, медовые лепешки, домашнее печенье… Невесты посвящали богу локоны своих кудрей перед свадьбой. Новоиспеченные эфебы дарили ему обрезанные при первой стрижке волосы.

Родственники душевнобольных после принесения очистительной жертвы Аполлону опускали в бассейн с чистой морской водой еще горячую алтарную головню. Окропив святой водой своих безумных домочадцев, они тут же окуривали их серой и ладаном. Потом бережно уводили домой.

В Зейской гавани дворники подметали землю вокруг дождевых цистерн перед полуденным судилищем, когда судьи рассядутся на каменных скамьях, чтобы вынести приговор убийце.

Обвиняемый, которому из-за тяжести преступления запрещено ступать на землю Аттики, будет ожидать решения своей судьбы в лодке под охраной вооруженных дубинками скифских рабов.

Лемб Харисия тихо терся об измочаленный кранец[43], как молочный теленок о бок коровы. Всевидящее око на скуле, изрядно изъеденное соленой морской водой за осеннюю навигацию, вперилось в обросшие ракушками квадры, будто видавший виды корабль из зависти не хотел смотреть на спущенных со стапелей свежеструганных собратьев.

Сам мореход допивал красное библинское на причале Афродезиона. Толпа сопровождавших Перикла портовых распорядителей-эпимелетов, таможенных элименов и пританов[44] Совета Пятисот стояла в стороне, не вмешиваясь в разговор Первого стратега с друзьями.

– Ничего не забыл? – спросил Перикл Геродота.

Тот безмятежно махнул рукой:

– Поздно проверять, все пожитки на борту… Самое важное – подорожная – здесь. – Он похлопал рукой по груди, где под хитоном угадывались очертания небольшого сосуда. – Сундук с тремя талантами серебра в трюме.

Первый стратег посмотрел на Харисия:

– Солониной запасся?

Перикл сейчас был похож на заботливого отца, который собирает сыновей в ополчение. Даже если морской купеческий поход сильно отличается от сухопутного военного анабасиса, плаванье по враждебным для Афин водам всегда опасно для жизни.

Однако поставить во главе торговой флотилии триеру с воинами-эпибатами, как он сделал, снаряжая Геродота в Египет, в этот раз Первый стратег не мог. Поэтому тревожился.

– До Родоса точно хватит, – заверил Перикла мореход Харисий. – Свежую воду возьмем на Наксосе… От Родоса пойдем вереницей вдоль берегов Ликии, Памфилии и Киликии. Путь испытанный, намоленный, проверенный… Даже если остальные корабли разбредутся по торговым гаваням, я не пропаду. Знаю, где можно бросить якорь, а куда лучше не соваться. Есть знакомства и в портах, и среди пиратов… Если что, Геродот деньгами поможет, откупимся.

Галикарнасец кивнул.

Харисий закончил краткое описание маршрута:

– В Киликийском проливе торговых кораблей не меньше, чем в Сароническом заливе, потому что все купцы рано или поздно плывут на Кипр за медью. Так что до самого Тарса мы будем на виду и в хорошей компании… Ну а от Тарса до Библа рукой подать, за день проскочим.

После этих слов мореход, которому хмель ударил в голову, положил руку на плечо Первому стратегу. Пританы при этом жесте напряглись, однако Перикл движением бровей приказал им не двигаться с места.

– На Наксос не надо… – заметил Первый стратег. – Ненадежное место, не советую… Ты говорил, что один из купцов плывет с вами за паросским мрамором. Вот на Паросе и наберете воды… Ключей там много.

Харисий прислушался к совету:

– Хорошо… Обсужу это с навклерами на первой же стоянке.

Подумав, добавил:

– Когда соберемся в храме Посейдона на Теносе… Как раз к дню Посейдона хотим туда добраться. На покупку в жертву белого коня мы уже скинулись.

Перикл махнул рукой стоявшим группой мореходам остальных торговых кораблей флотилии. Те тихо переговаривались, ожидая команды к отплытию. Увидев знак, они быстро направились к своим лембам.

Первый стратег широко раскрыл объятия:

– Ну, пора прощаться.

Друзья обнялись.

Перикл слегка, вроде как по-товарищески, двинул Геродота кулаком в грудь:

– Ты давай держись там… В пекло не лезь, без надобности не рискуй. И повнимательней будь, смотри по сторонам, не повторяй лидийскую ошибку. Кому попало не доверяйся, как в Египте… Да ты и сам знаешь… Все, до встречи… Попутных вам Этесий!

Вскоре гавань осталась позади.

Лысая верхушка холма Ликабетт еще долго виднелась на фоне покрытых лесом Пантеликонских гор. Но стоило флотилии обогнуть мыс Зостер, как холм скрылся за Гиметтским хребтом, богатым не только мрамором, но также тимьяном и медоносами.

Геродот знал, что в травостое на северном склоне хребта притаились статуи Зевса Гиметтского и Зевса Омбрия, а неподалеку весна сейчас засыпает липовым цветом статую Аполлона Проопсия. Однако побывать там ему пока что не пришлось.

Завидев среди скал белоснежный портик храма Аполлона Зостера, Харисий пролил за борт немного вина из меха, в то время как матросы произнесли охранную молитву.

Теперь по левому борту простирались земли Эрехтейской филы[45]. Справа остался остров Фабра, а впереди уже виднелся маленький скалистый Ослиный остров.

Геродот уважительно посмотрел на прибрежный город Анафлист, расположенный вблизи мыса Колиада. К этому неприветливому безлесному куску суши почти тридцать лет назад течение прибило обломки триер, потопленных в Саламинской битве. В том числе и афинских. Не имея возможности похоронить тела соотечественников, жители города воздали почести останкам их кораблей.

Когда Харисий совершил возлияние в память о погибших моряках, галикарнасец поклонился морю. Ему вдруг вспомнилось очень давнее пророчество прорицателя Лисистрата, гласившее: «Колиадские жены ячмень будут жарить на веслах». Красиво сказал тогда афинянин, но непонятно. А понятным оно стало лишь после морского сражения при Саламине.

От бывалых моряков Геродот слышал, что гавань Анафлиста всегда полна кораблями. Паломники плывут сюда, чтобы совершить жертвоприношение в храме Афродиты Колиады, а также в святилище богинь Генетиллид и на алтаре Пана.

В обратный путь к Пирею отправляются лембы, нагруженные мешками с отличной гончарной глиной, необработанными смарагдами, да еще знаменитой золотистой краской силь.

За Лаврийскими горами показался мыс Суний. В который уже раз Геродот восхитился прекрасным видом с борта корабля на храм Посейдона в окружении священной сосновой рощи.

При виде утесистого и пустынного острова Елены в памяти галикарнасца всплыли строки из «Илиады», в которых Александр признается Елене в любви:

Подгоняемый Этесиями, лемб Харисия плыл на юго-восток, покрывая за день до семисот стадиев. Ночью ветер немного стихал, однако корабль успевал к рассвету пройти еще не меньше шестисот стадиев.

От острова Крит Харисий повернул строго на восток. Ветер теперь бил в левый борт, отчего лембу приходилось рыскать по Критскому морю галсами, существенно сбавив при этом скорость хода.

Геродот ожидал высадки на финикийский берег с щемящим сердце волнением. Он думал о том, что ему предстоит очень опасное и в то же время самое интересное путешествие всей его жизни.

Тир, Ирушалем, Дамаск, Вавилон… Названия древних городов постоянно звучали в разноязыкой толпе на рынках Афин и Пирея. Когда он произносил их сейчас, вглядываясь в перламутровую даль моря, ему вспоминались хитрый с прищуром взгляд финикиян, обманчиво-грустные глаза палестинцев, покрытые синей татуировкой лица арабов, вьющиеся кольцами намасленные бороды арамеев. И вот скоро ему предстоит встретиться с этими людьми на их родной земле…

На восьмой день плаванья, когда корабль находился уже в Карпафийском море[47], погода внезапно испортилась. Прохладные северные Этесии сменились по-настоящему пронизывающим северо-восточным Бореем.

Небо затянуло тучами, волны заходили ходуном. Чайки пропали из виду, укрывшись от бури на безопасных рифах Южных Спорад. Зато белоснежные альбатросы и чернокрылые буревестники вылетели на охоту за кальмарами, медузами и песчаными угрями.

Харисий стоял на полубаке, вцепившись в натянутый, словно струна, мачтовый трос. Мореход хмурился, ему не нравилось, как лемб рыскает между гребнями, вздрагивая от боковых ударов. Создавалось впечатление, будто ветер постоянно меняет направление.

Этот сумасшедший хоровод не сулил флотилии ничего хорошего. Увидев, что на головном корабле убирают парус, Харисий приказал боцману-келейсту Леократу и двум матросам сделать то же самое.

Геродот, который вылез из трюма, где проверял, не побились ли амфоры с гиметтским медом, тоже взялся за фал. Вскоре парус был притянут к верхнему рею и схвачен сезнями[48].

Лемб перестал крениться на подветренную сторону, однако Харисий продолжал ворочать обоими рулевыми веслами, удерживая его носом к волне.

Теперь корабль дрейфовал в непредсказуемом направлении. Леократ плотнее стянул натянутый между бортами кожаный навес, чтобы вода не заливала трюм.

Стало совсем темно. Валы шли один за другим. То расступались, открывая мрачную черную бездну, то сжимались, словно челюсти левиафана. Ветер срывал с гребней белую пену.

Когда он стал стихать, хлынул косой холодный дождь. Геродот, Харисий и Леократ укрылись под крышей носовой рубки. Размокшая сыромять натянулась на жердях, словно барабанная мембрана, однако плохо зашнурованный полог пропускал и ветер, и брызги. Матросы залезли с головой под сложенный на полуюте запасной парус.

Свинцовые облака повисли над самой водой. Казалось, будто Зевс мечет перуны и грохочет громом со всех сторон. Запахнув гиматии, путники со страхом ожидали окончания шторма.

Леократ бормотал молитву, целуя фигурку Ахилла. Келейст происходил из Ольвии Понтийской, неоднократно участвовал в Панэллинских играх на Ахилловом Дроме, поэтому почитал героя как покровителя моряков.

Харисий сидел молча с остановившимся взглядом. Видимо, тоже читал молитву Зевсу или Посейдону, только про себя. Геродот, с бледным лицом, мокрый и продрогший, обращался ко всем двенадцати олимпийцам сразу. Он махнул рукой и на товар, и на казенное серебро, лишь бы остаться в живых.

Эллины просидели в рубке до рассвета. Плотно прижавшись друг к другу, то проваливаясь в дрему, то просыпаясь от тряски и холода. Со страхом ожидая, что вот-вот мачта сломается и рухнет им на голову.

В ночном мраке подсвеченные луной гребни волн сверкали, словно омытые дождем самородки в отвалах Лаврийских копей. Тускло, таинственно, зловеще.

Буря улеглась так же внезапно, как и началась. Снова послышались похожие на пронзительный смех крики чаек. Харисий был доволен собой, потому что корабль выдержал удары стихии только благодаря тому, что доски обшивки были предусмотрительно скреплены металлическими нагелями.

Мачта и парус остались на месте. Однако несколько амфор, несмотря на то, что еще в Пирее Геродот обложил их войлоком, от сильной качки треснули. Когда галикарнасец расшнуровал навес, на него пахнуло густым травяным духом. Мед растекся по днищу, смешавшись с набравшейся за ночь морской водой. Под ногами болталась густая липкая патока.

Но на этом злоключения путешественников не закончились. Харисий, теперь уже в растерянности, стоял рядом с рубкой, вглядываясь в закрытое облаками небо. Он безуспешно пытался сквозь косматую серую пелену различить хотя бы одно утреннее созвездие.

Потом мореход посмотрел по сторонам. Не увидев на горизонте ни единого паруса, он понял, что непогода разметала флотилию по Карпафийскому морю. Теперь корабль плыл по чужим водам в полном одиночестве.

Утром третьего дня после бури на горизонте выросла какая-то гора. Харисий долго и подозрительно вглядывался в нее, а потом недовольно мотнул головой:

– Это точно не Крит, не Кипр и не Финикия.

– А что? – с потерянным выражением на лице спросил Геродот.

– Если нас отнесло на запад, то все, что угодно. Я В Критском море ни одного порта не знаю. Там и суши-то нет, одни безымянные рифы, – удрученно пробормотал мореход. – До самого Мелите[49] голое, пустое море… А если на юг, тогда это Египет… Но вот с какой стороны – непонятно. До Каноба[50] еще далеко, до Карт-Хадашта[51] тем более. Так в этих портах и гор никаких нет…

– Я знаю, – неожиданно заявил Леократ, – это гора Касий! Когда будем ближе, то увидим храм Зевса Касия. Западнее мыса расположен город Пелусий[52]. До него от горы стадий триста будет… Как раз отсюда и начинается Египет. Я здесь бывал раньше… Правда, мы плыли от Кипра на юг вдоль финикийского побережья. Но гора со всех сторон выглядит одинаково.

– Так вот куда нас занесло… – задумчиво пробормотал Харисий. – В Пелусийское море.

Шумно выдохнув, он улыбнулся:

– Пусть так! Зато живы!

И с размаху хлопнул стоявшего рядом Геродота по плечу.

Вскоре среди скал действительно показался белый портик святилища. Со всех сторон к самому восточному египетскому порту приближались большие морские корабли.

Одни под парусом, другие на весельном ходу. Между мысом и молом сновали знакомые галикарнасцу лодки – остроносые барисы, нуггары с косым треугольным парусом, плоты из связок папируса…

Так же, как и год назад в Канобе, люди с кожей цвета оливкового масла надрывали горло, пытаясь продать истощенным за долгий переход морякам свежую питьевую воду и еду.

У Геродота защемило сердце. Ему казалось невероятным, что судьба снова забросила его в страну гигантских пирамид, островерхих обелисков, покрытых иероглифами и барельефами пилонов, таинственных храмов, мрачных погребальных мастаб… Страну испепеляющего летнего зноя.

«Тасуэи… – с тоской подумал он. – Где ты, моя зеленоглазая жрица?»

А потом сам себе ответил: «Неважно… Все равно нам не суждено встретиться».

452-й год до н. э.

Пелусий, Аскалон[53], Ака[54], Тир

Причалив в торговой части порта, Харисий объявил день отдыха.

После измотавшего и корабль, и команду шторма ясное безоблачное небо над головой казалось даром богов, а возможность ходить по устойчивой под ногами земле доставляла телу физическую радость.

Путники сразу направились к портовому рынку. Истосковавшиеся по горячей еде эллины первым делом отыскали съестные ряды. От исходившего из этой части рынка вкусного запаха у Геродота засосало под ложечкой.

Харисий оставил без внимания зелень, фрукты и орехи. Этим добром не насытишься, а овощи так еще и сварить надо. Зато смело направился к мясному ряду, где в тени навесов из листьев пальмы дум с крюков свисали тушки освежёванных зайцев, копченые свиные головы, окорока, бараньи ребра, ощипанная птица…

Стоило матросам увидеть стоявший на огне котел, от которого исходил сильный чесночный дух, как они заявили, что тушенные с бараниной бобы – это предел мечтаний, поэтому дальше можно не искать.

Для себя и двух друзей Геродот потратился на жареного в углях гуся. Продавец вытащил покрытую горячим пеплом, подернутую дымком тушку из кострища палочками, а затем изрубил ее на куски мясницким топором на плахе.

Приняв от египтянина завернутую в пальмовые листья и ароматно пахнущую снедь, галикарнасец пошел на запах горелого зерна. Через несколько шагов он увидел усеченный глиняный конус высотой в пару локтей, из вершины которого, словно из жерла вулкана, вырывались языки пламени. В черном дыму хороводом кружились искры. К закопченным бокам очага белыми и коричневыми наростами прилипли булки.

Пекарь месил тесто в терракотовом чане, в то время как рядом с очагом рабыня растирала зерно. Совсем молодая эфиопка, почти девчонка, в одной набедренной повязке стояла на коленях перед каменной ступой, толкая взад-вперед прямоугольный кусок известняка.

Скрученная в жгут на поясе и между ног ткань полностью открывала упругие ягодицы. Черное тело лоснилось, с шеи между торчащих холмиков грудей стекала струйка пота.

Кожа на гладко обритой голове рабыни бугрилась шрамами, однако ритуальное уродство не показалось галикарнасцу безобразным. Белые зубы закусили фиолетовую губу от напряжения.

Эфиопка двигалась с грацией пантеры. Геродот поймал себя на мысли о том, что ему нравится смотреть на девчонку. Он вдруг представил себя стоящим за ее бедрами на коленях и почувствовал, как тело привычно отозвалось…

Усилием воли прогнав наваждение, галикарнасец повернулся к пекарю, чтобы купить хлеба. Но когда узнал цену, то досадливо скривился, а потом показал рукой на остывшее кострище, зная по опыту, что испеченные в золе лепешки стоят дешевле.

Каждому досталось по одной лепешке. Перед тем как передать хлеб с мясом Харисию и Леократу, Геродот обтер еду пучком травы от золы. Жевали, сидя на корточках. По очереди отхлебывали теплое пиво из кувшина.

На радостях, что удалось выжить в бурю и пристать к суше, путники решили перепробовать все сорта пива. Геродоту понравилось каппадокийское пиво Кеде. Харисий выбрал темное египетское пиво из молотого ячменя, который местные торговцы называли «зернами Верхнего Египта». Леократ нахваливал светлое Пелусийское пиво. Матросы глушили пахнущее, как вино, пиво из палестинского Зифа на основе размоченного в воде и забродившего печеного хлеба.

Некоторое время спустя нетвердо стоявший на ногах Геродот оставил друзей и матросов дремать в тени огромного чана для засолки рыбы, а сам отправился самостоятельно бродить по рынку. Пропотевшая головная повязка неприятно коробилась на лбу, тогда он ее сорвал.

После выпитого ему казалось, что он может свернуть горы.

«Отдых отдыхом, – самонадеянно решил галикарнасец, – но я, вообще-то, на работе. Сейчас я этим торгашам покажу, как посланники народа Афин решают вопросы».

Облегчиться после выпитого не меньше двух хеников[55] пива удалось у страшно вонявшей отхожей ямы. Над клоакой колыхалась завеса из тысяч зеленых мух. Густое назойливое жужжание вызывало у Геродота отвращение.

Он хотел зажать нос, но ему пришлось одной рукой задрать хитон, а другой оттянуть в паху зому[56]. Тугая желтая струя зашлепала по поверхности смрадного болота. Через мгновение невыносимая вонь отступила перед охватившим его наслаждением.

Вскоре галикарнасец вышел к торговым складам – эмпориям. Накатили привычные звуки швартовки, погрузки и разгрузки вперемешку с гомоном поденщиков, ревом ослов, скрипом такелажа…

Наконец, он увидел то, что искал – уставленную конными волокушами площадь, а за ней тянувшиеся вдоль причалов до самого мола штабеля строевого леса.

Когда штабелевщики баграми цепляли отобранное бревно, раздавался предупреждающий крик: «Берегись!» Бревно, кренясь и подпрыгивая, катилось по откосу, а в самом низу с громким глухим стуком ударялось о вбитый в землю базальтовый бык.

Поджидавшие внизу поденщики отскакивали в стороны, но тут же возвращались к штабелю, чтобы ловко оттащить бревно к поджидавшей груз волокуше. Утрамбованная вокруг быков глина была усыпана кусками ободранной коры.

Длиннорогие египетские волы обреченно ждали, когда поденщики уложат бревно на волокушу. Взмах бича – и вот они уже тащат волокушу к речному причалу, где ее поджидает грузовой барис.

«Все правильно, – довольно подумал галикарнасец, – из Библа в Пелусий везут кедр, кипарисы и ель, а обратно папирус. После разгрузки корабль сразу берет на борт новый товар, чтобы не возвращаться порожняком… Значит, папирус должен быть где-то рядом».

Опасливо косясь на штабеля кругляка и пиловочника, Геродот шел дальше, пока не увидел уложенные друг на друга пачки папирусных листов. В отличие от груд бревен, кипы папируса были правильной формы. Каждая кипа отделялась от соседней узким коридором.

Здесь тоже царила рабочая обстановка. По длинным лестницам сновали грузчики, втаскивая наверх товар. У каждого со лба на спину свисали две кожаные петли, охватывая крест-накрест пачку папируса. Принимающий киповщик цеплял пачку крюком из-за спины грузчика, чтобы ловким движением выдернуть ее наверх.

Бригадир ходил по плоскому верху кипы и придирчиво следил за тем, чтобы строгие линии ряда не нарушались. Время от времени от прикладывал к стенке длинную плоскую палку и, если только что уложенная пачка выпирала из кипы, приказывал ее переложить.

Задрав голову, Геродот спросил, где можно найти эпимелета. Египтянин на плохом ионийском койнэ переспросил, кто ему нужен, а когда галикарнасец подробно объяснил, что ищет портового распорядителя, махнул рукой в конец коридора.

За то время, что он искал грузовой причал, пивное похмелье от бьющего в лицо морского ветра стало проходить. Но пьяный кураж все еще давал о себе знать.

Раздвинув парусиновую завесу, Геродот вошел в сколоченную из жердей бытовку. За складным столиком он увидел египтянина в каласирисе с короткими рукавами и парике. И с таким морщинистым лицом, будто бог Хнум еще только учился гончарному ремеслу, когда лепил этого человека.

– Хайре! – бодро сказал галикарнасец.

Портовый распорядитель, привыкший к тому, что мореходы и купцы из Эллады не говорят по-египетски, спокойно ответил таким же приветствием.

Потом без обиняков спросил:

– Что хочешь?

Геродот пока не решил, какую роль будет разыгрывать. Но охвативший его хмельной азарт придавал его действиям беспечную удаль. В Пелусий он попал не по замыслу Перикла, а по необъяснимой затее Мойр. Если брать еще выше, так и по воле всемогущего Рока. А если принять во внимание, что Посейдон сберег корабль во время шторма… Получается, он – любимец богов. Ну, так вперед!

Поэтому его лицо озарилось улыбкой, в которой даже неопытный собеседник заподозрил бы прямой умысел, в то время как искушенный магистрат легко распознает наглую безнаказанность.

Мешочек с афинским серебром в руке галикарнасца призывно позвякивал.

Голос прозвучал требовательно:

– Список купцов, которые поставляют в порт библос[57]. Имена, названия кораблей, где остановились в Пелусии… Все, что знаешь.

Он намеренно назвал папирус принятым среди купцов ойкумены профессиональным названием, чтобы заявить о себе как об оптовом покупателе. Портовый распорядитель должен почувствовать: афинянин пришел с серьезными намерениями и не собирается уходить с пустыми руками.

Однако египтянин оказался тертым калачом и от прямого ответа уклонился:

– Я ничего не знаю… Мое дело – следить за порядком в порту, обеспечить продавца торговым местом, принять плату за хранение товара… По пелусийскому руслу много поставщиков приплывает. Все они первым делом отмечаются у Табнита, у нас так заведено… Мне купец приносит остракон[58] от Табнита, а я в обмен даю ему тессеру с номером места… За именами иди к Табниту.

Он показал рукой на стеллаж из стеблей тростника, где в ячейках лежали стопки керамических черепков, исписанных крючковатыми финикийскими буквами.

– Кто такой Табнит? – не отставал Геродот, потряхивая кошелем из черной юфти.

Египтянин заинтересованно покосился на золотой сфрагис на пальце гостя с изображением бегущего гонца и надписью «Афины». А тот его и не прятал, наоборот, демонстративно выбивал дробь по мошне.

Чтобы отделаться от навязчивого эллина, пришлось сказать правду:

– Глава финикийской общины Пелусия… «Руббайон» на их языке… Короче, «начальник»… Он всех местных поставщиков папируса знает, потому что без его ведома не заключается ни одна сделка в порту с участием финикиян.

– Где его найти? – примирительным тоном спросил Геродот.

Когда египтянин объяснил, гость снова растянул рот в улыбке не то бесстыжего уличного сутенера, не то циничного и прижимистого восточного ростовщика – трапезита.

Перед тем как уйти, галикарнасец ловко выстрелил серебряной монетой, а египтянин так же ловко ее поймал. Того, как он подозрительно сдавил ее гнилыми зубами, Геродот уже не увидел.

Дом Табнита находился рядом с болотом Барафр. Время паводка ахет еще не наступило, поэтому топь сильно воняла подсохшим илом, а белые египетские цапли, не теряя времени даром, долбили в вязкой зеленой слякоти все, что шевелится.

Домашний раб провел Геродота по тенистой садовой аллее из персиковых деревьев к террасе. Между распахнутыми ставнями маленьких окон выстроились цветочные горшки с полураскрытыми желтыми цветками бальзамина.

С плоской крыши свешивались нити вьюнков. Резная дверь пряталась между финиковой пальмой и сикоморой. Галикарнасец разулся в прихожей, после чего прошел в андрон хозяина.

Обложенный подушками финикиянин полусидел на ковре. Возле его ног расположилась девушка, одетая только в разноцветный воротник усех и бронзовые браслеты на запястьях и лодыжках. Из-под блестящих нитей бисера свисали полные груди с большими черными сосками.

Похожий на высокий головной убор парик говорил о ливийском происхождении певицы-бакет. Накрашенные красной охрой ногти и густо подведенные глаза подчеркивали ее роль в доме финикиянина, а именно: развлекать руббайона, если ласки жены ему наскучат, а придирки испортят настроение.

Бакет перебирала струны маленькой треугольной арфы, тихо напевая красивым низким голосом. Увидев вошедшего Геродота, Табнит щелчком пальцев отослал певицу.

Оценив афинский фасганон в кожаных ножнах на поясе незнакомца, солидный золотой перстень на пальце и узор в виде меандра на хитоне, хозяин спросил:

– Ты кто?

– Геродот… Вообще-то я с Самоса, но ты можешь считать меня афинянином… Тебе какая разница… – намеренно развязным тоном сказал галикарнасец.

Ему казалось, что выбранный тон разговора с портовым распорядителем обязательно сработает и здесь. Завладевший им дух Диониса призывал смело идти напролом для достижения своих целей.

Табнит помолчал, озадаченный неблаговидным поведением гостя. Оба разглядывали друг друга, пытаясь прочитать во внешности собеседника признаки, из которых, как ткань из пряжи, складываются образ и характер.

Финикиянин сразу отметил несоответствие умного лица гостя бесцеремонному тону обращения. Хорошая осанка, чистая и гладкая кожа стоявшего перед ним молодого мужчины говорили о хорошем здоровье, а значит, и о достойном положении в обществе. В то время как упрямо сжатые губы предупреждали – этот парень себе на уме.

Вот только движения чересчур размашистые и глаза блестят… Поддатый, что ли… Чтобы потянуть время, Табнит отпил из прозрачного кубка гранатового вина шедех.

«Афинянин этот наглец или кто еще… Неважно, – решил он. – Ну, пусть думает, что посланец Афин может открывать ногой любые двери в Пелусии… Сначала разберусь, что ему надо, а выгнать его из дома, я всегда успею».

Геродот видел перед собой побитого годами и излишествами старика с беспощадным лицом. От его глаз не укрылись красные прожилки на горбатом, как у аравийского бедуина, носу из-за чрезмерного увлечения вином, блестящие от употребления меконина глаза, а также хищный изгиб рта человека, который привык повелевать другими, и ухоженные руки сладострастника.

Еще он обратил внимание на два выпрямленных пальца на правой руке руббайона – указательный и средний.

«Признак скрываемого волнения или недовольства», – решил галикарнасец.

Однако здесь Геродот ошибался. Откуда ему было знать, что в детстве Табниту, когда он чистил рыбу на корме рыбачьей лодки, чайка ударом клюва едва не оторвала кисть.

Раны зажили, хотя плохо сросшиеся сухожилия все время держали два пальца в напряжении. Табниту пришлось смириться с тем, что он никогда не сможет услаждать женский слух игрой на танбуре.

Тем не менее с возмужанием он научился услаждать женщин игрой совсем на других инструментах, мягких, податливых, отзывчивых на прикосновения. И вскоре убедился: негнущиеся пальцы в этом деле скорее достоинство, чем недостаток. Да и кисть сохранила хватку, поэтому ранение не мешало ему крепко сжимать рукоять кормила или эфес меча.

Физический недостаток финикиянин компенсировал толстыми золотыми перстнями. Блеск благородного металла заглушал досаду, которую он испытывал каждый раз, когда пальцы его не слушались. Да и самоцветы – светлый берилл и коричневый опал как нельзя лучше подходили к его гетерохромным глазам – серому и карему.

Табнит был жестоким, своевольным, черствым к чужим страданиям человеком. Он с твердой уверенностью полагал, что совесть – не телесный орган, а значит, болеть не может.

Именно таким Геродот и прочитал собеседника.

– Мне без разницы, – ровным тоном произнес финикиянин. – Но раз пришел, говори первым.

– Кто поставляет в Пелусий библос? – напрямик спросил Геродот.

– Тебе зачем? – вопрос Табнита прозвучал спокойно.

В ответе гостя, наоборот, ключом била показная уверенность:

– Я фортегесий афинского Буле… Мне поручено найти поставщиков библоса в Афины.

Финикиянин продолжал выдерживать тон:

– Тогда тебе надо в Библ.

– Там дороже. – Геродот произнес эти слова тоном учителя, который говорит с глуповатым учеником.

Табнит сохранил хладнокровие и на этот раз:

– Ни один египетский купец не согласится на прямые поставки в Афины.

– Это почему? – с деланным удивлением спросил галикарнасец.

Ему было прекрасно известно, что финикияне подмяли под себя вывоз папируса из Египта. Пройдя через руки посредников, ходовой товар из Пелусия оседает в эмпориях финикийского Библа, а уже оттуда доставляется во все порты ойкумены купеческими кораблями.

Финикияне зубами вцепились в торговлю папирусом. На полученную от его перепродажи прибыль разбогатела не одна купеческая семья как в Пелусии, так и в Библе. Сопоставимую прибыль приносила только торговля строевым лесом, стеклом, да еще окрашенными в пурпур тканями.

Однако в крупных городах Финикии – Библе, Тире и Сидоне – свободных мест в цепочке купеческих связей давно нет. Об этом галикарнасца предостерегал Перикл.

Табнит снова потянулся к кубку из горного хрусталя.

Сделав глоток, демонстративно прополоскал рот вином, потом сдержанно бросил:

– Потому что я за это привяжу его к стулу в эмпории… Сначала вырву ногти. А потом отрежу яйца тупым лезвием и вывешу из окна, чтобы их склевали чайки.

В груди Геродота нарастало глухое раздражение. Высказанное равнодушным тоном зверство в обычной обстановке его бы смутило. Но после такого количества пива…

Одурманенное хмельным напитком сознание отказывалось признавать очевидный факт – слишком большие деньги крутятся в торговле библосом, и слишком ревностно финикияне оберегают источник своего баснословного дохода от чужестранцев.

Ему стало понятно, что разговора не получается. И это его только взбесило. Но нарываться на конфликт ему сейчас нельзя. Если даже у персидских властей Пелусия к нему возникнут вопросы, очень важно сослаться на этот разговор с главой финикийских торговых посредников.

Пора было уходить.

– Жаль, – сказал он со злостью в голосе.

Затем развернулся и покинул андрон.

По дороге к своему причалу Геродот привычно пересчитал пятидесятивесельные пентеконтеры с фаравахаром[59] на вымпелах. Грозные боевые корабли финикийской флотилии под персидским флагом замерли в порту, словно гончие псы возле ног хозяина перед началом охоты. Спокойные, но готовые в любой момент понестись вперед по его приказу.

Заметил он и несколько пришвартованных грузовых гиппосов, которые были нагружены амфорами, мешками с зерном, связками вяленой рыбы, а также перетянутыми бечевой кипами сена. Флотилия явно готовилась к дальнему походу, причем в составе войска точно есть кавалерия.

Лемб Харисия, как отдыхающий в стойле конь, прижался скулой к заросшим зеленью каменным квадрам. Геродот окинул его цепким взглядом. На полубаке царит тишина, сходни не спущены, вымпел не поднят.

Галикарнасец понял, что Харисий с командой еще не вернулись с рынка. Тогда он уселся на швартовочную тумбу и просто наблюдал, как чайки пикируют на неосторожно поднявшуюся к поверхности воды барабульку…

«Яван точно не за библосом приходил, – пришел к выводу Табнит, прокручивая в голове беседу со странным гостем. – И вел себя вызывающе. Будто играл заранее подготовленную роль. Вполне возможно, что пьяным заявился специально… Но что у него на уме, пока непонятно… Нужно выяснить…»

Хлопнув в ладоши, руббайон приказал вошедшему слуге прислать Шамаима. Вскоре перед ним в поклоне склонился сикофант – доносчик и порученец для самых грязных дел, к которым глава финикийской диаспоры его привлекал, чтобы не пачкать собственные руки чужой кровью.

Жилистый, юркий финикиянин был одет в длинный желтый хитон из льна. Кривой шрам над верхней губой, крупный мясистый нос, оттопыренные уши – внешность громилы делала его лицо неприятным. При этом колючие бегающие глаза говорили о хватке и сообразительности.

Выслушав хозяина, Шамаим метнулся к выходу из дома и вскоре уже крался за галикарнасцем в сторону порта.

Вечером он пришел с докладом.

Руббайон уставился на него мутными разноцветными глазами.

Потом скупым, но выверенным жестом приказал: «Говори».

– Лемб афинский, господин… – зашипел Шамаим. – Я у эпимелета узнал… Навклер рассказал ему, что их в Пелусий занесло бурей…

– Плыли куда? – нетерпеливо прервал своего порученца Табнит.

– В Губл[60].

– Зачем?

– Говорит, за товаром…

– Сами что везли?

– Мед.

– Сколько их?

– Пятеро… Четыре моряка и этот горлопан… Навклер родом из Галикарнаса. По разговору вроде бы они с афинянином друзья… Я слышал, как навклер называл его Геродотом… Лемб утром уходит в Губл. Стоянка оплачена до рассвета.

– Вели себя как?

– Главный у них – Геродот, навклер работает с ним по уговору… Афинянин и там крик устроил. Орал, что плата за швартовку очень высокая, а Буле спросит с него за каждый обол.

Табнит повернул голову набок и теперь смотрел на своего порученца немигающим карим глазом, словно ястреб на жертву. Выслушав его, он прикрыл веки, как делал всегда, когда принимал важное решение. Шамаим почтительно и терпеливо ждал, когда хозяин заговорит.

«Значит, в Губл… – размышлял финикиянин. – Фортегесий Буле, который выдает себя за настоящего афинянина… На Самосе он родился или еще где, к делу не относится. Важно то, зачем он плывет в Финикию… Мутный тип… Сначала пальцы гнул, а когда я ему отказал, так просто взял и ушел… Похоже, не за этим явился… А вдруг он джасус Перикла? Нужно предупредить Совет старейшин Губла… Если наместнику земель Эбир-Нари доложат о джасусе, которого мы проморгали в Пелусии, а тем более в Губле, жди беды…»

– Вот что… – Табнит огладил короткую седую бороду. – Сядешь на нашу кумбу[61]… Скажешь Абаду, что плывете в Губл. Глаз не спускайте с афинского лемба… В Губле пусть Абад или кто другой из команды следит за Геродотом, а ты найдешь Сакарбаала и передашь ему на словах…

Руббайон еще некоторое время давал указания своему порученцу, потом сунул ему в руку кошель с монетами и махнул кистью:

– Иди.

Поклонившись, Шамаим пропал за вышитой грифонами завесой…

Стоило солнечному скарабею Хепри окрасить далекие хребты Синайских гор в розовый рассветный цвет, а облакам над Египетским морем встряхнуть желтой бахромой, как Пелусийская гавань ожила.

Рыбаки правили лодки к причалу Рыбного рынка. Торговцы фруктами и пресной водой, словно водяные клопы, замельтешили по акватории внешнего рейда, встречая торговые флотилии. Крупные морские корабли торопились на веслах обогнуть мол, чтобы выйти из гавани в открытое море.

В этой суете неприметная финикийская кумба пристроилась в кильватер вереницы купеческих маломеров, вместе с которыми плыл афинский лемб. Флотилию возглавлял сторожевой египетский барис с приподнятым носом и раскрашенной фигурой бога войны Монту на скуле.

Абад распустил простеганный пурпурный парус, а Шамаим с одним из матросов налегали на рулевые весла, обходя черные подводные рифы. Сине-белый парус афинского лемба виднелся вдали на фоне бурой громады Касия. Временами его заслоняли такие же разноцветные полосатые паруса идущих сзади и впереди него кораблей.

За гнилостными пелусийскими болотами последовала не менее гиблая Сербонская топь. А потом берег превратился в бесконечную желтую полосу. Зелень хоры уступила место песчаным гребням дюн, которые убегали вдаль по обширной, но безжизненной Красной земле[62], называемой синайскими бедуинами Пустыней порока, а сирийцами пустыней Шур.

Дюны лизали песчаными языками соленую морскую воду, словно утоляя жажду после ударов безжалостных пустынных ветров-хамсинов. Поросшие полынью, тамариском и солянками барханы тянулись до самого Кадитиса[63].

А далеко на востоке высились размытые дневной дымкой безжизненные хребы Синайских гор. Цвет горных склонов по мере освещения их солнцем становился то красным, то бирюзовым.

На вершинах песчаных холмов изредка появлялись газели. Когда к морю выходила стая гиен или шакалов, с прибрежных кустов срывались воробьиные стайки. Беркуты парили высоко над пересохшими руслами ручьев – вади, выслеживая змей и серых варанов.

Флотилия без остановки миновала палестинские города Риноколуру, Рафию[64] и Кадитис.

Геродот был наслышан о безносых жителях Риноколуры, поэтому днем с интересом разглядывал рыбаков, когда корабль проплывал мимо их лодок. Тем не менее никакого уродства в лицах не заметил.

«Вот на тебе, – думал он. – Когда-то в древности эфиопский царь захватил Египет и изувечил пленникам лица, после чего переселил их на берег моря за болотами. Сколько времени с тех пор утекло, а город до сих пор носит название города „Отрезанных носов“».

Кадитис даже на расстоянии со стороны моря показался Геродоту городом, по размеру сопоставимым с Сардами[65]. Он долго провожал взглядом усыпанные постройками холмы, над которыми в сумерках висело малиновое зарево от уличных факелов.

На рассвете следующего дня показался древний палестинский порт Аскалон, расположенный полукругом на песчаных дюнах под охраной крепостной стены.

Здесь купцы и пришвартовались после проведенной в море ночи, так как только в этом приморском городе имелась пригодная для захода торговых кораблей естественная коралловая гавань.

Геродот знал, что к северу от Аскалона до самых гор Иехуды[66] протянулась плодородная Аскалонская долина, знаменитая своими виноградниками, тутовыми, фиговыми и гранатовыми садами, а также сладчайшим медом и посевами лука.

От Аскалона, считавшегося сердцем края, который египтяне называли землями Захи, начинались два хорошо известных палестинским эллинам караванных тракта.

Дорога благовоний вела в Южную Аравию, к далеким жарким странам: Сабе, Хадрамауту, Катабане и Маину, где добывались касия, ладан, мирра, кинамон, стирак.

Дорога специй уходила к Аравийскому заливу[67], куда прибывали корабли с пряностями из загадочной страны каллатиев и падеев, именуемой этими самыми эллинами Индией.

Высадив в гавани Аскалона нескольких пассажиров с грузом, мореходы позволили командам отдохнуть в городе. Разгоряченные отменным вином и не менее приятными ласками портовых шлюх моряки вернулись к своим кораблям на закате.

Стоило Харисию подняться на палубу, как солнце свалилось за морской горизонт почти мгновенно. Остаток ночи над причалами раздавался отрывистый свист часовых.

Геродот в Аскалоне времени зря не терял. Почти весь день он провел в портовых кабаках, где ему удалось разговорить нескольких местных купцов, торговавших на городском рынке фруктами.

Вечером, несмотря на легкий шум в голове от выпитого вина, галикарнасец привычно разложил на полубаке письменные принадлежности, после чего записал на папирусе все, что узнал днем: «…Затем скифы пошли на Египет. На пути туда в Сирии Палестинской скифов встретил Псамметих, египетский царь, с дарами и просьбами склонил завоевателей не идти дальше. Возвращаясь назад, скифы прибыли в сирийский город Аскалон. Большая часть скифского войска прошла мимо, не причинив городу вреда, и только несколько отсталых воинов разграбили святилище Афродиты Урании. Как я узнал из расспросов, это святилище – самое древнее из всех храмов этой богини. Ведь святилище на Кипре основано выходцами оттуда, как утверждают сами киприоты, а храм в Кифере воздвигли финикияне, жители Сирии Палестинской. Грабителей святилища в Аскалоне и всех их потомков богиня наказала, поразив их навеки „женским“ недугом. И не только сами скифы утверждают такое происхождение их болезни, но и все посещающие Скифию могут видеть страдания так называемых энареев…»

Геродоту стало также известно, что городок Риноколура и есть то самое место на берегу Финикийского моря, где пророк палестинцев Моше вместе со своим многострадальным народом построил пальмовые хижины после бегства из Египта восемьсот лет тому назад. Пересыхающий летом ручей Риноколуру они до сих пор называют Египетской рекой и считают южной границей своего государства.

Однако он решил эти сведения не записывать, так как история о разверзшемся от удара посоха Моше Аравийском заливе показалась ему уж слишком неправдоподобной. Тем более что у рассказчиков не было единого мнения о том, какой именно фараон преследовал палестинцев – Сети, его сын Рамсес или внук Мернептах.

Да и кто такие эти палестинцы, Геродот представлял себе слабо. Он считал, что вся Палестина заселена финикиянами и сирийцами. А какие среди этих народов есть племена, какие между ними существуют различия, каким богам они поклоняются и какие обряды исправляют – так Зевс его знает. У него не было ни времени, ни возможности об этом разузнать.

Шамаим тенью ходил по кабакам за Геродотом. Выпивая по кружке пива в каждом из них, финикиянин к вечеру так набрался, что заснул прямо на лавке в окружении таких же, как он беспечных пропойц. Утром сикофант притащился на пристань, чтобы увидеть, как паруса пелусийской флотилии растворяются в зыбкой пелене над морем.

Абад не скупился на грязные ругательства. Хмурый Шамаим огрызался, что ничего страшного не случилось. Оба знают: афинянин точно плывет в Губл. А там его и искать не надо, он сам выйдет на торговцев папирусом.

От Иопы[68] береговая линия заметно повернула к северу. Геродот с интересом вглядывался в берег в надежде увидеть скалу, к которой, как уверял его Ферекид на одном из симпосиев Кимона, в древности царь Эфиопии Кефей приковал свою дочь Андромеду, чтобы спастись от морского чудовища.

Хотя выказанная мифографом уверенность теперь представлялась ему странной. Проплыв год назад по Египту от Каноба до Сиены, галикарнасец твердо знал: Эфиопия находится к югу от Египта.

Тут нужно применить здравый смысл… Несмотря на значительный подъем прибрежной местности по сравнению с предыдущей песчаной равниной, все же – где Иопа и где Эфиопия.

Неоднократно плававший в этих водах Харисий описал Геродоту озерную область Гадариду, которая простирается от Азота до Иопы. Со слов морехода, в некоторых из этих озер вода по естественным причинам отравлена настолько, что в них не водится ничего живого.

Скот, выпив такой воды, теряет шерсть, а рога и копыта отваливаются сами собой. В других озерах, наоборот, водится рыба, прекрасно подходящая для засолки.

В Гадариде встречаются также дымящиеся вонючие солончаки, из которых египтяне издревле добывали жидкий асфальт для бальзамирования своих покойников.

Еще он рассказал, что в глубине Гадариды зарождается горный хребет Иехуды, который по мере протяжения к северу становится все выше и выше. В подтверждение своих слов мореход указал на одинокую гору в восточном направлении от Иопы.

Берег неожиданно сделался лесистым. В сторону Пелусия потянулись груженные бревнами широкобортные баржи под широким прямоугольным парусом.

Египтяне называли такие вместительные корабли библскими тяжеловозами, эллины гаулами, а финикийские мореходы, давно освоившие морской путь до богатого металлами и самоцветами Таршиша, что возле Геракловых столбов, тартесскими стругами.

Кумбы, тащившие за собой на тросах длинные вереницы плотов, такие легкие и быстрые в одиночном плавании, в качестве буксира казались неповоротливыми и тихоходными. Харисий объяснил слабую тягу кумб тем, что на пути в Египет им приходится бороться с сильным встречным течением.

Над лесом плясали черные нити дыма из куполов для отжига древесного угля. Стоило ветру изменить направление, как кристально чистое небо замутилось, а в нос ударил отчетливый запах гари.

Следующую остановку пелусийская флотилия сделала в Аке. Над Хайфским заливом окаменевшим левиафаном возвышалась гора Кармел. Геродот вспомнил, что в одном из папирусов дельфийской библиотеки эта скала называлась Мысом Зевса. Берег к северу от города снова забугрился желтыми дюнами.

В Аке от флотилии отделились барисы, прибывшие за стекольным песком. Они сразу поплыли к грузовому причалу, в то время как остальные корабли направились в торговую часть гавани. Чтобы пришвартоваться, им пришлось с трудом протискиваться между стоявшими на внешнем рейде финикийскими боевыми пентеконтерами.

Посоветовавшись с Харисием, Геродот решил повнимательнее присмотреться к персидскому флоту. По заверениям морехода задержку в порту всегда можно объяснить внезапно открывшейся течью в обшивке.

Вскоре Харисий вернулся от эпимелета с известием, что Ака считается портом, где собираются купеческие корабли из Египта и Карт-Хадашта для совместного плаванья вдоль Палестины.

Поэтому из Аки почти каждый день выходят флотилии в северный финикийский город Арвад с остановками во всех крупных портах на побережье. А значит, в одиночку плыть до Библа по кишащему пиратами Финикийскому морю им не придется.

Тогда Геродот просто спустился по сходням и уселся на швартовочную тумбу. Грыз фисташки, сплевывая под ноги шелуху. Время от времени равнодушным взглядом поглядывал по сторонам.

Но про себя повторял, чтобы лучше запомнить: «Тридцать мулов, двадцать быков, сотня овец, три сотни паломников…»

Геродот когда-то условился с гиппархом Лигдамида Меноном именовать состав вражеских армии и флота в своих донесениях подставными словами из крестьянского быта.

После неудачного покушения на тирана Галикарнаса фарсалец неожиданно оказался не его верным псом, а связником Кимона. И к тому же опытным разведчиком. Так с тех пор и повелось: конь – это овца, пеший копейщик – это паломник, триаконтера – мул, пентеконтера – бык, сатабам[69] – сотня паломников.

Не остались незамеченными три нагруженных сеном, зерном и вяленой рыбой гиппоса. Пересчитал Геродот и запряженные быками телеги, которые подвезли к причалам бухты корабельных канатов из прочного библоса, рулоны парусины, еловые доски обшивки, связки прочного букового крепежа – шипов, нагелей, втулок, а также штабеля свежеструганных ремонтных наборов из ясеневой древесины, мешки с медными гвоздями, запасные весла из соснового дерева, пихтовые хлысты для реев, якорные камни с торчащими из них дубовыми рогами…

Галикарнасец просидел на пристани до заката. Со стороны он походил не то на скучающего в поисках случайного заработка поденщика, не то на одинокого скитальца, который лениво выбирает в гавани попутный корабль.

Едва солнце закатилось за вершину горы Хар Мерон, как Геродот поднялся по сходням на борт своего лемба. Забравшись в носовую рубку, он плотно задернул занавес, после чего при скудном свете масляной лампы по памяти нацарапал на нескольких глиняных черепках секретные сведения. А когда закончил, туго завязал мешок и поставил поближе к выходу из рубки, чтобы в случае тревоги можно было легко выкинуть его за борт.

Харисию галикарнасец поставил новую задачу:

– Идем в Тир.

– Зачем?

– Возницы на двух подводах оказались эллинами с Кипра. Я по говору понял… Болтуны не учли, что среди портовых зевак тоже могут оказаться эллины, поэтому открыто трепались о чем ни попадя. Так вот… Акская флотилия идет на соединение с тирским военным флотом. Оттуда финикийская армада отправится патрулировать Египетское море. Я этих сволочей всех пересчитаю в Тире… Потом пойдем в Библ. Но из Библа на восток уже без тебя двинусь, так что твоя задача – передать Периклу мое донесение. Я в Библе перепишу все на папирус… Не подкачаешь?

– Сделаем! – уверенно ответил мореход…

Стоя на палубе проплывающей мимо Аки кумбы, Шамаим внимательно вглядывался в акваторию гавани. Казалось, даже раскрашенный карлик-патек на форштевне ищет деревянными глазами афинский лемб. Однако хорошему обзору мешали выстроившиеся в ряд финикийские боевые корабли.

Он ведь хотел пристать для проверки причалов, но Абад в обычной для себя ворчливой манере заявил, что в порт не сунется. Вон у прохода между пентеконтерами жмутся купцы, пытаясь проскочить к пристани. Ты ведь сказал – в Губл, значит, в Губл! Не хватало еще в этой толкотне поломать чужое весло, хлопот потом не оберешься…

Шамаим нехотя согласился. Ему оставалось только проводить удалявшийся берег напряженным взглядом.

«Все в порядке, – успокаивал он себя. – С чего бы это афинянину менять порт назначения… Фортегесий что ищет? Папирус. А значит, здесь ему делать нечего… Зато прямая дорога в Губл»…

От Аки побережье считалось уже финикийским. Геродот знал, что эту многострадальную землю египтяне более тысячи лет назад сначала обложили данью, а потом и подчинили своей власти.

Триста лет спустя по южным областям Финикии прокатилась волна филистимлян, в то время как с севера наседали хетты и амореи. Затем приморскую страну топтали сапоги ассирийцев, вавилонян и, наконец, в нее вторглись персы.

Пелусийская флотилия неторопливо пробиралась вдоль берега.

Когда корабль Харисия поравнялся с городом Экдиппа, галикарнасец наконец увидел знаменитые финикийские кипарисовые рощи. Огромные деревья тянулись вверх не меньше, чем на пятьдесят, а то и на все шестьдесят локтей.

С песчаных сопок приветливо махали разлапистыми ветвями пинии, дубы мощными корнями удерживали ненадежные кромки обрывов от обвала. По светлым скалам двурогого Белого мыса карабкались заросли можжевельника.

А вот кедров и пихт Геродот пока не заметил. Да и откуда этим горным деревьям взяться на пологом берегу Тирской равнины? Их царство находится дальше к северу и выше – на склонах Ливанского и Антиливанского хребтов.

К концу третьего дня плаванья показался Тир. Город рыбаков, моряков и купцов, словно шапка из опят на пне, накрыл два небольших каменистых острова, отделенных от берега проливом шириной около пяти стадиев.

На острове Геракла теснились верфи, сухие доки, башни для засолки рыбы, красильни, а вдоль берега протянулась рыбацкая деревня. Труженики моря: рыбаки, ныряльщики за морскими огурцами, сборщики мурексов, вязальщики сетей, а также корабелы, якорщики и плотники всех мастей ютились в лачугах, кое-как слепленных из кусков белых кораллов, крупных раковин и скальных обломков.

Над пригородными трущобами стелился чад от уличных очагов, стекловаренных печей, смолокурен и коптилен. Протоптанные дорожки сбегали сквозь кусты жимолости к самодельным причалам, завесам из сохнувших на распорках неводов, вонючим кучам распотрошенных мурексов и рыбьей требухи, вытащенным на камни плоскодонкам.

На острове Астарты высился окруженный мощными стенами акрополь Тира. По склонам холма под прикрытием стеновых башен взбирались изящные колоннады святилищ, стройные портики поместий, круглые в основании толосы и строгие пропилеи общественных зданий.

Храм Мелькарта Тирийского приковывал взгляд своей величавой строгостью. Святилища Баала Фасийского и Эшмуна Тирийского казались меньше размером, но при этом выделялись на фоне сложенных из серого доломита построек городского Тира почти снежной белизной.

А вот небольшие часовни братьев Кабиров, бога смерти Решефа, бога мирового порядка и охранителя царских законов Мисора, а также семерых дочерей Эла и Астарты совсем терялись среди высоких многоэтажек с плоскими крышами.

По берегу в тридцати стадиях от пролива, словно зубы дракона, торчали изгаженные бесчисленными поколениями чаек черные обсидиановые скалы, на фоне которых стелы и склепы некрополя, выточенные из податливого для резца ракушечника, казались белыми заплатами.

Гужевая дорога вела в обход печального города мертвых к купеческим складам, выгульным дворам для скота, а также ремесленным мастерским – эргастериям.

От старых домов материкового города Палетира, возведенных несколько тысячелетий назад, остались лишь заброшенные фундаменты, за которые цеплялись кусты скальной розы.

Толстая бронзовая цепь со звеньями шириной в локоть безвольно обвисла на столбах мола, позволяя торговым кораблям с зерном или ремесленным сырьем беспрепятственно заходить в южную Египетскую гавань.

Спустя несколько дней они уходили из Тира, нагруженные драгоценной древесиной, дорогущими пурпурными тканями, стеклянной посудой, а то и кипами библоса. Геродот на глаз измерил длину мола – получалось не меньше четырех стадиев.

Корабль Харисия долго петлял по внешнему рейду, стараясь избежать столкновения с такими же нетерпеливыми морскими скитальцами, как он сам. Кроме того, опасность для него представляли огромные каменные блоки волнореза, о которые с громким плеском билось море.

Броски лемба по гавани прекратились только после того, как Харисий принял на борт элимена портовой таможни, вручившего мореходу тессеру с номером очереди к причалу в обмен на афинское серебро.

Тем не менее борьба за право войти в тирскую гавань на этом не закончилась. Потрепанные штормами, с облезлой краской на скулах и выгоревшим на солнце парусом разномастные торговые корабли старались без очереди протиснуться в проход между боевыми пентеконтерами под персидским флагом.

Мореходы проплывающих борт о борт финикийских кумб, кипрских и афинских лембов, кикладских керкуров, родосских келетов, самосских саменов, палестинских оний, а также египетских барисов орали друг на друга, не стесняясь в выражениях.

Причем понимали друг друга прекрасно, несмотря на то что каждый из них клял соперника на своем родном языке. Келейсты так же неистово бранили гребцов. А прикованные к банкам рабы устало и беззлобно огрызались.

Портовые поденщики быстро разгрузили корабль Харисия. Из ста амфор с медом разбитыми оказались девять. Покупатель нашелся быстро, даже не пришлось искать на рынке.

Разгуливавший по причалу кипрский яван сам спросил, что привезли афиняне. Сунув в пробник палец, он облизал его, сделав вид, будто это не сладчайший мед, а соленый рыбный соус, после чего озвучил свою цену.

Поднаторевший в торговых делах Геродот не соглашался, сердито описывая достоинства товара. Купец досадливо сплевывал и не менее упорно возражал. А когда, наконец спорщики ударили по рукам, от их напускной запальчивости не осталось и следа.

Оставив команду приводить лемб в порядок после долгого плаванья, Геродот отправился бродить по оптовому рынку. Пришлось пообещать Харисию, что он вернется к кораблю еще до заката.

Мореход чувствовал себя в ответе за друга перед Периклом, поэтому настоял на том, чтобы план действий в приморских городах обсуждался совместно.

Геродот соглашался, однако ему не терпелось показать себя в деле. Ведь ему придется действовать самостоятельно во время длительного похода на восток, когда Харисия рядом не будет.

Как и в любом другом порту на перекрестке морских путей, Тир говорил, спорил, кричал, умолял и угрожал на смеси языков со всей ойкумены. Над портовым рынком стоял гул голосов, а в нос неприятно била вонь красилен со стороны острова Геракла.

Тем не менее горожан Тира запах гниющих раковин не смущал. Слишком высокой была плата в богатых полисах Эллады, Египта, Ионии и Карт-Хадашта за вожделенную пурпурную краску, которая кормила едва ли не каждого второго тирийца.

Расхаживая между навесами рыночных рядов, Геродот убедился в том, что Перикл был прав, когда говорил, будто финикияне внешне не похожи на эллинов. Продавцы оказались, как на подбор, высокими, носатыми, с вытянутыми лицами. Волосы у многих курчавились.

«Да и борода здесь, похоже, не в почете, – иронично подумал галикарнасец. – Почти все с бритыми лицами. Под египтян, что ли, косят…»

В толпе о происхождении иноземцев в первую очередь говорили головные уборы: широкополые петасы беотийцев, цветастые повязки-тении милетян, белые головные куфии аравийских бедуинов и сирийцев, льняные платки-клафты или кожаные шапочки египтян, лисьи малахаи невесть как оказавшихся здесь хорасмиев, войлочные кулахи степняков из далекой Скифии…

С женщинами проще, тут не ошибешься. Тир – это портовый город, поэтому девять из десяти женщин точно местные. Финикиянки щеголяли в плиссированных или вышитых цветочными узорами хитонах до колен.

Оголенные запястья и лодыжки синели татуировкой. Почти все тирийки ходили по улице простоволосыми или в платке, завязанном узлом на затылке. Поэтому серьги в ушах были на виду. Так многие еще и ноздрю кокетливо прокололи серебряным кольцом.

Хитон мужчин, наоборот, спадал до самых пят. На голову они нахлобучивали войлочный колпак или морскую шапочку из кожи. Это если волосы короткие, а если длинные – повязывали тению[70].

Чем тириец казался старше, тем больше колец у него было на пальцах, то есть по числу военных походов. Каждый мужчина, независимо от возраста, опирался на посох.

Геродот быстро убедился в том, что одежда в Финикии таких же цветов, как и в Элладе, а именно – разных. Пурпура немного, видно, цены и здесь кусаются. Если кто в пурпуре, так весь к тому же обвешан золотыми украшениями, значит, богатей, денег не считает.

Потом он усмехнулся: «Да что одежда… Главное – нос!»

Галикарнасец подивился дорогой цене за кружку ключевой воды у уличного разносчика, однако вскоре узнал, что питьевая вода в Тире привозная, так как своих колодцев здесь нет.

«Ладно… – практично размышлял Геродот. – Подсчетами займусь, когда посторонних глаз станет поменьше. Сколько в этой толпе персидских доносчиков, одному Аполлону известно… Сначала нужно, чтобы меня запомнили как фортегесия… Сработало в Пелусии, сработает и здесь…»

В грузовой части порта он отыскал штабеля строевого леса. Осмотрев бревна, уверенной походкой зашел в обтянутую парусиной жердяную клеть. Представился портовому распорядителю с лысой, как страусиное яйцо, головой.

Потом деловито поинтересовался:

– Сосновый хлыст откуда?

– Ливанский… Солнечная сторона…

Геродот со знанием дела зацокал языком:

– Такой нам и нужен… Мы раньше брали в Македонии, но Ксеркс сильно проредил тамошние леса, так что теперь надо ждать, пока чапыжник вымахает, а это дело небыстрое… На Понте тоже хороший лес растет… Сосна, ель… Правда, везти далековато, через два моря. К тому же купцы Таврики предпочитают торговать зерном, на круг за такой же вес доход больше получается… С реки Риндак в Вифинии раньше неплохой лес везли, но теперь там Артаксеркс хозяйничает… Ближе всего к Афинам парнасские и эвбейские вырубки, только лес там не ахти какой… Суковатый и занозистый, к тому же влаги сильно боится. Периклу такой не подходит, он за флот радеет… Дуб для наборов возим с Родоса или с Сицилии. В Герейских горах он особенно крепок… Почем товар?

Впечатленный неожиданно профессиональным обзором лесорубного промысла, портовый распорядитель без колебаний выдал афинянину имена нескольких торговцев лесом.

Пообещав непременно с ними связаться, тот поблагодарил тирийца, а затем такой же развязно-уверенной походкой знающего себе цену магистрата покинул клеть.

Стоило ему задернуть за собой завесу в дверном проеме, как он облегченно выдохнул. Пустить пыль в глаза портовому распорядителю у него сейчас получилось.

Но вот если бы тириец вдруг завел разговор о таких тонкостях лесного дела, как твердость древесины, ее сопротивляемость сырости, гниению и червоточине… Или того хуже – начал бы обсуждать коробление различных пород, прямослойность волокон, а то и красоту текстуры… Вот тут бы он и поплыл…

Отметившись в торговых кругах, Геродот решил повторить прием, примененный в Аке – уселся на каменную тумбу и принялся считать боевые корабли в гавани, рассматривать подходившие для разгрузки телеги, прислушиваться к разговорам возниц. Вместо фисташек проголодавшийся разведчик грыз вяленую тиляпию с озера Ям-Киннерет в Палестине.

На закате галикарнасец, как и обещал, вернулся на лемб. Рассказал Харисию о том, что видел и слышал в порту, после чего принялся записывать сведения для Совета Пятисот. Можно было бы утром плыть дальше, однако у него в Тире имелось еще одно дело.

Геродот окинул взглядом величественный Храм Мелькарта, «Царя города», как финикияне уважительно называли бога бури, молнии, дождя, а также покровителя мореходов Баала Шамима.

Он стоял перед священным участком храма, который был огорожен забором из каменных столбов и бронзовых прутьев. Галикарнасец колебался, стоит ли входить под арку портика, потому что не знал – вдруг за ним находится не доступный всем верующим теменос, а закрытая для непосвященных мирян абата.

Однако в арке что-то не видно изображений демонов, которые пугали бы неосторожного чужестранца или предостерегали слишком набожного адепта из местных: сделаешь еще шаг – и мы выпьем твою кровь, порвем твое мясо, перемелем зубами кости…

«Значит, можно пройти», – уверенно решил он.

Посередине священного участка в окружении олив высился алтарь Мелькарта. Покровитель Тира делал шаг вперед, замахиваясь на невидимого противника палицей. Улыбающиеся терракотовые маски постамента безмолвно, но красноречиво призывали адептов не скупиться на подношения.

С выложенного цветной галькой дна небольшого бассейна перед алтарем на галикарнасца сурово смотрело лицо божества с коровьими ушами и рогами на голове.

«И это Мелькарт… Гидротерион для возлияния вином, молоком с медом или водой», – со знанием дела заключил он.

Приблизившись к алтарю, Геродот разглядел в нише высокий конический камень-бетэль, заменяющий статуэтку божества. Такие черные небесные камни ему приходилось видеть и раньше.

Во время своих путешествий он убедился в том, что разные народы с одинаковым почтение относятся к падающим с неба аэролитам, считая их даром богов.

Святилище окружали вкопанные в землю стелы. На одних были вырезаны надписи или цветочный орнамент, на других красовались священные символы: топор, анх, лотос… Геродот удивленно уставился на стелу с изображением атрибута власти фараонов – урея.

Поскольку ямы-ботроса для захоронения вышедшей из употребления утвари и пепла от сожженных подношений он на священном участке не обнаружил, то решил, что эти стелы жрецы как раз возвели, чтобы отметить священные схроны.

Чуть в стороне от алтаря располагался жертвенный стол в окружении невысоких обелисков, каменных домиков, надгробий в виде маленьких тронов, а также сложенных из булыжников пирамидок. Что они обозначают, галикарнасец так и не понял.

После поездки в Египет он терялся в догадках, почему эллины из Навкратиса[71] дали египетским памятникам такие странные названия. Ну, ладно, «обелиск», он хоть действительно похож на вертел – длинный и заостренный. А вот как огромный трехгранный конус стал пирамидой, то есть поминальным пирогом… Пирог тоже пекут горкой, но все-таки… Эх, спросить надо было!

Внимание галикарнасца привлекла каменная часовня над жертвенником – наиск. Конек двускатной крыши был украшен плоским кругом, над которым рогами вверх торчал полумесяц.

Черная от копоти ниша казалась мрачной и таинственной. Среди углей белели остатки костей. Копаться в них он не стал. Оставалось только догадываться, какие именно дары в ней сжигались.

Осмотрев священный участок, Геродот остановился возле пятиступенчатой храмовой лестницы. Сначала пробежался взглядом по фасаду до самого фронтона. Заметил, что по бокам высокого центрального нефа располагались приделы пониже.

Потом начал с интересом разглядывать детали.

Резьба по кедровой облицовке стен изображала сюжеты из жизни бога, а также керубов – крылатых львов с головой человека, голубей, звезды и лунные диски.

Над украшенной зубцами крышей парил такой же, как на часовне, круг с полумесяцем. Только на этот раз священный атрибут отливал матовым желтым цветом. По фризу бежал узор из розеток, а на карнизе сидели голуби, тоже желтые.

Пара толстых колонн на мощных базальтовых цоколях обрамляла узкий портик входа. Геродот подивился их странному цвету. Одна отсвечивала такой же матовой желтизной, другая искрилась в лучах восходящего солнца глубоким зеленым блеском. Ему даже показалось, что обе колонны сделаны не из камня.

Галикарнасец в изумлении открыл рот.

«Неужели золото и смарагды?!» – ошарашенно подумал он.

Потом задрал голову: «Ух ты!.. Божественные символы на крыше тоже из чистого золота! И узор, и птицы… Так вот ты какой, храм Геракла…»

Рассудок галикарнасца отказывался верить в существование подобной невероятной роскоши.

– Эй! – Внезапно раздавшийся окрик на койнэ застал его врасплох. – Ты что хотел?

На верхней ступени лестницы остановился худой бритоголовый человек средних лет в украшеном блестками хитоне и с миртовым венком на голове. Длинные руки финикиянина плетями висели вдоль бедер. Белая ткань хитона складками спускалась с угловатых плеч.

«Жрец», – уверенно решил Геродот.

Гиеродул не осмелился бы так запросто обратиться к посетителю на священном участке. Кроме того, на незнакомце была ритуальная жреческая одежда, а не рабочая набедренная повязка невольника.

Галикарнасец дружелюбно помахал ему рукой. Потом подошел ближе.

– Инкубацию проводите? – спросил он, глядя вверх из-под ладони, чтобы защитить глаза от палящего солнца.

– Поднимайся, – односложно ответил жрец.

Геродот поставил правую ногу на первую ступень с тем, чтобы последний шаг на пятую ступень пришелся на эту же ногу. В Элладе такая уловка считалась хорошим знаком.

В пронаосе галикарнасец остановился.

Он вдруг подумал: «А вдруг сюда не всех пускают… Как, например, в Эрехтейон на Акрополе не пускают дорийцев… Или как дорийцы Пятиградия в Малой Азии не пускают в храм Аполлона Триопийского всех остальных дорийцев… Не вышло бы чего».

Но ту же переборол свою робость: если это так, то жрец должен был предупредить.

Перед входом в храм Геродот разулся. Чуть задержался, рассматривая сюжеты резных дверей из кедровой древесины. Такие же изображения он когда-то в юности видел на свитке в библиотеке Лигдамида, поэтому знал, что они означают рождение Геракла-Мелькарта и последующее основание им Тира.

На одной створке была изображена освободившаяся от бремени Астарта, возле ног которой лань выкармливала младенца Мелькарта. Сбоку к новорожденному богу подползала змея.

На другой створке еще одна змея кольцами обвила пылающий в языках пламени ствол оливы. Сидящий на верхушке священного дерева орел не спускал глаз с блуждающих Амбросийских скал – будущей опоры Тира.

Вслед за финикиянином Геродот перешагнул высокий порог, отделявший повседневний мир от мира божественного. При этом не удержался от того, чтобы потрогать нагретую солнцем поверхность изумрудной колонны.

Сразу же бросил быстрый взгляд на жреца – не заметил ли. А вдруг это святотатство? Потом пришла успокаивающая мысль: «Раз не огорожены, значит, можно… Скорее всего, простые адепты здесь вообще не ходят, а для жертвоприношений есть теменос…»

В пронаосе царил беспорядок. Геродот предположил, что гиеродулы отнесли сюда для временного хранения дары, собранные на священном участке после какого-то праздника.

А когда заметил среди даров глиняные фигурки обнимающихся мужчины и женщины, то обоснованно решил, что прошедший праздник посвящался свадьбе родителей Мелькарта – Демарусу и Астарте.

Чего здесь только не было: мягкие кошмы из пурпурной шерсти и тростниковые прикроватные циновки, вырезанные из слоновой кости фигурки… Корзины с овощами, фруктами, зерном… Завернутые в ветошь пироги… Домашнее печенье…

«Ясное дело, – рассуждал Геродот. – То, что портится на жаре, жрецы съедят за пару дней, а мясо, птицу и свежую рыбу гиеродулы уложили в мегаре под храмом на кусках льда… Так жрецы и в Дельфах поступают, потому что там Парнас рядом… А здесь Ливан».

Финикиянин остановился.

Повернувшись лицом к гостю, бросил:

– Дальше не пойдем… В наосе тебе не место.

Геродот протестующе выставил ладони:

– И не надо… Я все понимаю…

– Ты спрашивал про инкубацию, – ровным тоном сказал жрец.

Галикарнасец кивнул.

– Десять монет серебром, – коротко бросил финикиянин.

– Драхмы устроят?

– Да, – теперь кивнул жрец. – Приходи после захода солнца… Позвонишь в кандию…

Он показал на бронзовую чашу, из которой торчала ручка пестика.

– Меня зовут Хаммон. А тебя?

Геродот назвался…

К вечеру бриз внезапно стих. Когда закат измазал густыми багровыми мазками постройки Тира, а звуки гавани в наступившем безветрии стали звонче и отчетливей, Геродот снова поднялся по засыпанной крупным гравием вымостке к портику священного участка.

Остановившись в пронаосе храма, галикарнасец постучал пестиком по чаше. Раздался бархатистый вибрирующий звон. Где-то в глубине наоса слабо мерцало пламя неугасимого очага. Вскоре из полумрака показалась знакомая долговязая фигура жреца.

– Деньги принес? – вместо приветствия спросил Хаммон.

Геродот молча вынул драхмы.

Пересчитав плату, жрец исчез в храме, а когда вернулся, то в руках держал холщовый мешочек и кружку-хою с горячей водой. Галикарнасец настороженно смотрел, как финикиянин вытряс из мешочка на ладонь несколько бурых шариков, бросил их в кружку, после чего размешал пальцем.

– Хашеша, – спокойно сказал Хаммон, заметив вопросительное выражение на лице гостя. – Смолка горной конопли… Я ее лично собирал в новолуние… Ну и всякие безвредные добавки для аромата.

Геродот сделал несколько глотков из хои. Напиток оказался терпким, кисловатым на вкус и слегка вяжущим рот, словно это был отвар из сосновой хвои и кожуры цитрона, называемого палестинцами этрогом.

– Спать где? – спросил он, осматриваясь.

– Да вот прямо здесь. – Жрец вытащил из груды тростниковых циновок несколько штук наугад, встряхнул их, после чего бросил на каменный пол пронаоса друг на друга. Еще одну подстилку сложил несколько раз, соорудив подобие подушки.

– Ладно, сойдет и так… – лениво сказал Геродот, уже ощущая действие снадобья.

По опыту инкубации в саисском храме Нейт он знал: как ты устроишься спать, по большому счету значения не имеет. Тогда у него под головой вообще была жесткая деревянная подставка, при этом спал он на соломенном тюфяке, едва ли более мягком, чем эти циновки.

На него вдруг накатили слабость и безразличие к происходящему. Хотелось просто лечь, вытянуть ноги, а затем расслабиться в ожидании тьмы, которая почти сразу тебя накроет.

После Саиса Геродот пристрастился к меконину. Благо найти сгущенный сок недозрелых маковых коробочек в любом порту ойкумены труда не составляло.

А брикеты прессованной хашеши продавцы ката и листьев конопли в Канобе или Пелусии, как, впрочем, и на любом из островов Египетского моря, выкладывали на самое видное место.

В конце концов, у каждого мужчины имеются свои слабости, один пьет вино без меры, другой волочится за каждой парой стройных женских ног, а третий жует, пьет или нюхает все, что одурманивает сознание. Есть и такие, кто успевает все сразу.

Любой из этих недостатков, как ни крути, лучше кровожадности охранника, который забивает насмерть раба в эргастерии, или фалангиста, срезающего кожу с еще живого военнопленного под развешанным на дереве победы оружием во славу своего бога, такого же живодера, как и его адепт.

Геродот быстро погрузился в беспамятство. Однако на этот раз сны были отрывочными и бессвязными. Сначала он увидел ущелье, по дну которого бежал горный ручей с крутыми перекатами и неожиданно тихими омутами.

Картины сменялись резко, беспорядочно, накладывались друг на друга. Вот он лежит на берегу ручья. Но ему хочется встать. Геродот приподнялся на локтях, смотрит вперед.

Что это? Перед ним красивый женский силуэт. Незнакомка сидит на поджатых ногах спиной к нему. Тяжелый пук черных волос свисает до лопаток. Пятки соблазнительницы упираются в округлости ягодиц. Позвоночник плавной дугой поднимается к шее, а по обеим сторонам от него над бедрами обозначились две ложбинки.

Геродот залюбовался прекрасным видом. Ему до сладкой дрожи захотелось, чтобы красавица повернулась к нему лицом. Конечно, карасавица, а как иначе? Хозяйка такого великолепного тела не может быть дурнушкой.

Внезапно под лопатками незнакомки начали вырастать горбы. Они становились больше, шире, уродливее… Лезли наружу, словно набухавшие болотным газом пузыри. Кожа натянулась, под ней что-то шевелится. И вдруг горбы лопнули, а из красной мешанины мышц и костей полезли мокрые перья.

Незнакомка теперь внушала галикарнасцу страх и отвращение. Она сначала расправила огромные крылья. Затем взмахнула ими, стряхивая кровь и слизь, да с такой силой, что брызги полетели во все стороны.

И вот она поворачивается. Сначала медленно, потом резко. Хохот бьет по ушам. Вспышка! У Геродота все поплыло перед глазами. Он снова погрузился во мрак, так и не успев разглядеть лица чудовища.

Вот опять свет, будто перед взором раздвигают занавес на окошке. Мелькнуло женское лицо… Взмах тонких запястий… Тяжелая грудь с каплями воды на крупных торчащих сосках… Плавный изгиб бедра… Усыпанные песком лодыжки и ступни… Гладкое восковое лоно под животом…

Он вдруг ощутил тягучую сочность воздуха, увидел склонившиеся над ручьем ветки олеандра с большими розовыми цветами. Услышал жужжание пчел, заметил трепетный полет стрекозы… Ему стало хорошо и спокойно.

Затем галикарнасец пронесся над водопадом. Водяная взвесь приятно холодила лицо. Вот он нырнул вниз, потом птицей взмыл вверх, глядя на ущелье с высоты. Внезапно вокруг загрохотало, будто началась гроза. Однако небо все еще было лазоревым и прозрачным… Откуда в такой безоблачной чистоте взяться буре?

Снова мельнуло женское лицо, но теперь в профиль. Нечетко, картинка дрожит, образ дан будто намеком… Он лишь успел заметить бурые разводы орнамента на безволосом темени.

Приятный голос проговорил:

– Приходи завтра на праздник победы Мелькарта над царем Ливии Антеем…

Геродот проснулся усталым и разбитым.

– Завтра в храме торжество? – спросил он жреца, который протянул ему канфар с вином.

Хаммон кивнул.

– Чужестранцам можно на нем присутствовать?

Жрец состроил кислую гримасу.

Потом выпалил:

– Тридцать монет!

– Хорошо, – легко согласился Геродот.

– Только держись ко мне поближе и ни с кем не разговаривай, – посоветовал ему жрец.

Галикарнасец обрадовался тому, что серебро Перикла тратить пока не придется. Получив в награду от Совета Пятисот за отлично выполненное в Египте задание четыре таланта, он мог считать себя обеспеченным человеком.

Однако почти все личные деньги Геродот оставил на Самосе, вручив их Херилу на хранение с разрешением брать на нужды хозяйства столько, сколько потребуется.

С собой он взял не больше пяти мин серебра, которые легко уместились в заплечной котомке. Из расчета, что текущие расходы будут покрываться деньгами Буле.

Скользнув по лицу Хаммона быстрым взглядом, галикарнасец презрительно подумал: «Набожностью этот жрец явно не отличается. К богу относится, как к пахану разбойничьей ватаги, которого следует бояться и уважать… А если того нет рядом, так и взятки гладки… При этом создается такое впечатление, что он родную маму готов продать».

На следующий день Тир преобразился.

Торжество охватило всех жителей города, как коренных, так и пришлых. Финикияне праздновали победу Мелькарта над великаном Антеем, сыном Посейдона и Геи.

Ассирийцы с вавилонянами отмечали гибель гиганта Хумбабы от рук героев Гильгамеша и Энкиду, а палестинцы прославляли юного пастуха Давида, победившего в неравном бою могучего филистимлянина Голиафа.

Согласно финикийской легенде Мелькарт родился от бога Демаруса и богини Астарты, однако ему приписывались подвиги, совершенные эллинским героем Гераклом.

Еще до рассвета мужчины отнесли к алтарю Мелькарта дары. Женщины тем временем готовили праздничное угощение и украшали свои жилища. Из маленьких окон многоэтажек свешивались пурпурные полотенца, означавшие, что в семью вместе с праздником пришла радость.

На стенах, дверях и воротах домов красовались венки из колючих сорняков – расторопши, бодяка и синеголовника, в изобилии произраставших на склонах Геликонского хребта в Беотии, на родине Геракла. Собранные на косогорах Ливана, они ничем не отличались от беотийских.

Дети бегали по улицам, размахивая засушенными свиными хвостами, которые символизировали пятую жертву Мелькарта – Эриманфского вепря. Особенно отчаянные привязывали к голове свиные уши, обидно хрюкали, толкались, а потом стремглав удирали от сверстников.

Замужние матроны обмахивались веерами из перьев чаек, делая вид, будто это перья медноклювых Стимфалийских птиц. Девушки угощали всех желающих яблоками из корзин, со смехом уверяя, что это те самые – из сада Геспера, правителя Гесперитиды. Никто им, конечно, не верил, однако яблоки тирийцы разбирали охотно.

Атлетичного вида мужчина в львиной шкуре и с суковатой дубиной в руке провел по улицам города белого критского быка, на спине которого сидела прекрасная обнаженная тирийка, символизируя украденную Зевсом финикийскую принцессу Европу.

Бык сопел, упрямо упирался в вымостку могучими ногами, но покорно следовал за бутафорским Гераклом, когда тот дергал привязанную к кольцу в носу животного веревку.

Горожане пронесли по Священной дороге соломенные чучела великанов – рогатых, с торчащим детородным органом, увешанных трупиками крыс и мышей, чтобы поджечь их на пристани, а потом сбросить в море под крики, улюлюканье и свист толпы. Это действие означало смерть Антея.

Затем праздничное шествие-помпэ двинулось к храму Мелькарта, где тирийцам предстояло насладиться традиционным жертвоприношением в честь основателя города.

Галикарнасец, бородатый, загорелый, с ежиком жестких волос на голове и в хитоне из знаменитой пурпурной сидонской шерсти мало чем отличался от горожан.

Чтобы еще больше походить на тирийца, он повязал голову белой тенией с надписью «Алкид», что означало фиванское имя Геракла, данное ему при рождении матерью Алкменой. С шеи Геродота на грудь свисала гирлянда из головок бодяка с фиолетовыми цветками.

Вместе с толпой галикарнасец прошел сквозь знакомый портик на священный участок, откуда поток адептов понес его в сторону алтаря. Увитый плющем и оливковыми ветвями домик-наиск светился изнутри зажженными вокруг бетэля свечами. Розовый постамент едва виднелся из-под груды букетов и подношений.

Коллегия из пяти жрецов ожидала адептов возле жертвенного стола, стоя лицом к востоку. Они выглядели так же, как и Хаммон: длинный белый хитон с блестками, безволосая голова, миртовый венок, в руках оливковая ветвь. Лишь один из них держал жезл – золотой стержень с сидящим на навершии орлом.

«Вот этот с жезлом и есть глава фиаса Мелькарта… – догадался Геродот. – Что-то вроде нашего архиерея. Остальные – иерофанты рангом пониже… А голову бреют по той же причине, что и египеские жрецы. Чтобы вши не кусали во время службы. Чесаться в такой ответственный момент некрасиво».

Он вдруг с изумлением увидел, как гиеродулы привели детей – двух мальчиков и девочку. Девочке и одному из мальчиков на вид можно было дать не больше десяти лет, другой мальчик казался чуть старше.

Галикарнасец заподозрил недоброе.

Подобравшись поближе к Хаммону, он шепотом спросил:

– Дети зачем?

Жрец повернулся к нему вполоборота и недовольным голосом бросил:

– Жертвоприношение.

Геродот задохнулся от возмущения. Такой дикой жестокости он не встречал даже в варварских странах Малой Азии. Финикияне производили на него впечатление людей, воспринявших не только религию эллинов, но и многие из эллинских обычаев. Гостеприимство, свадебные и похоронные обряды, воспитание юношей в гимнасиях…

Но ритуальная казнь человека! Ребенка! Значит, это не просто жертвенник, а тофет – место, где сжигались убитые во славу бога люди, о котором он был наслышан.

Галикарнасец не мог этого принять. На такое чудовищное преступление были способны только персы. Еще внук сатрапа Фригии Артабаза рассказывал ему о том, как на переправе через реку Стримон[72] в Эдонийской области Фракии Ксеркс совершил человеческое жертвоприношение.

Узнав, что город, рядом с которым находился мост, называется Эннеагодой, то есть «Девять путей», он приказал живьем закопать девять мальчиков и девочек из числа горожан.

А чего стоит история с лидийцем Пифием, когда Ксеркс велел разрубить пополам его сына на глазах у отца. Просто за то, что Пифий попросил шахиншаха не забирать сына на войну в обмен на огромный выкуп. Половинки тела убитого палачи разложили по обеим сторонам дороги, по которой прошли колонны копейщиков.

Не случайно эллины всегда считали персов народом, далеким от понимания ценности человеческой жизни и уважения к личности. Ведь в Элладе даже раб имел свои права. Пусть даже эти права можно было пересчитать по пальцам, однако за их нарушение виновного ждала кара афинского суда присяжных.

Но финикияне… Правда, финикийская культура не смогла воспитать таких выдающихся лирических поэтов, как Солон, Анакреонт и Сапфо, видевших в человеке совершенное создание природы.

Или талантливых скульпторов Фидия, Мирона, Поликлета, которые в своем творчестве воспевали гармонию человеческого тела, равного по совершенству телам богов.

Не появилось в финикийской литературе и замечательных драматургов, таких как Эсхил, Софокл и Эврипид, раскрывающих духовный мир персонажей своих трагедий через противостояние добра и зла.

При этом Геродот был глубоко убежден в том, что убивать на потеху публике детей – это мерзость, дикость, непростительная жестокость. Если он допустит такое чудовищное преступление, то станет его соучастником. И никогда не сможет себя простить.

Что делать? Для принятия решения оставались считанные мгновения.

Геродот решительно шагнул вперед.

– Ты можешь его отменить?

Хаммон снова обернулся. В этот раз он посмотрел на галикарнасца, как на умалишенного. Даже не знал, что сказать. Геродот все понял по выражению его лица, поэтому не стал дожидаться ответа.

Его голос прозвучал твердо:

– Три таланта афинским серебром!

Возмущение на лице Хаммона сменилось удивлением, потом интересом. Он наклонился к уху стоявшего рядом Мелькарта, Верховного жреца в фиасе. Оба быстро переговорили на ханаанском языке. После этого предложение гостя обсудили все члены коллегии.

Прежде чем кивком головы подтвердить свое согласие, Верховный жрец бросил на галикарнасца беглый оценивающий взгляд.

– Когда будут деньги? – с требовательной интонацией спросил Хаммон.

– Я не обману! – горячо зашептал Геродот. – Ты мог убедиться в том, что я держу слово… Серебро хранится на корабле… Мне просто надо за ним сходить… Вернусь до окончания церемонии.

– Хорошо, – помедлив, согласился финикиянин.

И потребовал:

– Давай быстрей.

Галикарнасец торопливо отступил назад, выбрался из толпы, а затем бросился вниз по улице в сторону порта. Он не видел, как за его спиной Верховный жрец выступил вперед, чтобы объявить о замене человеческого жертвоприношения криоболием[73].

Свое решение глава фиаса объяснил собравшемуся народу тем, что Тиру не грозит вражеская осада или эпидемия Черной смерти, а значит, нет необходимости задабривать Мелькарта детской кровью. Вскоре гиеродулы привели из храмового загона трех жертвенных баранов.

Харисий не стал отговаривать друга, просто сказал:

– Мой совет тебе не нужен… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Хотя цену ты предложил заоблачную.

Геродот благодарно обнял морехода.

Когда галикарнасец вернулся к храму, священный участок все еще был заполнен тирийцами. Гиеродул помог Геродоту и двум матросам, толкавшим тачку с сундуком, пробраться сквозь толпу к жертвеннику.

Геродоту сразу бросилась в глаза залитая кровью мраморная столешница. К тошнотворному запаху сырой плоти примешивался исходящий от курильниц сладковатый аромат благовоний и сильный рыбный дух из корзин с засоленными дарами моря.

Взглянув на наиск, он увидел в нише кучу потрохов под пропитанной оливковым маслом ветошью. Тогда галикарнасец быстро перевел взгляд на то место, где раньше стояли дети… Их нет! Теперь там толпились адепты.

Сердце Геродота рухнуло. Он побледнел, ярко представив себе, как над телом распластанного на столешнице ребенка поднимается топор, чтобы перерубить его тонкую шею, а затем лезвие ритуального ножа вспарывает ему живот, откуда вываливаются внутренности.

И тут он заметил, что почти у каждого в руках был окровавленный сверток. У него волосы зашевелились на голове: «Так они еще и людоеды! Нет, такого просто не может быть…»

Однако, присмотревшись к кровавому месиву в нише наиска, Геродот разглядел рога, хвосты, покрытые шерстью ноги с копытами, а также три мохнатые головы с открытым ртом и вывалившимся наружу языком.

Он с облегчением выдохнул: «Бараны!»

От храма донеслись радостные возгласы. Народ приветствовал жрецов, которые вернулись из святая святых, где они приготовили для Мелькарта пиршественный стол для праздничной трапезы – теоксении. Верховный жрец держал в вытянутой руке факел, зажженный от священного огня.

Но где же дети? Когда тирийцы расступились, чтобы пропустить жрецов, Геродот наконец увидел их. Испуганные мальчики и девочка с заплаканным лицом стояли в глубине толпы под охраной гиеродулов.

После того как верховный жрец поджег священную ветошь, нутряной жир с треском закоптил. Из наиска повалил густой черный дым. Жрецы затянули гимн Мелькарту, а разом рухнувшие на колени адепты начали благоговейно подпевать.

Геродоту и матросам пришлось тоже опуститься на землю.

– Терпите! – успел шепнуть им галикарнасец. – Мелькарт – это все равно что наш Геракл. Молиться вместе со всеми мы не обязаны, но выделяться из толпы нам нельзя.

Эллины молча кивнули.

Когда песнопения закончились, все снова встали. На этом торжественная церемония закончилась. Адепты потянулись к выходу со священного участка.

Хаммон сделал знак Геродоту, чтобы тот подкатил тачку к храму. Откинув крышку, он развязал тесемки на трех мешках. Укусил одну из монет. Потом на глаз определил вес мешков. Наконец, удовлетворенно хмыкнул и приказал гиеродулам поднять сундук.

Двое ухватились за ручки сундука, после чего двинулись вверх по лестнице. Еще двое подтолкнули к Геродоту маленьких рабов.

– Твои! – Лицо жреца расплылось в улыбке.

Геродот растерянно смотрел на подарок. Что он будет с ними делать? Но разве это важно, главное – они живы.

Он повернулся к Хаммону:

– Как на ханаанском языке будет слово «господин»?

Жрец скривил губы:

– В Финикии много диалектов… В Тире говорят на библском. Вообще-то по-нашему это «баал», но ты для них скорее «адон».

Глядя на детей, галикарнасец ткнул себя пальцем в грудь и повторил:

– Адон.

Старший мальчик кивнул. Младшие дети лишь молча смотрели на Геродота.

Вскоре компания из троих взрослых чужестранцев и троих малолетних рабов направилась в порт.

452-й год до н. э.

Тир, Сидон

Корабли тирской купеческой флотилии резали носом морскую воду. Парус на лембе Харисия отчаянно хлопал. Леократ яростно ворочал обоими рулевыми веслами, выбирая правильный галс.

Мореход всматривался в прозрачное мелководье с полубака, выискивая глазами подводные камни. При этом он внимательно следил, чтобы лемб шел строго в кильватере плывущей перед ним финикийской кумбы. Матросы готовились привязать шкоты, как только парус поймает переменчивый ветер.

Геродот и дети сидели на полуюте корабля возле большой амфоры с пресной водой, которая ремнями была прикручена к ахтерштевню. Рабы смирились с тем, что у них теперь новый хозяин, и, не таясь, любопытно разглядывали галикарнасца.

Развязав узелок, Геродот выложил перед собой кусок вяленой ослятины, ломоть ячменного хлеба и кусок козьего сыра. Достал нож, воткнул его острием в палубу. Потом откупорил тыкву-горлянку с разбавленным вином. Протянул ее старшему мальчику.

Тот сделал из нее глоток и скривился.

– Вайн, – сказал он, сплевывая на доски.

Неуверенно взглянув на галикарнасца, продолжил:

– Хелеб… Мем…

Геродот только хлопал глазами. Первый разговор с рабами проходил трудно. Тогда мальчик приставил к голове кисти с торчащим указательным пальцем и промычал:

– Мууу… Хелеб.

Геродот рассмеялся открыто и заразительно. Младшие дети нерешительно улыбнулись.

«Молока просит, – понял галикарнасец. – Странно, что не воду… Наверное, для них молоко – это лакомство. Хотят проверить меня… Но не плыть же за молоком к берегу. Харисий ни за что не согласится выйти из походного строя флотилии из-за прихоти какого-то раба».

Он огорченно развел руками.

Мальчик помедлил несколько мгновений, затем указал на амфору, сделав вид, что зачерпывает горстью воду:

– Мем.

«Вода, – догадался Геродот. – Ну, этого добра у нас, слава Аполлону, хватает».

Он отвязал от амфоры деревянный киаф на длинной ручке, набрал в него воды и протянул рабу. Тот сразу передал его девочке, которая начала жадно пить. Потом киаф получил младший мальчик. Старший напился последним.

«Ладно, – довольно подумал Геродот, – дело пошло».

Он нарезал мясо, сыр и хлеб. Глядя, как дети жадно набросились на еду, галикарнасец тяжело вздыхал.

«Худющие – кожа да кости… В чем только душа держится, а вот на тебе, не хлеба, а молока просят. Но еды мало, надо теперь до Сидона протянуть. Там наедимся. Тем более, что плыть недалеко – всего двести стадиев».

Прожевывая кусок мяса, он пальцем ткнул себя в грудь:

– Геродот.

Потом показал на старшего мальчика и вопросительно поднял брови.

Тот сразу ответил:

– Ярих.

Младшего звали Ашцавом, девочку Сисой. Дальше разговор пошел легче. Геродот на пальцах показал свой возраст. Ярих ответил за всех: ему двенадцать, Ашцаву – восемь, Сисе девять.

Галикарнасец назвал по именам всех членов команды, а дети повторяли за ним. Вскоре они уже знали слова «корабль», «хитон» и «море». Геродот в свою очередь узнал, что хитон по-финикийски называется «кетонет», солнце – «шемеш», фрукт – «пер», а серебро – «кесеп».

Только сейчас он обратил внимание на удивительное внешнее сходство младших детей между собой. Его догадка подтвердилась, когда Ашцав обнял Сису и сказал: «Эхет». Галикарнасец повидал уже достаточно разных народов, чтобы знать: слово «сестра» на ханаанских языках звучит одинаково.

Наевшись, дети улеглись спать, а Геродот заботливо накрыл их овечьей шкурой. Пока корабль боролся с волнами, он сидел возле амфоры, раздумывая о взаимопроникновении культур разных народов.

Вот надо же, не зря говорят: нет худа без добра. Египетские жрецы изобрели геометрию благодаря тому, что разливы Нилы разрушают границы между делянками и каждый раз после окончания паводка приходится размечать их заново.

А финикийские мореплаватели придумали астрономию, чтобы можно было прокладывать путь в море по звездам. Арифметика – тоже их рук дело, расчеты расстояния ведь как-то надо производить.

Со временем точные науки благополучно укоренились в Элладе. Про вклад эллинов в культуру других народов и говорить нечего – искусство зодчества, памятники литературы, философия, медицина, даже религия, стали достоянием всего Востока. Гласные буквы в финикийском алфавите – это тоже дар эллинов ойкумене.

Предаваясь размышлениям, галикарнасец не забывал любоваться морским пейзажем. Изрезанный бухтами берег справа по ходу корабля постепенно перешел в равнину, засаженную фруктовыми деревьями – персиками, абрикосами, грушами, фисташками…

В маленьких гаванях под нависшими скалами теснились хижины рыбаков. Поросшие лесом Ливанские горы казались такими близкими… Навскидку до них было не больше пятнадцати стадиев.

Под Сарептой флотилии пришлось огибать мыс, который каменным кинжалом вспарывал море. На черном острие базальтового лезвия часовни Баала и Астарты казались белыми чайками.

Даже с корабля было заметно, как сопки поднимаются пологими ступенчатыми террасами к хребту. Геродот знал, что обращенная к морю западная сторона горного массива носит название «Дальнего взморья».

Вскоре показался маяк Сидона.

Город занимал узкую приморскую долину, а также северную часть скалистого мыса. Встретивший флагман в море эпимелет сообщил: «Северная Беритская гавань занята пентеконтерами… Хотя стоянку можно попытаться найти в южной Тирской гавани… Она, конечно, не такая удобная, но от больших волн защитит. Тамошний эпимелет вас встретит».

Потом развел руками: «Может, там есть места у причалов, а может, и нет… А что вы хотели… Сидон уже почти сто лет столица персидской сатрапии. Посольства всех округов от Посидея в Киликии до Пелусия в Египте плывут прямо сюда».

Финикиянин как в воду глядел: к причалам нечего было и соваться. За места на внутреннем рейде пришлось заплатить эпимелету серебром. Сидонский паромщик за несколько оболов согласился перевезти всех желающих с кораблей на берег. Но ему придется совершить несколько ходок.

Когда подошла очередь афинского лемба, Геродот, Харисий и Леократ спрыгнули в лодку. Оба матроса на этот раз остались на борту. Дети проводили хозяина обеспокоенным взглядом, однако он успокоил их жестом: «Все хорошо…»

На пристани пути троицы разошлись. Харисий с Леократом отправились в храм Астарты, финикийской богини любви и плодородия, где за небольшую плату жрицы-харимту продавали свою любовь изголодавшимся по женской ласке морякам.

Геродот двинулся к Беритской гавани. Перед этим он оптом приобрел у лоточника десяток терракотовых амулетов, изображавших покровителя Сидона – бога растительности и врачевания Эшмуна, да столько же кулонов с рогатой головой морского божества Баал-Малаки.

Усевшись, по своему обыкновению, на швартовочную тумбу, галикарнасец сделал вид, будто продает обереги. На задаваемые покупателями вопросы он невнятно мычал, изображая немого. Цену показывал пальцами.

Когда рядом никого не было, Геродот внимательным взглядом окидывал причалы, над которыми поднимался частокол из мачт с полоскавшимися на ветру вымпелами империи Ахеменидов – львиной головой, Ахурамаздой в фаравахаре, соколом с расправленными крыльями, солнечными лучами бога Митры… Он уже знал, что персы называют свои вымпелы «дерафш».

Афинский катаскоп подсчитывал запряженные ослами и быками подводы с амуницией, фуражом, провиантом… Как заклинанье, повторял про себя цифры и секретные слова: «Паломники… Овцы… Мулы… Быки…»

Вслушиваясь в звон кольчуг и оружия, шарканье сапог по квадрам, гомон стоявших в строю копейщиков, громкие окрики мореходов, команды офицеров, рев тяглового и вьючного скота, он представлял себе, как навстречу персидской армаде по безмятежному лазоревому морю яростно несется флот Перикла.

Как тараны афинских триер грозно вспарывают волны, нацелясь на борта вражеских пентеконтер. Как эпибаты выставляют перед собой копья, пращники вкладывают в кожаную петлю свинцовый снаряд, а гребцы с распухшими от напряжения венами на руках пригибаются за щитами, чтобы уберечься от стрел противника. И тревога в его душе уступала место гордости за Элладу, уверенности в победе над варварами, надежде на скорый мир в ойкумене.

Геродот мстительно сплюнул на камень под ногами, не сводя глаз с врага. Внезапно кто-то толкнул его в плечо. Обернувшись, он увидел двоих лоточников, которые смотрели на него со злобным выражением на лице.

Один что-то угрожающе сказал по-финикийски. Другой просто вырвал у галикарнасца амулеты и зашвырнул их далеко их в море. Геродот понял, что этот причал – чужая территория, а он отбирает хлеб у местных уличных торгашей.

Однако ссориться с ними на глазах у персов – дело опасное. Не ровен час, всех троих заберет патруль. Доказывай потом офицеру, что ты просто продавец амулетов из яванского квартала Сидона.

По опыту арестов в Сардах и Пелусии Геродот знал: оправдываться бесполезно. Любой эллин для персов в районе сосредоточения войск – вражеский лазутчик. Тем более, если он прибыл из Афин.

Тогда галикарнасец успокаивающе поднял раскрытые ладони – все, все, ухожу… Теперь действительно можно было возвращаться на свой корабль. Дело сделано, осталось записать все то, что он увидел и запомнил, на глиняных черепках.

Все-таки Геродот не удержался – купил у дряхлой финикиянки в черном вдовьем платке горшок козьего молока. Пусть и не коровье, но ребятишкам подойдет. Еще за одну медную монету старуха отдала ему связку маковых баранок.

Потом он спустился к берегу, чтобы подозвать сидевшего в кедровой долбленке паромщика. Вскоре галикарнасец перелез из лодки на свисавшую с борта лемба веревочную лестницу, свободной рукой прижимая к груди горшок с молоком. Нитка баранок, словно бусы, повисла на шее.

Перегнувшись через планширь, Ярих подхватил гостинцы, давая возможность хозяину подтянуться на обеих руках. С довольным выражением на лице Ашцав провел указательным пальцем по масляному ободку на внутренней стенке горшка, после чего дал облизать палец сестре.

По очереди откусывая от одной и той же баранки и прикладываясь к горшку, ребятишки быстро выпили молоко. Геродот сидел рядом, с улыбкой глядя на них, как вдруг Сиса подскочила к нему, схватила за кисть и стала покрывать ее поцелуями.

Галикарнасец отдернул руку, а она что-то быстро залепетала на ханаанском языке. Геродот различил только одно слово – «адон».

«Рабом я уже был, – с иронией подумал он. – А теперь вот стал рабовладельцем… Поистине Мойры скрутили из кудели времени причудливо вьющуюся нить… Куда еще приведут меня ее витки?»

Харисий с Леократом вернулись поздно ночью. Дремавший на полубаке Геродот сперва услышал плеск весел, потом правый борт осветился огнем факела.

Поднявшись на борт после келейста, мореход бросил факел в море – открытый огонь на корабле ни к чему. Хватит света от сторожевого масляного фонаря на форштевне.

Да и луна этой ночью особенно яркая. Вон она, почти круглая, бугристая, такая близкая, отливает матовым блеском, словно прожаренный блин на сковородке.

– Ну как? – поинтересовался Геродот.

Вместо ответа Харисий звонко поцеловал собранные в щепоть пальцы.

Потом взволнованно рассказал:

– Девочки – что надо… Молодые да опытные… На теле ни одного волоска, пахнут благовониями… Всего тебя вылижут… А как выгибаются – будто танцуют под тобой… И вроде не притворяются, сжимают тебя там, натурально так кричат… Взяли с каждого по целой драхме… Так оно того стоит… Как сам?

– Все в порядке. – Галикарнасец кивнул на лежавший возле рубки мешок с глиняными черепками.

– Да… – вспомнил вдруг мореход. – Там одна такая цыпочка была… Вроде как старшая у них. Они ее пундекитой называли… Уж не знаю, имя это или должность… Но хороша… Грудь – во!.. Бедра широкие, при этом ноги длинные и стройные, лодыжки и запястья тонкие… Породистая… Я ее хотел оприходовать. Выпятил перед ней своего набухшего Геракла… А она смеется, отнекивается, показывает на других… Так вот… Пундекита эта неплохо говорит на койнэ… Рассказала, что завтра у них праздник любви, потому что полнолуние… Приглашала нас… Но мы точно не пойдем, не эфебы уже… На пару заходов в сырой грот хватило – и ладно… Иди ты!

Геродот понимающе улыбнулся. После Египта он пристрастился к посещениям афинских домов терпимости – диктерионов. В притворно страстных объятиях диктериад нетрезвый историк забывал про тупую боль в сердце, которая накатывала на него каждый раз, когда он думал о Тасуэи.

Сходить к харимту? Да запросто. В конце концов, он мужчина, самец, изголодавшийся за время плавания по самке, животное с налетом хорошего воспитания и способностями к литературному творчеству. Тем более, что задание Перикла в Финикии можно считать выполненным.

«Решено, завтра иду в храм Астарты, – подумал Геродот. – А в Библ поплывем через день на рассвете».

Геродот отложил палетку Мнемхотепа только поздним вечером.

Свернутое в трубочку донесение он всунул в футляр из твердого самшитового дерева. Потянулся, расправил плечи, допил воду из фляги. Все, что галикарнасец узнал в Пелусии, Тире, Аке и Сидоне о персидских флоте и войсках, было переписано на папирус твердым, аккуратным почерком, чтобы Перикл не ломал голову над донесением своего разведчика.

Теперь можно подумать о заслуженном отдыхе. Представив себе, какие удовольствия ждут его в храмовом диктерионе, Геродот улыбнулся. Детям он ничего на словах объяснять не будет, достаточно махнуть рукой в сторону берега, после чего соединить два указательных пальца и изобразить губами поцелуй.

К священному участку перед храмом Астарты галикарнасец добрался только после заката. Астартеон оказался уменьшенной копией святилища Мелькарта в Тире. Такой же величественный, покрытый резными кедровыми панелями, окруженный ореолом факельного сияния. Только колонны по обеим сторонам двери на этот раз были из черного камня.

Фриз из розеток, похожих на цветы астры или маргаритки, карниз с выкружкой, капители колонн в виде бутонов лотоса – архитектурные детали храма говорили о том, что в его возведении участвовали египетские мастера. На коричневых стенах желтели круги света от смоляных факелов.

Из-за каменной стены священного участка в сумерках темнели острые верхушки погребальных стел. С диких финиковых пальм грустно свисали пепельные бороды засохших листьев, словно деревья скорбели по закопанным под стелами жертвам.

Весь храм светился. Над кедровыми дверями тоже горели факелы. На галикарнасца строго смотрели две сидящие слева от входа статуи. В одной из них он узнал верховного бога финикийского пантеона – четырехглазого и четырехкрылого Эла, которого эллины считают своим Кроносом. Другим, судя по поверженному у его ног семиголовому змею, был его сын Баал-Хаммон.

Голову Баал-Хаммона украшал солнечный круг с крыльями, похожий одновременно на персидский фаравахар и на символ египетского бога Хора. В руке бог финикийских лесов сжимал заостренный наподобие копья ствол кедра, будто это было не дерево, а оружие.

Справа от входа поднималась в полный рост полностью обнаженная богиня любви и плодородия Астарта, стискивающая руками груди. Из ее головы росли не то рога, не то острые края лунного серпа. Сидящий возле ног Астарты лев скалил пасть, а над фигурой богини парил голубь, как символ соединения мира живых с миром мертвых.

Привратник провел гостя в примыкавший к священному участку Астартеона флигель. Оштукатуренные стены здания были покрыты фресками, изображавшими сцены любви.

Среди переплетенных фигур Геродот с удивлением увидел козла и жеребца. Галикарнасец усмехнулся – после Мендеса его уже ничто не могло удивить. Оставалось надеяться, что во флигеле ему не предложат для нежных услад свинью, козу или овцу.

Получив положенную плату, гиеродул оставил гостя одного.

В прихожей флигеля царил полумрак. С длинных бычьих рогов на стене свисала одежда, в основном разных оттенков праздничного фиолетового цвета. Женские кетонеты отличались вышивкой или плиссировкой. Из широкого горла двуручного стамноса торчали посохи с бронзовым, костяным, а то и серебряным набалдашником.

Мужчины оставили в прихожей кроме кетонетов еще и пояса с ножами в кожаных ножнах, конические и цилиндрические войлочные шапки, даже сумки с инструментами.

Женские пояса можно было отличить по узорам из цветного бисера, а тении по рисункам пальметт, розеток или символизирующих деторождение ромбов.

Под вешалкой в беспорядке валялись сандалии, дорожные котомки, шейные платки, набедренные повязки… Было заметно, что гости раздевались второпях. Скидывая обувь и одежду, они, по всей вероятности, думали уже совсем о другом.

Сквозь колонны виднелся обширный зал, к которому от прихожей флигеля спускались две широкие каменные ступеньки. Тимиатерионы чадили сладким янтарным дымом аравийского ладана. От трехногих светильников исходил мерцающий свет.

На стенах шевелились темные фигуры, которые сливались, разъединялись, снова льнули друг к другу. Будто оргиастам было мало чувственных наслаждений в этом мире, и они одновременно с земными усладами предавались похоти в мире теней.

Галикарнасец не торопясь скинул хитон и набедренную зому. Он уже вышел из того возраста, когда соитие кажется лакомством слаще меда, а едва посмотрев на незнакомую девушку, ты мгновенно раздеваешь ее жадным взглядом.

Прислонившись к колонне, он с показным равнодушием осмотрел покрытый коврами цокольный пол зала, где разворачивалось сражение в честь Афродиты. Или Астарты – Ашторет, как называли ее сидоняне. Кто ж теперь разберет…

Два факела освещали скульптуру священной голубки на высоком пьедестале. Устроившись под символом Астарты, голенькая девочка с завитыми в косички волосами перебирала струны арфы-самбики. Похожий на юного бога Эрота кудрявый мальчик, скрестив ноги, подыгрывал ей на флейте.

Стоны блаженства, вскрики сладкой боли, хриплый шепот, блестящие от пота тела… Мужчина с женщиной, девушка с девушкой, юноша с юношей… Вдвоем, втроем, группами…

Многие харимту были в отвращающих зло масках патеков или коронах из перьев в честь солнечного бога Баал-Хаммона. На шее у некоторых висели амулеты в виде колчана со стрелами и луком – символа Анат, дочери Астарты от Эла.

Вот оргиаст спрятал голову между ног черной, как сама ночь, эфиопки. Она закрыла глаза, изредка охает, затем глубоко и часто вздыхает. Он время от времени прерывается, чтобы поднять измазанное соком любви лицо и посмотреть ей в глаза.

Там два парня ласкают друг друга. Один из них явно гиеродул – ритуальная татуировка на лбу изображает полумесяц рогами вверх. Эраст жадно целует возлюбленного-эромена в шею, а тот истомленно откинул голову. При этом его рука в паху любовника движется вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Рядом голова харимту ритмично поднимается и опускается над чреслами гостя. Оргиаст уже не может сдержаться, помогает ей движением бедер. Она содрогается от рвотных приступов, тем не менее продолжает свой сладко-мучительный труд.

Слившаяся в поцелуе пара сидит, плотно прижавшись друг к другу. Ноги женщины обхватили спину мужчины, его пальцы впились в ее ягодицы. Оба, забыв обо всем, стараются достичь пика наслаждения.

Юноша с гирляндой из белых, красных и желтых маков на груди берет харимту сзади, рычит раненым зверем, жестко мнет ее грудь одной рукой. Другой рукой натягивает привязанную к ошейнику цепь. Она закусила губу от удовольствия подчинением, позволяет ему делать все, что он захочет.

От спаривающейся с борзым псом диктериады Геродот отвернулся, не его тема. Зато сидевший рядом с ней гость, пожилой и грузный, как боров, довольно шарил по ее груди рукой, в то время как скулящий от вожделения пес продолжал содрогаться за спиной извращенки. С губ толстяка свисает тонкая нить слюны. Мерзость, что тут скажешь…

Внимание галикарнасца привлекла группа из нескольких мужчин, которые стояли на коленях вокруг лежавшей на спине с широко раскинутыми руками женщины.

Грудь диктериады колышется от толчков. На шее матово блестит золотая пектораль. Гладко выбритый череп над высоким лбом искусно раскрашен хной.

Один из оргиастов забросил себе на бедра ее ноги и яростно вбивает свою плоть в ее податливое лоно. Другой сел ей на лицо, а она откинула голову назад, чтобы удержать во рту торчащее, как форштевень кумбы, орудие любви. Пальцами финикиянка успевала ласкать партнеров слева и справа.

Геродот иронично скривил губы. Да уж, апофеоз распутного сладострастия, ничего не скажешь. Однако участвовать в такой запредельно непотребной оргии[74] ему не хотелось.

Сорвав с рога в прихожей свой хитон, галикарнасец разложил его на верхней ступеньке, после чего уселся и стал наблюдать за происходящим. В глубине зала он заметил детей, разносивших среди копошащихся на полу тел какой-то напиток.

Двое мальчиков без одежды, которые тащили винную ойнохою, часто останавливались среди шевелящихся тел. Полностью обнаженная девочка подставляла под сосуд канфар, а затем предлагала напиток оргиастам. Выпив его, те возвращались к совокуплению с возросшей пылкостью.

«Афродизиак, – решил галикарнасец. – Скорее всего, на основе меконина или хашеши с добавками вроде тертой китовой амбры, размолотого латука и мякоти артишоков… А может, просто неразбавленное вино… У многих тут пьяные лица…»

Он вспомнил, как на афинской агоре мошенники надрывают горло, расхваливая возбуждающие снадобья из крови летучей мыши, гусиных языков, желтков яиц голубки и один только Зевс знает, чего еще… А в качестве убойного по действию средства без зазрения совести предлагают якобы соскобленную с тела известного олимпионика грязь.

Тем временем жрица с пекторалью освободилась от хорового соития. Мужчины откинулись на ковер, чтобы отдохнуть после истечения семени. Она же, все еще энергичная и возбужденная, отправилась гулять по залу.

Жрица то и дело присоединялась к занятым блудом оргиастам, чтобы поцеловать в губы одного, нежно погладить другого или, царапая кончиками ногтей кожу на спине или животе харимту, добавить остроты к ее ощущениям.

Поравнявшись с Геродотом, она остановилась. Теперь на ее голове была ритуальная тиара, увенчанная соколиным чучелом. Их глаза встретились. Спокойный, насмешливый взгляд галикарнасца и одурманенный зельем, отрешенный взгляд финикиянки, словно она все еще смотрела на охваченные похотью чресла гостей.

Геродот оценил кричащую красоту жрицы. Не развратно-невинную прелесть юных харимту Астарты, а великолепие зрелой женщины, которая знает себе цену и умеет превращать мужчин в потерявших самообладание от страсти хищников.

Намасленная кожа отливает бронзой. Не знавшие молока груди налиты сочной крепостью. Припухшие от жестоких поцелуев губы просят еще больше насилия.

К вискам убегают брови, изогнутые, как птичьи крылья в полете. Глаза со зрачками цвета коричневой яшмы подведены сурьмой. Веки затемнены пастой из зеленого малахита.

Судя по яркой обольстительной внешности и тиаре на голове, именно эта царственная шлюха и была той самой пундекитой, которую описывал Харисий. Геродот подумал, что надо отдать ей должное – такому мастерству соития может позавидовать любая из ее подопечных.

– Спускайся, – позвала жрица.

Он усмехнулся:

– Пока не готов.

По ее лицу пробежала легкая улыбка:

– Подготовить тебя?

– Иди сюда, обсудим… – уклончиво ответил галикарнасец.

Она медленно поднялась по ступеням. Грациозно села рядом с ним на расстеленный хитон. Повернувшись к гостю лицом, посмотрела на него долгим оценивающим взглядом. Полным бесстыдства и откровенного предложения.

Геродот опустил голову, он все еще не мог по-настоящему проникнуться атмосферой всеобщего эротического безумия. Может, ему просто надо выпить, тогда в его душе тоже заиграет мелодия неукротимого, как зимние шторма, порока…

– Что за праздник? – спросил галикарнасец, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Бракосочетание Эла с Астартой.

– Поэтому у вас сегодня оргия?

– Да.

– Как тебя зовут?

– Изавель.

Геродот кивнул:

– Значит, это ты пундекита храма Астарты.

– Для харимту – да. Для тебя – нет… Для тебя я самка, горячая, мокрая между ног и покорная.

– Я тебя видел раньше, – вдруг выпалил он.

Прозвучал короткий ироничный смешок:

– Да ну…

– Во сне… В храме Мелькарта.

Теперь Изавель улыбнулась – тепло, приятно, разоружающе. После чего положила руку ему на бедро. Геродот почувствовал, как от внезапно накатившего на него возбуждения по коже прошла приятная дрожь, а в паху ожила податливая на ласку плоть.

Ощутив ладонью силу этой плоти, жрица поднялась, затем потянула галикарнасца к себе. Оба сошли по ступеням в зал, чтобы тут же опуститься на ковер. Геродот посмотрел в распахнутые от ожидания глаза финикиянки и забыл обо всем.

Не обнаружив в гавани Губла афинский корабль, Шамаим понял, что Геродота здесь нет.

Но где теперь может быть фортегесий? Да где угодно! В Тире, Сидоне, Берите… Надо было все же пристать в Аке, вот только Абад, этот вонючий помет шакала, разорался, что нечего туда соваться. Шамаим в тот раз пошел у него на поводу. А зря…

Тогда он отправился в храм Баалат-Гебал, одной из супруг бога Эла, которую финикияне считали египетской богиней любви Хатхор и которой эллины поклонялись как матери Афродиты – Дионе.

Священные сикоморы покачивали ветвями на ветру. Деревья шумели листвой, словно нашептывая молитву. Чайки с криком летали над алтарями, отпугивая ворон от остатков жертвенной еды. С фриза храма на финикиянина смотрели вырубленные в ряд лица богини с розетками на парике и повернутыми вперед коровьими ушами.

Привратнику Шамаим объяснил, что его прислал Табнит, затем разулся и прошел за рабом в пронаос. Когда из глубины храма показалась фигура Верховного жреца фиаса Баалат – Гебал в широком белом кетонете, порученец Табнита бухнулся на колени.

Подобострастно проговорил приветствие:

– Да пребудет с тобой милость Божественной царицы!

Ответ Сакарбаала был короче и менее уважительным:

– Мир тебе.

Шамаим передал жрецу просьбу Табнита.

Выслушав его, Сакарбаал задумался: «Геродот… Фортегесий Буле… Убить… А стоит ли… Даже если яван действительно хочет влезть в торговлю библосом, чтобы разрушить давно наработанные связи и помешать договоренностям, купцы Губла не подпустят чужеземца к кормушке… Так что проливать его кровь необязательно… Однако оставить без внимания просьбу такого влиятельного среди финикиян человека, как Табнит, нельзя… Тем более если его догадка подтвердится… Сделать это надо так, чтобы не испортить отношения с Афинами… Война войной, а торговлю библосом никто не отменял…»

Потом процедил:

– Можно и убить… На мою помощь ты рассчитывать можешь… Но с одним условием: смерть фортегесия должна выглядеть как несчастный случай.

– А если он не появится в Губле, господин? – вкрадчиво спросил Шамаим.

– Никуда твой Геродот не денется… – отрезал верховный жрец. – Джасус этот яван или нет, в любом случае он приплывет сюда на переговоры с продавцами библоса… Я об этом сразу узнаю.

Сакарбаал осенил порученца Табнита небрежным благословением, после чего приказал:

– Теперь уходи.

Поцеловав Верховному жрецу тыльную сторону кисти, Шамаим униженно попятился, а затем направился к выходу…

Лемб Харисия рвал волны острым носом в составе торговой флотилии из Сидона. То ныряя в водяную яму, то задирая форштевень на гребне. Божественный глаз Аполлона на скуле корабля, как всегда, пристально вглядывался в бездонную зеленовато-голубую глубь.

Пиратские лодки качались на безопасном расстоянии от караванного пути, словно стая шакалов, стерегущих в засаде одинокого путника или отбившуюся от стада косулю.

По неписаному закону побережья из лука торговые корабли с лодок не обстреливают. Зато севший на риф купец становится добычей пиратов. Флотилия не будет ждать, пока матросы заделают пробоину, а тем более не будет спасать тонущих. Вышел из строя – разбирайся сам.

Галикарнасец расположился на полубаке с палеткой, миской воды и свитком папируса. Дети сидели на корме, что-то обсуждая и изредка поглядывая на хозяина.

Качка не мешала галикарнасцу обдумывать свои впечатления от посещения Сидона. Все-таки он решил не вдаваться в подробности разнузданной оргии Астарты. А еще лучше вообще о ней не упоминать. То, что происходило в прошлую ночь между ним и Изавель во флигеле, не должно предаваться огласке.

Стыдиться тут нечего. Мужчина он вдовый, не обременен обетом безбрачия, не страдает от бессилия или срамной болезни. Когда он сплетался в любовной агонии с пундекитой на ковре храма, остальным оргиастам было все равно, чужестранец их сосед или тириец. Заплатил – значит, ему здесь самое место.

Но есть еще публичные чтения. Зачем давать повод афинским аристократам – эвпатридам для презрительных ухмылок или досужих пересудов? Пусть в «Истории» будет про другое.

А кроме той ночи, ему в Сидоне и описать нечего. Город как город: гавань, агора, храмы, священные участки, некрополь за крепостной стеной, кварталы богачей, трущобы бедноты, вонь красилен… Получается, что Сидон придется пропустить.

Да и как следует рассмотреть остальные города Финикии у него тоже не получилось. Не для этого он сюда приплыл. Однако написать про Тир хоть что-нибудь надо, все-таки это бывшая столица прибрежной страны.

Выдумывать Геродоту не хотелось, поэтому строчки, которые ложились на папирус, получились скупыми: «…Но Геракл – древний египетский бог, и, как они сами утверждают, до царствования Амасиса протекло одна тысяча семьсот лет с того времени, как от сонма восьми богов [первого поколения] возникло двенадцать богов, одним из которых они считают Геракла. Так вот, желая внести в этот вопрос сколь возможно больше ясности, я отплыл в Тир Финикийский, узнав, что там есть святилище Геракла. И я видел это святилище, богато украшенное посвятительными дарами. Среди прочих посвятительных приношений в нем было два столпа, один из чистого золота, а другой из смарагда, ярко сиявшего ночью. Мне пришлось также беседовать с жрецами бога, и я спросил их, давно ли воздвигнуто это святилище. И оказалось, что в этом вопросе они не разделяют мнения эллинов. Так, по их словам, святилище бога было воздвигнуто при основании Тира, а с тех пор как они живут в Тире, прошло две тысячи триста лет. Видел я в Тире и другой храм Геракла, которого называют Гераклом Фасийским…»

Проплыв около двухсот стадиев, сидонская купеческая флотилия приблизилась к устью Тамира[75]. Холмы оборвались узкой долиной. Внезапно над морем разнесся протяжный вой раковины. Флагман флотилии резко повернул в открытое море. Остальные корабли потянулись за ним.

Харисий сразу догадался об опасности, а когда увидел запруженный бревнами эстуарий реки, не стесняясь в выражениях, заорал на кормчего, чтобы тот правил за идущей впереди кумбой.

Потом все бросились к правому борту. Держась за планширь, команда и пассажиры напряженно наблюдали, как на расстоянии всего одной оргии от корабля, с громким стуком толкаясь на волнах, то погружаясь в воду, то снова выныривая, к северу дрейфуют связки кипарисовых и пихтовых стволов.

На этот раз Аполлон проявил свою милость. Геродот выдохнул с облегчением, однако решил не записывать досадное происшествие в путевой дневник, чтобы не выставлять Харисия в неприглядном свете. Действительно, опытный мореход, к тому же плававший в этих водах раньше, мог поднять тревогу заранее.

За Тамиром местность снова вспучилась скалами. Возросшая глубина моря позволила флотилии приблизиться к берегу. Увидев на утесе увешанные цветными тряпицами пинии, Геродот поинтересовался у Харисия, что означают эти знаки.

– Роща Асклепия, – ответил мореход. – Больные оставляют на ветках сосен лоскуты своих кетонетов, чтобы бог обратил на просителя внимание и излечил его от недуга.

– Почему именно здесь?

– Змей много… Финикияне их не трогают, считают, что змеи – земное воплощение Асклепия.

Геродот не удивился такой популярности в Финикии эллинского бога врачевания. Ведь люди часто терпят от небожителей наказание в виде телесных и душевных хворей. Однако даже Асклепий не в силах побороть бога смерти Танатоса, который своим разящим мечом собирает богатую жатву для Гадеса.

Родившегося в пламени погребального костра Асклепия, сына олимпийца Аполлона и земной женщины Корониды, почитали не только в Элладе, но и в других странах. Египтянам он был известен под именем Имхотепа, фракийцы называли его Дерзеласом, а финикийцы Эшмуном или Цидом.

От устья Тамира начиналась Беритская область. Спускавшиеся с хребта Аман[76] отроги припадали острыми скалистыми мысами к морю, словно их мучила жажда.

Вскоре показалось устье Собачьей реки[77], которая на пути к побережью пробила себе дорогу сквозь камень. Геродот вспомнил, что где-то в этих местах находится знаменитая погребальная пещера финикийского бога гуртовщиков и охотников Адониса. Персы называли реку «Асат», а эллины «Элевтерос».

Внезапно Ярих дернул Геродота за край хитона. Когда галикарнасец обернулся, то увидел, что раб сначала показал на реку пальцем, а потом вдруг начал делать волнообразные движения руками, издавая при этом рычащие звуки.

Геродот ничего не понял, однако через мгновение догадался: мальчик изображает, как река стремительно течет по ущелью, гремит перекатами, срывается водопадами…

А может быть, он хотел показать, как рычит полая статуя собаки на мосту через реку, когда по ущелью беснуется хлесткий шквальный ветер. Как бы то ни было, получалось очень похоже, тогда он благодарно потрепал Яриха по плечу.

В нависавших над морем скалах галикарнасец разглядел вырубленный прямо сквозь камень проход. Тракт, пролегавший на высоте не меньше плетра[78] над водой, плавной дугой огибал мыс, чтобы спуститься к берегу.

В библиотеке Дельф Геродот читал о том, что эта приморская дорога была единственным сухопутным путем из Сидона в Берит. Проходившие по перевалу египетские, ассирийские и вавилонские войска расширили его.

А потом военачальники оставили на крутых скатах прохода памятные надписи, чтобы утвердить в глазах порабощенных финикиян свое право на этот благодатный край.

Но утесистые кряжи стали для оккупантов не единственным препятствием на пути. Целая россыпь родников, питаемых снегом с вершин Ливанских гор, изрезала взморье глубокими руслами, словно горы плакали от невыносимой стужи зимних буранов.

Во время весеннего паводка тощие и наполовину пересохшие ручьи превращались в бурлящие потоки, поэтому пересечь их можно было только по мосту.

Для возведения переправ армии захватчиков вырубали подчистую целые кедровые рощи. Зато именно благодаря наносной известковой глине земля Финикии славилась своим плодородием.

Геродоту захотелось увидеть легендарные надписи, может быть, даже срисовать их, чтобы потом перевести и включить в «Историю». Ведь по этому горному проходу к Кадешу-на-Тифоне[79] из Пелусия двигалась армия Рамсеса Великого, о котором он столько слышал в Египте.

Галикарнасец посмотрел на Харисия, сосредоточенно вглядывавшегося в мелководье. Но все-таки решил – ладно, не буду ему мешать, сейчас важнее благополучно доплыть до Библа.

Зато он внимательно изучал рельеф побережья именно в этом месте. Отсюда начиналась область Сумура, о которой упоминал Перикл. Первый стратег просил узнать, сохранились ли к северу от реки Элевтерос старые египетские гавани.

«Еще как сохранились», – озабоченно думал галикарнасец, отмечая на остраконе удобные для швартовки военных кораблей бухты, штабеля кругляка, сухие доки, склады и казарменные бараки.

Библ занимал вершину высокого холма в окружении плодородной мергельной долины. К востоку раскинулись густые хвойные леса, за которыми поднимались источенные пещерами горы Ливана. Именно отсюда начиналась богатая кедром горная страна Негу, исстари снабжавшая Египет драгоценной древесиной.

Как и во многих финикийских портах, две бухты, южная и северная, защищали купеческие корабли от жестоких западных ветров. Однако обе бухты значительно уступали в размерах сидонским гаваням.

Глубоко втянув носом воздух, Геродот не почувствовал запаха гниющих моллюсков. Да и откуда здесь взяться красильням, ведь всем известно, что с незапамятных времен здешние купцы зарабатывают свой пшеничный хлеб с маслом на торговле лесом и папирусом, а не окрашенными в пурпур тканями.

Южная гавань оказалась закрытой из-за прибытия большой флотилии египетских барисов. Рабы из портовых мастерских, а также все незанятые поденщики были брошены на разгрузку мемфисской керамики, саисского папируса и благовоний из Пунта.

Поэтому Харисию пришлось бросить якорь в северной гавани. Афинский лемб втиснулся между финикийской кумбой и келетом с Родоса. Места для швартовки кораблей сидонян нашлись благодаря тому, что большие лесовозы сюда не заходят.

Как известно любому мореходу, который промышляет каботажными перевозками в Финикийском море, уемистые гаулы обычно швартуются не в торговых гаванях, а к специальным причалам вблизи устья реки Адонис[80], по которой с гор к морю сплавляются бревна. Там их и переваливают на эти баржи, предварительно вытащив на берег.

Эти же причалы используются для погрузки крупногабаритных и сыпучих грузов – древесного угля, гравия, известнякового лома, глыб гончарной глины, базальтовых, диоритовых и мраморных блоков.

Весь день Геродот с озабоченным видом расхаживал по оптовому рынку, то и дело доставая подорожную афинского торгового представителя. Спорил о ценах на библос и лес, ругался с продавцами, громогласно призывал в свидетели своих аргументов Гермеса Агорая.

В общем, делал все возможное, чтобы его запомнили как яростного переговорщика Совета Пятисот. Заодно пытался ненавязчиво разведать, как часто из Библа уходят сухопутные караваны в Тадмор, и какой товар везут купцы.

Утром следующего дня галикарнасец объявил мореходу, что отправляется в ущелье Адониса. Дети упросили хозяина взять их с собой. Геродот сначала не соглашался, горы все-таки, опасное место, да и путь неблизкий.

Однако, когда Сиса молитвенно сложила руки и посмотрела на него глазами бездомного котенка, он махнул рукой: «Собирайтесь!»

– Ты уверен, что тебе туда надо? – с сомнением в голосе спросил Харисий.

– Да! – безапелляционным тоном заявил Геродот. – Историк я или нет… Кто, кроме меня, опишет это святое место?

Компания миновала огороженный каменной оградой вход в шахту, ведущую к подземному источнику, из которого горожане брали питьевую воду. Если верить рассказу Изавель, именно возле этой шахты богиня Исида поджидала рабынь царицы Библа, чтобы с их помощью попасть во дворец.

Часовой с осунувшимся от бессонной ночи лицом таращился на снующих по площади горожан. Чтобы развлечь себя, финикиянин мысленно давал тумака парням или тискал за грудь девок. Когда на глаза попадалась особенно фигуристая, он аж крякал от удовольствия.

Над Астартеоном с гомоном мельтешили чайки.

Вход в храм охраняли две величественные фигуры Божественной матери: одна держала в руках ужа, как символ плодородия, у другой на плече сидел голубь. По египетскому пилону из бурого известняка Астарта вышагивала, попирая ногами Луну и разводя руками звезды.

Соседний сюжет изображал Астарту в образе египетской богини Исиды с обрамленным рогами солнечным диском на голове и скипетром могущества – уасом – в руке. Еще один барельеф прославлял ее сиянием восьмиконечной утренней звезды.

В маленьком священном озере перед пилоном неторопливо поводили хвостами карпы, которых так же неспешно ловила пара пеликанов. Кормившие карпов гиеродулы не прогоняли птиц, считая их земным воплощением Астарты. Так божьи твари и питались: рыбы – льняным жмыхом, пеликаны – рыбами.

К озеру спускалась каменная лестница, у основания которой застыли скульптурные изображениями двух шагающих крылатых быков с головой человека.

Величественное лицо каждого чудища, а также окладистая курчавая борода и царская тиара вкупе с телом животного должны были внушать адептам Астарты благоговейный страх.

Но вот почему у них пять ног? Внимательно осмотрев фигуру каждого человекобыка, Геродот понял: они одновременно выражают движение и неподвижность, то есть два главных состояния бытия.

А еще галикарнасца поразило обилие египетских стел на священном участке Астартеона. Он сразу узнал богов, изображенных на барельефах: Хатхор, Амона-Ра, Исиду, Бэса…

Покинув Библ через Дамасские ворота, паломники вышли на многолюдный тракт. Крестьяне гнали в город нагруженных корзинами с овощами ослов. Им навстречу косари торопились на урочные делянки, рабы тащили ведра с нечистотами к дубильным ямам, бригады порубщиков направлялись к лесным просекам.

Поэтому трое финикиян, которые преследовали Геродота от крепостной стены, ничем не выделялись среди рабочего люда. За пояс заткнут топор, с шеи на веревке свисает нож с костяной ручкой, в руке толстая палка – ни дать ни взять поденщики на пути к заказчику.

Шамаим выследил фортегесия еще в порту. Теперь он точно знал – ни за что не упустит афинского нюхача. Будет идти за ним хоть до самого Берита. Вместе с ищейкой Табнита дорожную пыль месили двое гиеродулов Сакарбаала.

Вскоре Геродот с детьми забрались высоко в горы.

Кряжистые, неимоверно высокие кедры протягивали к Дороге плача широкие мохнатые ладони с крупными шишками. Деревья будто скорбели по израненному Адонису, который после неудачной охоты брел сквозь лес, чтобы умереть под каскадами горного водопада.

Вокруг каждого ствола выстраивалась тонкая поросль подлеска. В чистом прозрачном воздухе садов Эла и Баалат отчетливо ощущался аромат кедровой древесины. Над хвойным морем белыми шапками вырастали заснеженные вершины хребта Климакс.

Услышав пронзительный птичий крик, Геродот посмотрел в небо. Сапсан вдруг сложил крылья и с высоты своего полета ринулся на потерявшую бдительность утку. Удар когтистой лапы оказался настолько сильным, что у жертвы прямо в воздухе оторвалась голова.

Галикарнасец с сомнением покачал головой. Знамение непростое, без мнения авторитетного прорицателя-ойноскопа тут не обойтись. Только где ж его в лесу возьмешь?

На прогалинах между деревьями фазаньими глазами желтели лепестки горицвета. Геродот удивился тому, что это весеннее луговое растение до сих пор цветет. А ведь на дворе уже скирофорион[81].

«Без всякого сомнения, – решил он, – здесь не обошлось без целительной крови Адониса».

Паломники миновали бойцовую арену, над которой в скале было вырублено изображение схватки Адониса с медведем. Идти становилось все труднее из-за крутизны подъема.

Горный воздух жег легкие прохладой. Каменная крошка забивалась между пальцами ног, так что галикарнасцу приходилось часто останавливаться, чтобы вытрясти сандалии. Зато дети, приученные жрецами ходить босиком в любое время года, казалось, не чувствовали ни остроты щебня, ни пронизывающего ветра.

Первую ночь в ущелье Адониса паломники провели под крышей гостевого дома. Обитавшие в таких же сложенных из камня хижинах жрецы Астарты угостили детей полбяной кашей. Затем принесли несколько овчин, после чего помогли разжечь на глинобитном полу огонь для острастки диких зверей.

Геродот перекусил захваченными в Библе финиками, однако от шкуры не отказался. Когда он задал жрецам вопрос про сапсана и утку, те озадаченно переглянулись.

Один из них спросил:

– С какой стороны летели птицы?

Геродот подумал:

– Сокол точно с востока… Утка вроде бы с запада.

Жрец нахмурился, но высказался туманно:

– Тебе нужно быть осторожным.

К середине следующего дня показалась часовня Адониса. Вынув из котомки флягу с вином, галикарнасец совершил возлияние. Дети бухнулись на колени перед алтарем бога плодородия, чтобы прочитать в его славу молитву.

Под обрывом глухо шумела река Адонис. Сплавляемые по ней бревна бились о каменные берега, наползали друг на друга, застревали в перекатах, срывались с водоскатов в плесы, но упорно стремились к Финикийскому морю.

До вечера дети собирали в лесу дикую малину. Геродот провел остаток дня, устроившись на плоском камне и наблюдая, как в речных воронках бурлит вода, а из омута под большим валуном то и дело выпрыгивает форель, на лету хватая зазевавшуюся мошкару.

Он размышлял о воскресшем из Гадеса Адонисе.

Было ли его воскрешение на самом деле или это просто красивая легенда… А если все-таки правда, то что сделал бог первым делом, оказавшись снова в мире живых…

Геродот представлял себе, как охваченный весенним упоением Адонис преследует в ущелье лесных Дриад или ищет по пещерам горных Ореад. Как, разбрызгивая воду, от него со смехом и притворными визгами спасаются Наяды. Тогда он просто садится на скалу и начинает играть на флейте-сиринге, а они, зачарованные его музыкой, сами рассаживаются вокруг своего кумира.

Мысли галикарнасца текли дальше.

Походил ли Адонис легкостью характера на бога аркадийских лесов Пана… Помогал ли финикиянам в сражениях, как помог афинянам Пан в битве при Марафоне… И если да, то где и когда они воздвигли ему памятник в честь победы…

Или взять египетского бога Мина, который олицетворяет не только плодородие, но также грозовую мощь неба. Считая Мина одним из самых древних богов, египтяне до сих пор поклоняются ему во многих городах – Коптосе, Панополисе, Гермополе…

Даже проводят в его честь мистерии. А вот финикияне почитают Адониса только в Библе. Наверное, потому, что здесь растут самые густые кедровые леса, ведь Адонис – также и бог деревьев.

«Вот интересно, – думал Геродот, – каким образом Адонис являет свое величие по отношению к обычному человеку? Например, если тот заблудился в лесу… Поможет ли он ему спастись или, наоборот, – заманит в самую чащу?»

Когда дети вернулись, галикарнасец сразу заметил, что они напуганы. Сиса обиженно кривила измазанный ягодами рот и льнула к Ашцаву. Ярих с помощью жестов рассказал Геродоту, как они встретили в лесу медведя. К счастью, зверя больше интересовала малина, чем маленькие финикияне.

Геродот разжег костер углями из горшка, который ему оставили жрецы. Шалаш паломники соорудили быстро из наломанного лапника. Затем легли поближе к огню, прижались для тепла друг к другу и быстро заснули.

Шамаим наблюдал за жертвой из кустов орешника. Он чуть не раскрыл себя, наступив на сухую ветку в малиннике. Тихо пролезть сквозь заросли не получилось, но, когда он глухо зарычал, дети приняли его за медведя.

«Прирезать гада сейчас или подождать? – размышлял сикофант. – Если сейчас, то придется убить и детей… Но это ни к чему, я не изверг… Да и место здесь святое. А вдруг дух Адониса мне этого не простит… Он ведь тоже погиб в этом лесу страшной смертью от клыков вепря».

Посмотрев на ожидавших его решения гиеродулов, Шамаим молча покачал головой: «Нет»…

Утром паломники продолжили путь. Идти оставалось не больше парасанга[82]. Кедровый лес сменился фисташником. Однако по краю глубокого ущелья все еще росли ели вперемешку с можжевельником.

Вскоре показалась священная миртовая роща. Рев водопада сделался громче, сквозь ветки елей виднелась ниспадающая кудель воды. Воздух вдруг стал сырым и плотным. Краски окружающей природы сгустились, а в глаза била кричащая зелень растений.

Часовня Астарты смотрела на водопад гранитным портиком с высоты террасы. Алтарь и жертвенник располагались ниже по склону. Мирты пестрели разноцветными лоскутами, которыми адепты обвязали ветви в весенние Адонии.

Геродот уже знал от жрецов Астарты, что могила Адониса располагается в скалах за миртовой рощей. Как раз там, откуда низвергаются каскады воды. При этом ее можно увидеть только со стороны часовни.

Внезапно Сиса дернула галикарнасца за руку, но из-за рева водопада он не расслышал, что она говорит. Тогда девочка жестами показала: не ходи туда.

Геродот движением руки успокоил ее: «Ладно!»

При этом подумал: «Там видно будет…»

Вокруг алтаря Астарты стояли жердяные беседки, переплетенные уже подвядшими пучками аниса. Земля была покрыта прядями остриженных адептами волос.

Геродоту представилось, как на этом самом месте сотни мужчин и женщин в первый день Адоний смеются, водят хороводы, поют гимны, выводят на флейтах радостные мелодии, щелкают кроталами, торжествующе бьют в тимпаны… Приветствуют вернувшегося из Гадеса бога.

Собравшиеся адепты громогласно желают счастья влюбленной паре – Астарте и Адонису. Соломенные идолы ярко расцвечены, беседки увиты плющом, украшены миртовыми ветвями и цветочными гирляндами. По роще расплывается сладкий запах сжигаемой мирры.

Но уже на следующее утро бог мертв. Одетые плакальщицами женщины рыдают в полный голос, размашистыми движениями рвут на себе черные траурные кетонеты, после чего мажут лицо сажей в знак скорби по безвременно ушедшему Адонису. Те же флейты теперь издают печальные, рыдающие звуки, а тимпаны выбивают похоронный ритм.

Наконец, с распущенными волосами и оголенной грудью женщины несут соломенного кумира на дно ущелья, чтобы пустить его по стремнине в скорбный путь к морю. Вслед летят венки из анемонов, а также фигурки богов из терракоты, бронзы или дерева. Вода в реке в это время приобретает пугающе красный цвет.

На третий день Священная роща снова взрывается радостью. Новый идол юного бога прилюдно сжигается, при этом душа Адониса вместе с клубами дыма взлетает на небеса.

Многие из собравшихся адептов тяжело переживают расставание с богом. Наигранно безутешные финикияне бреют себе головы, как это делают египтяне, прощаясь со священным быком Аписом.

Так же как и в Афинах, в Библе многодневное театрализованное представление совершается ради одной-единственной цели – обыграть увядание растительной жизни осенью и ее последующее возрождение весной.

Пусть боги увидят с небес, как люди радеют о будущем урожае, тогда и нивы заколосятся в положенный срок, и ветви фруктовых деревьев согнутся под тяжестью плодов. А на огородах станет тесно от спелых сочных овощей.

Фантазия нарисовала Геродоту жертвенники, уставленные глиняными горшочками с пурпурными анемонами, алыми розами, а также всходами пшеницы, ячменя, латука, укропа… На восьмой день торжеств увядшие растительные дары богу природы должны отправиться вниз по реке вслед за его соломенным идолом.

«Почитание Адониса не знает времен года, – раздумывал он. – В Финикии это праздник весны, в то время как Афины справляют Адонии как раз в скирофорион».

Геродот, который в любом загадочном явлении всегда пытался найти рациональное зерно, докопался до истины и на этот раз. Ему удалось выяснить, что вода Адониса весной приобретает пунцовый оттенок из-за размытого дождями слоя краснозема.

Адептам в эти дни легко верится, будто прозрачный и чистый в зимнее время горный поток превращается в струи крови самого бога. Но, конечно же, решил галикарнасец, объяснимое пытливым умом природное явление не умаляет торжественной таинственности праздника.

Паломники снова совершили положенные для такого случая обряды почитания. Сначала окропили жертвенник Астарты вином, затем выложили на него купленные на рынке фрукты и домашнее печенье.

Миртовую рощу тем не менее им пришлось покинуть, так как жрецы предупредили о том, что шалаш для ночевки разрешается строить только за ее пределами.

Утром Геродот приказал детям оставаться в шалаше.

– Поддерживайте огонь и ни о чем не беспокойтесь, – сказал он, мешая койнэ с известными ему финикийскими словами. – Я вернусь до полудня.

На этот раз галикарнасец сразу двинулся к часовне Астарты. С террасы открывался величественный вид на водопад Адониса. Ели расступились, позволяя взгляду охватить покрытую мхом и грязевыми подтеками кручу.

Серебряные потоки низвергались с невероятно высокой каменной стены, вершина которой кучерявилась кронами кедров. Вода била из расселины, где, согласно легенде, находилась могила несчастного возлюбленного Астарты. Струи спадали красивыми каскадами, дробясь и перемешиваясь на лету.

Вырубленная в скале лестница вела к водопаду прямо от бурлящего естественного бассейна у основания стены. Однако, чтобы подняться по ней, требовались мужество и незаурядное мастерство, так как ступени на вид казались не шире локтя.

В самом начале лестницы виднелось наскальное изображение Адониса и Астарты. Юный бог поднял копье в ожидании вепря, а богиня сидит рядом с ним в скорбной позе. Геродот предположил, что именно отсюда в день смерти Адониса рыдающие женщины бросают в реку фигурки бога.

На высоте в один плетр толща горы расступалась, открывая черный провал пещеры, едва заметный под покрывалом низвергающейся сверху воды.

«Вот до пещеры и дойду», – подумал галикарнасец.

Он решил не подниматься к самому жерлу водопада. Во-первых, это святотатство. А вдруг жрецы наблюдают за ним из миртовой рощи? Удовлетворение праздного любопытства не стоит проваленного задания Перикла.

Кроме того, забравшись на такую крутизну, можно запросто поскользнуться на мокрых ступенях. Скорее всего, он умрет от ужаса, даже не успев долететь до дна ущелья. Но он никогда себе не простит, если, побывав у водопада Адониса, не прикоснется к священной стене. Пусть даже и всего на полпути к могиле бога.

Ну, пора… Геродот двинулся вниз по склону…

Шамаим вместе с гиеродулами переправился на другую сторону ущелья по мосту там, где горы только набирали высоту, а речка замедляла стремительный бег перед впадением в море.

Для этого им пришлось спуститься вниз по течению. Теперь преследователи могли подобраться к водопаду с другой стороны. Необходимость карабкаться по крутому осыпающемуся склону, ищейку Табнита не тревожила. Как и не тревожила близость могилы Адониса.

Ему было известно о том, что паводок часто сносит мост. Однако крестьяне заново забивают тарасы моста булыжниками каждую зиму перед тем, как напор талой воды наберет силу. Перебросить после этого через реку несколько ошкуренных бревен для них уже плевое дело.

Шамаим прекрасно понимал, куда именно направляется фортегесий. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, потому что Священная дорога ведет к одному-единственному месту – часовне Астарты.

Там он его и настигнет. А вот если наступать жертве на пятки, то три маячивших за спиной фигуры наверняка вызовут у нее подозрение, и тогда придется забыть о неожиданном нападении.

Зато с вершины горы открывается отличный обзор ущелья. Можно выяснить, где именно Геродот построил шалаш, изучить подходы к нему, продумать место и время для атаки.

«Казалось бы, чего проще, – мрачно размышлял Шамаим, – выследить, когда он будет один, пырнуть ножом, да и скинуть тело в реку… Так нет, Табнит велел обставить убийство джасуса так, чтобы было похоже на вмешательство высших сил… Затейник… Гнев богов… А я должен голову ломать… Кедр в него не метнешь, я же не Баал… Волки летом смирные… Гадюку еще поймать надо… Медведю не прикажешь: иди и поломай вон того явана…»

Гиеродулы послушно шли за ним, но, когда Шамаим повел их на гребень, они заупрямились. Тогда он пинками погнал их дальше. Перед страшными ликами стерегущих подъем к святыне демонов рабы встали, как вкопанные.

Тогда он показал им нож: «Выбирайте… У меня расправа будет короткой, а свою вину перед Астартой вы потом замолите в храме».

Они молча поплелись мимо охранных столбов. Уже на вершине горы упали на колени перед проточенным рекой в скале руслом. Долго били поклоны, целовали амулеты, гладили черный базальт дрожащими пальцами, просили Астарту и Адониса простить их за кощунство.

Вдруг Шамаим увидел, как фортегесий спускается к реке. Вроде бы один! Но три маленьких фигурки крадутся на некотором расстоянии по его следам. Что бы это значило…

Перепрыгивая с камня на камень, жертва добралась до подножия лестницы. Неуверенно подняла ногу на первую ступеньку. И тут Шамаим понял: не иначе афинский нюхач решил подняться к могиле Адониса.

Вот оно! Божественный гнев! Рабы потом подтвердят, как чужестранец попытался осквернить святыню, но Астарта наказала богохульника, обрушив на его голову скалу.

Шамаим объяснил подельникам свой план. Втроем они подкатили к краю пропасти несколько крупных валунов. Все еще встревоженные гиеродулы всунули под них колья, приготовившись в любой момент устроить сокрушительный обвал. Сикофант подполз к обрыву и начал пристально следить за жертвой…

Геродот осторожно поднимался по ступенькам, опираясь рукой на холодную стену. Солнце пробивалось сквозь падающие потоки, отчего на ее ребристой поверхности плясали пятна света.

Над головой галикарнасца зажглась радуга. Влажный от брызг хитон облепил ноги. Сандалии хлюпали по лужицам стоячей воды в выбоинах. Пахло сыростью, мхом, намокшей хвоей, прелыми листьями…

Геродота охватил восторг. Стоило проделать такой долгий путь, чтобы испытать чувство единения с богом. Ему вдруг вспомнились рассказы покойной жены о дионисийском буйстве, когда ярость вакханки сменяется блаженным ликованием.

«Поликрита, как же ты была права!»

Вот и пещера… Только теперь галикарнасец осмелился посмотреть вниз. От высоты захватывало дух. Легкий туман парил над водой, закручивался полупрозрачными клубами, колыхался шелковой вуалью.

Бассейн под ним просматривался до самого дна. Казалось, камни просто лежат на песке под открытым небом. А в том месте, куда обрушивался водопад, вода бурлила и вспенивалась молочными лепестками, словно огромный белый лотос раскрывает свой бутон.

На уродливых сколах породы, сквозь гравийные осыпи, на ровной поверхности сланцевых пластин, в разломах, даже малейших трещинах в камне пробивалась буйная зелень, насыщенный изумрудный цвет которой оживлял мрачную теснину.

Посмотрев в сторону Священной рощи, Геродот увидел детей. Рот растянулся в улыбке – не послушались, и ладно. Галикарнасец настолько проникся торжественностью момента, что в его душе не нашлось места досаде или злобе.

Внезапно раздался дробный стук, за которым последовало частое щелканье, будто духи ущелья забили в тимпаны и затрясли трещотками. К мерному шуму водопада добавились громкие обрывочные всплески.

Геродот быстро задрал голову. И похолодел. Сверху падали камни. Самые большие глухо ударялись о выступы стены, рикошетом отскакивали, летели дальше. А следом в клубах пыли рушился вал щебня.

Через мгновение он уже ухватился за выступ скалы, подтянулся на руках и залез в пещеру. Прислонился к стене, обхватив окровавленные колени. Сердце выпрыгивало из груди. Мысли путались.

Так он и сидел, бледный, мокрый, ошеломленный, пока мимо летела лавина из гранитных осколков вперемешку с комьями глины, травой, кусками дерна и вырванными с корнем кустами можжевельника.

«Это не может быть гнев Астарты, – лихорадочно соображал он. – Я ведь отнесся к могиле Адониса с должным почтением, совершил все положенные обряды по дороге к ущелью… Или богиня мстит мне за спасение детей, приготовленных для жертвоприношения Мелькарту… Но ведь ты сама Божественная мать!»

Галикарнасец не знал, что думать. Выждав некоторое время, он осторожно высунул голову наружу. Сначала посмотрел вверх, но, кроме ясного безоблачного неба, не увидел ничего. Редкие камешки все еще одиноко падали с вершины горы, хотя теперь они не представляли для него серьезной опасности.

Тогда он посмотрел вниз. В бассейне выросла безобразная куча, а еще совсем недавно кристально чистая вода сделалась мутной и грязной. Он перевел взгляд на лестницу.

Сердце рухнуло: несколько ступеней прямо под ним были разбиты камнепадом. Даже ногу как следует не поставить – ширина проступи меньше ладони.

До ближайших уцелевших ступеней не дотянуться ни рукой, ни ногой. Нечего и пытаться, он ведь сочинитель, а не рыночный акробат. Так что теперь – все, конец? Геродот снова сел, стиснув в отчаяньи голову руками.

Внезапно до него донесся крик: «Адон!»

Галикарнасец выглянул из пещеры. В паре оргий от него на лестнице стоял Ярих, одной рукой держась за стену, а другой делая успокаивающие жесты.

«Кетонет! Кетонет!» – быстро заговорил финикиянин.

Затем показал жестом, будто рвет свою одежду. Геродот с сомнением вскинул брови.

Но все-таки кивнул: «Хорошо!»

Он должен попытаться, потому что другого выхода нет. Если использовать скрученную из полос одежды веревку в качестве страховки, то сначала ногу можно поставить вот сюда, потом туда, а там уже совсем рядом до целой ступени.

Он снова расстроился: «Да какая страховка… Сорвусь… Мальчику меня не удержать».

Когда Ярих вернулся, он был совершенно голым. На изготовление веревки пошел не только кетонет, но и набедренная повязка. Зато теперь у него на шее висел скрученный в кольца льняной жгут.

Ухватить брошенную мальчиком страховку с первого раза не получилось. Наконец, Геродот поймал конец веревки рукой, стиснул ее зубами, а Ярих обмотал другой конец вокруг своего запястья. По решительному виду раба было видно, что он готов погибнуть вместе с хозяином.

Галикарнасцу эта короткая, неспособная выдержать вес человека веревка казалась символом нити жизни. Возблагодарив мойру Клото за свое рождение, он попросил богиню уговорить сестер Лахесис и Атропос повременить с ее обрывом.

«Пусть мальчик до конца жизни помнит свой смелый поступок, – решительно подумал Геродот. – Именно так и куется характер мужчины… Я обязан спастись хотя бы ради него».

Ярих для устойчивости опирался на согнутую в колене правую ногу, в то время как левую поставил на ступеньку ниже. Галикарнасец лег животом на край пещеры и осторожно спустил ноги. Связанные ремешками сандалии бесполезным грузом висели на шее. Хитон задрался, собравшись в складки на поясе.

Геродот сначала носком правой ноги дотянулся до щели в камне. Нащупав пальцами острый край, скривился от боли, однако постарался всунуть ступню как можно глубже.

Затем нащупал такую же выбоину другой ногой. Тогда он ухватился правой рукой за каменный выступ, при этом левая шарила по стене. Вроде бы пальцы схватили что-то сухое и твердое, но тут же соскользнули, а в пропасть полетели комья глины.

Геродот закусил губу от безжалостного звериного страха.

Перекошенный рот шептал: «Не смотри вниз… Не смотри вниз… Все будет хорошо…»

Правой… Левой… Галикарнасец мучительно искал опору. С широко раздвинутыми ногами и раскинутыми в стороны руками он походил на паука, который в погоне за добычей забрался на неимоверную высоту. А теперь замер от осознания своей сумасшедшей дерзости.

Ободранные колени и ладони жгло огнем, камни впивались в подошвы, сломанные ногти скребли гранит. Но он упорно полз по стене, приближаясь к уцелевшим от обвала ступеням.

Ярих с полными страха и надежды глазами смотрел на хозяина. А в самом низу лестницы Ашцав и Сиса наблюдали за обоими. Брат с сестрой крепко держались за руки. Ашцав молчал, Сиса вполголоса читала молитву Астарте.

В какой-то момент Яриху показалось, что Геродот не удержится.

Он крепче сжал веревку побелевшими от напряжения пальцами и зажмурился: «Пусть я тоже сорвусь, но хозяина не брошу!»

Галикарнасец сделал последний отчаянный рывок – и вот он встал, задыхаясь и обливаясь холодным потом, на ровную крепкую ступеньку. Но тут же сел, чтобы справиться с тошнотой.

Дав хозяину прийти в чувство, Ярих схватил его за руку и потянул на себя, приговаривая: «Идем… Идем…» На дрожащих ногах, то и дело останавливаясь, опираясь свободной ладонью о стену, Геродот начал спускаться за мальчиком.

Когда он сошел с лестницы, Ашцав с Сисой обхватили его за пояс. Так они и стояли втроем. Дети плакали, а он, едва ворочая сухим языком, шептал: «Все закончилось… Все хорошо… Астарта простила меня».

Но богиня не простила тех, кто посягнул на святое место упокоения ее возлюбленного. Стоило гиеродулам вступить на мост, как два бревна неожиданно разошлись.

Нога одного из святотатцев провалилась в щель. Когда бедренная кость хрустнула, он дико закричал от боли. Другой в ужасе отшатнулся, потерял равновесие и с воплем рухнул в бушующий поток.

Болтавшееся в бурунах бревно хищно высунуло комель. От страшного удара голова гиеродула раскололась, словно спелый арбуз. Волны еще некоторое время бросали безжизненное тело из стороны в сторону, пока следующее бревно не вбило его между двумя валунами на перекате.

Шамаим не оставил подельника в живых. Не потащит же он раненого раба на себе в Губл. Одной рукой сикофант взял его за волосы, а другой коротко резанул по шее. Потом начал неистово бить по голове трупа ногой. Наконец, обмякшее окровавленное тело проскользнуло между бревнами и свалилось в воду.

В этот момент по ущелью прокатился долгий тяжелый вздох…

452-й год до н. э.

Библ

Услышав о том, что произошло в ущелье Адониса, Харисий схватился за голову:

– Как ты мог! Поставил под угрозу задание Перикла!

Геродот смущенно отбивался от упреков:

– Так кто же мог подумать! Вроде тихо было… Потом как началось… Если бы не Ярих…

Он потрепал по волосам преданно глядевшего на него раба.

– Непростительное безрассудство… – никак не мог успокоиться мореход.

Сиса, которая в это время мазала медом ссадины Геродота, посмотрела на Харисия с упреком. Девочка не могла понять, почему этот моряк, вроде бы друг хозяина, все время ругается, а у того вид такой, будто он перед моряком виноват.

Закончив разговор, все еще раздосадованный мореход откинул кожаный навес между бортами. Перед отплытием нужно было убедиться в том, что образцы закупленного для Совета Пятисот папируса надежно обложены мешками с песчаным балластом.

Корабль тихо покачивался у причала. Геродот облокотился на сплетенный из ивовых прутьев планширь и принялся задумчиво наблюдать за рассветной портовой возней.

Поденщики таскали на египетский барис тюки с тканями, корзины финикийского стекла, пачки библоса. Матрос с соседней кумбы вычерпывал стоялую муть из трюма кожаным ведром.

Другой матрос пристроился возле мачты: намоченной в ведре тряпкой он протирал узлы такелажа, чтобы канаты не изнашивались от соли. Из диктерионов и портовых кабаков, пошатываясь, возвращались мореходы.

Геродот рассеянно смотрел, как чайки дерутся в воде за выброшенную с бариса рыбью требуху. Ему предстояло решить судьбу своих рабов. О том, чтобы взять их с собой на Восток, не могло быть и речи. В пути дети станут помехой в выполнении задания Перикла.

Он, конечно, успел к ним привязаться. Да и они смотрели на своего нового хозяина с собачьей преданностью. Но разведчик должен уметь держать свои чувства в узде ради высокой цели.

В храме Астарты им будет хорошо. Геродот передал Яриху письмо для Изавель, в котором он просит жрицу принять детей в дар. Сиса года через три-четыре, скорее всего, станет харимту. Мальчики, если повезет, дослужатся до жреческого сана. О том, что Яриха и Ашцава могут оскопить, думать не хотелось. Да и вообще – нечего сопли распускать…

Бритый наголо чернокожий купец в круглой кожаной шапочке, льняном каласирисе и обсидиановом воротнике-усехе хмуро следил за погрузкой, постукивая хлыстом по каменному кнехту.

Такой же угольного цвета раб держал над головой хозяина опахало из страусовых перьев. Другой эфиоп поставил себе под ноги окованный бронзой сундучок.

Стоило одному из грузчиков споткнуться, как купец ястребом бросился к корзине. Начал ворчливо перебирать завернутые в ветошь сосуды. Потом поднял руку с треснувшим арибаллом из мутного стекла и разразился бранью.

А когда он ткнул в грудь грузчика хлыстом, подоспели товарищи-недотепы. Раб купца быстро положил опахало на причал. Затем заслонил собой хозяина и начал руками отталкивыать нападавших. Дело запахло рукоприкладством.

Эфиопы и финикияне стояли лицом к лицу с угрожающим видом. Однако ссору вовремя прекратил эпимелет. Его помощники повели провинившегося грузчика к священному участку бога Дагона, где находился флигель портовых распорядителей. Купец шел следом, размахивая руками и не переставая ругаться.

Когда перебранка закончилась, поденщики продолжили погрузку, матросы на ближайших кораблях снова занялись переборкой такелажа, а зеваки и лоточники разошлись.

Только один человек остался стоять на причале, не сводя колючего взгляда с Геродота. Малиновый рубец шрама делал кривую улыбку зловещей. Брови хмуро сдвинулись. Руки висели вдоль тела без движения, при этом пальцы на правой кисти шевелились, словно в поисках рукояти ножа.

Шамаим не верил своим глазам. В Губл он вернулся сразу после покушения на фортегесия. Уже хотел признаться Сакарбаалу в смерти обоих гиеродулов, а затем послать Табниту донесение о выполненном задании. Но для верности решил проверить корабль, на котором приплыл афинянин.

И вот ненавистный афинский нюхач, живой и невредимый, таращится на рабочую сутолоку с борта своего корабля. Как такое возможно? Что он теперь скажет Сакарбаалу? Что его рабы погибли зря?

Сикофант поднялся на борт кумбы. Долго вполголоса совещался в рубке с Абадом.

Мореход настаивал на прямом нападении:

– Не хочешь сам руки марать, найми убийцу из поденщиков… В порту много головорезов ошивается. Они днем мешки ворочают, а ночью выходят с кистенем на большую дорогу… Пусть только сойдет на причал… Ну, хочешь, я договорюсь?

Шамаим досадливо поморщился:

– А если не сойдет? Вон навклер навес зашнуровывает, значит, закупились… Теперь точно уйдут…

– С кем?

– Да с кем угодно… Вон хоть с теми черномазыми… Пираты два идущих вместе корабля среди бела дня не тронут… А в Сидоне они купят место в морском караване.

Абад поскреб щеку:

– Ты прав…

Потом хитро посмотрел на подельника:

– Сделаем так…

Харисий уже собрался убирать сходни, когда с причала его окликнул низкорослый коренастый моряк в шапочке-кюнэ из собачьей кожи:

– Уходите? – Акцент выдавал в нем финикиянина.

– Да! – крикнул в ответ эллин.

– Подожди, надо поговорить…

Харисий сделал приглашающий жест.

Поднявшись на борт лемба, Абад уперся широко расставленными ногами в палубу.

Мореходы пожали друг другу запястья.

– Куда идешь? – спросил финикиянин.

– В Сидон.

– С кем?

Харисий махнул рукой в сторону бариса:

– С эфиопами.

– Уверен, что сделал правильный выбор?

Харисий пожал плечами:

– Вчера ушло много кораблей, но мы не успели… А сегодня только этот барис. Ждать до завтра нам не с руки…

– Плыви со мной, – предложил Абад. – Вот прямо сейчас и уходим… На египтян полагаться не стоит, они здесь чужие… А я эти воды знаю, как свои пять пальцев… Где банка, где риф… С десяти лет плаваю, сначала матросом, потом навклером… Просто иди строго за кормой.

– Сколько возьмешь?

Улыбнувшись щербатым ртом, финикиянин развел руками:

– Пять сиклей разве деньги? Расплатишься в Сидоне.

Харисий посмотрел на Геродота, который стоял рядом молча, не встревая в разговор бывалых моряков. Тот только пожал плечами, словно хотел сказать: «Делай то, что считаешь нужным».

Вскоре оба корабля вышли из гавани Библа. Геродот сидел на полуюте вместе с рабами. Ярих нахмурился, услышав о решении хозяина. Ашцав обнимал Сису. При этом девочка обреченно шмыгала носом, не выпуская из руки кисть галикарнасца.

Кумба плыла впереди, меняя галсы под усилившимся ветром. Причем неожиданно легко и с малой осадкой. Создавалось такое впечатление, что она идет порожняком.

Наоборот, нагруженный библосом афинский корабль тяжело переваливался с одного борта на другой, при этом оба матроса еле успевали перевязывать шкоты. Харисий всматривался в воду с полубака. Леократ метался между рулевыми веслами, стараясь выдержать курс.

Когда лемб проплывал мимо устья Собачьей реки, Геродот поднялся и уперся руками в планширь, чтобы еще раз рассмотреть горный проход. Он так и не нашел время изучить наскальные надписи. Но теперь сюда уже вряд ли вернется. Хотя…

Внезапно кумба резко вильнула в сторону.

– Уходи! – заорал Харисий Леократу, увидев клубящиеся прямо по курсу буруны.

Посреди бухты из воды черным клыком торчала морская скала. И теперь лемб шел прямо на нее. Казалось, спасти корабль не удастся. Да и самим не спастись.

Мореход заметил, как стая притаившихся в засаде долбленок рванула от берега к рифу. Пираты сначала бешено работали шестами, потом перешли на весла.

Он бросился на корму и вцепился во второй руль. Оба моряка отчаянно уводили лемб от скалы. Не теряя скорости, тот неохотно сворачивал в сторону. Шпангоуты из последних сил удерживали обшивку. В трюме раздался подозрительный треск. Мачта застонала, как старый больной пес.

Черный клык все ближе… Вот уже море жадно облизывает останки разбитых на рифе кораблей. Матросы круглыми от страха глазами смотрели на скалу. Дети громко молились Посейдону Пелагию. Геродот так и стоял, схватившись рукой за планширь. Он не знал, чем помочь несущемуся к своей гибели лембу.

Было слышно, как киль царапает песчаное дно, но потом корабль рванулся, словно освободившийся от седока необъезженный конь, после чего снова пошел плавно. При этом левым бортом он с ужасающим хрустом проскреб по скале.

Моряки вцепились кто во что мог. Кормило, которым загребал Харисий, сломалось. Верхняя часть веретена удержалась в порте, однако валек выскочил из его рук и ударил морехода по голове. Потеряв сознание, тот рухнул на палубу.

От толчка Геродота бросило сначала на амфору, потом снова к планширю. Не успев схватиться за ванты, он полетел за борт. Галикарнасец барахтался в море, хватая ртом воздух, пока корабль с большим креном проплывал мимо.

Опомнившийся Леократ вытащил обломок кормила из порта и швырнул его в воду. Геродот схватился за него, потом обнял, навалился грудью. Он отфыркивался и отплевывался, когда волна накрывала его с головой.

Вынырнув о очередной раз, галикарнасец увидел, как с лемба в море пикирующим альбатросом метнулось коричневое тело. Через несколько мгновений Ярих быстрыми саженками настиг весло.

– Адон! – закричал финикиянин.

Вскоре они оба плечом к плечу качались на волнах.

Однако шеренга пиратских лодок была уже совсем близко… Наконец, пираты баграми подтащили Яриха с Геродотом к одной из долбленок. Руки потянулись к ним, чтобы вытащить из воды. Оскаленные в ухмылке лица, довольный жестокий смех, ножи за поясом.

Галикарнасец понял, что вот уже в который раз дело принимает плохой для него оборот. Он тоскливо проводил взглядом удалявшийся корабль Харисия. Потом согнулся от удара в живот и повалился на дно лодки.

Обоих пленников пираты вышвырнули из долбленки на мелководье, волоком протащили сквозь прибой. На берегу они рывком подняли Геродота на ноги.

Галикарнасец пытался объяснить, кто он и куда плывет, но его не слушали. Или не понимали. Бородатые люди в овчинных сисирах с выпученными от показной ярости глазами хватали его за мокрый хитон, хлестали по щекам.

Ощупав руки и ноги Геродота, главарь что-то сказал подельникам. Те дружно расхохотались. Тогда он сорвал с пальца пленника золотой перстень и сунул себе за щеку.

После этого медленно, дурашливо кривляясь, снял с его шеи амулет, изображающий танцующего карлика Бэса, который галикарнасцу подарила жрица Тасуэи перед расставанием в Элефантине. С довольным видом нацепил амулет на себя.

Затем протянул руку к висевшему на шнурке зеленоватому стеклянному арибаллу с пробкой из древесной смолы, где Геродот хранил подорожную афинского торгового представителя.

Главарь заглянул внутрь и, не увидев там ничего, кроме свернутого в трубочку куска папируса, собрался выбросить. Однако от его внимания не укрылось, с какой озабоченностью пленник наблюдает за ним. Поколебавшись, он повесил сосуд себе на шею.

Ярих все это время стоял на коленях в песке. При этом один из пиратов по-хозяйски запустил пятерню ему в волосы, а другой пират заставил мальчика открыть рот, чтобы рассмотреть его зубы.

Пленникам связали руки. Геродота посадили на осла. Когда толпа пиратов двинулась мимо оливковой рощи к Собачьей реке, Яриху приказали идти рядом с ослом. Двое финикиян остались сторожить вытащенные из воды долбленки.

Галикарнасец бросил взгляд на море, однако ни лемба, ни кумбы не увидел. Скорее всего, оба корабля уже зашли за край мыса, который обрывистым рогом уходил в море. Волны продолжали накатывать на торчавшую посреди бухты скалу.

В том, что Харисию удалось обойти риф, он не сомневался, иначе пираты сейчас были бы заняты грабежом разбившегося корабля. Но что произошло на борту? Сможет ли он когда-нибудь это выяснить…

Внезапно осел заревел и начал брыкаться. Геродот свалился в пыль, больно ударившись боком о камень. Сломанное в Египте во время драки с маджаями ребро его давно не беспокоило, тем не менее падение оказалось чувствительным.

Финикияне расступились, чтобы взбесившееся животное никого не поранило копытами. Ближайший к галикарнасцу пират начал палкой лупить извивавшуюся на дороге гадюку. Несколько человек с бранью погнались за напуганным до смерти ослом.

Геродоту помогли подняться. И тут он понял, что не видит Яриха. Неужели… Видимо, на его лице отразилась неуместная в такой ситуации радость, потому что главарь тоже начал озираться, а потом что-то заорал по-финикийски.

Пираты не могли понять, в какую сторону скрылся раб. Слева плотно растут оливы под шапкой густой листвы. Трава между стволами вымахала по пояс. Куда он подевался… Разве что бросился ничком в траву…

Крутой склон справа порос лесом. Клены, лавры, дубы… Густые заросли маквиса поднимаются к самому гребню. Но зачем ему бежать в горы… Что там делать подростку со связанными руками…

Впереди рыбацкая деревня на берегу эстуария, где чужака сначала порвут собаки, а потом схватят жители. За спиной море и двое часовых. В таких безнадежных направлениях побежит только безумец.

Главарь махнул рукой в сторону олив. Раздосадованные потерей пленника пираты растянулись цепочкой, чтобы прочесать сад. Геродот с тревогой наблюдал за ними. Украдкой взглянув на склон, он увидел мелькнувшую среди деревьев бронзовую фигурку в белой набедренной повязке.

Тогда галикарнасец опустил голову и позволил себе улыбнуться в бороду…

Пиратов встретил собачий лай. Несколько тощих борзых с подрезанными ушами обнюхали подходивших к деревне людей. Узнав своих, замахали хвостами, а на Геродота угрожающе ощерились.

Однако пират, который вел за собой осла, ногой пнул самого наглого из псов в бок. Тот отскочил, остальные борзые тут же отбежали на безопасное расстояние, хотя лаять не перестали.

Галикарнасца затолкали в сложенный из плитняка пустой хлев. Руки пленника пираты так и оставили связанными. Дверь закрыли на засов, подперев для верности кольями.

Снаружи гоготали гуси, утробно хрюкала свинья. Временами та или иная деревенская собака заходилась злобным воем. Обмазанные пахсой стены хлева пахли навозом и сеном. От прохудившегося кожаного ведра несло прокисшим молоком. Пол был завален катышами козьего помета.

До заката Геродот пытался зубами развязать путы. Но когда под крышей померк свет, а сквозь щели в дверном проеме пополз влажный вечерний туман, он сдался.

Откинулся на спину, сложив на груди руки с вымоченными слюной веревками, и хмуро уставился в потолок. Попытался трезво обдумать свое положение.

Опыт подсказывал галикарнасцу, что безвыходных положений не бывает. Все было очень плохо в Сардах, где его взяли с поличным при подсчете персидского войска.

За стеной зиндана, куда его затолкали как афинского лазутчика, ночевал целый отряд горной стражи. В тот раз он выбрался ночью по руслу подземной реки, вырвав из пола решетку нужника.

В египетских Дафнах, когда расквартированные в городе копейщики отвели его в городскую тюрьму под охрану маджаев, ему неожиданно на помощь пришли повстанцы Амиртея.

Сейчас ситуация сложилась не хуже и не лучше предыдущих. По крайней мере его не избили, хотя непонятно, почему. Может быть, чтобы сохранить товарный вид перед продажей.

Да, он в чужой стране. Брошен товарищами, остался без денег и документов. Но он эллин, путешественник и сочинитель. Настанет время, когда потомки станут гордиться им. А значит, надо бороться до конца, чтобы с честью выполнить задание Перикла. В конце концов, закончить свой исторический труд.

Раздался звук отодвигаемой щеколды. Дверь распахнулась. В свете затухающего заката Геродот разглядел три фигуры. Главарь подошел ближе. В руке у него была афинская подорожная.

Один из пиратов поднял повыше масляную лампу. Развернув папирус, главарь уставился на текст подорожной. Потом вопросительно посмотрел в лицо пленнику.

– Афины… Буле… Фортегесий… – выдавил из себя Геродот, не зная, как объяснить на чужом языке происхождение документа.

Главарь в недоумении покачал головой.

– Мелек… Херес… – В отчаяньи галикарнасец назвал слова из своего бедного финикийского лексикона, которые должны быть понятны любому финикиянину – «царь» и «золото».

Спутники пирата пришли в возбуждение. Обступили пленника, загалдели, повторяя друг другу услышанное. Несколько раз обращались к главарю, называя его по имени – Батрун.

Тому пришлось рявкнуть, чтобы они взяли себя в руки. После этого он вернул арибалл на свою шею и похлопал Геродота по плечу:

– Нем![83]

Троица удалилась, оставив галикарнасца в полной темноте за запертой дверью.

Геродот в отчаяньи бросился на циновку. Когда главарь показал ему подорожную, в душе пленника пробудилась надежда. Ведь он ясно дал понять пиратам, что им в руки попала важная птица. Но все закончилось ничем… Просто теперь его цена поднялась…

Галикарнасца продержали в хлеву три дня. Он мог отличать раннее утро от позднего вечера только по звукам снаружи и игре светотени под стропилами крыши.

Доносится довольное хрюканье, значит, свиней выпустили во двор. Вот девочка собирает кур гортанной скороговоркой… Там отчетливый шорох зерна в ручной мельнице…

Скрежет металла по камню – точат топор или нож… Ослиные копыта застучали по гравию – кто-то отправился в путь… А сейчас поливают огород, потому что звук льющейся на землю воды ни с чем не спутаешь…

Днем во дворе слышались только детские голоса, да изредка раздавалось ворчанье старухи. Мужчины еще с рассветом уходили в море, женщины после утренней уборки отправлялись стирать белье к реке или в лес за хворостом.

Пленник жмурился от яркого солнечного света, когда утром дверь на несколько мгновений открывалась. Финикиянка бросала на пол лепешку, а рядом ставила кувшин воды.

Ходить пришлось в самом дальнем углу хлева, чтоб не особенно воняло. На ночь пираты руки ему развязывали, при этом защелкивали на лодыжке скобу с цепью, которую затем протаскивали через кольцо в стене. Он попытался вытащить пальцами бронзовую заглушку в скобе, но только обломал ногти.

Спал Геродот плохо, лишь ненадолго забывался беспокойной дремой. Очнувшись, ползал по полу, обшаривая углы. Потом вскакивал и пытался расшатать камни. От подкопа пришлось отказаться сразу – копать нечем.

Утром четвертого дня за ним пришли. Вывели во двор, приказали сесть на камень. Геродот в немой просьбе вытянул руки. Батрун отрицательно покачал головой, потом ткнул пальцем ему под ноги и что-то грубо сказал.

«Надо ждать… – догадался галикарнасец. – Но чего?»

Вскоре показались спускавшиеся с гор по скотопрогону люди. Тучный человек сидел на осле, за которым тащился еще один осел, нагруженный амфориском и мешками.

Второй финикиянин вышагивал рядом с копьем в руке. Третий удерживал на поводке бурую малоазийскую овчарку. Гости были одеты в добротные льняные кетонеты.

Деревенские собаки с заливистым лаем бросились вперед. Однако, не нападали на чужаков, а просто опасливо кружились по сторонам. Овчарка отрывисто огрызалась.

Перед хлевом человек на осле спешился. После взаимных приветствий главарь и гость приступили к многословной беседе, то и дело поглядывая на Геродота.

«Один меня расхваливает, а другой торгуется, – мрачно подумал галикарнасец. – Сволочи…»

Наконец, спорщики ударили по рукам.

«Иди сюда!» – жестом показал Батрун.

Новый хозяин засунул пальцы Геродоту в рот, проверил уши, потом заставил приподнять хитон, оттянул зому и осмотрел пах. Галикарнасец от унижения готов был провалиться сквозь землю, однако терпел, понимая, что если будет сопротивляться, то его просто изобьют.

Пересчитав монеты, главарь протянул покупателю арибалл. Тот повертел сосуд в руках, но доставать из него папирус не стал.

«Похоже, и этот койнэ не знает, – решил Геродот. – Интересно, что ему наплел Батрун…»

Галикарнасец снова вытянул перед собой кисти, теперь этот умоляющий жест был адресован новому хозяину. Тот кивнул. Потом осмотрелся и приказал человеку с копьем принести обломок жернова от ручной мельницы, который валялся у стены хлева.

Вскоре Геродот плелся за нагруженным ослом, обхватив руками плоский камень. При этом еще нужно было смотреть под ноги, чтобы не наступать на коровьи лепешки.

Веревка резала шею, тяжесть ноши давила на грудь. Стекавший со лба пот разъедал глаза, а мухи просто обезумели от запаха навоза, которым были измазаны ступни.

Прогон полого поднимался в горы.

Любой плоский клочок земли на террасах склона был распахан под посевы полбы и ячменя. Делянки желтели неубранной после весенней жатвы соломой. Птицы азартно долбили утрамбованную волами землю, склевывая оставшееся после молотьбы зерно.

Межами служили выстроившиеся в ряд груши и яблони, а там, где среди известняковых скал мотыга земледельца оказалась бессильной, склон покрывали буйные заросли фундука.

Заботливые крестьянские руки поставили подпорки под усыпанные шелковистыми оранжевыми плодами ветки персиковых деревьев. Крона огромной смоковницы с толстым перекрученным стволом приобрела фиолетовый оттенок из-за обилия спелых смокв.

С виноградных лоз свисали кисти покрытых сизоватым восковым налетом ягод. Прежде чем снять гроздь, женщины аккуратно подрезали черенок ножом, в то время как малыши увлеченно собирали упавшие на землю виноградины. Дети постарше относили полные корзины к привязанным в тени орешника ослам.

На тащившего свою бесполезную ношу Геродота никто не обращал внимания. Пробежит по рабу равнодушным взглядом финикиянка, да любопытный до всего нового мальчуган покажет на него пальцем.

«Никакого сочувствия или жалости, – обиженно размышлял галикарнасец. – Будто я не живой человек, а проклятый дух коринфянина Сисифа в Гадесе… Хоть бы кто воды предложил… После битвы при Эвримедонте возле храма Диоскуров в Афинах вообще не протолкнуться было, потому что военнопленных нагнали целую толпу… Сердобольные афинянки им то кружку воды сунут, то лепешку… Даром что враги… Среди рабов и финикийские моряки были… А эти… Так что с них возьмешь – пиратские деревни… Варвары…»

Чем выше в горы поднимался отряд, тем меньше встречалось возделанной земли. Ветер теперь казался не свежим, а пронизывающим. Фруктовые сады сменились смешанным лесом.

Когда прогон углубился в дубраву, Геродот насторожился. Чего доброго, его ведут собирать красильный кермес. Сейчас как раз сезон… Работа, не приведи Зевс, муторная и вредная.

Тебя сажают на цепь. Сначала собираешь с дубовых листьев тлю и опрыскиваешь ее уксусом, чтобы убить. Потом сушишь мертвых насекомых на циновках под солнцем для насыщения красным цветом. Под конец набиваешь ими мешок и ждешь хозяина.

Вся беда в том, что раба кормят по выработке. Собрал сколько нужно кермеса – дают еды. Нет нормы – работай дальше голодным. Так хозяина еще дождаться надо. Сколько у него делянок по склонам, тебе не известно. Он может прийти, а может и полениться.

Однако здравый смысл все-таки взял верх над паническими домыслами. Зачем финикиянам кермес или кошениль, если у них есть мурексы? Только из секрета морских моллюсков добывается насыщенный фиолетовый цвет. Все остальные способы – просто подражание.

Геродот вроде как успокоился. Он наконец понял, что они направляются к перевалу. Но сколько ему еще тащить этот жернов… Руки уже отваливаются! Хорошо хоть пираты сандалии ему оставили, потому что в горах босиком далеко не уйдешь.

Прогон вился по ущелью, которое с каждым стадием становилось глубже и глуше. Услышав шорох мелкого камнепада, галикарнасец поднял голову. На верхушке бурой скалы замер горный козел.

Геродот воспрял духом: «Солнце справа… Хороший знак!»

Вверх от пастбища тропа стала чище, но уже. Из завалов желтого песчаника торчали стволы пиний с обломанными ветвями и срезанными верхушками.

Галикарнасец понял, что в период зимних дождей этот перевал может быть опасен. Скорее всего, им пользовались только жители ближайших деревень по обеим сторонам Ливанского хребта.

Над бугристым зеленым морем высились почти голые ванильные скалы с редкими пучками кустов между зубцами. Отвесные скаты казались полосатыми из-за сбегающих вниз коричневых и серых языков разноцветной породы.

На седловине отряд остановился, чтобы возложить дары к небольшому алтарю Астарты. Покрытая патиной медная фигурка в высоком калафе восседала на каменном троне с согнутыми в локтях руками.

На лице богини застыло удивленное выражение, будто она не ожидала гостей. Тучный финикиянин заботливо вставил в неплотно сжатый кулак статуэтки букет свежесорванных полевых цветов.

Одна из мисок перед постаментом пустовала, видимо, птицы давно склевали оставленные паломниками подношения. Зато другая все еще была наполнена до краев оливковым маслом. Тогда он покрошил в нее лепешку. Пестрые финикийские голуби тут же слетелись на ближайший к алтарю клен.

Затем троица простерлась ниц. Геродот торопливо опустился на колени, выпустив наконец из рук обломок жернова. Пленник позволил себе вымученную улыбку, чтобы шепотом вознести молитву Аполлону Аграйосу.

Пусть перед ним алтарь чужой богини, но он точно знает, что вечный дух светоносного бога сейчас охотится в ущельях Ливана так же, как он с начала времен охотился в горах Карии, Аркадии и Беотии. И не оставит своего преданного адепта в беде.

Здесь впервые за время долгого пути галикарнасцу дали воды. Сначала псарь поставил оловянную миску перед овчаркой. Когда пес напился, финикиянин сунул ее пленнику. Но Геродот успел сделать всего несколько глотков. Псарь вышиб миску у него из рук под одобрительный хохот товарищей.

Спуск с восточного склона оказался куда круче. Отряд пробирался в основном по руслам обмелевших горных ручьев. Тучный финикиянин по-прежнему не слезал с осла, в то время как его подручным то и дело приходилось убирать с дороги оставшиеся после паводка коряги.

Когда сквозь еловые лапы голубым цветом брызнула гладь озера Иаммунэ[84], пленник окончательно обессилел. Икры сводило судорогой, дыхания не хватало.

Чтобы было легче тащить жернов, Геродот прижимал его к бедру. Так теперь еще и стертая камнем кожа саднила там, где ноша прорвала в хитоне дыру.

Внезапно в чаще раздалось глухое отрывистое бормотанье. Где-то рядом ему ответил протяжный тоскливый скрип, сменившийся хлопаньем крыльев. Копьеносец насторожился – с чего это совы переполошились… Или кто по лесу идет?

Но он так и не успел разобраться в причинах птичьей паники. Оперенная молния с противным чавкающим звуком пробила ему шею. Вскрикнув, финикиянин схватился рукой за древко стрелы и боком повалился прямо в ручей… А из ельника рвались люди в звериных шкурах.

Опустившись на колени, Геродот выпустил жернов из рук. Ему было все равно, что происходит в ущелье, лишь бы прервать это бессмысленное мучение.

Разбойники – пусть, у него нечего взять. Убьют – и ладно, жить ему сейчас не хотелось. Даже если сюда бегут не люди, а демоны Гадеса, он готов променять бесконечную пытку рабской жизнью на вечное забвение в стране теней.

Псарь спустил овчарку с поводка. Но вместо того, чтобы броситься на нападавших, пес вдруг с рычаньем повернулся к озеру. С плоского валуна на него желтыми глазами смотрел волк. Оба зверя рванули друг к другу одновременно.

«Адон!» – закричал Ярих.

Мальчик присел рядом с галикарнасцем, обнял за плечи. Шмыгая носом, что-то быстро заговорил по-финикийски. Потом срезал с его шеи жернов. А Геродот просто таращился на своего спасителя, еще не веря в то, что самое страшное позади.

Псаря убили быстро. Хотя он и попытался защищаться большим охотничьим ножом. Его сначала ранили копьем в бедро, потом один из «демонов» наскочил с топором, рубанул по плечу. Тело с плеском рухнуло в воду.

Тучного финикиянина стащили с осла. Не помогло даже бряцанье кошеля с серебром, который тот успел отцепить от пояса. Сначала его опрокинули в ручей, а когда он выполз на берег, начали избивать ногами. Потом перевернули на живот и притянули веревкой ступни к кистям. Теперь бывший хозяин Геродота походил на натянутый лук.

Тем временем овчарка и волк катались по земле в жестокой схватке. Каждый из них старался оказаться сверху, чтобы вцепиться противнику в кадык. Хищнику помогал охотничий инстинкт, собаке – победы в драках за отару.

На помощь волку пришел один из «демонов», точным ударом копья пробив овчарке глаз. Когда пес забился в конвульсиях, волк мгновенно сомкнул на его шее челюсти.

Обнюхав напоследок труп противника, зверь вернулся к валуну и принялся вылизывать окровавленную шерсть. Взгляд желтых глаз потух, затуманенный усталостью.

Никто не показывал на него пальцем, не издавал предостерегающих криков. Словно он был равноценным членом отряда, который выполнил свою задачу и теперь имел полное право на отдых.

Сильные руки подняли Геродота с земли, после чего бережно усадили на трухлявый замшелый топляк. Галикарнасец хрипло прошептал: «Мем…», потом жестами показал, что хочет пить. Доползти, а тем более самостоятельно дойти до ручья он уже не мог.

«Демоны» терпеливо ждали, пока пленник делает жадные глотки из фляги. Зачерпнули в ручье еще, снова сунули в руку. Кто-то предложил ему лепешку. Кто-то стянул с шеи остатки веревки, на которой висел жернов. Геродот счастливо улыбался, отрывая зубами куски хлебной мякоти и запивая еду ключевой водой.

Наконец, его усадили на осла. Тучный финикиянин тоже ехал на осле, но теперь с руками, связанными за спиной. Вскоре отряд горцев по еле заметной тропе углубился в кедровый лес.

Со всех сторон Геродота окружали исполинские деревья, толстыми извилистыми корнями вросшие в землю. Чтобы окинуть взглядом бесконечную зеленую крышу, сквозь которую яркими голубыми заплатами виднелось небо, пришлось задрать голову.

Лес завораживал своей мощью. Хищное сплетение корней в каменных россыпях, густой подлесок, толстые стволы, напомнившие Геродоту колонны египетских храмов, а еще выше сучья в кипящем ореоле хвои. Такое непроглядное урочище способно спрятать любой отряд.

Деревня «демонов» располагалась на вершине плоской горы в окружении глубоких извилистых разломов. Пройти к жилью можно было только по гребню, который начинался далеко внизу от озера Иаммунэ.

Стерегущие проход часовые опасливо выглянули из-за завала, но узнав своих, вскинули руку в приветствии. Геродот с любопытством первопроходца разглядывал убежище своих спасителей.

Финикийские деревни на берегу реки, моря или в горах мало чем отличались друг от друга. С десяток каменных домов, дровяники, сараи для скота, сенники, общий колодец, тотемный столб, распаханные делянки на склонах гряды…

Только вместо кружевной завесы из сетей на кольях были растянуты выскобленные звериные шкуры. Да воздух казался напоенным не густой морской свежестью, а медовым и почти невесомым запахом разнотравья.

Ярих привел галикарнасца в одну из лачуг. Геродот огляделся. Яма с тлеющими углями в середине комнаты, дымок от которой уходит сквозь дыру в потолке. Вокруг очага набросаны овчины. На деревянных полках по стенам расставлена глиняная посуда. Из алтарной ниши таращится древний идол Астарты…

Ярих сложил ладони под щекой – отдыхать. Когда Геродот улегся на одну из шкур, мальчик поставил в изголовье кувшин воды, потом сел рядом, поджав под себя ноги. Галикарнасец улыбнулся, с облегчением вздохнул, перевернулся на бок и мгновенно уснул.

Он даже не почувствовал, как финикиянин заботливо накрыл его другой овчиной.

Геродот проснулся внезапно, как от толчка. Оперся на согнутый локоть, уставившись на сидевшего рядом с ним человека.

– Прости, – мягко сказал незнакомец на койнэ. – Нам надо поговорить.

– Ты кто? – удивленно спросил галикарнасец.

Он уже успел разглядеть мощный торс с сильными руками лесоруба, умные карие глаза на волевом лице, изрезанный морщинами лоб, проседь в короткой курчавой бороде.

От незнакомца исходила спокойная уверенность. Геродот подумал, что такой крепко сбитой фигуре впору ворочать рулевым веслом на корабле во время шторма или править боевой колесницей в разгар атаки.

Голос незнакомца звучал глуховато:

– Никкал, староста… Мы с матерью живем в соседнем доме… Как тебя зовут, я знаю.

Галикарнасец откинул овчину.

Потом сел, протер глаза пальцами:

– Погоди… Где тут у вас нужник?

Староста объяснил.

Вернувшись, Геродот первым делом спросил:

– Где ты выучился языку яванов?

– Долгая история… – усмехнулся Никкал. – В молодости служил в сидонском гарнизоне. Командовал отрядом марьянну из Ионии. «Колесничих» по-вашему… Языку учился у них. Так вот… Когда яваны надрали Ксерксу зад под Афинами, сидонский царь решил отложиться… Чтобы, значит, подать не платить персидскому наместнику земель Эбир-Нари. Но тот выслал войско на подавление бунта. В Сидоне об этом узнали от палестинских купцов, которые возвращались из Вавилона в Ирушалем через Дамаск. Царь вместе с домочадцами и казной бежал на Кипр… Из наемников, кто нашел себе нового хозяина на севере – в Арваде, Лаодикее или Посидее, кто двинул на восток к Тадмору грабить караваны… Ну а мне куда деваться? Я хоть и воин, но не подонок, горло невинному человеку резать не буду… Под персов ложиться тоже не хотелось… В общем, послал родным в деревню весточку, чтоб пока не ждали, и тоже махнул на Кипр. Только осел не в финикийском Китии, как бывший царь Сидона, а в яванском Саламине… Там организовал службу конной доставки писем между портами по образцу персидского хангариона – с почтовыми станциями и сменными лошадьми… Были у меня и пешие гемеродромы… Неплохо зарабатывал…

– Тогда почему в деревню вернулся, если дела шли хорошо? – заинтересованно спросил Геродот.

Никкал пожал плечами:

– По дому соскучился.

Он помедлил, брови хмуро сдвинулись.

Все-таки решил рассказать:

– Оставил хангарион на товарищей, забрал свою долю и поплыл к финикийскому берегу… Когда причалили, я родную землю поцеловал. Поднимаюсь по возделанным террасам. Слива цветет, ячмень колосится, скоро жать… Вроде душа должна радоваться, а мне тревожно. В чем дело, думаю, я ведь домой иду… Уже когда подходил к деревне, слышу – хором поют. Печально так, заунывно, словно на похоронах… А в моем дворе два свеженасыпанных холмика. Тут у меня сердце упало, хотя виду не подаю, держусь… Возле хижины родителей односельчане толпятся. Я захожу… На меня все как-то странно смотрят – не радостно, а с сочувствием. Мать на полу сидит, рядом соседки… Растрепанная, вся в черном, лицо сажей вымазано… Еще не старая была, но выглядит как старуха. Увидела меня – и заголосила…

Никкал помедлил, наконец нашел в себе силы снова заговорить:

– Короче, мне потом все рассказали… Тут вот какое дело… Деревню эту хупшу построили двести пятьдесят лет тому назад…

– Кто такие хупшу? – спросил Геродот.

– Племя из долины Амка, – пояснил староста. – Мы их потомки. Я тоже хупшу…

Потом продолжил:

– Тогда в Финикию вторгся ассирийский царь Шаррукин… Вы его Саргоном называете… Армия захватчиков двигалась от Хамата[85] по долине Амка через Кумиду и Сумур. Сидон запросил помощь у фараона Шабаки. Египтяне финикийские города никогда особо не трогали, потому что им лес нужен… Так его еще заготовить надо, потом сплавить. Вот хупшу этим издревле и занимались… В общем, Шабака согласился прислать зерно и оружие… Наши предки отработали, само собой. Щипали ассирийцев всю дорогу до озера Иаммунэ. Хотя многих хупшу тоже побили… А уже от озера поднялись высоко в горы, чтобы уйти от карателей. Здесь и осели… Так вот… Ненависть к оккупантам у всех, кто отсюда родом, в крови. Мы иногда спускаемся в долину, чтобы напасть на разъезды персов, как хупшу раньше нападали на ассирийцев. Ударим – и снова уходим в горы… Но в тот раз все обернулось по-плохому. Отца ранили стрелой. Старший сын, мой брат, хотел унести его в лес… Обоих окружили и зарубили. Товарищи не смогли помочь…

Он внимательно посмотрел на Геродота.

Вопрос застал галикарнасца врасплох:

– Поэтому у меня к тебе вопрос… Ты вообще кто?

Геродот не знал, что сказать.

Решил пока не открываться:

– Фортегесий… Афинский… Моя подорожная должна быть на шее у толстяка в арибалле… Если, конечно, вы ему еще голову не отрубили.

– Отрубили, – спокойно сказал староста. – Но арибалл перед этим сняли. И подорожную я видел. Все верно…

Он посмотрел на галикарнасца с хитрым прищуром:

– Только вот Ярих рассказывал, что ты в Сидоне весь первый день где-то пропадал, а потом исписал целый папирус. А еще он говорил, что когда ты замечал в море корабли с персидским вымпелом, то очень внимательно за ними наблюдал. Шевелил губами, что-то обсуждал с навклером, потом опять доставал папирус и палетку… С чего бы это?

Геродот насупился:

– Не твое дело!

– Да ладно, – иронично усмехнулся Никкал. – Не прячься под панцирь, будто ты черепаха… Ты среди друзей…

Потом снова посерьезнел:

– Нам персы – как кость в горле… Могу проследить своих предков до десятого колена. И все это время кто только не грабил Финикию… Египтяне, ассирийцы, арамеи, вавилоняне… Теперь вот персы… Всем нужен строевой лес, пурпурные ткани, библос… Мастеров угоняют в неволю… Оккупанты лишь берут и ничего не дают взамен… Давай! Давай!

Большие кулаки старосты сжались. Геродот молча ждал продолжения.

Никкал рубанул ладонью воздух:

– Не хочешь, не говори… Но если тебе нужна помощь, можешь твердо на меня рассчитывать.

Выговорившись, он замолчал. Галикарнасец посмотрел на него долгим изучающим взглядом.

Наконец решился:

– Я афинский катаскоп. Меня прислал Буле для оценки военной мощи финикийского флота. Считай, персидского, потому что у самих персов кораблей – рыба наплакала… Они сильны только на суше, да и то берут не уменьем, а числом. Мы им уже не один раз вломили… Так что Финикия – это зона стратегических интересов Афин… Но свою задачу здесь я уже выполнил. Мы с товарищем плыли в Сидон, чтобы сдать в храм Астарты моих рабов… Яриха тоже… Кстати, у меня есть и свой интерес. Мне очень нравится описывать разные страны и народы… Вот недавно из Египта вернулся… Ярих, конечно, парень наблюдательный, но не все так однозначно… Я на папирус не только военные данные заношу… Описываю свои впечатления, соображения, личный опыт…

Геродот неожиданно поменял тему:

– Как вы меня в лесу нашли?

– Так Ярих мой племянник. Из нашей семьи в деревне остались только моя мать, я да он.

Никкал обвел взглядом хижину:

– Здесь он и живет.

– А его мать? – спросил Геродот.

Никкал спокойно ответил:

– Умерла от грудной болезни…

– Погоди, – недоуменно проронил галикарнасец. – Ты ведь старше меня… Тебе на вид лет сорок.

– Около того, – подтвердил Никкал.

– Где твоя жена… Дети?

На этот раз губы старосты дрогнули:

– Бездетный я. Жена не успела родить… Погибла.

Геродот смотрел на него, не решаясь спросить, как.

Однако Никкал заговорил первым:

– Невеселая у нас с тобой беседа получается… Да жизнь есть жизнь… Кому Астарта счастья полный пифос отмеряет, а кому и горсти нет… В общем, жгли мы всей общиной древесный уголь… Жене моей черед пришел за конусом следить на закате. Она взяла охапку дров и полезла к продуху… Не знаю, как у вас в Элладе, а в Финикии углежог к продуху подбирается по приставной лестнице… Жена уже почти до верха долезла, да, видать, успела надышаться гари. Голова закружилась, она и оступилась. Полетела на конус. А там… Уж не знаю, в чем причина была… То ли закладные плахи неплотно сложили, а может, трещина пошла по конусу от усадки… Дело-то уже к ночи было… Дерн начал изнутри прогорать… Вот она в пустоту и провалилась. Один из наших к ней бросился, да поздно было… Сгорела заживо…

Помолчали.

Наконец Никкал справился с чувствами:

– А что до Яриха, так ему дважды повезло… Пираты его сразу не убили. Потом он по дороге сбежал… Он ведь мне как сын…

Староста повернулся к алтарной нише, чтобы с глубоким почтением произнести:

– Слава Царице небес!

Потемневшая от времени деревянная богиня-охотница смотрела на Геродота глазами с хрустальной роговицей и обсидиановыми зрачками. Покрытые глазурью бусы матово отсвечивали в отблесках пламени очага.

Грубая кедровая поверхность туловища от жира сделалась бархатистой. Наконечник копья отливал отточенной бронзой. Над натертыми жертвенной кровью ногами вились мухи.

Оставалось закончить рассказ:

– Ярих к вечеру был дома. Поделился, как ты его и еще двоих детей выкупил, заботился о них… Мы сразу за пиратской деревней следить начали, а когда увидели, что тебя уводят, устроили засаду.

Галикарнасец не удержался от вопроса:

– Яриха хотели принести в жертву Мелькарту. Это участь рабов… Как он попал в рабство?

– У нас с пиратами свои счеты, кровные… Они на рынке Библа сдали Яриха персам, когда он дичину на продажу привез. За то, что охотился без разрешения. А какое разрешение, если мы в горах живем. К сатрапу области с просьбой не пойдешь. Любой персидский магистрат беглого хупшу сразу повесит… В общем, персы продали Яриха фиасу Мелькарта.

Заканчивая рассказ, Никкал заметил, что Геродот скривился, поэтому участливо спросил:

– Ты как?

Галикарнасец честно признался:

– Кожу камнем содрал на бедре, пока шел, а сейчас корку задел… Ничего, опять зарастет… Мне в жизни так плохо не было. Даже когда попал на орихалковый рудник… На Хиосе… Думал – все, сейчас упаду и уже не встану. Что это за пытка такая – заставить пленного тащить камень?

Никкал мрачно улыбнулся:

– Мы этого толстяка перед тем, как убить, подробно обо всем расспросили. Он оказался судьей из Кумиду. Вел тебя в подарок своему пехе. То есть градоначальнику… Так и сказал: «Из мести». Буле простолюдина фортегесием не пошлет. Значит, ты знатный человек – эвпатрид или геомор. Носил одежду из тонкого аморгина, возлежал на мягких подушках, лакомился желудками скатов, пил лучшие вина… А теперь ты раб. Тащи, что прикажут, и скажи спасибо, что еще живой. Хотел пеху порадовать твоим изможденным видом… Только все поменялось. Сдох не ты, а он. Мы его, уже безголового, в пропасть скинули…

Староста хохотнул:

– Когда катился, наверное, руками много камней насобирал. Разных… И плоских, и круглых…

Пока Геродот слушал собеседника, у него окончательно созрело решение.

Посмотрев Никкалу прямо в глаза, он твердым голосом произнес:

– Я пойду дальше. В самое сердце Вавилонии. Буле должен знать все о крепостях персов на Тигре и Евфрате. Мне нужен спутник. Надежный, крепкий, смелый… В вашей деревне есть такой?

Никкал усмехнулся:

– Обижаешь… У нас все такие… Ты когда уходишь?

– Пару дней отдохну – и в путь.

Никкал хлопнул ладонями по коленям:

– Ладно. Все решим… Завтра, если захочешь, можешь пойти с нами на облаву. Львица повадилась коз таскать из стада. Мы ее выследили, знаем, где у нее лежка. Утром обложим…

Он протянул галикарнасцу золотой перстень:

– Снял с пальца судьи… Твой?

Геродот радостно кивнул:

– Спасибо!

Поднявшись, староста вышел из хижины.

Отряд из десяти охотников растянулся цепочкой на дне распадка.

Ручей переливчатым тамбурином журчал по гальке. Обмелевшие заводи с еще мокрым после паводка песком сменялись завалами из ветвей, топляков и гнилой листвы. Тогда охотники брали выше по склону, обходя трудное место через лес.

Собаки словно чувствовали опасность, не лаяли, как обычно, а жались к ногам хозяев. Вырвутся вперед, обнюхают застрявший в ветках клок козьей шерсти или пятна крови на валуне – и назад. Поскуливают, быстро перебегают от человека к человеку.

Геродот шел сразу за Никкалом. До львиной лежки было еще два поворота русла, поэтому оба тихо переговаривались. Когда сбоку послышался шорох осыпающегося гравия, галикарнасец резко повернул голову. На мшистом валуне стоял волк – тот же серый силуэт, желтые немигающие глаза, большие уши пустынного бродяги.

– Смотри! Волк! – Встревоженный Геродот показал на камень.

– А… – добродушно откликнулся староста. – Это друг… Мы его зовем Шемер, «сторож» по-вашему. Он с нами вместе охотится. Только сам на дичь не нападает. Стоит и смотрит в ту сторону, где заяц затих под кустом или барсук спрятался в норе. Ну а если медведь сквозь валежник ломится, так мы и сами слышим… Мы ему потом подарок оставляем – голову, лапу или потроха. Он все съест.

Геродот посмотрел на хищника с удивлением, но уже без страха:

– Никогда раньше не слышал о ручных волках.

Замедлив шаг, Никкал начал рассказывать:

– Он и неручной… Волка приручить нельзя. Слишком они свободу любят. Я детеныша забрал из норы, когда мы волчицу убили. Самец-то погиб еще раньше… Так вот… Волчатам дней десять было, не больше. У них глаза даже не открывались… Шестерых мы утопили, а этого оставили. Я думал, принесем волчонка в деревню, а ребятня пусть сама решает, что с ним делать… Только Ярих его забить никому не позволил. Сам убирал за ним, чистил клетку… Я племяннику мяса для волчонка не давал, нечего добро переводить на баловство. Так он его кормил чем придется: рыбой, лягушками, саранчой, грибами… Ухаживал за ним, как за щенком. Бывало, еще не рассвело, семья спит, а он уже к клетке побежал… Я ему говорю: вырастет, будет еще опасней, чем дикий. Тут какое дело… Если волк человека не боится, то и от охотника не побежит. Первым на него нападет и покусает… А он только отмахивался. Потом Ярих его в лес отпустил, чтоб собаки от злости не бесились… Года два зверь бродил вокруг частокола. Но скот не трогал, хотя и к нам не подходил. На третий год куда-то пропал… Однажды мы на охоту пошли. Кабан забрался в такой бурелом, что и собакам не пролезть. Мы ходили-ходили вокруг, не можем найти… И вдруг смотрим – на поваленном дереве волк стоит. Спокойно так, не скалится, не рычит, шерсть на загривке гладкая… Другой бы деру дал, а у этого в глазах страха нет. Держится так, словно знак нам подает. Вытянулся в сторону оврага, уши торчком – и не шевелится… На собак, правда, рыкнул, а те на рожон не лезут, только поскуливают… Дай-ка, думаю, мы это место проверим. В овраге мы кабана тогда и накрыли… Вот с тех самых пор за ним кличка Шемер прочно закрепилась…

– Тогда… На озере… Он тоже вам помог, – с ноткой уважения в голосе сказал Геродот.

– А то… – согласился Никкал. – Псина у судьи здоровенная была. Кого-нибудь из наших точно порвала бы.

Вскоре охотники вышли к разрезавшей распадок ложбине, которая была завалена камнями при зимнем оползне. Собаки нервно заметались перед нагромождением обломков.

Горцы теперь растянулись в шеренгу и медленно приближались к лежке, выставив перед собой копья. Подобраться к хищнику на расстояние броска копья отряду удалось только благодаря тому, что он двигался с подветренной стороны.

«Держись рядом со мной!» – потребовал Никкал.

Геродот кивнул. В ноздри ударил едкий звериный запах, смешанный с тошнотворной гнилостной вонью. Было похоже, что хищница уже давно превратила свою нору в свалку объедков.

Внезапно раздался холодящий кровь рык. Из завала показалась львиная голова. Собаки тут же отбежали на безопасное расстояние. Теперь они лаяли истошно – то бешено, то визгливо, а в голосах отчетливо слышались нотки страха перед превосходящим их силой и ловкостью зверем.

Горцы начали обступать лежку. Они карабкались по камням с изготовленными к броску копьями, одновременно не выпуская львицу из виду.

Однако хищница не собиралась нападать первой. Наполовину высунувшись из лаза, она угрожающе рычала. При этом ей приходилось вертеть головой по сторонам, чтобы держать окружавших ее людей в поле зрения.

Один из горцев подобрался совсем близко к норе и ткнул в лаз копьем. Львица отбила удар лапой. Она казалась озадаченной большим количеством охотников, поэтому не хотела покидать свое убежище.

Горцы подбадривали друг друга криками. По ущелью разносился боевой клич: «Баал!» Собаки продолжали надрываться злобным лаем. Момент атаки охотников приближался.

Геродот, бледный, с сильно бьющимся сердцем, вместе с ними подкрадывался к завалу. Копье он выставил так, чтобы длинный листовидный наконечник смотрел прямо на зверя.

Никкал еще в деревне предупредил его:

– Копьем только коли… Ни в коем случае не бросай. Промахнешься или попадешь – неважно, потому что все равно останешься без оружия. А львицу с одного удара не убить… На других не смотри – они опытные охотники. Так что держи его обеими руками хватом сверху или снизу. Бросить можно, если рядом товарищи, а она уже ранена… Тогда ты ее просто добиваешь.

Наконец, еще один горец ударил львицу копьем. На этот раз выпад достиг цели. Разъяренная хищница выскочила из укрытия и кинулась на охотника, однако тот успел отскочить.

Нападавшие бросились врассыпную. Каждый старался укрыться за валуном. Богиня удачи Тихе вступила в смертельную игру, одних смельчаков укрывая от глаз зверя, а другим предоставив рассчитывать только на резвость своих ног.

Львица выбрала жертву. Прыгнув на спину убегавшему охотнику, она повалила его и вцепилась зубами в бедро. Этим воспользовался Никкал: быстро подскочил к хищнице сбоку, чтобы вонзить в нее копье.

Удар старосты был точен. Львица взревела от боли. Затем молниеносно повернулась к нападавшему. Вот сейчас она прыгнет… Никкал продолжал выставлять перед собой копье. Ему пришлось сделать шаг назад, чтобы принять более устойчивое положение.

Однако его нога предательски провалилась в присыпанную листьями трещину. Староста махнул назад левой рукой в поисках опоры, при этом потерял равновесие и рухнул на землю.

Еще мгновение – и зверь обрушится на него всем своим весом, а страшные зубы разорвут горло. Геродоту показалось, что мир замер. С отвратительным тупым ужасом он смотрел, как львица приседает на задние лапы, затем кидает тело вперед, одновременно вытянув перед собой передние лапы с выпущенными когтями.

В безотчетном, отчаянном порыве он рванулся к старосте одновременно с прыжком зверя. Из горла вырвался первобытный крик, при этом руки судорожно выбросили вперед копье.

Острие вошло в летящую плоть снизу вверх, распоров хищнице брюхо. Наконечник застрял в теле так глубоко, что древко вырвалось из рук галикарнасца. Теперь он стоял безоружный и беспомощный… Ошеломленный.

За мгновение до прыжка львицы Никкал метнулся в сторону. Однако она успела полоснуть его по ноге когтями. А подоспевшие охотники уже яростно кололи ее копьями. В предсмертном рыке хищницы звучали ярость, боль, тоска… Наконец она затихла.

Тогда прихрамывающий Никкал ножом отрезал у нее хвост и поднял над головой. Снова над ущельем разнеслось: «Баал!» Но теперь это был неистовый клич ликования.

В деревню горцы возвращались той же дорогой. Умирающего охотника они по очереди несли на импровизированном форейоне из пары копий с перекинутой через них овчиной.

Еще двое тащили привязанный к жерди за лапы труп львицы. Облепленная мухами голова зверя безвольно моталась из стороны в сторону в такт шагов.

Никкал шел сам, опираясь на копье. Геродоту пришлось оторвать от хитона кусок ткани, чтобы перевязать товарищу глубокую рану на голени. Лицо старосты время от времени искажалось гримасой боли, но он не отставал от односельчан.

Горцы переговаривались по-финикийски. Галикарнасец не мог участвовать в беседе, так как не понимал, о чем идет речь. Когда кто-то из них подходил к нему, чтобы ободряюще похлопать по плечу, он лишь смущенно улыбался…

Спустя день Геродот вошел в хижину Никкала. Староста пригласил гостя сесть на грубо сколоченную скамью, после чего уселся рядом. От повязки на голени исходил пряный запах горных трав.

Пламя очага приятно обдавало ноги теплом. В медном котле булькало варево. Седоволосая женщина накладывала стежки на кусок полинявшей от стирки ткани. На гостя она смотрела с явной неприязнью, даже не ответила на приветствие.

– Как рана? – участливо спросил галикарнасец.

– Слава богам! Ничего… Уже не болит.

Геродот замялся:

– Мы с тобой говорили – помнишь?.. Я насчет товарища в дорогу.

Староста кивнул:

– Помню… Считай, что он у тебя есть.

– Кто?

– Я.

Геродот не знал, что сказать. С одной стороны, о лучшем спутнике, чем этот деревенский силач, нельзя было и мечтать. А с другой…

Он неуверенно проговорил:

– У тебя же мать.

Никкал снова кивнул:

– Мы с ней все обсудили… Обслужить себя она еще в состоянии. А если воды принести или дров наколоть, так Ярих всегда поможет. Он готов делиться с ней своей долей охотничьей добычи. Так что мать не пропадет… Община выберет себе нового старосту, пока меня не будет. Мужики у нас крепкие, потерю одного бойца не заметят. А там глядишь – и я вернусь. Может, даже с поживой… Как думаешь?

На лице Геродота промелькнуло озабоченное выражение. Между ним и Никкалом не должно быть недомолвок. Он просто обязан до конца быть честным с человеком, который готов сопровождать его в полном опасностей путешествии.

Вздохнув, галикарнасец признался:

– Вот что… Насчет поживы не знаю… Я из своих поездок никаких богатств не привозил. Не до поживы как-то было… Хотя от Буле всегда потом получал награду. Так я и не из-за денег подвергаю свою жизнь угрозам. Мне за державу обидно. Когда всякая сволота лезет на нашу землю… Или только собирается лезть. А если Эллада дает сдачи, мне всегда приятно. Ведь в успехе родины есть и моя заслуга… Пусть скромная, но моя… А вот ты – ради чего готов бросить мать и дом?

Никкал молчал. Затем посмотрел на мать. Та ответила ему полным скорби взглядом.

Наконец староста заговорил – тихо и доверительно:

– Ты знаешь… Я по жене тоскую. Мы с ней душа в душу жили. Детей хотели… А оно вон как вышло. Сколько лет прошло, только она у меня перед глазами, словно живая… Улыбка… Взгляд из-под челки… В деревне полно вдов, но не могу я… Я и дом-то, в котором мы с ней жили, бросил, чтоб ничего о прежней жизни не напоминало. Там сейчас другая семья живет… В общем, уйти мне отсюда надо… Понимаешь?

– Понимаю, – так же тихо ответил Геродот. – Но ты можешь не вернуться. Я уже два раза попадал в лапы к персам. Спасся чудом… А сейчас мы полезем в самое логово врага… Глубже некуда.

– На все воля Астарты, – спокойно ответил староста.

Он помедлил, потом посмотрел в лицо галикарнасцу прямым, открытым взглядом:

– Да и в долгу я у тебя. Если бы не ты…

– Хорошо, – мягко прервал его Геродот. – Когда будешь готов?

– Когда рана затянется… Дней через семь.

– Подожду! – уже твердым голосом подытожил галикарнасец.

Друзья пожали друг другу запястья. В дверях Геродот обернулся.

Глаза лучились смехом:

– Знал бы ты, какого страха я тогда в распадке натерпелся.

452-й год до н. э.

Сидон

Когда стало ясно, что лемб сумел обойти риф, кумба ушла в открытое море. Абад с Шамаимом предоставили афинскому мореходу самостоятельно добираться до Сидона. На выживших моряков им было наплевать. Но вот фортегесий…

По персидским законам пиратам достается только груз потерпевших крушение кораблей. Экипажи они не имеют права трогать. Зато на одинокого пловца милосердие не распространяется. Он может кому угодно потом рассказывать, что свалился с палубы. Оправданием это послужить не может – море-то в тот момент спокойное было.

Сикофанту оставалось только злобно кусать губы. Он надеялся, что афинский корабль разобьется о риф или хотя бы сядет на мель. В такой ситуации перебить тонущих – плевое дело. Лупи по головам веслом, пока в живых не останется никого, все равно с берега будет казаться, будто это подоспела помощь.

Однако Шамаим видел, как к Геродоту ринулись пираты. Ясное дело, чтобы вытащить из воды. Невредимого! Значит, поручение Табнита осталось невыполненным и возвращаться в Пелусий нельзя.

Ему было прекрасно известно: руббайон не прощает халатности в работе. Виновных потом находили на оптовом складе древесины. Мертвых. С переломанными костями, изуродованными лицами, похожих на тряпичные куклы.

Каждый штабелевщик знает: грузить бревна – дело опасное. Оступился, замешкался, вовремя не отскочил… Или вытащил багром не тот хлыст, а штабель и поехал у тебя под ногами…

Смерть его не пугала. Но в Пелусии осталась семья – мать, жена и маленькая дочка. Страшно даже представить, что Табнит может с ними сделать в отместку за проваленное своим порученцем задание.

И что теперь? Он сплюнул за борт. Молча смотрел, как волна уносит плевок в кильватер корабля.

Решил так: «Разыщу пиратов, попробую уговорить прикончить фортегесия. Они, конечно, за здорово живешь не согласятся, потому что рассчитывают его продать. Придется придумать неустойку… Какую? Там видно будет… Табниту принесу отрубленный палец со сфрагисом».

Маяк Сидона уже виднелся вдали, поэтому Абад не боялся плыть по прибрежным водам в одиночку – в такой близости от города акватория находится под контролем сторожевого корабля. Ни одна пиратская ватага сюда не сунется.

Просто нужно выждать, поболтаться подальше от порта до вечера, пока лемб будет искать место для швартовки. Афинянам сегодня будет не до мести. Для них сейчас главное – это привести в порядок корабль. А потом пусть ищут… Сидон город большой.

На закате кумба бросила якорь в Беритской гавани. В Тирскую гавань Абад решил не соваться, чтобы не напороться на афинян. Драки он не боялся, но и на нож попусту не лез.

После того как матросы сезнями привязали свернутый парус к верхнему рею, мореход еще раз проверил узлы на швартовом тросе, а затем громко свистнул. Из трюма показалась голова Шамаима.

– Пошли промочим горло! – крикнул Абад.

Вскоре оба подручных Табнита вразвалку брели к темнеющим за причалами портовым трущобам…

Когда кумба рванула в сторону Кипра, Харисий долго ругался на чем свет стоит, проклиная свою доверчивость. Положился на первого встречного! Финикиянина! Геродот не утонул – очень хорошо, но вот то, что он попал в руки пиратов – из рук вон плохо.

Потом тяжело вздыхал. Сплоховал, не помог другу… Не сомлей он тогда от удара… Так ведь никто из команды не смог бы помочь. Нужно было спасать корабль, уводить от рифа. А возвращаться на пиратский берег не имеет смысла… Поздно…

«Эх, попадись мне этот огрызок снова!»

Стиснув зубы от досады, Харисий потрогал висевший на шее футляр с папирусом. У него есть свое задание. Геродот собрал необходимые сведения о военном флоте финикиян, а он теперь обязан доставить записи разведчика в Афины.

В Тирской гавани на ветру хлопали паруса. Белые, пурпурные, полосатые… Весла с громким плеском взбивали воду. Вымпелы со всех концов ойкумены воздушным змеем извивались на флагштоках.

Шелест трущихся о тростниковые кранцы кораблей вплетался в скрип снастей, чавканье волн под причалами, суматошный гвалт чаек, крики лоточников, брань поденщиков…

Оставив матросов на вахте и распределив между ними дневную работу, Харисий с Леократом отправились в квартал, где почти на каждом доме с комля потолочной балки свисал кувшин, а стены были исписаны скабрезными надписями пьяных посетителей.

Починкой корабля они решили заняться через пару дней. Как раз будет понятно, в каком месте подтекает поврежденная от удара о риф обшивка. Слава Посейдону – лемб остался на плаву!

Деньги на ремонт есть, можно тратить полученную от киприота плату за мед. Ничего, Перикл чрезвычайные расходы одобрит, потому что ситуация непростая. Кроме того, нужно как-то решать судьбу Ашцава и Сисы. Геродот собирался сам отвести детей в храм, но теперь придется сделать это за него.

Сегодня Харисий хотел напиться, чтобы заглушить гнетущее чувство своей вины перед другом. Леократ никогда не отказывался пропустить кружку пива вместе с мореходом, а сейчас тем более.

Вот и кабак… У спуска в погреб сидел вдрызг пьяный человек. Спиной к стене, ноги вытянуты. На засаленном рабочем кетонете ниже пояса расплывается мокрое пятно, грудь забрызгана рвотой. Одноногий инвалид воровато обшаривал его пояс, однако, увидев подходивших моряков, поторопился заковылять прочь на своих костылях.

На вошедших пахнуло ядреным кабацким духом. Смесью из дыма, аромата хорошо прожаренного мяса, едкого запаха чеснока, хмельного перегара, вони немытых тел, резкого блевотного смрада…

По углам чадили масляные светильники-триподы. Перед встроенным в стену очагом, на пятачке шириной в несколько шагов, громоздились еловые поленья. Из груды углей торчала кочерга с деревянной рукояткой в виде рыбины.

Сине-багровые всполохи освещали ближайшие к очагу столы. Остальная часть погреба утопала в полумраке. По усыпанному опилками полу с деловитым хрюканьем бродила свинья. Шавка опасливо подбирала на полу объедки.

Все здесь казалось прочным, грубым и коротконогим: мебель, люди, животные. За столами из крепко сбитых сосновых плах расселся портовый люд.

Поденщики в пропитавшихся потом кетонетах, плотники, так и не сумевшие до конца отряхнуться от стружек, покрытые копотью смолокуры, пропахшие морем отжимщики пурпура, солевары с разъеденными рассолом руками, гончары в заляпанных глиной фартуках…

Друзья уже выпили по второй кружке, когда сидевший лицом ко входу Харисий вдруг замолчал и уставился куда-то мимо Леократа.

– Ты чего? – озабоченно спросил келейст.

Обернувшись, он увидел, что в харчевню спускаются финикияне. Те самые, со злополучной кумбы.

Открыл было рот, но только и смог буркнуть:

– Оппа!

Харисий сидел с каменным лицом, однако его глаза начали наливаться кровью. Леократ очень хорошо знал этот взгляд, предвестник расколотой в портовых драках посуды, выбитых зубов, синяков, рваных ран… Неприятностей. И вместе с тем разгула бесшабашаной моряцкой удали.

Заняв свободные места, гости сделали заказ толстозадой хозяйке. Вскоре перед ними стояли кувшин, пара кружек, а также блюдо с жареной свининой, лепешками и пучком свежей зелени.

Абад утолил первую жажду, после чего приступил к закуске. Рядом с ним луковой головкой похрустывал Шамаим.

Мореход вгрызался в свиное ребро, когда услышал над головой глухой голос:

– Мясо не жесткое?

Абад поднял глаза. Перед ним стоял афинянин с лемба. Руки слегка раздвинуты в стороны, лицо мрачное, кулаки сжаты. За его спиной маячит еще одна фигура. Даже в полумраке харчевни чувствовалась исходившая от обоих угроза.

Соседи поглядывали на внезапно нарисовавшихся бузотеров с интересом. Голытьба всегда рада хорошей драке, а этот еще и на койнэ разговаривает. Если его сейчас порвут, не жалко – не свой.

Абад не ответил. Опустив руку к поясу, он нащупал жирными пальцами рукоятку ножа. Забулдыги по обеим сторонам от морехода и сикофанта поднялись настолько быстро, насколько позволяла притупленная алкоголем реакция.

Актеры смертельной пьесы расположились по классической схеме: жертвы нападения сидят, агрессоры стоят напротив. Все четверо замерли в напряженном ожидании того рокового движения, которое запустит начало трагедии – выход хора.

Но сколько эписодиев каждому из них отмеряно богинями судьбы и удачи, не знает никто. Важно только одно – кто именно выживет в заключительном эксоде трагедии.

И движение пришло. Харисий ногой пнул стол. Однако прижать финикиянина к стене не удалось. Тот уже выбирался из-за столешницы, сжимая в руке нож.

Шамаим выплеснул остатки пива Леократу в лицо. Пока келейст с бранью протирал глаза, он вскочил на скамью, перелез на стол и прыгнул на него. Оба покатились по грязному полу, по очереди пытаясь оседлать друг друга.

Каждая пара дерущихся находилась в кольце кабацких пьяньчуг. Словно окруженные театральным хором лицедеи. Однако зрители в отличие от хора за дракой наблюдали молча.

Никто не подбадривал противников криками, не отпускал грубых шуток, не бился об заклад. Теперь на их глазах разворачивался главный эписодий кровавой трагедии.

Харисий с Абадом исполняли пляску смерти на утрамбованном пятачке перед очагом. Финикиянин ударом ноги отшвырнул поленья и уперся в пол широко расставленными ногами. Словно опять стоял на палубе своего корабля. Он был ниже ростом, при этом шире в плечах.

Афинянин с фасганоном в вытянутой руке пытался поймать противника на неловком движении. Вот он сделал обманный мах перед лицом Абада, а когда тот прогнулся назад, попытался полоснуть его лезвием кинжала по бедру.

Но финикиянин успел убрать ногу. Теперь уже он сделал свой выпад. Его кривой матросский нож вспорол хитон на груди Харисия, окрасив ткань в красное.

Зарычавший от боли и ярости афинянин перебросил фасганон в левую руку. Затем прыгнул вперед, чтобы наотмашь врезать противнику кулаком правой руки в висок.

Не ожидавший мощного бокового удара финикиянин потерял равновесие. Этого мгновения Харисию хватило для нового выпада. Его кинжал полоснул Абада по шее. Финикиянин вскинул руку к горлу. Так он и стоял, ошеломленный, с круглыми от ужаса глазами, а из-под ладони пробивались струйки крови.

Харисий не медлил. Снова прыгнув вперед, он всадил фасганон Абаду в живот. Тот утробно охнул, его ноги подкосились. Еще через мгновение финикиянин рухнул на пол, подтянул колени к груди и затих. Харисий склонился над ним с с выражением мстительной радости на лице.

А перед очагом все еще катались Леократ с Шамаимом. Келейсту удалось несколько раз ударить противника по голове кулаками. Оглушенный сикофант замер на спине, тогда келейст уселся ему на грудь, прижав его плечи коленями к полу.

Казалось, все кончено. Оба тяжело дышали. Леократ ослабил хватку, чтобы потянуться за ножом. Эх, не надо было этого делать… Внезапно финикиянин высвободил одну руку и сунул растопыренные пальцы ему в глаза.

Грязный ноготь вспорол роговицу. Вскрикнув, келейст зажмурился, а потом в безотчетном движении поднялся на одно колено. Шамаим порывисто подхватил с пола чурбан. От жестокого удара по голове Леократ сначала покачнулся, затем упал набок.

Вскочивший на ноги сикофант выхватил из углей кочергу. Не тратя времени на замах, он ткнул раскаленной бронзой в лицо Леократу. Келейст потерял сознание от шока и рухнул на пол харчевни.

Мерзкое шипение, вонь паленой кожи, бесчувственное тело с раскинутыми в стороны руками… Последний эписодий жуткой пьесы закончился ударом кочерги по голове. Раздался глухой хруст. Ноги Леократа задергались в предсмертной агонии. Наконец он затих.

Кто-то с мрачной издевкой сказал: «Готов!»

На этот раз зрители глухо заговорили, заворчали, обмениваясь впечатлениями от бойни. Однако рассаживаться по местам никто не торопился.

Шамаим затравленно огляделся. Он по-прежнему находился в кольце посетителей харчевни. Когда сикофант сделал шаг вперед, несколько человек прямо перед ним расступились. Сквозь открывшуюся брешь виднелась фигура одиноко стоявшего афинянина с кинжалом в руке.

Тогда он все понял. Но еще на одну схватку сил уже не оставалось. Ему отчаянно захотелось жить. Выставив перед собой кочергу, Шамаим попятился к лестнице. Потом развернулся и бросился вверх по ступеням.

Караван из Ирушалема уже вторую седмицу шел по священному северному тракту Дерех-ха-Хар. Покрывая за прогон не меньше пяти парасангов, усталые путники с началом дня разгружали верблюдов и ослов в придорожных подворьях-герутах.

Заканчивался летний месяц таммуз[86]. Но жара не спадала, поэтому купец распорядился заменить дневные переходы ночными. Когда утреннее солнце начинало припекать, люди и животные останавливались на отдых в тени деревьев или под скальным навесом.

Позади остались белоснежные дома и фруктовые сады Себастии в окружении Эфраимовых хребтов. Плодородные долины Шхем и Тирца среди гор Иехуды в землях колена Менашшиева. Стиснутая крутыми сопками долина Эмек Дотан, за которой от кряжа Гилбоа до самого моря Ям-Ахарон[87] раскинулась широкая равнина Эмек Изреель. Горная область Ха-Галил с землями колен Иссахара, Завулона и Неффалима.

Когда караван обогнул озеро Ям-Киннерет[88], за Бейт-Цайдой показались предгорья Ливана. Заснеженная вершина Хермона казалась горкой соли на шмате жертвенного мяса. Заболоченное озеро Мером, где никогда не стихает птичий гомон, палестинцы прошли без остановки, потому что вода в нем считалась нечистой.

Рассвет окрасил зубчатую кромку Антиливанского хребта розовыми всполохами. Однако цепочка нагруженных тюками верблюдов и ослов продолжала упрямо двигаться на север вдоль Ярдена[89]. По пойме разносился монотонный перезвон колокольчиков. Чумбуры гирляндой провисали между вьючными седлами.

Рядом с животными, опирась на длинный пастуший посох, брели погонщики – запыленные, с обветренными лицами, в выцветших на солнце головных куфиях и дорожных халатах-халлуках. Каждый погонщик держал в руке повод первого верблюда своего звена.

Единственная женщина в караване не жаловалась на усталость – лишь изредка стирала со лба пот краем головного платка. Тонкое лицо с печальными миндалевидными глазами цвета изумрудного кварца блестело от оливкового масла. Шапка иссиня-черных кудрявых волос ложилась на плечи невесомой тяжестью.

Последними на иноходцах ехали пятеро нанятых в Гиве Сауловой синайских бедуинов шасу. Привычные к качающейся походке своих дромедаров воины пустыни сонно сидели в седле, перекинув ременное копье с плеча за спину.

На перекрестке с дорогой из Сидона в Дамаск караван сделал привал возле вырубленной в скале никвы с цистерной. До испепеляющего дневного зноя еще оставалось время, однако уж больно место здесь было хорошее.

Погонщики первым делом разгрузили вьючных животных, после чего пустили их попастись в заросли полыни. А сами вместе с купцом приступили к осмотру груза.

Семнадцатое таммуза считалось постным днем в память о захвате Ирушалема царем Вавилонии Навуходоносором, поэтому в этот день завтракали только синайцы. Из уважения к палестинцам они уложили верблюдов с подветренной стороны от лагеря, чтобы от костра не несло чечевичной похлебкой.

Заметив, как из сумеречной темноты показались два силуэта, часовой громко свистнул. Путники подходили с поднятыми в знак мирных намерений руками.

Никкал говорил за обоих:

– Мир вам… Мы идем от озера Иаммунэ. Я финикиянин, здешний… Мой товарищ – яван. Хотим присоединиться к каравану… Готовы заплатить… Кто у вас главный?

Синайцы отлично понимали ханаанский язык, на диалектах которого изъяснялись не только все народы Заречья, но и многие племена Западной Аравии.

Один из них махнул рукой в сторону сгруженных на землю тюков и корзин:

– Сохар сейчас занят… Проверяет товары.

– Подождем, – спокойно, но уверенно сказал Никкал.

У него отлегло от сердца: если в караване есть сохар, то есть купец, значит, это мирный караван.

Гости опустились на землю возле костра. Поблагодарили за предложенную похлебку и лепешки. Закончив есть, каждый из сотрапезников наполнил свою миску травяным отваром, чтобы тщательно вымыть ее изнутри указательным пальцем. Затем выпил мутную жидкость и вытер чистую миску насухо краем головного платка.

Вскоре костер окружили погонщики, подозрительно разглядывая незнакомцев.

– Я Зээв, – назвал себя на ханаанском языке невысокий сутулый палестинец средних лет, одетый в шерстяной халлук с голубыми кистями-цицит по нижнему краю одежды.

Скрученный из льняной ткани тюрбан-цаниф на голове купца делал его похожим на степного кочевника. Длинный хищный нос загибался над верхней губой. Нерасчесанная, клочковатая и будто живущая собственной жизнью борода торчала во все стороны.

Внимательным, оценивающим взглядом палестинец буравил Геродота из-под густых бровей, потом выпалил:

– Куда направляетесь?

– В Ниневию[90], – ответил Никкал. – Оттуда в страну Бавел[91].

Погонщики тихо переговаривались:

– Арам-Нахараим[92]… Нинве… Эрец-Касдим… Рокелим…

– Купцы? – продолжал расспросы Зээв.

– Я – нет, – чистосердечно признался Никкал. – Просто помогаю.

Затем показал на галикарнасца:

– Он – да.

– Тогда где ваш товар?

По выражению лиц говорящих Геродот понял, что разговор зашел в тупик.

Сделав финикиянину знак рукой, чтобы тот замолчал, он обратился к купцу:

– Я афинский фортегесий… Вез на корабле мед… Продал его в Тире за хорошую цену… Но нас с самого начала преследовали неприятности.

Для убедительности своих слов он продемонстрировал перстень с бегущим гонцом.

– Какие? – Дождавшись перевода Никкала, Зээв задал вопрос уже на койнэ.

Пришлось вкратце рассказать ему о событиях, последовавших за злополучным штормом в Карпафийском море. Погонщики непонимающе переглядывались. Тогда купец несколькими скупыми фразами на иврите прояснил для них ситуацию.

Наконец Зээв потер переносицу:

– Ну, что ж… Мы тоже идем в Ниневию… Можем вас взять с собой. Только на ослов не рассчитывайте. Мы на них припасы перевозим… Или купите сами по дороге…

Потом подытожил:

– Двадцать сиклей с каждого.

Геродот кивнул. Никкал вытащил из котомки кошель, отнятый у финикийского судьи. Пересчитав деньги, купец аккуратно уложил их в широкий пояс из дорогого египетского виссона.

– Отдыхать будете? – Зээв махнул рукой в сторону костра, который уже успели разжечь погонщики. – У нас сегодня пост, поэтому угостить вас нечем… Хотя я заметил, что вы поели. Так что можем просто поговорить… Только вам придется подождать, пока мы будем молиться, потому что в нашей орхе я единственный раввин.

– Что такое орха? – не понял Геродот.

Купец коротко ответил:

– Караван.

Руки палестинцы омывали по очереди из одного кувшина. Поливал каждому сохар. Молящиеся встали лицом к югу, где в далеком уже Ирушалеме находился Храм.

Воздев руки к небу, Зээв провозгласил: «Благословен Ты, Господи!»

Затем все вместе прочитали вслух молитвы «Шма» и «Амида», после которых последовало славословие «Ма тову». Зээв говорил громко, остальные повторяли священные слова шепотом.

Моление продолжилось стихийным выражением чувств. Одни палестинцы вполголоса бормотали дорожную молитву «Тфиллат ха-дерех». Другие упали на колени и скорбно, с причитаниями, совершали глубокие поклоны, взывая к Элохим о защите Ирушалема и Храма. Зээв тихо напевал соответствующий дню недели гимн единству Бога – «Песню единственности».

После окончания литургии погонщики устроились на ковре босыми ногами к огню. Легли плотно – бок о бок. Почти все сразу накрылись каждый своим халлуком и тут же заснули. Только двое занялись починкой одежды: один накладывал заплату на прохудившийся куттонет[93], другой менял порванный ремешок сандалии.

Пламя горело еле-еле, слабые языки метались на ветру. Но дров никто подкидывать не стал – пусть дым пока отпугивает мошкару, а если костер потухнет, так ничего страшного в этом нет, днем и так жарко будет.

Гости вместе с купцом опустились на свободное место.

– Почему он спит там? – спросил Геродот, показывая на человека, который расположился с другой стороны костра, закутавшись с головой в просторную накидку-симлу.

Зээв тяжело вздохнул:

– Это не он, а она… Моя родная сестра Рахель… У нее год назад в семье все погибли от… – Он замялся, подыскивая подходящие слова на койнэ. – Мы называем эту болезнь «шехин пореах ава'буот». По-вашему что-то вроде «гнойных нарывов»… Муж, свекор со свекровью, дочь… Вся деревня вымерла, только она одна каким-то чудом уцелела. Рахель слонялась по опустевшему дому, словно тень. Исхудала от горя и голода, под глазами чернота… Братьев у мужа не было, идти некуда. Кроме меня, у нее из родных никого не осталось. Наши родители умерли еще раньше. Вот я и привел ее в свой дом, чтобы она начала новую жизнь с Божьей помощью… Жена не возражала, потому что лишняя пара рук в хозяйстве не помешает… А когда собрался в Ниневию, решил взять ее с собой… Рахель согласилась.

Потом объяснил:

– Вместе с мужчинами ей спать нельзя – херем… Но они не против присутствия женщины в орхе, потому что теперь есть кому готовить горячую еду.

Геродот кивнул головой:

– Это понятно… А вот скажи… Ты священнослужитель – и вместе с тем купец… Разве раввину торговать разрешается?

Зээв пожал плечами:

– Я из Бет-Лехема… До Ирушалема надо идти или ехать на осле два хаврафа… – Он на мгновение задумался, но тут же перевел это расстояние в понятную для собеседников единицу измерения: – Около двух парасангов… Город у нас небольшой. Поэтому одних добровольных приношений от прихожан синагоги на жизнь не хватает… Еще получаю жалованье из общинной кассы, только оно крошечное… Вот и приходится самому добывать средства к существованию. У меня жена, дети… Теперь вот Рахель.

– Вы сирийцы? – не унимался галикарнасец.

Зээв отрицательно мотнул головой:

– Иврим… Иудеи.

– Я про таких не слышал, – удивился Геродот.

И вдруг задумался. Молчанием друга воспользовался Никкал, чтобы поинтересоваться:

– Ты какой товар везешь?

– Да разный… Но лучший из того, что есть в Эрец-Иехуда[94]. – Голос купца заиграл горделивыми нотками. – Оливковое масло из Гат-Шемны[95]. Правда, только второго отжима, первый продавать нельзя – все в Храм уходит… Соль, которую добывают на солончаках Арват-Сдом, что к северу от озера Ям-ха-мелах[96]… Медные кольца с копей Тимны… Опобальзам афарсемоновых деревьев… Много чего… Красное сладкое вино хемер из Шомрона[97] везу только как мзду для начальников застав.

– Сами не пьете? – теперь уже вопрос задал Геродот.

– Хемер – нет… Пьем тирош из только что забродившего винограда. Еще ячменное пиво шехар и финиковую сикеру… У меня тироша десять амфор.

– А почему не хемер? – допытывался галикарнасец.

– Иудеям нельзя. Его жители Шомрона разливают. Они не иудеи, а кутии.

Казалось, любопытству галикарнасца нет предела:

– И что – все товары продашь в Ниневии?

– Нет, – терпеливо объяснял купец. – В Ниневию везу только опобальзам по заказу жреца из храма Нинурты. Остальные товары продам в Халабе[98]… Кстати, медь заказали твои соотечественники. В Халабе есть несколько кварталов, где проживают яваны.

– Откуда? – удивился галикарнасец.

Зээв недоуменно развел руками:

– Не спрашивал.

– Где ты научился говорить на койнэ? – продолжил расспросы Геродот.

– В молодости жил среди яванов… В Эрец-Иехуда дубильное дело расцвело после возвращения иврим из страны Бавел. Но первыми кожевниками были милетяне… Они жили своей общиной за крепостной стеной, рядом с дубильными ямами. А я подрядился продавать выделанные кожи горожанам… Самих-то яванов в город не пускали – уж больно от них воняло.

Зээв снял с головы цаниф и аккуратно положил его на ковер.

Протерев глаза пальцами, он смущенно заметил:

– Не знаю, как вы, а мы устали за ночь… Не столько от дороги, сколько от пустого ожидания и бездействия. В Бейт-Цайде орха долго стояла на пограничной заставе, пока я не сунул взятку габбаю… «Мытарю» по-вашему… От предгорий Антиливана начинаются чужие земли. В долине Амка орха будет как на ладони, так что придется держать ухо востро. Всем нам не мешает отдохнуть.

Вскоре купец спал.

Никкал с Геродотом еще некоторое время тихо беседовали. Потом повернулись друг к другу спиной, закрыли лицо от мух краем куфии и почти сразу погрузились в сон.

Голова Шамаима гудела от ударов афинского келейста, поэтому он весь следующий день отлеживался на кумбе. Тело Абада из харчевни забрали матросы. Они же похоронили своего морехода на некрополе в приморской части Сидона.

Отправиться на поиски Геродота порученец Табнита решил по суше. Однако пустыми надеждами себя не тешил. И на легкое путешествие не рассчитывал. Одному Мелькарту известно, в какие дебри ему придется лезть в погоне за афинским фортегесием.

Оставалось только надеяться, что рано или поздно боги приведут его к трупу врага. Иначе он сам окажется трупом, потому что Табнит злопамятен, а у Сакарбаала длинные руки.

Первым делом он отправил со знакомым мореходом из Пелусия донесение для Табнита. В письме сикофант сообщал хозяину, что пока выполнить задание не удалось.

Однако он не спускает с афинского нюхача глаз и обещает расправиться с ним в ближайшее время. Пусть руббайон не сомневается в его преданности и настойчивости.

Шамаим понимал: к Сакарбаалу идти сейчас нельзя. Сначала нужно прикончить фортегесия, тогда смерть рабов будет оправдана. Зачем ему могущественный враг еще и в Библе?

Купив на базаре Беритской гавани осла, он погрузил на него два мешка с поджаренными зернами ячменя и луковицами. На другой бок подвесил турсук из меха козленка с иппакой – скисшим кобыльим молоком.

Вода по дороге может протухнуть, бегай потом по лесу в поисках родника. Зато иппака болтанки не боится, она и так кислая. Фрукты, овощи или орехи всегда можно достать в пути.

Найти бухту, посреди которой торчала черная скала, о которую чуть не разбился афинский корабль, Шамаиму не составило труда. Занятый починкой невода рыбак рассказал ему, что прибрежным разбоем вплоть до Собачьей реки занимается ватага Батруна.

– А ты чего не в деле? – поинтересовался Шамаим.

– Стар я для драки… Не всегда ведь по-легкому получается. Те, кто может, дают отпор… Я свои шрамы уже давно заработал. – Он ткнул большим пальцем в загорелую грудь, исчерченную лиловыми рубцами.

В море на этот раз не было видно ни одного паруса, поэтому пираты коротали время у костра, поджаривая на раскаленных камнях рыбу. Двое шутливо боролись на песке, остальные подбадривали соперников едкими насмешками. Сквозь хохот выплевывая рыбьи кости в угли.

Дозорный сидел на большом валуне, скрестив ноги и рассматривая горизонт из-под ладони. Уложенные на шесты днищем вверх долбленки сохли под жарким полуденным солнцем.

Спешившись, Шамаим направился к костру. Он никак не мог решить, как подступиться к пиратам. Деньги у него есть, однако доставать мошну из-за пазухи на глазах у людей, которые промышляют разбоем, ни в коем случае нельзя.

Хорошо бы сослаться на известные всем имена. Вот только в Сидоне он никого не знает, а про Табнита здесь вряд ли слышали. Оставалось брать нахрапом.

Пираты удивленно уставились на чужака.

– Батрун кто? – бесцеремонно спросил сикофант.

– А кто спрашивает? – Встречный вопрос человека с амулетом Бэса на шее прозвучал в таком же наглом тоне.

Главарю пиратской ватаги не нравился чужак. Лицо неприятное, взгляд колючий. Для такого соврать или предать – недорого возьмет. Он подумал, что лопоухая голова, облепленная мухами, с высунутым языком и копошащимися в углах распахнутого рта личинками, неплохо бы смотрелась на охранном шесте у въезда в деревню.

Шамаим представился слугой Сакарбаала.

– Ну я, – лениво процедил главарь. – И чо?

– Дело есть…

Батрун молча ждал продолжения. Пираты переглядывались в ожидании развязки. Чужак, может, и знает себе цену, кроме того имя Сакарбаала тоже на слуху, только до Библа еще плыть и плыть. Он сюда просто забрел, а они здесь хозяева. Мог бы сначала подогреть интерес серебром. Задарма только воробей чирикает.

– Ищу человека… Явана.

– Мы при чем?

– Вы его взяли… Лемб от скалы еле ушел, а он в воду свалился. За ним прыгнул молодой раб. Я с кумбы видел, как вы обоих вытащили на берег… Описать?

– Давай, – подыграл главарь.

– Упрямый подбородок, шрам над правой бровью, серые глаза. Смотрит на тебя так, будто твое лицо – это исписанный лист папируса, и он его читает.

Батрун усмехнулся, потом с показным безразличием признал:

– Ну, было такое.

– Куда вы их дели? – не отставал Шамаим.

– А подмазать? – с хитрым выражением лица спросил Батрун.

Сикофант молча развел руками.

Вздохнув с видимым огорчением, главарь сознался:

– Малец сбежал… Явана я продал.

– Кому? – Шамаим даже задохнулся от досады.

Батрун уже не скрывал раздражения:

– Твое какое дело? Рабы наши, что хотим с ними, то и делаем.

Пираты одобрительно зашумели.

Сообразив, что больше ничего не добъется, сикофант решил уносить ноги. Вот сейчас он доедет до ближайших кустов, где вытащит из кошеля пару серебряных сидонских «башенок».

Потом сделает вид, будто специально вернулся пешком, и купит правильные ответы. При этом нужно обязательно озвучить, что за ослом присматривают спутники.

Шамаим направился к ослу. Однако ушел недалеко. Метко брошенная дубина ударила его под колени, отчего он рухнул на песок. Пока двое пиратов выкручивали ему руки за спину, третий вязал веревкой ноги.

– Суки! – в бессильной злобе шипел сикофант, выплевывая мокрый песок.

– А ты как хотел? – злорадно заявил Батрун. – Ходишь тут, вынюхиваешь… Делаешь вид, будто не при деньгах. А у самого кетонет топорщится пузырем на левом боку… Что я – не вижу, что ли. Только давать не хочешь… Ну, раз денег нет, значит, сам будешь товаром. Сакарбаал нам тут не указ.

Шамаим готов был заорать, что заплатит. Но потом подумал, что его сговорчивость уже вряд ли поможет. Пираты все равно завладеют деньгами Табнита.

Обыскав Шамаима, пираты погрузили его на осла. Батрун приказал отвезти пленника в деревню и посадить в тот же пустой хлев, где до этого держали явана.

Перед тем как пустить в ход кнут, громила с красными от чрезмерного употребления хашеши глазами не удержался – снял с шеи связанного чужака купленную для дочки маленькую куклу из цветного сидонского стекла.

Он и сам не знал, зачем она ему. Такого добра в любом финикийском порту навалом. Это для чужеземцев стеклянная поделка – невидаль, а для любого сидонца или тирийца – просто предмет обихода.

Вскоре порученец Табнита валялся на утрамбованном полу хлева. Но оставался в лежачем положении недолго. Сначала подполз к стене. Опираясь на нее плечом, он кое-как встал на ноги и огляделся. Нет, пока руки связаны за спиной, сбежать не получится. Надо ждать…

Вечером красноглазый пират развязал ему руки, а на ногу надел скобу с заглушкой. Длины цепи хватало только на то, чтобы дойти до ямы с нечистотами в дальнем углу хлева. Так он и бродил всю ночь вдоль стен, ощупывая их руками и шаря по углам в надежде найти камень или гвоздь. Повторяя путь Геродота.

Крепеж оказался надежным. Чтобы открыть скобу, нужно было сильно сжать ее плоские концы, затем накинуть ключ и провернуть заглушку. О том, чтобы сделать это без подручных инструментов, не могло быть и речи. Шамаим в отчаяньи кусал губы.

План побега созрел у него после того, как следующим утром ему принесли еду. Пожилая рыбачка поставила на пол кувшин с водой, а рядом положила свежеиспеченную ячменную лепешку.

Затем вошел пират с ключом от скобы в одной руке и кузнечными щипцами в другой. Сначала связал пленнику руки.

Потом жестко приказал:

– Давай ложись на бок… Ногу поверни вот так… И смирно лежи, не брыкайся, иначе голову проломлю.

Шамаим с хмурым лицом улегся на пол, внутренне ликуя от охватившего его озарения. Лишь бы завтра все повторилось опять – именно так, как сегодня. Рыбачка принесет еду, после чего займется домашними делами. Значит, кроме красноглазого, в хлев больше никто не сунется.

Он терпеливо ждал, пока пират снимает скобу.

– Слышь, друг, – заискивающим тоном обратился сикофант к красноглазому. – Кому явана продали?

– Тебе не все равно? – буркнул тот.

– Так он мне денег должен. Сотню сиклей… Где его теперь искать?

– Судье из Кумиду.

– Это за перевалом?

– Ага.

– Спасибо.

Вечером все повторилось – красноглазый надел ему на ногу цепь и развязал руки.

После наступления темноты, когда звуки на дворе стихли, Шамаим ощупью нашел в двери треснувшую жердь. Сначала втиснул в щель пальцы. Затем сильно рванул жердь вбок. Раздался треск, и в его ладони оказалась длинная щепа с острым концом.

На рассвете дверь снова распахнулась. Подобрав с пола лепешку, сикофант начал торопливо есть. А когда закончил, то нашарил спрятанную в мусоре щепу. Теперь он был готов к бою.

Наконец в дверном проеме показался мужской силуэт. Шамаим бросился вперед. Щепа распорола кетонет красноглазого и легко вошла в его мягкий живот, но уткнувшись острием в ребро, с хрустом сломалась.

Сильные руки пирата обхватили плечи пленника. Тогда Шамаим ударил его в пах коленом. Противник согнулся, рыча от боли и ярости. А сикофант бил и бил кулаком ему под дых, не давая распрямиться.

Наконец пират ослабел от потери крови. Его ноги подкосились, и он опустился на колени. Подхватив с земли цепь, Шамаим накинул ее на шею противника. Стоя у него за спиной, сикофант натягивал цепь, пока тело красноглазого не обмякло.

Тогда Шамаим рванул кетонет на его груди. Послышался треск раздираемой ткани. Вот она, маленькая цветная безделушка. Пастушка в пурпурном кетонете прижимает к себе козленка. Целая… Цепь ее не повредила, не поцарапала. Шнурок тоже цел.

Он снова повесил куклу себе на шею. Теперь пора заняться скобой. Сикофант улегся на пол, как сделал это первый раз по приказу пирата. Однако сжать плоские концы щипцами с достаточной силой в таком положении не удавалось.

Тогда Шамаим подполз к стене. Снова стиснул скобу щипцами. Извернувшись в почти немыслимую позу, добился того, чтобы одна ручка инструмента уперлась в камень. Левым плечом навалился на вторую ручку, а свободной, правой, рукой накинул ключ на заглушку.

Медленно, стиснув зубы от боли в вывернутом суставе, Шамаим прокручивал ключ, пока заглушка не выскочила из скобы. Потом осторожно, с облегчением, делая короткие резкие выдохи, распрямил ногу.

Все… Он может уходить. Однако от свободы его отделяло последнее, тем не менее очень серьезное препятствие – собаки. Не волкодавы, конечно, но на дичь натасканы. А уж прокусить икру человеку могут с легкостью.

Шамаим осторожно приоткрыл дверь, чтобы осмотреть двор. Так и есть – две псины бегают по двору, одна с костью в пасти глухо рычит, другая скалится и наскакивает, хочет отобрать. Должна быть третья… Но где она?

Огонь догоравшего во дворе костра высвечивал нехитрый рыбацкий скарб: жернова ручной мельницы, кожаные ведра, прислоненные к стене дровяника весла, сплетенный из лозы сачок с сеткой в мелкую ячейку… Ни остроги, ни топора… Скорее всего, они в дровянике, но времени на поиски нет – нужно бежать. Иначе убитого им пирата хватятся в доме.

Шамаим шагнул во двор, скривившись от боли в растянутых мышцах.

«Ничего, расхожусь, – решил он. – Лишь бы отвязаться от собак».

Тут же из-под ног, угрожающе заворчав, вывернулся пес. Вот и третий! Сикофант мгновенно обрушил на него тяжелые щипцы. Раздался визг. Пес отскочил. Две другие собаки замерли возле мазанки, опасливо принюхиваясь. Нескольких мгновений Шамаиму хватило, чтобы добежать до костра.

Выхватив из огня ветку, он метнулся к пролому в частоколе. За спиной уже слышался лай, а из мазанки выбегали люди. Шамаим пятился, отмахиваясь от собак то щипцами, то горящей веткой. Псины с лаем наскакивали на него, однако, обжегшись или получив тычок, отбегали на безопасное расстояние.

Наконец, частокол остался позади. Беглец нырнул в спасительные кущи шибляка. Птицы радостным пением приветствовали встающую над горами зарю – им не было дела до суетливой возни людей.

Последняя собака отстала после того, как Шамаим изловчился попасть ей в морду камнем. Тогда он рванул сквозь заросли, подальше от переполошившейся деревни.

Прежде чем уйти в горы по скотопрогону, сикофант бросил обгоревшую ветку на дороге к берегу. Пусть преследователи думают, будто беглец хочет добраться до моря. Скоро, конечно, обман раскроется, но время они потеряют.

Шамаим старался не попадаться на глаза крестьянам. Делянки обходил по садам или подлеску. Ну, бродит кто-то по предгорьям Ливана. Мало ли… Кузнец, наверное, в поисках работы. А иначе зачем ему кузнечные щипцы…

Миновав ущелье с изуродованными оползнем пиниями и полосатыми скалами, он вышел к седловине. Собрал свежих полевых цветов для алтаря. Потом наскоро помолился Астарте, выпрашивая у богини помощи от погони.

В том, что погоня будет, Шамаим не сомневался – Батрун не простит ему смерти подельника. Но и он – не жертвенная овца, за свою жизнь еще поборется. Не в первый раз…

Взгляд беглеца упал на штабель приготовленных к погрузке сосновых бревен. Еще не окоренных, хотя уже без сучьев.

«Вот оно! Пусть будет благословенно твое дыхание, Царица небес!»

Он сломал молодую сосенку, после чего обрубил ветки щипцами. Затем начал карабкаться по бревнам. Забравшись наверх, внимательно осмотрел запорные клинья. Воткнул рядом с одним из них жердь. Наконец оседлал замковое бревно лицом к тому месту, где скотопрогон выходит к алтарю.

Вскоре показались преследователи. Трое пиратов с копьями и собака. Впереди вышагивал Батрун. Псина обнюхала цветы в руке богини, потом бешено заметалась по священному участку. Еще через несколько мгновений она залилась радостным лаем над валявшимися возле штабеля щипцами.

Пираты бросились к штабелю. Подняв с земли щипцы, Батрун с сомнением посмотрел наверх.

И вдруг заорал:

– Назад!

Внезапно штабель ожил. Словно лесное чудище почуяло запах человечины, зашевелилось в предвкушении добычи, заворочалось, расправляя лапы, заревело, да и бросилось на беспечных людей.

Замковое бревно летело вниз, увлекая за собой остальные стволы. Лучший штабелевщик Пелусия успел спрыгнуть на землю с обратной стороны горы строевого леса и теперь ждал, когда грохот обвала затихнет.

Потом осторожно обошел покосившийся штабель. Бревна раскатились по всему священному участку, однако алтарь не пострадал. Батрун стоял над распростертыми телами своих подельников. Рука одного из них была неестественно выгнута в локте. У второго вместо лица бугрилось кровавое месиво. Собака, скуля, вылизывала перебитую лапу.

Батрун успел обернуться перед тем, как Шамаим обрушил на его голову жердь. Поэтому удар пришелся на оскаленный в злобной гримасе рот. Треск ломающейся жерди перекрыл зубовный хруст. Батрун повалился на землю, как подкошенный.

Он еще слабо шевелил пальцами, когда сикофант поднял обломок высоко на головой обеими руками, чтобы с хриплым выдохом вонзить его в зубное крошево. Тело Батруна дернулось, глаза остекленели, а по лицу скользнула тень смерти.

Вытащив у мертвого главаря кошель с серебром Табнита, Шамаим харкнул на труп:

– Ну, что… Поживился?

По восточному склону беглец спускался медленно, опираясь на пиратское копье. Старался выбирать высохшие русла ручьев. По донной гальке идти оказалось непросто, но все же легче, чем по заваленному обломками известняка крутому скату хребта.

Шамаим внимательно смотрел под ноги, читая следы. Вот ослиные копыта. Рядом следы сандалий и отпечатки собачьих лап. Вот эти следы глубже и шаг короче. Будто человек брел под тяжестью ноши. Фортегесий? Почему бы и нет…

На берегу озера Иаммунэ он наткнулся на место побоища. В обмелевшем ручье лежал человек с обглоданным лесным зверьем лицом и стрелой в шее. Ниже по течению в воде валялось еще одно тело – плечо разрублено, глаза выклеваны птицами. Поодаль он нашел труп овчарки с перегрызенным горлом.

Сломав стрелу, беглец повертел в руках обломок с наконечником. Костяной, не армейский, значит, нападавшие не наемники и не слуги какого-нибудь магистрата. А вот убитые, судя по вышитой на груди кетонета первой буквой слова «судья», были именно слугами.

Шамаим внимательно осмотрел трупы. По срокам – не больше месяца, как раз около того времени, когда пираты захватили Геродота. Но тогда где его тело? Раба хоронить никто не станет… Да и следы сандалий человека, тащившего тяжесть, здесь обрываются.

Рядом с мертвой овчаркой обнаружились отпечатки волчьих лап. Ого! Еще одной загадкой больше. Что это за волк такой: людей не боится, сам на них не нападает, а вместо этого защищает от собак.

Следы, хоть и несвежие, отчетливо виднелись на мокром песке. Шамаим будто видел своими глазами, как из чащи вылетает стрела, затем выскакивают вооруженные хупшу и начаинается избиение. Здесь упал один слуга, там – другой, а хозяина стащили с осла и начали мутузить. Вон и место, где его пинали ногами.

Тут беглец, ставший снова преследователем, заметил обломок жернова с торчащими из него обрезками веревки.

«Вот что тащил фортегесий… Значит, все-таки жив… Кто-то освободил раба или он просто поменял хозяина? Куда его потом повели? Или повезли?»

Следы от копыт обоих ослов уходили в ельник. Нет, в горы он не сунется. Хупшу церемониться с ним не станут. Если Геродот покажет на него, как на порученца Табнита, расправа будет короткой, потому что финикиян из египетской диаспоры хупшу не любят, считая их пособниками персов. Но и фортегесий, если снова получил свободу, в горах не задержится. Так что нужно проверить ближайший город…

К вечеру Шамаим добрался до Кумиду.

В придорожном хане ему пришлось раскошелиться.

– Яван? – переспросил ханщик.

Потом сунул сикль за щеку и загнусавил:

– Проходил тут днями караван из Ирушалема. Я караванщика знаю – Зээв… С ним была пара мутных парней. Точно не погонщики, потому что к верблюдам не подходили… Разговаривали между собой на койнэ. Один по внешности такой, как ты описываешь… Другой вроде по выговору наш, здешний… Яван купил у меня двух ослов.

– Куда направился караван?

– Так это… В Ниневию и пошел… Сначала вниз по Тифону. От Хамата торговая дорога ведет в Каркар. Дальше через перевал на восток в Халаб. А там уже перед тобой вся страна Аш-Шам[99], куда, хочешь, туда и иди…

– Ясно, – процедил сикофант.

В Кумиду Шамаим задержался на несколько дней. Все это время он встречал и провожал караваны. Наконец, к хану подошел караван из Сидона, который направлялся в Ниневию.

Караванщик – жилистый, с горбатым, как у скального орла, носом – окинул незнакомца внимательным взглядом. Оценив его злодейскую внешность, согласился взять наемником.

По оплате сговорились быстро: новый наемник оказался нетребовательным, согласился работать за серебряную монету в одну шестую сикля в день. Докапываться до правды – как он оказался в Кумиду – караванщик пока не захотел.

Разговорчивый сидонец не стал скрывать, что верблюды нагружены благовонной египетской смолой бдолах, библинским вином и окрашенными в пурпур тканями. В конце концов, новичок должен знать, какие товары будет охранять.

Получив из рук купца меч харп, у которого от острия клинка серпом загибалось еще одно лезвие, Шамаим присоединился к пятерке таких же, как он сам, головорезов. Нашелся и онагр, после того как сидонец велел переложить с него груз на одного из толстоногих египетских тяжеловозов.

Хотя ищейке Табнита показалось странным, когда купец приказал:

– Ты харп пока не свети, спрячь его в своих вещах… Если понадобится – достанешь.

В долине Амка Зээв снова перешел на дневные прогоны. Солнце палило нещадно, однако идти помогал дующий со снежных вершин Тавра прохладный северо-западный ветер. От Тифона до рассвета и после заката веяло свежестью.

Геродот ехал на осле рядом с Никкалом. Изредка спешивался, чтобы размять ноги. Во время стоянок пытался наладить общение с иудеями. Правда, получалось неважно.

Бедного словарного запаса ханаанского языка галикарнасцу хватало только на то, чтобы объяснить собеседнику самые простые вещи. Зато он убедился в том, что иудеи его понимают.

Постепенно он перезнакомился со всеми погонщиками. Только Рахель держалась в стороне, хотя и бросала на него время от времени внимательные взгляды.

Когда приближался встречный караван, Зээв слезал с осла, чтобы раскляняться с купцом. Финикиян, ассирийцев или арабов он приветствовал на их родном языке. К соплеменникам обращался, как положено иудею: «Шалом лак».

Однажды караван миновал перекресток дорог возле каких-то древних развалин со странным каменным столбом. Геродот видел такие памятные гермы в портах Красного моря, где его друг Батт бросал якорь, чтобы пополнить запас питьевой воды.

На каждом из них можно было прочитать имя фараона, покорившего город, а также описание битвы. Однако странность именно этому столбу придавали не египетские иероглифы, а очень натуральное изображение женских гениталий.

Он с вопросительным выражением на лице повернулся к Никкалу.

Финикиянин ухмыльнулся:

– Фараон Сесострис так показывал презрение к защитникам города, если они сдавались без боя. Типа, считал их бабами… Здесь раньше находился город Шабтун. Египтяне сравняли его с землей, оставив невредимой только переправу через Тифон.

Дорога петляла среди холмов вместе с излучинами реки.

В камышовых дебрях хлопали крыльями пятнистые пеганки. Журавли расхаживали по мелководью, поднимая со дна илистую взвесь. Стрижи с ласточками мельтешили над береговой бровкой в погоне за мошкарой.

В пойме кипела работа.

Одетые в козьи сисиры крестьяне раскидывали лопатами речной ил по пашне, подрезали негодные ветки финиковых пальм, собирали смолу бальзамного кустарника или вычищали от сорняков огороды.

Раскорчеванная земля зеленела виноградниками, пышными зарослями чечевицы, всходами пшеницы и ячменя. Ветви персиковых деревьев гнулись до земли под тяжестью бархатистых желто-красных плодов.

Арбузы, дыни и тыквы наливались зрелостью на бахчах. Смоквы уже разбухли фиолетовой тяжестью. Разорви такой плод пальцами – и наслаждайся сочной сладкой мякотью.

В стороне от делянок раскинулись кипарисовые и кедровые рощи, в которых шла напряженная порубка. Весь день в лесу не умолкал резкий визг пил, по просекам разносился дробный стук топоров.

Когда могучее дерево с треском падало, земля под ногами еле заметно содрогалась, а листва на кустарнике тряслась мелким трепетом. Лесоповал прекращался только с наступлением темноты, после чего лес накрывала непривычная тишина.

Утром все повторялось снова. Упряжки волов тянули с просек тяжелые стволы. Бревноукладчики с помощью багров, подпорок, воротов и канатов сооружали из кругляка высокие штабеля.

Сплавщики в одних набедренных повязках тащили бревна к воде, вязали плоты. Потом отталкивались от берега шестами и ловко бегали по бревнам, уводя связки от камней или направляя их в брешь на перекате.

Прямо на берегу плотники разделывали ошкуренные стволы хвойных деревьев на ремонтные корабельные наборы и крепеж. Киянки мягко били по стамескам. Рабы набивали мешки стружкой, чтобы оттащить их к телегам, на которых уже громоздился древесный сор: ломти коры, связанные в охапки ветви, трухлявые колоды, расколотые по сердцевине корневища… Затем вереницы упряжек медленно тащились к углежоговому промыслу.

Погонщики грузили готовые реи, шпангоуты и доски обшивки на верблюдов. В дело шли также небольшие, еще неочищенные от коры бревна шести локтей в длину и толщиной в две ладони. Но не толще, потому что до Каркемиша крупную тяжесть даже выносливому египетскому дромедару не донести.

Поэтому ассирийцы издревле покупали строевой лес не в Финикии, а на северных отрогах Тавра в Малой Азии. С хребта Аманус его сплавляли по горным речкам в Евфрат. А оттуда гнали вниз по течению к Вавилону или еще дальше – вплоть до Нижнего моря[100].

Когда до персидской заставы перед Кадешем оставалось не больше парасанга, случилась беда. Караван медленно продвигался вдоль берега Тифона, как вдруг на дороге начался переполох. Из оливковой рощи на холме вниз по склону сломя голову мчались феллахи.

Зээв, который ехал в голове каравана на осле, приказал остановиться. Погонщики сгрудились вокруг своего сохара. Геродот не понимал, о чем они говорят, хотя отчетливо расслышал несколько раз повторенное слово «милхама».

– Война! – расстроенным голосом заявил Никкал, подъехав к другу.

– Кого с кем? – тревожно спросил галикарнасец.

– Пока непонятно… Район тут неспокойный. Лесозаготовки кедра переходят из рук в руки… С востока лезут ассирийцы, с севера амореи. В Арвад заплывают египетские барисы, чтобы высадить отряды, которые делают рейды вглубь Сирии, а потом с награбленным добром возвращаются в Пелусий… Персидские наместники предпочитают не вмешиваться в бандитские разборки… В общем, дальше идти нельзя. Хупшу говорят, что за холмом идет бой колесниц.

Погонщики бросились останавливать верблюдов. Внезапно из-за поворота выскочили две боевые двуколки на спицевых колесах. Причем одна из них явно гналась за другой.

Обе колесницы мчались прямо на караван. Преследователи в ассирийской подводе по очереди выпускали по беглецам стрелы, словно соревнуясь в меткости.

Остроконечные медные шлемы воинов отсвечивали на солнце. С оскаленных конских морд срывались клочья пены. Страусовые перья на ярме кивали в такт броскам коней.

Привязанное к борту двуколки копье вздрагивало на ухабах, отчего казалось, будто красный сокол на вымпеле сейчас взлетит. Колесничий – багровый от натуги, лицо азартно перекошено – вцепился обеими руками в вожжи.

У каждого из двух ассирийских лучников через плечо на широкой портупее висел кинжал. Стрелы они доставали из-за пояса, перетягивающего длинный кожаный панцирь, усиленный бронзовыми пластинами. Когда ременный запас стрел закончился, лучники перекинули колчан со спины на грудь.

В кузове египетской колесницы торчал шест, который был увенчан военным знаком в виде волчьей фигурки. Возница с полосатым клафтом на голове яростно нахлестывал пару измученных погоней лошадей.

Уцелевший лучник в таком же красно-белом клафте и войлочной кирасе отстреливаться не мог, потому что прикрывал себя и возницу большим прямоугольным щитом. Вытащенный из налуча двоякоковыгнутый лук бесполезно висел на его левом плече.

Оба египтянина стояли в кузове, широко расставив ноги для устойчивости, отчего белая ткань схенти плотно натянулась на бедрах. Труп третьего египтянина лежал лицом вниз в кузове – клафт с головы слетел, а свисающие с кузова руки безвольно качаются от тряски.

Грудь лошадей закрывал бронзовый нагрудник. С боков свисали простеганные кожаные попоны, которые от бешеной гонки хлопали по бокам лошадей так, что со стороны казалось, будто они хотят взлететь. При этом круп оставался беззащитным сзади.

Щит египетского лучника был весь утыкан стрелами. Пробив натянутую на раму сыромятную шкуру гиппопотама, каждая новая стрела вылезала с внутренней стороны щита. Поэтому воину приходилось отворачивать лицо, чтобы не оцарапаться об острие наконечников.

Но вот он неуклюже дернул рукой. Одна из стрел пролетела мимо его головы и попала в незащищенную спину возницы. Тот охнул, а затем начал оседать на дно кузова, все еще не выпуская вожжи из рук.

Вторая пропущенная лучником стрела вонзилась в круп одного из коней. Заржав от боли, тот рванулся в сторону вместе с дышлом. Второму коню пришлось поневоле изменить направление бега.

Двуколка бортом налетела на первого верблюда каравана, сбив его с ног. Над дорогой раздался истошный рев испуганного животного. Погонщик успел отскочить. Остальные иудеи спешно уводили верблюдов на обочину тракта.

Обезумевшие лошади помчались дальше. Египетский лучник бросил щит, чтобы перехватить поводья из рук умирающего возницы. Но правил недолго – одна стрела ударила ему в бедро, другая пробила шею.

Увидев, что враги убиты, ассирийский возница осадил коней. Колесница преследователей начала медленно отставать. Однако египетская двуколка продолжала нестись мимо каравана.

Люди и ослы шарахались от живого тарана. Один из погонщиков не успел увернуться. Сбитый с ног, он повалился под копыта лошадей. Колесо двуколки с хрустом переехало через его тело.

И тут Геродот увидел, что Рахель в ужасе замерла на середине дороги. Иудейка смотрела на несущуюся прямо на нее колесницу широко раскрытыми глазами, словно не могла опомниться от чудовищной смерти единоверца.

Еще мгновение – и кони собьют ее, растопчут, изуродуют… Не раздумывая, Геродот бросился вперед. Перед тем, как сбить иудейку с ног, он обхватил ее руками. Так они и упали вместе в дорожную пыль, будто обнявшиеся любовники перед лицом неминуемой гибели.

Неуправляемая двуколка с грохотом промчалась мимо, скатилась с тракта, а потом исчезла среди деревьев. Галикарнасец первым поднялся с земли. Протянув Рахели руку, он помог встать ей на ноги. Иудейка долго отряхивалась, обескураженно поглядывая на своего спасителя.

– Прости, что мне пришлось прикоснуться к тебе, – быстро сказал Геродот.

И только тогда сообразил, что обращается к иудейке на койнэ.

– Ничего, – ответила Рахель тоже на койнэ, но с сильным восточным акцентом.

Потом добавила:

– Ты был вынужден… Ради моего блага… Это не херем.

Разговор пришлось прервать, так как подоспели шасу. С мрачными лицами синайцы направили дромедаров к остановившейся ассирийской колеснице.

Оба воина опустили луки, хотя убирать их в налучи не спешили. Шасу окружили двуколку, наклонив снятые с ремня копья, будто приготовились к атаке, поэтому выглядели угрожающе.

Разговор проходил на повышенных тонах, при этом ни одна из сторон страха не выказывала. Когда один из шасу показал рукой на труп погонщика, возница отрицательно замотал головой. Тогда синайцы позвали купца.

Выслушав возницу, Зээв коротко высказался, потом кивнул и махнул рукой: пусть едут. Ассириец пустил в ход хлыст, после чего двуколка покатилась к холму.

Геродот подошел к Зээву.

– Кто кого отпустил – мы их или они нас? – обеспокоенно спросил он.

– Пошли на мировую. – В голосе купца звучала досада. – Нам еще не хватало ввязаться в драку с ассирийцами… Они сказали, что сожалеют о гибели иудея. Но свою вину не признают, потому что погонщик погиб под колесами египтян… Я пообещал не жаловаться на них в Ниневии. Тогда они решили пропустить орху без выкупа.

Погонщики отправились поднимать верблюдов. Геродот с интересом наблюдал, как они проверяют натяжение подпруг, равномерное распределение груза по обеим сторонам горба, прочность крепления тюков и корзин с амфорами.

Сбитого двуколкой верблюда осматривали все вместе. Сначала его пришлось разгрузить. От травм животное спасли мягкие тюки. Даже при падении он умудрился ничего себе не сломать.

Однако, когда с него сняли деревянную раму, Зээв с сожалением увидел, что один из брусьев сломан. Пришлось брус заменить, после чего верблюда нагрузили заново.

Наконец посланный на вершину холма погонщик вернулся. По его словам, ему пришлось ждать, пока закончится обряд погребения убитых ассирийцев.

Выжившие в битве египтяне бежали к Арваду. Направление дозорный определил по туче пыли, поднятой колесницами. Ассирийцы не стали их преследовать. Раненых врагов они добили булавами, а раненым коням перерезали горло. Трупы египтян так и остались непогребенными.

Когда иудеи нашли египетскую двуколку, она стояла без колес в редколесье. От удара о ствол ось сломалась, колеса отскочили, а лошади пробежали дальше, волоча за собой дышло с кузовом. Теперь они мирно паслись, отдыхая от ужаса битвы.

Убитых египтян Зээв распорядился закопать.

– Они хоть и иноверцы, но тоже люди, – с горечью в голосе сказал купец.

Повертев в руках деревянное изображение волка, Геродот уверенно заявил:

– Это Упуаут, бог войны… Его еще называют «Открывающим пути», потому что он показывает душам умерших дорогу через Дуат. Он также незримо присутствует рядом с фараоном на охоте… Египтяне даже построили в его честь город Асьют, «Ликополис» по-нашему.

Для похорон погонщика пришлось дожидаться заката. Зээв закрыл ему глаза и рот. Затем товарищи омыли труп речной водой. В личных вещах купца нашелся и арибалл с благовонной мазью.

Роль плакальщицы исполнила Рахель. В знак скорби она высыпала себе на голову пригоршню дорожной пыли. Горевала иудейка неподдельно, раскачиваясь из стороны в сторону над телом умершего.

При этом прерывистым от рыданий голосом перечисляла его хорошие качества и совершенные при жизни добрые дела. На испачканных землей скулах Рахели слезы промыли две чистые полоски.

При свете костра иудеи провели похоронную трапезу, чередуя траурные песнопения с распитием вина. Зээв разрешил откупорить амфору молодого тироша, которая треснула при падении верблюда. Один из товарищей погибшего печально играл на тростниковой флейте.

– Прости, что хороним тебя без гроба и не в месяц Адар, так что надгробие белить не будем, – сказал Зээв, когда завернутое в белую холстину тело опустили в яму.

Потом добавил на койнэ, обернувшись к Геродоту:

– Этот погонщик нравился Рахели. Она мне говорила, что хочет узнать его поближе… Элохим не дал.

Могилу иудея завалили камнями.

На рассвете Рахель сама подошла к Геродоту. Погонщики завтракали у костра, по очереди макая лепешки в котел с горячей ячменной кашей. Еду запивали разбавленной уксусом водой.

Галикарнасец сидел поодаль на толстой сосновой колоде.

– Я вчера не успела тебя поблагодарить, – смущенно сказала иудейка, опускаясь рядом.

Геродот улыбнулся, но промолчал. Потом предложил ей сушеные смоквы.

Чтобы поддержать разговор, спросил:

– Где ты выучила койнэ?

Рахель охотно объяснила:

– Муж купил раба-явана для нашей дочки. Объяснил, что эллины теперь заправляют торговлей по всему миру. Плавают по морям, строят фактории, служат наемниками у восточных правителей… Среди эллинов много мудрецов. Поэтому нужно знать их язык… Он как раз тогда возил из Посидея керамику Эгеиды. Очень красивые были родосские чаши и вазы: блестяще-черные, с разноцветными полосами. А еще амфоры с Лесбоса и Хиоса – эти были расписаны фигурами птиц… Вот я вместе с дочкой и занималась… Только моей Цвии койнэ так и не пригодился.

Изменившись в лице, иудейка смахнула с глаз слезу. От волнения она поглаживала бусы в виде шерстяной ленты с нанизанными на нее шариками и дисками из сандалового дерева.

– Да, я знаю… – удрученно сказал Геродот.

Наконец Рахель взяла себя в руки:

– Скоро будем проходить персидскую заставу… Зээв сказал мне, что ты фортегесий… Здесь плохое место, шастают всякие банды, поэтому персы присматриваются к людям. На заставе тебя могут задержать и допросить… Не боишься?

Геродот честно признался:

– Опасаюсь… Такое уже случалось раньше… Хотя у меня нет другого выхода.

– Я поговорила с братом… Мы можем тебе помочь. Но ты должен стать рабом.

– Рабом? – в сердцах воскликнул галикарнасец. – Опять? Я только недавно снова стал свободным человеком.

– На время, пока орха не пройдет Кадеш, – успокоила его Рахель. – В Иудее почти все рабы – чужеземцы… Соплеменника можно сделать рабом только за неуплату долгов или если он не смог возместить стимость украденной вещи… Так персам будет проще объяснить, почему среди нас оказался яван. Тогда твои серые глаза подозрения не вызовут.

– Ну, не знаю, – засомневался галикарнасец.

Потом махнул рукой:

– А! Ладно…

Рахель заговорщическим голосом продолжила:

– Никто не будет ставить тебе на лоб клеймо или вешать ошейник. Но придется снять сандалии, потому что обувь для раба – это непозволительная роскошь… А еще нужно будет проколоть ухо… Потерпишь?

– Зачем? – заволновался Геродот. – Чтобы вдеть серьгу?

– Не обязательно… Просто такая традиция. Если раба устраивает жизнь в доме его хозяина, то он соглашается, чтобы ему прокололи ухо шилом. Так он подтверждает свое согласие быть вечным слугой семьи… Пусть персы видят, что ты служишь добровольно. А можно и серьгу вдеть… У тебя есть?

– Нет, – покачал головой галикарнасец.

– Можешь взять мою, если хочешь… Для иудея это было бы херем, но для тебя – нет.

Рахель тряхнула головой, отчего два больших серебряных кольца с подвесками в виде лунночек и звездочек мелодично зазвенели.

Потом сказала:

– Ну, тогда пошли.

Подав знак брату, она подвела Геродота к кедровому штабелю. Зээв уже подходил с шилом в руке. Галикарнасец прислонился лбом к шершавому бревну, слегка повернул голову и зажмурил глаза. Купец взял его одной рукой за левое ухо, а другой сделал резкое короткое движение. Острие шила от тычка вошло глубоко в кору дерева.

Геродот только скривился. Рахель ловко вставила в дырочку свою серьгу, после чего намазала проколотую мочку медом.

– Готово! – довольно сказал Зээв. – Хорошо, что мы сделали это на глазах у погонщиков. Теперь им не придется врать, будто они не знают, кто ты такой. Если персы будут к тебе обращаться, помалкивай… Да ты и так вряд ли поймешь пехлеви… А сфрагис тебе придется снять. Тут или фортегесий, или раб… Но ты уже свой выбор сделал… Не бойся – прорвемся! Только делай то, что я тебе скажу.

Купец вручил галикарнасцу холщовый мешок:

– Теперь пройдись по стоянке и собери весь верблюжий помет, который найдешь. Он сухой, поэтому его можно сразу бросать в костер… Хорошо бы тебе еще им вымазаться… Но это уже на твое усмотрение.

Миновав поперечное ущелье, караван приблизился к частоколу из заостренных бревен с воротами посередине. Прочные и толстые дубовые стволы поднимались над землей выше человеческого роста.

Один край засеки обрывался у реки, другой упирался в склон холма. На шесте у ворот полусгнившая голова какого-то бедолаги тоскливо смотрела пустыми глазницами в чистое голубое небо.

Перед приоткрытыми створками ворот дежурили вооруженные боевыми топорами и маленькими круглыми щитами персидские пехотинцы-такабары. Причем каждый из них старался держаться в тени.

«Жарко вам… – с ненавистью подумал Геродот. – У себя дома в солончаковой пустыне Деште Лут тоже жарко, так ничего, терпите».

То, что воины – персы, у него сомнений не вызывало. Слишком хорошо ему были знакомы кругловерхие войлочные шапки с назатыльником – кирбасии и кожаные шаровары-анаксариды.

Пирамида из дротиков ощетинилась длинными листовидными остриями. Над воротами нависал большой армейский вымпел с изображением льва.

«Конечно, – со знанием дела размышлял Геродот. – Что здесь делать фаравахару шахиншаха… Царский знак, скорее всего, подвешен на шесте при въезде в Кадеш. Там еще наверняка есть воинские казармы… А охранять заставу под жгучим солнцем сподручней легковооруженным такабарам, чем копейщикам в кольчугах и с большими щитами».

Увидев приближавшийся караван, один из воинов поднес к губам медную трубу с широким раструбом. На протяжный гудок из ворот вышел десятник-датапатиш.

Плотная льняная рубаха командира была на поясе перетянута широким ремнем с металлическими бляхами. Плечи прикрывала широкая и длинная накидка-кас, стянутая у шеи тесьмой. Грудь защищалась нашивной лунообразной пластиной из бронзы.

Кожаный шнурок плотно перехватывал бутероль на ножнах короткого акинака, притянув его к бедру, чтобы меч не мешал датапатишу при ходьбе. Желтые сыромятные сапоги угрожающе топорщили острые носы.

За десятником торопился худосочный писец с палеткой и папирусом в руках. Зээв из вежливости спешился. Затем пешком направился к воротам. Датапатиш остановился, выжидательно поглядывая в сторону каравана. В ответ на приветствие купца он что-то буркнул на пехлеви.

Сверка товаров с подорожной заняла оставшееся до полудня время. Заплатив писцу вывозную пошлину, Зээв вручил датапатишу амфору с вином хемер. Тот приказал такабару принять подарок. После чего махнул рукой: «Открывай!»

Дромедары медленно двинулись сквозь ворота. Геродот тащился в конце каравана с полным мешком верблюжьего помета. Когда он проходил мимо такабаров, один из них показал пальцем на женскую серьгу в ухе галикарнасца.

Второй несколько раз неприлично качнул вперед-назад бедрами, при этом делая движение руками, будто натягивает вожжи. Оба воина расхохотались, а датапатиш еще и демонстративно зажал нос ладонью.

Геродот молча смотрел себе под ноги. Он стойко сносил унижение, потому что понимал: лучше подвергнуться насмешкам врага, чем получить от него побои. Или еще хуже того – снова оказаться в персидском зиндане.

От заставы до Кадеша оставалось не больше длины субботнего пути[101]. Зээв повел караван на знакомое подворье. Подъезжая к воротам, купец лично протрубил в шофар из бараньего рога.

Погонщики сложили товары на грузовом лееване, после чего разожгли костер рядом с колодцем. Снова в котелке на раскаленных камнях забулькало варево. На этот раз марак – баранье рагу с овощами.

Рахель расставила на куске кожи миски с топленым маслом гхи, овечьим сыром, орехами. Свежую зелень Зээв купил у ханщика. Стрелки лука и чеснока манили свежестью. От порезанной на дольки дикой дыни исходил тонкий аромат. Вскоре по рукам пошел горшок с медово-сладким напитком дваш тварим из фиников.

Закончив уборку после еды, Рахель снова подсела к Геродоту:

– Давай выну серьгу, – участливо предложила она. – Теперь до Халаба персидских застав нет. Разъезды не в счет, они к рабам придираться не станут… Если вдруг появились новые заставы, о которых Зээв не знает, нас предупредят встречные караваны. Будет нужно – опять вставим… Главное, не трогай грязными руками… А чтобы ранка не воспалялась, надо мазать медом.

Она легко коснулась его уха:

– Болит?

– Нет.

Потом вдруг спросила:

– Ты женат? У тебя есть дети?

Геродот отрицательно покачал головой:

– Вдовец… Бездетный.

– Ты еще молодой, – обнадеживающе заявила Рахель. – Такой видный мужчина, как ты, женщинам должен нравиться… У тебя, наверное, было много любовниц.

– Не считал, – усмехнулся галикарнасец. – Я не ищу легких отношений.

– Так я тебе и поверила. – Теперь на губах иудейки промелькнула улыбка, при этом зеленые глаза лучились шутливым недоверием. – А вот скажи… Чего еще ты ждешь от женщины, кроме любовных утех?

Геродот задумался, подыскивая простые слова для сложной темы:

– Вы все делаете по-другому… Иначе думаете, чувствуете, оцениваете мужские поступки… Иногда даже видите глубже… Мне интересно смотреть на мир вашими глазами… Как будто открываешь дверь, за которой скрыты неожиданные вещи.

– Ну, допустим, посмотрел… А дальше что, на чем будешь строить отношения? На дружбе?

Геродот ухмыльнулся:

– Дружить с женщиной – это все равно что стоять у подножия осыпи. Рано или поздно тебя накроет оползень… Сначала выслушаю, но сделаю все равно по-своему.

Рахель поиграла губами, будто хотела возразить, однако промолчала…

В Кадеше Геродот снова вел себя, как свободный человек. Здесь впервые за долгое время ему пригодился перстень Перикла. В Коллегии караванщиков он сумел заключить выгодный для Совета Пятисот договор на поставки в Афины кунжутного масла, зерна, а также меди, свинца и железа.

От Кадеша караван Зээва продолжал двигаться по излучинам Тифона. Город Хомс, называемый эллинами Эмесой, иудеи прошли без остановки. На закате Геродот устало опустился на берегу обширных плавней.

Он вытянул перед собой ноги так, чтобы ступни лежали в воде. Нагретая за день болотная жижа приятно ласкала кожу. На мелководье резвились головастики.

В прибрежной тине бурчали лягушки, будто полоская горло. Утки неслышно дрейфовали среди стеблей камыша. Над плавнями печально тускнело солнце, из золота превращаясь в медь.

Геродот потянулся к дорожной котомке.

Вскоре на папирус легли слова:

«…Число триер [во флоте Ксеркса] было одна тысяча двести семь. Выставили же эти [корабли] следующие народности: финикияне вместе с сирийцами, что в Палестине, – 300 триер. Вооружены они были так: на головах воинов были шлемы почти такие же, как у эллинов. Затем они носили льняные панцири, щиты без [металлических] ободьев и дротики. Эти финикияне, по их же словам, в древности обитали на Красном море, а впоследствии переселились оттуда и ныне живут на сирийском побережье. Эта часть Сирии и вся область вплоть до Египта называется Палестиной…»

452-й год до н. э.

Кадеш, Каркар, Халаб

Караван Кориандера продолжал двигаться на север.

Под Кадешем на закате показался встречный караван. Верблюды в запыленных клетчатых попонах размашисто, но плавно вышагивали друг за другом под перезвон колокольчиков. На спине каждого дромедара громоздились перевязанные веревками тюки из прочной джутовой мешковины или корзина с амфорами.

Рядом брели бедуины с почерневшими от грязи и загара ногами, в длинных аравийских абах, подолы которых успели размочалиться от долгой носки, и с замотанной выцветшим на солнце платком головой.

Купцы, как положено, приветствовали друг друга еще на расстоянии. Однако вооруженные копьями всадники на верблюдах – мехаристы – настороженно поглядывали на финикиян. По тракту прошел слух, будто под Кумиду был разграблен сидонский караван.

Сидонцы отворачивались, не желая встречаться взглядом с бедуинами. Шамаим давно начал догадываться, что они не те, за кого себя выдают, тем не менее предпочитал помалкивать. Если разобраться, так он и сам плохой парень, значит, здесь ему самое место.

Ночью его растолкали. Над сопками недогрызенной лепешкой повисла луна. Духота отступила под напором влажной пелены с Тифона. Даже заросли камыша замерли, сморенные густой и вязкой тяжестью тьмы.

Кориандер собрал ватагу у костра.

Говорил коротко, но доходчиво:

– Бедуины далеко не ушли… До рассвета осталось всего ничего, так что сейчас самое время напасть… Добычу поделим, как всегда, – мне четвертую часть, остальное вам… Пойдем пешком… Вырезать всех… Луки не брать, в темноте цель не видно… Двоих надо оставить в лагере, сами решайте, кого… Сейчас каждый достает оружие – и снова сюда.

Бандиты разошлись.

Шамаим направился к своему онагру, однако Кориандер жестко взял его за плечо:

– Ты не задаешь вопросов… Тебя все устраивает?

Сикофант сдержанно кивнул:

– Да.

– Ну, смотри… Я пока не знаю, какой ты в деле, но, если справишься, получишь такую же долю, как и остальные… Я за тобой пригляжу.

Сидонцы шли к стоянке бедуинов молча и без зажженных факелов. Обмотанное тряпками оружие несли в руках. Копьями старались не цеплять ветки.

Легкое шарканье босых ног сливалось с ночными звуками: заполошными вскриками речных птиц, невнятным бормотаньем переката, уханьем совы в чаще леса, зуденьем мошкары, сухим шорохом дубравы.

Шамаим сжимал эфес харпа, ощущая под пальцами гладкую упругость кожаной обмотки. Как всегда перед началом схватки, в груди растекался предательский холод малодушия, который непременно сменится жаром злобы, стоит ему пустить оружие в ход.

Задремавшего у костра часового бандиты сняли бесшумно – один зажал ему рот ладонью, другой сунул в бок кинжал. Потом началась бойня. Спящих бедуинов резали умело, косо вспарывая шею тесаком или с силой втыкая наконечник копья под кадык.

Оскаленные кровожадные лица сидонцев, отблески лезвий в пламени костра, предсмертная агония жертв… Смерть собирала в дубраве щедрую жатву.

Внезапно один из мехаристов вскочил на ноги, подхватив с земли меч. Кориандер кинулся на него с кинжалом, но тот успел повернуться к нападавшему лицом. Еще мгновение – и он рубанет караванщика с плеча.

Два меча одновременно взметнулись в замахе. Только Шамаим оказался быстрее. Острый крючок харпа зацепил запястье мехариста. Когда сикофант рванул клинок на себя, враг с криком боли выронил оружие и согнулся, схватившись здоровой рукой за раненую. Кориандер наотмашь ударил его по голове кинжалом.

Расправившись над бедуинами, бандиты при свете факелов подтащили трупы к одному из дубов. Закидали сучьями, подбросили дерна и песка, натыкали сверху веток кустарника, чтобы с тракта казалось, будто это просто земляная куча.

Конечно, скрыть резню не удастся. Падальщики скоро примутся рвать мертвые тела. А вонь и тучи мух появятся уже завтра, как только пойму накроет жара. Рано или поздно весть о новом нападении разнесется по торговому тракту. Но сидонцы к этому времени будут уже далеко – ищи ветра в поле.

Наконец бандиты принялись собирать в стадо связанных попарно верблюдов, после чего приступили к погрузке. Недовольные животные ревели высокими жалобными голосами. Дозорные условным свистом докладывали, что дорога все еще пуста.

Шамаим мрачно смотрел на место побоища. Он видел в своей жизни достаточно крови, однако такой жестокости от сидонцев не ожидал. Хотя ее причина была сикофанту понятна: выживший может запомнить внешность нападавших, по говору определить, откуда они родом, а потом выложить все, что знает, карателям персидского наместника… Даже попытается отомстить.

– А ты молодец, – услышал он рядом с собой глухой голос Кориандера. – Вовремя нарисовался… Я в тебе не ошибся, ты – наш человек. Думаю, нам пора поговорить… Ты вообще кто такой?

Шамаим пожал плечами, скрывать правду не имело смысла. То, что он не из здешних мест, выдавал пелусийский говор.

– Финикиянин. Но из Пелусия.

– Я уже понял… Как сюда попал?

– Просто ищу одного явана.

– Зачем?

– Убить… Только он живучий, не дается… Поэтому я иду за ним.

– Что он тебе сделал?

– Выполняю поручение руббайона.

Прежде чем задать следующий вопрос, сидонец некоторое время размышлял:

– И где он сейчас?

– Ушел вперед с караваном из Ирушалема… В Ниневию.

– Твоя выгода только в этом?

Шамаим кивнул:

– Да.

Кориандер недвусмысленно улыбнулся:

– Ну, что ж… Тогда можно и загасить иудеев… Чем дальше от Тифона это произойдет, тем лучше. Здесь мы уже наследили.

Сикофант внимательно посмотрел на собеседника:

– Тогда и у меня к тебе вопрос.

– Ну?

– Караван ваш или вы разбойничья ватага?

– И то, и другое… Никакой я не караванщик. Промышлял в Сидоне разбоем, пока меня не схватили люди наместника. Попался глупо… Зарезал в лавке ювелира, а цацки отнес скупщику. Тот узнал пектораль, которую жена наместника отдала ювелиру в ремонт. Ну и сдал меня… Хотели на кол посадить, да подельники успели отбить… А потом мы все вместе ушли с караваном. По пути сговорились на мокрое дело. Это ведь наше ремесло… Остальных погонщиков вместе с купцом мы перебили. Подорожную и печать я забрал себе… Никто и не догадывается, что мы на самом деле банда.

Вскоре вереница навьюченных тюками дромедаров покинула лагерь сидонцев. Теперь караван насчитывал уже пятьдесят верблюдов, так что Шамаиму и остальным наемникам тоже пришлось стать погонщиками.

Перед самым Кадешем Кориандер снова подошел к нему.

Хлопнув по плечу, довольно заявил:

– Хороший хабар у бедуинов взяли. Полные амфоры благовоний. Они хоть и запечатаны глиной, но от них такой аромат исходит… Будто нюхаешь не горшки, а подол Астарты на алтаре… Еще ткани из верблюжьей шерсти… Ты тоже можешь рассчитывать на свою долю. Я это тебе уже обещал, теперь подтверждаю. Хорошо бы еще иудеев распотрошить. Тогда из Ниневии можно и не возвращаться…

Потом посеръезнел:

– Лишь бы персидскую заставу проскочить.

Сидонец как в воду глядел.

Датапатиш с изумлением таращился на необычно большой караван. Ему сразу бросилось в глаза, что половина верблюдов – египетские тяжеловозы, а другая половина – быстроходные, хотя и менее выносливые катабанцы. Вроде бы такие же катабанцы из Аравии недавно проходили через заставу в обратную сторону.

Бандиты заранее договорились припрятать кинжалы под одеждой, чтобы можно было сразу ринуться в бой, если персы почуют подвох. Они с равнодушным видом стояли возле своих верблюдов, постреливая глазами друг на друга в ожидании сигнала для атаки.

Пока датапатиш смаковал библинское вино из большого серебряного рога, писец шуровал по поклаже. Требовал развязать то один мешок, то другой. Подозрительно оглядывал амфоры.

Наконец с озадаченным видом подошел к начальнику.

С почтением обратился:

– Артештаран[102], должен доложить, что этот груз я уже досматривал несколько дней тому назад.

– Уверен? – спросил датапатиш, медленно опуская руку на навершие акинака.

– Клянусь Митрой! На амфорах такой же рисунок каменного козла ибекса. Изгиб его огромных рогов ни с чем не спутаешь. В сосудах был ладан – у меня все записано… И эти тоже ладаном пахнут.

– Тревога! – заорал взбешенный датапатиш такабару с трубой-корной.

Пронзительный и звонкий сигнал корны оборвался короткой немощной трелью, когда кинжал Кориандера вошел трубачу в живот. Но на крик командира в ворота полезли персидские воины.

Завязалась жестокая драка.

Вот перс рубанул сидонца боевым топором по голове. Из рассеченного лба хлынула кровь, а сидонец тяжело осел на землю. Такабар сразу набросился на другого сидонца, но еще один бандит налетел сбоку, всадил ему кинжал под ребра.

И тут же сам упал на подогнувшиеся колени с торчащим из спины дротиком. Персидского лучника Кориандер пришпилил копьем к бревну после того, как тот успел уложить двоих сидонцев.

Перевес перешел к бандитам, когда один из них начал стрелять из лука. Вскоре схватка закончилась. Датабам был полностью перебит, а бандиты остались вшестером.

Шамаим, растрепанный, в заляпанном кровью кетонете, тяжело дышал над телом убитого врага. Сознание медленно возвращалось в его все еще подернутые яростью схватки глаза.

Но тут из-под трупа такабара вылез писец. Завизжав, юркнул в приоткрытые створки ворот. Еще через мгновение он уже несся в сторону города.

– Сними его! – заорал караванщик лучнику.

Один из бандитов уперся руками в бревна засеки и нагнулся. Другой сидонец помог лучнику забраться на спину товарища. Лучник прицелился, глядя в прореху между оструганными остриями комлей.

Тростниковая стрела сорвалась с тетивы. Мелькнув в воздухе молнией, она вонзилась писцу между лопаток. Маленький человек споткнулся, неуклюже взмахнул руками, затем плашмя рухнул на землю, словно его огрели по шее веслом.

– Уходим! – приказал Кориандер. – В Кадеш нам теперь путь закрыт. Нужно вернуться к ущелью. Двинемся на восток… Да поможет нам Царица небес!

В последний день месяца не не гар[103] засушливого сезона Энлиля караван Зээва заночевал вблизи развалин древнего Каркара.

Из свитков Лигдамида Геродот знал о печальной участи объединенного войска палестинцев, арабов и египтян, разгромленного на подступах к этому городу армией ассирийского царя Салманасара. Военная катастрофа произошла четыреста лет тому назад. А сто лет спустя Каркар был разрушен и сожжен дотла ассирийским царем Саргоном.

Когда-то богатый караванный город превратился в безжизненные груды каменных блоков и россыпи глиняных кирпичей. О том, что даже в этом унылом месте возможна жизнь, говорили лишь буйные заросли скальной розы да рощицы диких финиковых пальм.

Малиновое солнце отдавало вечеру последний жар. Перекличка рыбаков на реке звучала непривычно громко в предзакатной тишине. По лесу разнесся дробный стук дятла. Где-то в отдалении с треском рухнуло подгрызенное бобрами дерево. Рассевшись на голубовато-зеленых листьях метельника сходили с ума цикады.

Верблюды со спутанными веревкой передними ногами разбрелись среди акаций вблизи лагеря. Ослы деловито объедали кусты тимьяна. Выпущенный из клетки петух гордо уселся на поваленное бурей дерево. Повертел головой в поисках соперника, а никого не увидев, в расстройстве свесил гребень набок.

Шасу остались на стоянке в качестве дозорных. Бедуины никогда не мылись водой, предпочитая счищать грязь с тела песком. Никкал вызвался следить за стадом. Остальные погонщики во главе с Зээвом всей гурьбой отправились к Тифону.

Мужчины, как водится, купались, голыми. Просто побросали на песок распущенные набедренные эзоры. Затем с плеском зашлепали по мелководью. А добравшись до быстрины, лихо ныряли в мутную коричневатую воду.

Рахель, не снимая куттонета, ушла подальше в заросли рогоза, чтобы не подвергать спутников осквернению. Волосы иудейка подвязала шерстяным шнурком – хевелом.

По пойме разносились смех и громкие возбужденные голоса погонщиков. Геродот первым делом прополоскал зому и хитон. Тщательно отжатую одежду пришлось пока развесить на ветках багрянника.

Наконец, галикарнасец зашел в реку. Он плескался вместе со всеми, наслаждаясь прохладной свежестью воды и ощущая, как натруженные за день ноги снова наливаются легкостью. Попробовал грести саженками, но когда почувствовал опасную силу течения, благоразумно повернул к берегу.

Выбравшись на песок, Геродот замахал руками, разгоняя комаров. Потом обмотал еще сырую зому вокруг чресел. После изнуряющей дневной жары мокрая ткань набедренной повязки приятно холодила кожу.

Галикарнасец бодро зашагал к лагерю, держа в руке глиняную хою. Привязанный к дереву осел привычно жевал траву. Над потрескивающим костром дрожал воздух.

Сменный хитон оказался сильно помятым из-за длительного хранения в котомке, однако надежно прикрыл тело от обезумевших кровососов. Хотя приходилось то и дело хлопать себя по голым икрам.

Геродот уселся возле костра прямо на земле. Палетку Мнемхотепа осторожно поставил на корягу. Плеснул в нее воды из хои, чтобы растворить шарик черной туши. Красную тушь разводить не стал – пусть начальные буквы строк и заголовков выводят писцы в скриптории, когда будут переписывать папирусы набело.

Заранее склееный и свернутый в трубочку папирус он размотал, перебросив через торчащий из коряги сук. Свободный конец свитка уложил себе на колено. Попробовал пальцем острие калама.

Пора было записать свежие наблюдения: «…Только три народа на земле искони подвергают себя обрезанию: колхи, египтяне и эфиопы. Финикияне же и сирийцы, что в Палестине, сами признают, что заимствовали этот обычай у египтян. А сирийцы, живущие на реках Фермодонте и Парфении, и их соседи-макроны говорят, что лишь недавно переняли обрезание у египтян. Это ведь единственные народы, совершающие обрезание, и все они, очевидно, подражают этому обычаю египтян. Что до самих египтян и эфиопов, то я не могу сказать, кто из них и у кого заимствовал этот обычай. Ведь он, очевидно, очень древний. А то что [финикияне и сирийцы] переняли этот обычай вследствие торговых сношений с Египтом, этому есть вот какое важное доказательство. Все финикияне, которые общаются с Элладой, уже больше не подражают египтянам и не обрезают своих детей…»

Занятый работой Геродот не заметил, как к костру подошла Рахель. Ее мокрые волосы были снова распущены по плечам. Иудейка куталась в летнюю льняную симлу.

– Зээв хочет с вами поговорить, – загадочным тоном произнесла Рахель.

– Ладно, – удивленно согласился галикарнасец.

Затем жестом позвал Никкала. Вскоре подошел купец. Опустился на корягу рядом с Геродотом и сидевшим на корточках финикиянином.

– Есть дело… – начал он, оглядевшись. – Не хочу, чтобы погонщики слышали то, о чем я буду говорить. Я им доверяю, но чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше… В общем, я не просто так иду с орхой в Ниневию…

Он помолчал, озадаченно уставившись на огонь.

Потом повернулся к Геродоту:

– Ты что-нибудь слышал о крувим?

– Херувимах? – переспросил галикарнасец.

Зээв кивнул:

– Пусть так…

Геродот объяснил:

– В молодости я читал в библиотеке Лигдамида про ассирийских кируби. Жрецы Ниневии молились им как посредникам между верховным богом Ашшуром и людьми. В храмах кируби изображались в виде крылатых львов или быков. Считалось, что эти небесные существа обладают мощью быка, мужеством льва и могут летать подобно орлам. Финикияне называют их «шедим» – демонами. Я таких шедим видел в храме Астарты в Библе.

– Все верно, – согласился Зээв. – Кируби и крувим – это одно и то же. Так вот… В одной из книг Торы – «Брешит» – говорится о том, что Элохим после изгнания первых людей Адама и Евы из Ган Эден поставил стражем на востоке райского сада крылатое небесное существо. По-нашему – «керув». Страж держал в руках меч… Да не просто меч – а огненный и обращающийся. Мы называем его «лахат ха-хереб».

– Для чего? – спросил Геродот.

– Охранять растущее в Ган Эден Древо жизни. Он не хотел, чтобы Адам и Ева обрели бессмертие, подобно богам, вкусив плодов этого Древа… Тора еще несколько раз рассказывает о крылатых стражах. В «Сефер млахим» – «Книгах Царей» – они переносят Элохим по небесному царству. И в «Диврей ха-ямим» – «Книге Хроник». Об этом же говорит пророк Иешаяху. В «Книге Псалмов» – «Тхиллим» – их крылья равны по мощи крыльям ветра, а сами они уподоблены ангелам. Пророку Иехезкелю было видение на реке Ховар, будто трон Элохим покоится на своде, который поддерживают четверо крувим… Пророк Моше по приказу Элохим вырезал из дерева и покрыл золотом двух крувим для Ковчега Завета… Крувим были также вышиты на покровах и завесе Скинии… Два позолоченных крылатых стража из масличного дерева находились в святая святых внутри Бет Элохим. Так мы называем Храм, построенный царем Шломо для нашего Бога. Изображения крувим покрывали не только священную завесу… Даже стены.

Он внимательно посмотрел на Геродота:

– Как ты, наверное, знаешь, больше ста лет тому назад в отместку за поднятое царем Цидкияху восстание против Вавилонии Ирушалем был захвачен армией царя Невухаднеццара… Вы называете его Навуходоносором… Оккупанты полностью разрушили священный город, а Бет Элохим разграбили и сожгли. На долгие годы Эрец-Иехуда превратилась в провинцию Вавилонской империи.

– Да, мне это известно, – подтвердил галикарнасец с сожалением в голосе.

Зээв продолжил:

– Пламенный меч стража Ган Эден также упоминается в Торе… Керув указывал царю Давиду огненным мечом в сторону Ирушалема на горе Мориа. Элохим грозил этим мечом жителям Эдома. Пророк Иешаяху предрек гибель посланнику царя Ассирии от небесного меча… Когда-то меч господней кары хранился в Бет Элохим. Многие поколения жрецов были уверены в том, что это – тот самый, огненный и обращающийся. Разумеется, меч мог обрести свои карающие свойства только в руках самого Элохим… Но реликвия пропала после вавилонского нашествия…

Купец снова окинул слушателей внимательным взглядом:

– О мече божественной кары говорится в табличках древних народов страны Арам-Нахараим. По-вашему – «Ассирии»… Он был известен им как Шарур, оружие бога Нинурты, которым тот победил чудовище Асага… Один из наших сохаров, побывавший в Ниневии, клялся, будто священный меч иврим находится в одном из уцелевших после сдачи города мидянам и вавилонянам храмов… Сам-то он его не видел, потому что наша вера запрещает посещать святилища чужих богов. Но слышал об этом от эксиларха местной диаспоры иврим… К сожалению, вскоре после возвращения в Ирушалем он погиб.

– Как? – с замиранием сердца спросил Геродот.

– Зарезали, – коротко и мрачно ответил Зээв.

Послышались голоса приближавшихся по тропинке от реки погонщиков. Пора было заканчивать беседу.

Последние фразы Зээв произносил уже вполголоса и торопливо, даже горячечно:

– Коллегия жрецов Бет Элохим поручила мне важное задание – отыскать этот меч, убедиться в том, что он настоящий, и если это так – вернуть его в Эрец-Иехуда… Но одному мне не справиться. Даже вместе с сестрой… Тут вот какое дело… Со времен царя Шломо среди жрецов – мы их называем «коханим» – зреет соперничество. Потомки Цадока и Эвиатара пытаются из поколения в поколение вырвать друг у друга почетный титул кохен ха-рош. По-вашему – «первосвященника»… Сейчас порядками в коллегии заправляют Цадокиды. Я как раввин тоже принадлежу к этой партии. Но Эвиатариды не сдаются. Только один Элохим знает, на какую подлость они способны, лишь бы вернуть себе главную государственную должность и связанные с ней привилегии… Я не исключаю, что в орхе есть доносчик Эвиатаридов… В общем, мне нужны помощники… Вы согласны?

Купец водил по лицам спутников испытующим взглядом, стараясь прочитать на них впечатление от только что услышанной тайны. Однако Геродот не знал, что сказать.

Возвращение на родину священных атрибутов – очень даже достойная миссия. Уж кому-кому, а галикарнасцу это было отлично известно. Хотя одно дело – вернуть реликвии предков в Элладу и совсем другое – оказать в этом помощь иудеям, народу Палестинской Сирии, о котором совсем недавно он вообще ничего не знал.

Геродот открыл уже рот, чтобы отказаться, как вдруг увидел глаза Рахели. В ее взгляде было столько доверия, отчаяния и невысказанной надежды, что неожиданно для самого себя он выпалил:

– Да, конечно… Хорошо.

И посмотрел на Никкала.

Финикиянин пожал плечами:

– Куда ты, туда и я.

Зээв с Рахелью довольно переглянулись.

Геродот все еще о чем-то думал.

Наконец он спросил:

– Зачем Эвиатаридам доносчик в орхе?

На лице купца появилось озадаченное выражение:

– Видишь ли… Эвиатар – потомок Эли, жреца святилища Элохим в Шило. Это древний культовый город в области Шомрон. Только потомки Цадока его не признают… Так вот… Эвиатариды хотят, чтобы меч небесной кары хранился не в Ирушалеме, а именно в Шило. Они мечтают о том, чтобы Шило вновь стал главным городом веры всех иврим. Тогда они и возьмут власть в свои руки… Поэтому доносчик должен убрать меня с дороги или отобрать реликвию, если я найду ее раньше, чем он.

Вскоре караван устроился на ночлег. Верблюды улеглись возле груды тюков и корзин жевать свою бесконечную жвачку. Сытые ослы развалились на прогретой за день земле прямо в зарослях тимьяна.

Погонщики, как всегда, расположились на ковре, накрывшись халлуками. Шасу уложили рядом со своими катабанцами набитые травой тюфяки, чтобы по пустынной привычке прижаться к теплому боку животных.

Часовой первой ночной стражи подбросил в огонь хвороста. Затем тихо запел древнюю песню путников.

Караван иудеев медленно брел по северной оконечности пустыни Аш-Шам.

Зээв рассказал Геродоту о том, что к югу от торгового тракта пролегают вяжущие походку пески, по которым извилистыми оврагами тянутся сухие русла вади. А над ними, будто каменный лес, стоят обрывистые известняковые скалы с похожими на наконечники копий верхушками.

Беспечного странника в тех краях подстерегают безжизненные солончаки в окружении заваленных черными камнями гравийных пустошей. Поэтому в глушь дальних земель во время летней жары, когда с северо-запада задувает горячий сухой ветер хамсин, а солнце выжигает все живое, осмеливаются заходить только бедуины.

Торговый путь из Каркара в Халаб не зря считался самой удобной дорогой с берегов Верхнего моря[104] к Прату[105]. Покинув пойму Тифона, вьючные животные и люди не испытывали недостатка в воде или пище.

Когда заросли фисташника сменялись рощицами финиковых пальм, Зээв делал привал. По опыту купец знал: в таких местах обязательно должна быть вода.

Как правило, в крошечном оазисе находился колодец с оголовком из веток саксаула или газельих рогов. Измученные палящим зноем люди и животные жадно глотали живительную прохладную влагу, добытую из глубины земли.

Даже в изнуряющий месяц не не гар степная жизнь продолжалась. Ночью погонщики охотились при свете факелов на даманов. Иногда из засады среди валунов удавалось подстрелить кулана или орикса. Неприхотливые в еде иудеи могли съесть даже варана. В пищу шло все, что не считалось херем. А за этим как раз следил Зээв.

В поросших ковылем и полынью степях паслись дикие онагры. При виде каравана страусы удивленно покачивали длинными шеями, затем уносились прочь, смешно выбрасывая вперед мускулистые ноги.

Дорогу нередко пересекали дикобразы. Под большими камнями от дневного зноя прятались змеи и скорпионы. Зайцы беспечно носились среди кустов боялыча, но в страхе замирали, стоило над степью проскользить тени ястреба.

Потревоженные верблюдами песчаные куропатки взлетали из-за пепельно-зеленых шаров солянок. Сероголовые аравийские воробьи деловито скакали вокруг брошенных степными грызунами нор.

На закате иногда слышался львиный рык, за которым следовало скулящее завыванье шакалов. В такие тревожные ночи купец удваивал число часовых. Вооруженные топорами и ножами погонщики при этом не сидели, как обычно, у костра, а внимательно обходили стоянку.

Зээв никогда не использовал для работы самок дромедаров, поэтому не боялся нападения диких верблюдов. В памяти иудея с юности сохранялся образ бегущего на орху из пустыни самца – глаза бешеные, слюна длинными прядями болтается вокруг пасти, желтые зубы оскалены. Пришлось расстрелять его из лука. Да и то, дромедар почти добежал до самки, но все же упал в песок, а потом долго с хрипом умирал.

Когда до Халаба оставалось не дольше дневного перехода, вдоль караванного тракта потянулись крестьянские делянки: полосы земли, заваленные соломой только что убранного и отмолоченного ярового жита – пшеницы, ячменя, проса, а также островки буйно разросшейся чечевицы.

На склонах холмов дозревали льняные кущи, усеянные круглыми, похожими на лесной орех коробочками с семенами. В заросших разнотравьем сырых лощинах паслись стада овец, коз и быков.

Обрамленные фруктовыми деревьями скотопрогоны вели к россыпям мазанок племени бене-кедем – обитателей восточных областей страны Аш-шам. В многочисленных деревнях каждый житель был занят своим делом. Пока Зээв расплачивался со старостой за проход через земли племени, Геродот наблюдал за сельской жизнью.

Вот мальчишка гонит к пруду стайку гусей, чтобы птицы успели поплавать перед ночевкой в гусятнике. Другой мальчишка хочет поднять на ноги развалившуюся в пыли свинью, стегает ее пучком травы, а та лишь недовольно хрюкает. Третий, сидя на плетне, следит, чтобы коза не лезла к чужому огороду. Взрослых селян днем в деревне нет – они на полевых работах.

А там раб ворочает коромыслом шадуфа, то опуская его в колодец, то разливая из деревянного ведра воду по кожаным кирбам. Наговорившись с соседкой, селянка тащит полные кирбы в хозяйство на коромысле, чтобы полить окученные грядки.

Ничто не ускользало от дотошного взгляда Геродота. Он с любопытством вертел головой, жадно впитывая особенности чужого быта. Смотрел, слушал, запоминал, обдумывал…

Ему было интересно все. Как феллах везет на осле вязанку хвороста. Как охотник правит быком, запряженным в арбу, где лежит подстреленная из лука газель.

Вот с тока едет вереница повозок. Хозяин дома понукает ослов, при этом его родня, которая идет рядом с подводой, держась за борт, внимательно следит за тем, чтобы от тряски не развязались полные зерна мешки.

Многие мужчины возвращаются с поля в одной набедренной повязке – потные, ноги покрыты засохшей грязью, торсы загорели до черноты. Через плечо перекинут кетонет, в руке серп, грабли или лопата. Женщины подвязали подол кетонета к поясу, чтобы не мешал при ходьбе. Парни искоса поглядывают на крепкие бедра селянок.

Встречных караванов стало еще больше. Геродот уже знал, что, благополучно добравшись из Месопотамии до Алалаха[106], часть купцов спускается на запад к Посидею[107].

Другие купцы через Каркар, Хамат и долину Амка направляются в прибрежные города Финикии, Ирушалем или еще дальше – в Египет. Третьи сворачивают от Кумиду снова на восток, но уже к Дамаску.

Галикарнасец коротал время в беседах с Никкалом, Зээвом и Рахелью. Когда новые друзья замечали, что он вдруг замолкает, погрузившись в размышления, то предпочитали оставить его в покое. Каждому из них было понятно: сочинитель обдумывает путевые заметки.

Вечером Геродот снова достал письменные принадлежности: «…А Камбис в это время как раз собирался в поход на Египет и не знал, как пройти безводную пустыню. Тогда явился Фанес, сообщил Камбису о положении дел у Амасиса и указал путь через пустыню. А именно, он посоветовал Камбису послать к царю арабов с просьбой обеспечить безопасный проход через его землю. Только этим путем открыт доступ в Египет. Ведь от Финикии до области города Кадитиса простирается земля так называемых палестинских сирийцев. А от Кадитиса (города, который, по-моему, едва ли меньше Сард) до города Ианиса приморские торговые порты принадлежат аравийскому царству. От Ианиса же опять идет земля сирийцев до озера Сербониды, вдоль которого к морю тянется гора Касий. А от озера Сербониды, где, по преданию, погребен Тифон, – от этого озера начинается уже Египет. Земля же между городом Ианисом, горой Касием и озером Сербонидой – длинная полоса на три дня пути – совершенно безводная пустыня…»

В душный вечер четвертого дня месяца ити кин-иннин[108] осеннего сезона Ану караван подошел к Халабу. Зээв остановил верблюдов в конце длинной очереди, которая выстроилась перед Западными воротами внешней стены.

Вдоль насыпи тянулись ряды повозок, заставленных корзинами только что собранных фиников, гранатов и винограда. Феллахи продавали фрукты и ягоды прямо с колес.

От садов к подводам слетались пчелы, фруктовые мухи, осы. Насекомые жадно облепляли лопнувшие виноградины, ползали по пятнам высохшего на солнце виноградного, персикового или гранатового сока.

Те, кто уже продал собранный урожай, все равно приезжали к воротам крепости каждый день, как на работу. Торговали всем, что еще дает финиковая пальма, кроме плодов: косточками на растопку печей, лыком для плетения циновок, даже обрезанными листьями и ветками, из которых получается отличная оплетка для корзин.

Сморщенные старухи в платках сидели на скамеечках, каждая рядом со своим мешком. Протягивали погонщикам сухие кулачки с зажатыми в них спелыми финиками. Коричневыми, крупными и мясистыми или прозрачными, с просвечивающей косточкой.

За орхой уже пристроились несколько опоздавших караванов. Понимая, что после закрытия ворот на ночь им придется спать прямо на дороге, погонщики громко ругались на разных сирийских наречиях – аккадском, кутийском, арамейском, эламитском, касситском…

Ворота удалось пройти только на закате. Впереди высилась еще одна стена, отделявшая шахристан от кварталов бедноты, ханов с выгульными дворами, торговых складов, ремесленных мастерских. Повсюду виднелись отвалы гончарной глины, штабеля окоренных бревен, груды корзин, сваленный в кучи бут.

Получив от Зээва положенную пошлину за ввозимые товары, писец осмотрел представленные образцы груза, сверился с подорожной, потом вдруг характерно пошевелил пальцами – теперь давай мзду.

Тут же один из погонщиков поднес сирийцу амфору с вином хемер и несколько медных колец. Кольца писец сунул за пазуху кетонета, а сосуд бережно понес в караульное помещение. Так и шел: амфору обнимает, будто любимую девушку, при этом кетонет безобразным пузырем оттопыривается спереди над поясом от спрятанной меди.

Вскоре тяжелая дверь крепостной башни открылась. На пороге показался начальник стражи в кожаных анаксаридах, длинной белой рубахе и накинутом на плечи полосатом кафтане-сараписе.

Сапоги такие же остроносые, как у датапатиша в Кадеше, только из красного сафьяна. За пояс засунут офицерский чекан с позолоченной рукояткой. Верхушка войлочного кулаха торчит вверх острием наподобие царской тиары.

«Сотник, – иронично подумал Геродот, – при этом шапку носит торчком, будто он не офицер среднего звена, а чуть ли не наместник… Наверное, растянул мокрую на болванке, чтобы выпендриться перед такабарами. Да и лесть, скорее всего, любит. Так кто ж ее не любит…»

Сатапатиш хмуро оглядел выстроившихся в ряд погонщиков. Задержав взгляд на Геродоте, спросил купца на каком-то сирийском наречии – то ли аккадском, то ли халдейском, а может, арамейском.

Но точно не на пехлеви, который галикарнасец уже научился отличать на слух:

– Этот не финикиянин и не иудей… Кто такой?

Однако Зээв его прекрасно понял:

– Яван… Купец из Афин.

– Афины? – Перс недоверчиво вздернул бровь.

Геродот сделал шаг вперед:

– Часть товаров в этом караване предназначена для торговой фактории яванов Халаба. Медь с копей из пустыни Арава[109] я должен доставить лично… Главу общины зовут Андроником.

Ложь далась галикарнасцу легко. На самом деле, медь предназначалась не для общины яванов, а для диаспоры иудеев. Однако персу об этом знать было совсем необязательно. Главное, что он назвал нужное имя, которое ему стало известно благодаря Зээву.

Когда Зээв перевел слова Геродота сатапатишу, тот задумчиво вздохнул. Отношения с яванами Халаба он поддерживал хорошие. Андроника знал прекрасно.

Ежемесячное подношение шерстью, вином и оливковым маслом делало начальника крепостного дозора сговорчивым при досмотре груза, который шел на торговый пост яванов. Выгоду от доверительных отношений получали все – и перс, и яваны. Неудивительно, что об этом знала каждая собака в Халабе.

Повертев в руках вынутую из арибалла подорожную, он с равнодушным видом вернул документ подателю.

– Хазарапатиш не побрезгует принять от меня отрез прекрасного пурпурного виссона? – медовым голосом спросил Геродот, разворачивая перед офицером заранее приготовленную ткань.

Галикарнасец выкупил рулон виссона у Зээва еще в Кадеше, когда обсуждал с купцом и его сестрой, как избежать допроса в Халабе. Опять становиться рабом ему очень не хотелось.

Не то чтобы он не доверял иудеям, просто каждая минута в рабстве, пусть даже и мнимом, вызывала у него тяжелые душевные муки. Оставался единственный способ прорваться сквозь персидскую заставу – сыграть на жадности ее начальника.

– Сатапатиш! – с нажимом поправил галикарнасца офицер, однако ему было приятно, что яван при воинах караула назвал его тысячником.

Потом с видимым удовольствием погладил виссон. Жест, который вслед за этим последовал, можно было трактовать однозначно: проходите. Погонщики бросились к верблюдам.

Под перезвон колокольчиков караван Зээва вошел в Халаб.

У ворот хана караван был атакован городским сбродом.

Безногие инвалиды опирались кистями рук о землю, чтобы откинуться назад и выставить на всеобщее обозрение воспаленные культи. Однорукие уличные торговцы назойливо липли к погонщикам, сжимая в здоровой руке амулет Астарты или Эла.

«Купи!.. Купи!»

Страдающие язвами горемыки открывали свои жуткие гниющие нарывы. Старые, исхудалые, завшивевшие и беззубые попрошайки протягивали к погонщикам открытые ладони, бормоча просьбу о помощи.

Голодные пузатые дети хватали иудеев за край куттонета. Нищенки с пустыми глазами совали тощую грудь в рот орущим младенцам. Потасканные уличные порнаи бесстыдно задирали подол своего тряпья, соблазняя немытым и дурно пахнущим телом истосковавшихся по женской ласке путников.

Зээв, усталый и раздраженный, поспешил протрубить в шофар, требуя открыть ворота. Наконец верблюды направились в загон. Створки ворот за последним дромедаром захлопнулись, а деревянный запор надежно вошел в пазы.

Затухающее солнце лизало малиновым языком ветви огромного платана. Над внутренним двором хана чадили костры постояльцев. Неожиданный порыв ветра смел с разделочного стола пух ощипанной птицы.

Из кухни вкусно пахнуло жареной дичью, чесноком и смесью пряностей: аниса, кориандра, иссопа, кардамона, базилика… Даже кислый запах иппаки показался Геродоту аппетитным. Но тут же от загона понесло вонью вьючного скота.

Перед ужином путники помолились своим богам. Иудеи – Элохим, Никкал – Мелькарту, Геродот – Аполлону Агиею. За неимением очага или лаврового дерева галикарнасец бросил кусочек жареной на вертеле куропатки в костер, туда же плеснул вина. Попросил Светоносного бога об удаче в пути.

Когда солнце почти село, в хан зашел последний караван. По внутреннему двору разнеслись удивленные возгласы. Погонщики с сомнением качали головами и оживленно переговаривались, показывая на него пальцами.

– Что им не нравится? – спросил Геродот Никкала.

– Уж очень много верблюдов. Обычно на одного погонщика приходится от трех до пяти дромедаров. А этих всего шесть человек, значит, каждому досталось по восемь… Да еще ослы… Далеко с такой оравой не уйти. Тем более, что это сидонцы, я по выговору слышу. А из Сидона в Халаб путь неблизкий.

Разгрузив верблюдов, сидонцы разожгли костер, после чего приступили к ужину. Иудеи отправились в свою жилую комнату. Чтобы устроиться отдельно от мужчин, Рахель забралась в угол, отгороженный от общего помещения приколотой к стенам завесой.

Геродоту спать не хотелось. Он спустился с леевана и уселся на циновке возле остывающего костра.

Вскоре раздались быстрые шаги, а затем он услышал знакомый голос:

– Ты не против?

Когда Рахель садилась рядом, ее серьги тихо прозвенели.

Оба молчали, словно не зная, о чем говорить. Просто смотрели на груду покрытых серым пеплом головешек, из-под которых то и дело на свободу вырывался малиновый жар.

– Хочу тебе открыться, – намеренно бесцветным тоном сказала иудейка. – Я тоже не та, за которую себя выдаю. Вернее, не совсем та…

Заинтригованный галикарнасец постарался, чтобы голос не выдал его волнения:

– Слушаю.

– Я сестра Зээва… Это правда… Но я не простая иудейка.

– А кто?

– Мехашшефа. По-вашему – «ворожея»… Мне пришлось бежать из Бет-Лехема, чтобы меня не схватили коханим.

Галикарнасец оторопел. Опять! Сначала Зээв, теперь его сестра. Да что же это такое! Если дело так пойдет дальше, то и погонщики верблюдов окажутся переодетыми жрецами, тайными некромантами или разбойниками с большой дороги… Да кем угодно. Неужели в этой компании есть только один человек, которому можно полностью доверять – Никкал?

– И что… – обиженно спросил он. – Гнойная сыпь, смерть семьи, горе и нищета – все вранье?

– Нет. – Голос Рахели теперь звучал глухо от неподдельной скорби.

Справившись с чувствами, иудейка продолжила:

– Меня обвинили в том, что я выжила благодаря колдовству. Я с детства вижу странные сны – и многие в нашей деревне об этом знали. Услышав ночью мой смех, мать всегда меня будила. А я не понимала, почему мне нельзя играть с прекрасной женщиной из сновидения… В тот год гнойная сыпь убила в деревне всех, кроме меня. Как так получилось – я не знаю. Элохим сберег… Хотя лучше бы тоже забрал. Вместо Цвии, девочки моей…

Рахель вытерла набежавшие слезы.

– Ну вот, – сказала она уже спокойно. – Теперь тебе все известно.

– Все? – с недоверием в голосе спросил Геродот. – Тогда почему ты ворожея? В Элладе так называют женщин, которые вступают в потустороннюю связь с духами.

– Видишь ли… – Рахель замялась, будто ей не хотелось полностью открываться эллину. – Я так и делаю… Но только с одним духом – Лилит.

Прочитав недоумение на лице галикарнасца, она разъяснила:

– Так зовут бесовку, которая, по поверьям иврим, соблазняет во сне мужчин, вредит роженицам и душит младенцев. Поэтому ее называют душительницей… Коханим Храма считают, что демоны должны подчиняться только Элохим. И больше никому… Но разве я виновата в том, что Лилит меня слушается? Я никогда не просила ее о чем-то плохом.

– Так это ведь наша Ламия! – Геродот аж задохнулся от гнева и отвращения.

Потом объяснил:

– Гера из ревности превратила любовницу Зевса в безобразную старуху, а ее детей убила. С тех пор Ламия крадет младенцев у матерей, чтобы съесть… И мужчинам от нее достается. Она подкарауливает в укромном месте беспечного гуляку и соблазняет его, превратившись снова в красавицу, но стоит несчастному после соития расслабиться, как она разрывает его на куски.

На лице Рахели появилось скептическое выражение:

– Ну, разрывать на куски – это лишнее… Лилит совокупляется с мужчиной ради потомства. Но не людей – а тысячи демонов. Мы называем их «шедим»… На Востоке многие народы верят в кровососущую богиню. Ассирийцы и вавилоняне издревле почитали Ламашту, дочь бога неба Ану. При этом ее всегда изображали чудищем… Вот представь себе женщину с головой белой львицы. Из пасти несет жуткой вонью, по морде текут слюни, клыки оскалены… Она то заревет, как львица, то завоет шакалом. Поступки ее непредсказуемы. Свирепая и жестокая, Ламашту при этом всегда готова к соитию. Но так как по своей воле ни один мужчина не вступит в любовную связь с такой уродиной, она принуждает их к этому силой.

Геродот тут же вспомнил сон, увиденный в саисском храме Нейт. Тогда ему в образе женщины с львиной головой примерещилась богиня войны, ярости и неизлечимых болезней Сехмет.

– Как можно возбудить мужчину, если он сам не испытывает желания? – удивленно спросил галикарнасец.

Рахель развела руками:

– Чары…

После чего продолжила нагнетать жуть:

– Где бы Ламашту ни появилась, вместе с ней приходят страдания, зло и разрушение. Она забирается высоко в горы, чтобы занять пустую пещеру, отдыхает в дупле дерева или прячется у реки в гуще зарослей тростника… Вот бродит это страшное существо по земле и высматривает женщин на сносях. Потом садится возле дома роженицы, мрачная и невидимая, дожидается схваток… Но стоит только новорожденному закричать, как она врывается в дом, чтобы оторвать его от тела матери. А та не дает, защищает свое чадо, сопротивляется. Тогда Ламашту начинает колдовать над кроватью роженицы… И вот уже младенец заливается плачем, краснеет от натуги. Жар переходит в озноб, озноб в судороги. Еще чуть-чуть – и несчастная крошка умирает от лихорадки.

Геродот повернул к иудейке бледное лицо:

– Зачем ты мне это рассказала?

– Чтобы ты поверил в Ламашту и ужаснулся.

– Допустим, поверил…

– Ламашту, Лилит и Ламия – это одна и та же богиня… Просто бойся ее.

– Знаешь что… – На Геродота странный разговор навел оторопь. Но внутренний даймон подсказывал ему, что показывать свою растерянность ни в коем случае нельзя: – Не собираюсь я никого бояться… Я пошел спать.

Галикарнасец поднялся с циновки и направился к леевану. Пробравшись мимо спящих в жилой комнате погонщиков к своему месту, он улегся на расстеленную овчину. Сразу с головой накрылся гиматием. Вскоре он услышал, как Рахель крадется в женский угол.

Геродот закрыл глаза, попытался успокоиться. Однако разговор с иудейкой не выходил у него из головы.

«Что все это значит? Она явно неспроста внушала мне страх к Ламашту… А может, Лилит… Без разницы… Но какова цель?»

Иудеи ворочались во сне, сопели, что-то бормотали на ханаанском языке. Голуби ворковали на балке под крышей. На выгульном дворе время от времени раздавалось ворчанье верблюда или недовольный рев осла. Тут же следовала брань ночного сторожа, который был вынужден покинуть насиженное место у костра, чтобы навести в загоне порядок.

Геродот не заметил, как провалился в сон. Ему снова снился горный ручей. Как и в прошлый раз, когда галикарнасец грезил во время инкубации в храме Мелькарта, он приподнялся на локтях.

Под нависшей над ручьем скалой сгустились тени. Ветки тамариска заслоняли вход в узкую расселину. По ничем не подкрепленному, но отчетливому наитию Геродот догадался, что внутри пещеры кто-то есть.

Тогда галикарнасец встал и начал осторожно приближаться к скале. Чем ближе он подходил, тем сильнее его тянуло в подземелье. Геродот испытывал одновременно тревогу и непреодолимое желание посмотреть, кто именно там прячется.

Раздвинув ветки кустарника, он скользнул под низкий свод. Солнечный свет не проникал глубоко в толщу скалы, поэтому здесь царила почти непроглядная темень.

Внезапно в глубине пещеры раздался шорох. Геродот замер от сладостного предчувствия. Его тело охватила неодолимая мучительно-нежная истома. Он будто готовился к наслаждению, ждал его… Да что там – жаждал.

Шорох перьев… К нему приблизилось крылатое существо. Мягкие волосы щекотали ему лицо. Влажные губы коснулись его губ, а горячий язык проник глубоко в рот.

– Ты знаешь, кто я? – спросил тихий мягкий голос, удивительно похожий на голос Рахель.

– Да, – обескураженно прошептал Геродот. – Лилит.

Ладони суккуба погладили его плечи, затем скользнули под ворот хитона, трепетно прошлись по груди. Какие у нее теплые и нежные пальцы! Какой аромат исходит от кожи! Какое приятное дыхание!

Внезапно он почувствовал медовый зуд в паху. Лилит медленно опустилась на колени. Ее руки приподняли край хитона, затем он ощутил, как ее пальцы сжимают ему ягодицы. Она шумно дышала, словно его возбуждение передалось и ей.

Голос Рахели снова зазвучал, но теперь прерывисто, томно, с греховным придыханием.

Казалось, она разговаривает, пережежывая смокву:

– Как приятно…

Сладость в паху нарастала, поднималась вверх по животу, вот он уже весь охвачен чувственным томлением. Вот сейчас… И тут он проснулся. Весь в поту, хитон между ног торчит бугром. Будто молодая сосенка проросла под толщей мха, хочет вырваться на волю, да лесная подстилка не дает. Так она и застыла, устремившись верхушкой к небу.

Геродот лежал, снова и снова переживая случившееся в пещере. На смену мороку пришло негодование: «Да что же это такое! Нет, нужно срочно на свежий воздух!»

Он вышел из хана. Над головой молодой месяц упрямо бодал облака. С неба лился колдовской холодный свет. Усевшись на землю под платаном, галикарнасец слился с падающей от него тенью.

Сидел долго, стараясь думать о чем угодно, но только не о Рахели. Возбуждение прошло, накатили тревожность и предчувствие надвигающейся беды.

Внезапно с леевана, на котором устроились иудеи, кто-то спустился. Полуночник прошел мимо Геродота, едва не задев его вытянутые ноги. Однако вопреки ожиданию направился не в отхожее место, а к соседнему леевану, который арендовали сидонцы. Геродот узнал его – Гершом, погонщик из Ирушалема.

Гершом держал перед собой зажженную лампу, поэтому галикарнасец хорошо рассмотрел ожидавших его людей. Один был караванщиком, другой еще вечером привлек его внимание своей внешностью – жилистый финикиянин с оттопыренными ушами и шрамом над верхней губой. В общем, типично бандитская рожа. Колючий взгляд погонщика показался Геродоту знакомым. Но где он мог видеть этого человека?

Троица о чем-то оживленно разговаривала на ханаанском языке. Наконец караванщик хлопнул Гершома по плечу, после чего тот развернулся и пошел назад к своему леевану.

Геродот еще некоторое время наслаждался ночной свежестью. Потом встал и отправился спать.

Утром Зээв уехал на осле в шахристан. Вернулся к обеду в сопровождении целой оравы халабских торговцев. Купцы грузно сидели на ослах, а рабы в медных ошейниках шли рядом с хозяевами.

Торговались долго, срывая глотки и ожесточенно жестикулируя. Сирийцы лили оливковое масло из пробника на лепешку. Затем с показным неудовольствием жевали откушенный кусок. Высунув язык, лизали сдомскую соль. Хмурились, морщились, но в глазах бегали хитрые искорки. В конце концов продавец и покупатели ударили по рукам.

Вскоре нагруженные купленными товарами верблюды отправились вслед за новыми хозяевами. Не торопился лишь эксиларх местной диаспоры иудеев.

Старик с длинной пророческой бородой и в полосатом халлуке благодарно принял от купца рог тироша. Зээв приложил руку к груди, после чего протянул ему свернутый в трубочку выделанный кожаный лист – дифтеру вместе с деревянным ящичком, в котором оказались письменные принадлежности.

Выслушав купца, иудей принялся что-то писать на дифтере. Наконец соотечественники тепло обнялись, после чего верблюды с грузом меди тоже покинули выгульный двор.

– Держи! – Зээв с торжествующим видом протянул Геродоту исписанную арамейскими буквами кожу. – И поблагодари Элохим за милосердие.

– Что это? – смущенно спросил галикарнасец.

– Подорожная от диаспоры иврим в Халабе. Твоя афинская подорожная в области Атурия[110] не прокатит, потому что там персов – что блох на загривке у собаки. Ты им под нос писульку от Буле, а они тебе – меч к горлу… Так ты до Ниневии никогда не доберешься.

Караван сократился с двадцати пяти до шести дромедаров. Зато Зээв с довольным видом потряс набитую золотыми дариками мошну. Оставалось рассчитать синайских бедуинов и четверку погонщиков. Гершом вызвался за небольшую дополнительную плату отвести оставшихся верблюдов в Ниневию.

Попутчики нашлись сразу. Сборный караван направлялся к Прату через день с грузом расписной керамики, благовоний, стеклянных сосудов, страусовых перьев и поделок из слоновой кости. Охранял торговцев отряд мехаристов, так что в безопасности перехода сомневаться не приходилось.

Наконец, на рассвете седьмого дня месяца ити кин-иннин из Восточных ворот Халаба потянулась длинная вереница верблюдов. Геродот с удивлением заметил в караване сидонцев из только что покинутого иудеями хана.

Теперь у них было всего три верблюда, нагруженных тюками, причем настолько тяжелыми, что под попоны дромедаров пришлось подложить дополнительные потники.

Караванщик сидонцев сидел на осле, еще два осла везли пожитки пятерых погонщиков, которые отправились в дорогу пешком.

«Странное решение, – подумал галикарнасец. – Путь до Каркемиша неблизкий. Так недолго и ноги в кровь стереть… Если только они не рассчитывают достать ослов или ездовых верблюдов в дороге. Только кто ж им продаст… Покупать надо было в Халабе».

Несмотря на солнечный зной, в спину путникам задувал устойчивый западный ветер, который облегчал дорогу. Поэтому пока что караван совершал дневной переход.

Мехаристы ехали в голове вереницы. За ними следовали торговцы из Халаба. Сидонцы заняли середину строя, в то время как орха Зээва его замыкала.

Во время полуденного привала на берегу степного болота Гершом направился к зарослям рогоза. Геродот, теперь не спускавший с подозрительного погонщика глаз, сделал вид, будто ему тоже нужно отойти по нужде.

Когда он раздвинул руками зеленую завесу, иудей уже склонился над трупом верблюда. Что именно Гершом делал, в точности разглядеть не представлялось возможным, так как тот стоял к Геродоту спиной. Но галикарнасец успел увидеть, как Гершом сунул сложенную в кулек тряпицу за пазуху.

Мимо каравана то и дело пролетали всадники. Царские конные гонцы-хангары торопились в Каркемиш с распоряжением из ставки персидского сатрапа в Дамаске. Или наоборот – везли сатрапу донесение от подчиненных ему градоначальников-пех провинции Заречье.

Через каждый парасанг пути можно было пополнить запасы питьевой воды из колодца на почтовой станции. Но вот разбивать лагерь рядом со станцией караванщик не осмеливался, потому что рев и запах верблюдов пугали лошадей. Так недолго и на штраф напороться.

Когда к каравану приближался конный разъезд, Геродот впивался в него взглядом, пытаясь по внешнему виду всадников определить, кто они – персы или мидяне.

Одеты легковооруженные воины были всегда одинаково – в кожаные или матерчатые шаровары-анаксариды, короткую подпоясанную рубаху и такую же короткую накидку-гаунаку с завязками на шее, из-под которой виднелись металлические наплечники.

Но вот оружие… Персов он узнавал по кривому ножу в кожаных ножнах и длинному кавалерийскому мечу на плечевой портупее, который походил на ксифос фессалийских и беотийских конников. За спиной у каждого воина висели несколько ременных дротиков.

Ассиметричный и угловатый лук с натянутой тетивой прочно сидел в налуче. Геродот знал, что он стреляет почти на триста оргий. Такими луками были вооружены рабы-скифы в Афинах, которые следили за порядком на улицах.

Голову персов защищал медный или бронзовый шлем с назатыльником. Из-за голенища остроносых полусапог высовывались разноцветные ноговицы.

А еще ему показалось странным, что горит со стрелами у персов закрыт чехлом. Вот на тебе: дождей летом или холодных туманов зимой в сирийской степи не бывает, а воинская уловка здесь такая же, как в Персиде. Привыкли, понимаешь, беречь оперенье от влаги на перевалах Эльбурса, в Загросских ущельях и на горных тропах Хорасана.

В боевой экипировке мидян сразу бросался в глаза короткий акинак, пристегнутый ремнями к поясу и правому бедру. Вместо шлема они носили войлочный кулах с башлыком или замотанный вокруг головы цаниф. Колчан по форме напоминал трубу, сшитую из толстой сыромяти.

Не брезговали мидяне и щитом из ивовой плетенки. Маленьким, круглым, легким и обшитым кожей. Только он не висел на руке, а вместе с дротиками был закинут за спину.

«От стрел такой щит не спасет, – деловито размышлял Геродот. – С ним сподручно биться только в рукопашной».

Командир летучей илы из тридцати всадников – что перс, что мидянин – по статусу носил чешуйчатый панцирь. Даже анксариды были обшиты бронзовыми чешуйками. В руке у иларха копье с развевающимся на степном ветру «драконом». Жарко ему, но терпит…

– А это кто такие? – спросил галикарнасец Никкала, когда мимо проскакал отряд всадников, вооруженных только кинжалом и арканом.

– Сагартии, – объяснил финикиянин. – Кочевники из Персиды. Сто пятьдесят лет тому назад царь Мидии Хувахштра[111] отдал им Арбелу[112] в награду за помощь при захвате Ниневии… Они нас в Сидоне обучали конному бою.

На закате Геродот расположился возле костра с папирусом и палеткой.

Решил дополнить рассказ о походе Ксеркса на Элладу: «…Среди них есть некое кочевое племя по имени сагартии. По происхождению и языку – это персидская народность, но одежда их наполовину персидская, наполовину пактийская. Они выставляли восемь тысяч всадников; бронзового или железного оружия у них, по обычаю, нет, кроме кинжалов. Вместо этого у них только плетенные из ремней арканы. С этими-то арканами они и идут в бой. Сражаются они так: сойдясь с врагом, они забрасывают арканы с петлей и затем тащат к себе, кого они поймают – коня или человека. Люди, пойманные в аркан, погибают. В битве сагартии стояли возле персов…»

Во время работы места на лицевой стороне папируса не хватило. Доставать новый лист ему не хотелось, тогда он стал писать на оборотной стороне. Получился двойной папирус-опистограф.

Утром на третий день пути из шести верблюдов поднялись только два. Остальные дромедары остались лежать на земле. Они обессиленно вытянули шею, уткнувшись мордой в песок, а из глаз несчастных животных спускались засохшие коричневые дорожки.

Ослы выглядели здоровыми.

Осмотрев больных верблюдов, купец категорично заявил:

– Глазные черви!

– Откуда вдруг? – с невиным видом спросил Гершом.

– На болоте полно слезных мух.

Погонщик развел руками:

– Я следил… Ничего не было.

Посовещавшись с Рахелью и Никкалом, Зээв решил дать больным дромедарам день передышки. Втроем они вычистили им глаза, после чего намазали веки мазью из порошка цветков календулы, ромашки и болотного багульника, смешанного с оливковым маслом.

Геродот понимал, что за день халабский караван уйдет вперед на несколько парасангов, а значит, верблюды иудеев останутся без охраны. По словам Зээва, приходилось надеяться на благоразумие вождя местного племени, которому купцы совместно выплатили дань за проход по его территории.

– В степи действует неписаный закон кочевников: если раскошелился – тебя не тронут, – сказал Зээв.

Галикарнасцу такой довод иудея показался неубедительным. Хотя доля правды в его словах все-таки была. Любое здешнее племя хорошо представляет себе последствия нарушения подкрепленной деньгами договоренности.

Персам нужны безопасные дороги для передвижения царских хангаров, поэтому запятнавшая себя разбоем деревня будет неизбежно сожжена, а ее жители перебиты. При этом право старосты взимать с проходящих караванов дань оккупанты не оспаривают.

Геродот решил, что молчать больше нельзя. Происходящее вызывало у него тревогу: тайная встреча Гершома с сидонцами в Халабе, опять же его странное поведение на болоте, теперь вот верблюды заболели… Неужели это звенья одной цепи…

Он дождался, когда погонщик отправился в степь за ежовником для больных дромедаров, чтобы подойти к купцу:

– Я Гершому не доверяю!

– Почему? – удивился Зээв.

Галикарнасец рассказал ему о том, что видел в первую ночь после прибытия каравана в Халаб.

Потом добавил:

– А два дня назад я за ним проследил на болоте. Так вот… Он копался в останках сдохшего верблюда.

– Что ж ты раньше молчал?! – в сердцах сказал Зээв.

Геродот виновато пожал плечами.

Купец посмотрел на сестру. Та ответила понимающим взглядом.

– Зачем ему это надо? – Никкал в ярости сжимал кулаки.

Зээв уже знал ответ:

– Похоже, сидонцы хотят, чтобы мы отстали… Знают о хороших барышах, которые я получил за товары. За ночь они успеют добраться до нас, убить, а к утру вернутся обратно. Бандитов больше, чем нас, и на их стороне внезапность нападения… Но мы этих гадов опередим…

Когда солнце скатилось к Прату, халабский караван расположился на ночлег.

Сидонцы развьючили своих верблюдов, перекусили, после чего, как обычно, улеглись на кошмах. До полуночи надо поспать, чтобы набраться сил для предстоящей схватки. Однако на этот раз они выбрали место подальше от костра, возле которого бодрствовал мехарист на часах. Под кроной толстой корявой сикоморы.

Кинжалы, с которыми бандиты не расставались, до этого надежно припрятанные в мешках, они положили рядом с собой – оружие перед боем должно быть под рукой.

План нападения на отставших иудеев подельники обсудили заранее. Пусть халабские купцы думают, что сидонцам предстоит обычная ночь отдыха от дневной работы. Но на самом деле впереди у них бросок через степь – быстрый и тихий, с безжалостной атакой в конце пути.

Ничего, что придется покрыть пешком два парасанга в темноте до стоянки иудеев. Обратно они поедут на ослах и с хорошим хабаром. Если вернутся до рассвета, никто в караване этого не заметит. Пара лишних мешков тоже ни у кого не вызовет подозрения. Кто их считал-то…

Но вот как объяснить появление новых ослов?

Бандиты решили оставить одного человека в лагере. Пусть сторожит навар от проданного в Халабе товара, а ночью сунет два пальца ослихе под хвост, чтобы она заревела.

Утром он скажет, будто на призыв самки из степи прискакали несколько самцов. Ну, паслись себе возле деревни, а как услышали рев, так и рванули на голос. Что – такого не бывает, что ли… Так особо докапываться никто и не станет.

Выбор пал на Шамаима. Узнав о решении Кориандера, сикофант отправился к костру мехаристов. Попробует разговором отвлечь внимание часового…

Быстро темнело. Степь плоским блюдом тянулась до горизонта. Солнце сползло за кромку далекого леса, успев на прощанье мазнуть облака алой кистью.

Стоило лунному богу Сехру в виде месяца выкатиться из темной ватной кучи облаков, как в серебряном полумраке поднялась фигура Рахели. Ведьма повернулась лицом к западу и подняла руки над головой.

Широкие рукава куттонета свисали с предплечий, будто нерасправленные крылья большой птицы. Изумрудная зелень зрачков вдруг сменилась желтизной турмалина. Да такой яркой, словно глаза изнутри подсветило пламя.

Грудной голос Рахели зазвучал певуче, чарующе, проникновенно:

«Шипту! О Лилит, древняя как мир шеда. Шеда мстительная, ужасная помыслами, но прекрасная телом и ликом. О богиня-мать и божественная блудница… Ты, которая бессмертна. Ты, которая крадет новорожденного младенца, чтобы задушить его. Ты, которая вызывает у роженицы выкидыш. Ты, которая вселяет в мужчину ночную похоть, чтобы совокупиться с ним. Ты, порождающая от семени мужчины тысячи шедим… Отыщи в степи караван из Халаба. Найди в нем шестерых сидонцев и стань для них сном… Пусть тела их содрогнутся в сладкой истоме. Пусть извергнут они из себя семя. А вместо живой влаги пусть войдет в них мертвая пакость. Пусть вселятся в них семеро кровопийц Галлу. Пусть корчатся они от падучей болезни, пусть их глаза кровоточат, суставы скрипят, ноги скручиваются в судорогах. Пусть нападет них брюшная резь и рвота. Пусть они царапают свою кожу, кусают свое мясо, грызут свои кости. Пусть стонут и кричат от невыносимой боли… Да сбудется так! Да поможет тебе крылатая корова Каль! Да помогут тебе в этом злые духи Уттуку, Лабашу, Этимму, Аххазу и Илу!»

По телам спящих бандитов прошла дрожь. Каждому из них снилась потрясающе красивая девушка. Обнаженная, благоухающая эфирными маслами, нежная и податливая к ласкам.

Крылья легким шелестом наполнили воздух. Лилит перелетала от одной жертвы к другой. Ее волосы щекотали лицо, руки жарко обнимали, ступнями она призывно касалась их ног, пальцами ласкала грудь, живот, пах…

Каждый сидонец испытывал невероятно сильное возбуждение. И наконец выгнувшись в страстном томлении, извергал из себя белые брызги. А затем в изнеможении замирал.

Лилит ртом ловила семя любви. Облизывала липкие мокрые губы языком. Ее широкая улыбка казалась сытой. Глаза туманились счастьем. Потом она садилась лоном на еще не опавшую плоть и ждала, когда та изойдет последними каплями животворной влаги.

Но этого ей было мало. Выпустив семя изо рта на ладонь, бесовка перекатывалась на спину, поднимала вверх согнутые в коленях ноги и пальцами втирала его в свое нутро. Погружала в глубь тела запястье целиком. Размазывала эликсир жизни по стенкам лона.

Ее живот начал чудовищно быстро расти… Вскоре она уже корчилась в родовых муках… И вот из ночной тьмы выпростались тени. Мохнатые, рогатые, с длинными уродливыми лапами. Будто невидимые при дневном свете дети преисподней только что прошли тонкую грань между миром мертвых и миром живых.

Тесно прижимаясь к сидонцам, они сливались с ними. Вползали в уши, рот, нос… Просачивались через кожу. Чтобы грызть их изнутри, зубами и когтями впиваться в печень, почки, сердце…

Бандиты зашевелились. Словно навозные черви, они извивались и перекатывались сбоку набок. Стонали теперь уже от боли, скрежетали зубами, обливались холодным потом. Судорожно царапали ногтями землю.

Услышав странные звуки, доносившиеся от костра сидонцев, Шамаим вернулся к сикоморе. И замер, пораженный страшным зрелищем. Трое подельников застыли в неестественнных позах: ноги и руки вывернуты, шея с торчащим кадыком запрокинута, будто ее переломили. Рвота, кровь, вонь… У каждого в паху темнеет мокрое пятно.

Двое еще были живы. Один дергался, словно его растягивали на невидимых струнах. Но вскоре и он затих. Через мгновение его взгляд остекленел, а из уголка губ стекла струйка крови.

Кориандер надрывно кашлял, выхаркивая сгустки крови и мокроты.

Шамаим склонился над ним:

– Кто это сделал?

Умирающий попытался заговорить. Однако из горла вырывались лишь сиплые хрипы.

Вдруг он приподнялся, широко раскрыл безумные глаза, а затем из последних сил выкрикнул:

– Лилит!..

А в двух парасангах к западу от халабского каравана Гершом с перерезанным горлом рухнул под ноги Зээва. Пока сохар вытирал лезвие ножа пучком мятлика, погонщик лежал, широко раскинув руки, словно хотел обнять его, да только не успел. В глазах предателя медленно угасало удивление.

Никкал невозмутимо наблюдал за происходящим, словно говоря: «Не мое это дело».

Геродот старательно отворачивался, потому что никак не мог понять, зачем нужно было убивать Гершома именно сейчас. Ведь тот все отрицал. Можно было догнать халабский караван, встретиться с сидонцами лицом к лицу и добиться от них признания. Галикарнасец готов подтвердить: да, это именно они разговаривали с Гершомом ночью в хане. Ему удалось отлично рассмотреть всех троих.

А еще Геродот не мог понять, зачем Рахель ушла в степь. Да так далеко от каравана, что ее не было видно.

Он хотел пойти за ней, но Зээв положил руку ему на плечо: «Не надо!»

Вернулась иудейка поздно ночью. Сосредоточенная и усталая. Между бровей пролегла глубокая морщина, губы упрямо сжаты, в глазах горит решимость.

Рахель молча улеглась на кошме по другую сторону от костра, даже не взглянув на труп погонщика.

452-й год до н. э.

Каркемиш, Ниневия

Зээв и его спутники уверенно догоняли халабский караван.

Когда до Каркемиша оставался всего один дневной переход, местность сильно изменилась. Степь вспучилась невысокими холмами, при этом на смену болотистым бочагам, полынным зарослям и волнующемуся под ветром морю ковыля пришли возделанные поля.

Во время дневной остановки на берегу вади Рахель поманила Геродота:

– Давай спустимся к воде… Я искупаюсь, а ты меня посторожишь.

Галикарнасец замялся, не зная, как отнестись к неожиданному предложению иудейки:

– Смелей! – ободрила она его. – Ты яван, а не иври, значит, это не херем.

Геродот поймал на себе ироничный взгляд Зээва. Но купец тут же отвернулся, будто затея сестры его не касается.

Все еще обуреваемый сомнениями, галикарнасец двинулся вслед за иудейкой. Ему показалось странным, что он так легко подчинился ее просьбе. Будто разум говорит ему одно, а тело делает совсем другое. Ноги сами вели его к оврагу.

Не снимая куттонета, Рахель вошла в мутный поток. Охнув, присела по самую шею. Опрокинулась на спину, весело взмахнула руками. Потом снова встала в полный рост.

Намокший куттонет облепил тело иудейки, подчеркивая бедра, живот, полную грудь. Словно стесняясь Геродота, она повернулась к нему спиной. Однако теперь сквозь влажную льняную ткань вызывающе просвечивали полушария ягодиц.

Галикарнасец в смущении отвернулся. А когда снова посмотрел на поток, Рахель уже стояла рядом. При этом он не слышал ни плеска воды, ни звука шагов. Перелетела она, что ли…

– Будешь купаться? – игриво спросила иудейка.

– Не знаю, – с сомнением протянул Геродот.

– Давай… Давай… – настаивала Рахель. – Днем жарко будет… Потом пожалеешь, что не освежился.

Тогда он нехотя стянул хитон. Будто его руками кто-то управлял. Непослушными пальцами развязал зому. Отвернуться не получалось. Галикарнасец попытался сделать шаг в сторону, но ступня налилась свинцовой тяжестью.

Когда полоска ткани упала на песок, иудейка посмотрела на его пах.

– Ого! – Рахель не то удивилась тому, что увидела, не то одобрила.

Она продолжала обворожительно и нагло улыбаться, пока он на негнущихся ногах деревянной походкой брел к реке. Дойдя до быстрины, Геродот плюхнулся в воду. И только тогда пришел в себя. Замолотил руками, когда его тело подхватило течение. Потом быстро погреб назад.

На берег галикарнасец вышел, прикрываясь рукой. Поднял зому и повернулся к иудейке спиной, чтобы одеться. Но руки снова не слушались. Набедренная повязка упала к ногам.

Невидимая сила бросила его лицом к Рахели.

Иудейка положила руку ему на пах:

– Ой! Замерз, что ли? Сейчас исправим…

Он таращился на нее с дурацким видом. Как баран, которого вопреки его воле стрижет овчар. Не в силах оторваться от внезапно пожелтевших глаз. А она все не убирала ладонь, под которой росла его мужская сила.

– Ну вот… – довольно сказала Рахель. – Другое дело.

Она легко толкнула его в грудь. Геродот плюхнулся на песок. Распластался беспомощной рыбиной. Только сильно и глубоко дышал от охватившего его волнения.

Иудейка задрала куттонет до пояса и широко раздвинула ноги. А потом опустилась на галикарнасца, помогая себе рукой. Заерзала, закусив от наслаждения нижнюю губу. Засопела.

Геродот лежал бревном. Он, конечно, все прекрасно чувствовал. Мягкое влажное трение. Крепость вожделения. Пульсацию крови. Прохладу на мокром животе, когда она поднималась. Жар ее чресел, когда она снова опускалась.

Но соитие происходило помимо его воли. Насильно и грубо. С помощью колдовства. Будто он раб ведьмы, и развратная иудейка делает с ним то, что ей взбрет в голову.

Когда все закончилось, Рахель легла рядом с ним. Он обескураженно молчал. Она умиротворенно улыбалась. Ее глаза снова приняли цвет морской волны.

– Вот так теперь и будет, – лениво процедила иудейка. – Что скажу, то и сделаешь.

Геродот наконец обрел дар речи:

– Зачем тебе это надо? – потерянным голосом спросил он.

Будто проигравший осаду полководец спрашивает своего победителя перед воротами обреченного на разграбление города. Без всякой надежды. Просто, чтобы понять.

– Нам нужен огненный меч.

– При чем тут я?

– Ты сам рассказывал про галикарнасскую библиотеку. Как ты читал древние тексты на кожаных листах, свинцовых плакетках, деревянных и глиняных табличках, папирусных свитках… Тебя за язык никто не тянул. Твой опыт нам пригодится, чтобы выяснить, в каком именно храме Ниневии находится меч крувим. Это раз… Ты же его потом и вынесешь из храма. Это два… Ну и последнее. У меня давно не было мужчины. А ты хороший любовник, хоть и яван.

Пора было возвращаться.

Вскоре караван снова медленно, но уверенно продвигался на северо-восток. Геродот ехал на осле рядом с Никкалом.

Заметив потерянное выражение на лице друга, финикиянин тихо спросил:

– Что случилось?

– Ну, я попал… – так же тихо ответил галикарнасец.

Потом рассказал Никкалу о колдовстве на реке. Теперь он хорошо понимал, почему Зээв не побоялся остаться в степи без охраны. Сестра своей ворожбой может защитить караван не хуже отряда мехаристов.

– Хочешь, я ее убью? – запальчиво предложил финикиянин.

– Нет, лучше не лезь… Пока что ничего плохого Рахель мне не сделала. Ну, немного покомандовала, подоминировала… Так все женщины такие, более или менее. Все-таки она мне здорово помогла в Кадеше.

В течение дня ведьма еще несколько раз звала Геродота за собой. То в заросли тамариска, то на засаженную оливковыми деревьями межу между виноградниками.

А галикарнасец покорно брел за ней, будто жертвенный козел на заклание. Потом оба возвращались к каравану. Рахель – довольная, раскрасневшаяся, полная энергии. Геродот – бледный, растерянный и обессиленный.

Зээв вышагивал в голове каравана, ведя первого верблюда за длинный повод. Казалось, происходящее его ничуть не занимает. Зато Никкал злился, глядя на страдания друга, но лишь сжимал кулаки в бессильной ярости.

Зээв нагнал халабских купцов перед самым Каркемишем. В город купцы заходить не стали. Да и что там делать? Товары из Халаба предназначались партнерам в Ниневии. А новые грузить некуда – на ослов и верблюдов больше, чем они уже везут, не навьючишь.

Весь следующий день Геродот отсыпался в хане. Вечером поднялся и вышел к костру. С опаской покосился на Рахель. Ведьма ответила невинным взглядом. Тогда он подсел к Никкалу, который передал другу котелок с остатками полбяной каши. Галикарнасец набросился на еду с волчьим аппетитом.

Когда из-за горизонта выкатился сияющий лик бога солнца Ярибола, караван направился к броду через Евфрат.

Уровень воды в реке уже начал спадать. При этом ее глубина даже на переправе держалась по пояс человеку. Поэтому ослов перевозили с берега на берег паромом вместе с грузом, который нельзя мочить: тканями, зерном, провиантом, одеждой…

Быстрина гнала по руслу желтую муть, будто река куда-то торопилась. Верблюды уверенно шли по дну брода с высоко поднятой головой. Погонщики вели животных, держась за натянутую между жердями веревку.

Препятствие, однако, не мешало продвижению по реке круглых лодок с высоким бортом, которые походили на обтянутые кожей корзины. Подплыв к веревке, один из гребцов просто поднимал ее над головой, а второй нагибался.

Геродот узнал, что вавилоняне называют такие лодки куфами. Встречались ему и огромные куфы из стеблей тростника, пропитанного битумом. Нагруженные товарами махины медленно дрейфовали в илистом потоке, не опасаясь водоворотов.

Геродот с Никкалом намеренно вызвались править паромом. Галикарнасец перебирал руками веревку, в то время как финикиянин отталкивался от дна шестом. Ослы сбились в кучу в центре плота и испуганно пряли ушами. Надутые воздухом мехи торчали из воды, словно поплавки.

Переправившись на другой берег, паромщики разгрузили плот, а затем решительно направились к мехаристам. Командир отряда окинул внимательным взглядом фигуры гостей: коренастую и монолитную – финикиянина, широкоплечую, но стройную – явана.

– Ищем работу, – с ходу заявил Никкал.

– В караване нет работы? – удивился командир.

– Верблюдов не осталось, – объяснил финикиянин. – Караванщик распродал товары в Халабе. А шесть оставшихся дромедаров он вполне может довести сам… Мы лишние.

– Почему караванщик вас не рассчитал?

Никкал отвел взгляд:

– Сами напросились до Ниневии… Теперь вот маемся от безделья.

– Воевали? – спросил командир.

Никкал показал на Геродота:

– Он обучался военному делу на Хиосе. Потом еще год служил на пограничной заставе во Фракии. Может биться копьем и мечом… Я руководил отрядом колесничих в Сидоне.

Командир кивнул.

Наконец подытожил:

– Полсикля в день… Верблюдов лишних нет, так что купите сами.

Получив копье и маленький круглый щит, новоиспеченные мехаристы направились к бедуинам, которые торговали дромедарами на переправе. В загоне оставалось еще с десяток животных.

Первым делом покупатели решили посмотреть товару в зубы. Геродот за время путешествия с караваном Зээва уже изучил все приемы погонщиков. Поэтому вставал с левой стороны от морды верблюда, одной рукой брался за недоуздок, а другой рукой быстро сгребал его верхнюю губу, одновременно зажимая пальцами ноздри. Дромедар тут же открывал рот.

Никкал выбрал шестилетку со стертыми молочными зубами-окрайками, но сильными зрелыми резцами на верхней челюсти. Геродот купил восьмилетку с плотно прилегающими друг к другу резцами.

Оба верблюда имели острый нагуленный горб, мускулистую шею, прямые запястья передних ног и хорошую постановку задних конечностей. Однако обошлись недешево. Никкалу пришлось отдать за них все, что еще оставалось в мошне судьи.

Усевшись на своего дромедара, Геродот вздохнул с облегчением. Пусть ведьма только сунется. Он теперь не подпустит ее к себе ближе, чем на длину копья. А вредить сторожевому отряду иудейка не станет. В ее интересах, чтобы караван добрался целым и невредимым до места назначения.

Теперь вереница верблюдов двигалась по гористой местности, которая входила в вавилонскую область Атурия. Высокие, заваленные камнями холмы сжимали своими куполами узкие пади, где располагались окруженные садами и огородами деревни.

Оставшиеся двенадцать дней пути до Тигра халабский караван прошел без происшествий. Вместе с товарищами Геродот патрулировал тракт. Стоял на часах по ночам, делал вылазки, если в лощине на пути верблюдов появлялся подозрительный дым. Выходил для поддержки на переговоры с вождями племен, требовавших от купцов дань.

Вечерами он садился за путевые заметки. Под треск горящих сучьев и всполохи пламени на папирус ложились строчки: «…Суда, на которых плавают вниз по реке в Вавилон, совершенно круглые и целиком сделаны из кожи. В Армении, которая лежит выше Ассирии, вавилоняне нарезают ивовые прутья для остова корабля. Снаружи [остов] обтягивают плотными шкурами наподобие [круглого] днища корабля. Они не расширяют кормовой части судна и не заостряют носа, но делают судно круглым, как щит. Затем набивают все судно соломой [для обертки груза] и, нагрузив, пускают плыть вниз по течению. Перевозят они вниз по реке главным образом глиняные сосуды с финикийским вином. Управляют судном с помощью двух рулевых весел, которыми стоя загребают двое людей. Один из них при этом тянет судно веслом к себе, а другой отталкивается. Такие суда строят очень большого размера и поменьше. Самые большие вмещают до пяти тысяч талантов груза. На каждом судне находится живой осел, и на больших – несколько. По прибытии в Вавилон купцы распродают свой товар, а затем с публичных торгов сбывают и [плетеный] остов судна, и всю солому. А шкуры потом навьючивают на ослов и возвращаются в Армению. Вверх по реке ведь из-за быстрого течения плыть совершенно невозможно. Поэтому и суда строят не из дерева, а из шкур. Когда же купцы на своих ослах прибывают в Армению, то строят новые суда таким же способом. Таковы у них [речные] суда…»

Каждый раз, когда Геродот проезжал мимо верблюдов Зээва, Рахель пристально смотрела на него. В этом взгляде читалась спокойная уверенность волчицы, которая бродит вокруг кошары, если рядом нет собак. Овцы испуганно косятся на нее, а она только злобно щерится. Стойте пока и дрожите. Придет время, я до вас доберусь.

Но вот сидонцев Геродот в караване почему-то больше не видел. А ведь они тоже собирались в Ниневию. Вернее, видел только одного – неприятного типа с оттопыренными ушами. Тот понуро брел, глядя себе под ноги. Заметив галикарнасца, зыркнул на него ненавидящими глазами, но тут же отвернулся.

И тут Геродот вспомнил: Библ… Тирская гавань… Человек, стоявший на причале во время ссоры финикиян с эфиопами. Тогда он тоже заметил колючий взгляд, который вперил в него незнакомец, но значения этому не придал. Надо же – память снова его не подвела.

Ближе к Тигру деревень стало больше. Проселочные дороги вели к домам и сараям из сырцового кирпича. Никкал рассказал Геродоту о том, что большая часть земли в окрестностях Ниневии принадлежит храмам. Но жрецы сами ее не возделывают, а сдают в аренду.

По словам финикиянина в полях, в садах и на виноградниках трудятся местные свободные феллахи и рабы. Рабы, понятное дело, вкалывают за миску похлебки.

Феллахи не только выплачивают жрецам десятину зерном, но еще и отдают четвертую часть заготовленного фуража. Кочевники расплачиваются за выпас скотом.

Храмы набивают свои амбары пифосами с кунжутом, пшеницей, финиками, чесноком. Полными меда широкогорлыми пеликами. Остродонными амфорами финикового, ячменного и пальмового пива. А также мехами выпаренного виноградного вина, такого же густого, как мед.

По всей хоре виднелись развалины загородных поместий знати когда-то богатой и сильной Ассирийской империи. Глядя на груды обломков серого камня, Геродот вспоминал рассказы Перикла, а также то, что ему удалось прочитать об этом крае в библиотеках Галикарнаса и Дельф.

Теперь он знал, что сто семьдесят пять лет назад умер последний великий царь Ассирии – Ашшурбанапал. На трон сел его сын Синшарруишкун. Однако новому царю пришлось несладко, так как ослабевшую от бесконечных войн империю с трех сторон терзали вавилоняне, аравийские бедуины и мидяне.

Агония длилась пятнадцать лет. В конце концов союзники осадили Ниневию – священный город бога Нинурты. Они додумались запрудить Тигр, после чего вода хлынула в город. К тому же в Ниневии вспыхнула чума. Синшарруишкун не смог пережить позора. Царь поджог свой дворец и бросился в бушующее пламя.

Захватчики разрушили в последней столице Ассирии все – крепостные стены, храмы, дворцы… Знать перебили, а огромные богатства вывезли в свои столицы: Мариб, Вавилон и Экбатаны.

Но это был еще не конец великой империи. Конец наступил после того, как царь Вавилона Навуходоносор разбил возглавившего остатки ассирийской армии первосвященника из Харрана, а также его союзника – фараона Нехо, Ассирия перестала существовать.

Ниневия к тому времени уже зачахла. Оставалось только гадать, каким образом Зээв с Рахелью собираются отыскать в этом городе-призраке священный меч иврим. И откуда у них такая уверенность в том, что реликвия все еще находится в Ниневии? Может быть, в каком-то другом городе? Но где именно?

Галикарнасца одолевали сомнения. Задача, поставленная Зээвом, казалась ему теперь неосуществимой. А значит, под угрозой находится и миссия, выполнение которой ему поручил Перикл.

Под Ниневией каравану пришлось пересечь Тигр.

Ослов и тюки погонщики снова перевезли паромом. На этот раз берега соединялись не веревкой, а бронзовой цепью, растянутой между двумя каменными столбами.

На опущенных в воду звеньях цепи налипли мелкие речные ракушки. Обрывки водорослей колыхались под напором течения. Между звеньями шустро и безбоязненно шастали рыбки.

Геродот перебирал цепь руками, в то время как Никкал орудовал веслом. Развьюченные верблюды, как обычно, перебрались на левый берег самостоятельно. Погонщики сидели в легких куфах парами. Один погонщик греб веслом, другой держал повод переднего дромедара, за которым плыли остальные животные.

Ниневия, бывшая столица Ассирии, а теперь главный город персидской области Атурия, вызвал у Геродота смешанные чувства. Широкий ров, когда-то щедро наполняемый водой реки Хуцур, притока Тигра, бесстыдно оголял заросшие бурьяном склоны. Грязные лужи на дне рва протухли от мусора, отчего защитное сооружение теперь больше походило на болото.

В воздухе ощутимо воняло гнилью. Крепостная стена местами обвалилась, а сквозь прорехи лезли кусты жимолости и тамариска. По глиняным осыпям карабкались заросли степных сорняков – полыни, хвоща, сурепки.

С высоты защитного вала над рвом было хорошо видно, что оба холма на западной стороне города покрыты не роскошными храмами и дворцами, как раньше, а обветшалыми развалинами.

Портики лишились многих колонн. От фигур ибексов на плоских крышах остались лишь отбитые по колено ноги. Только разбитые и потрескавшиеся, но все еще грозные башни с пустыми глазницами бойниц скрепляли остатки крепостной стены. Словно воины раскинули перед смертью руки, чтобы защитить город, да так и застыли.

«Если когда-то Нинурта и осенял этот город своей славой, – с сожалением подумал Геродот, – то сейчас его здесь точно нет».

Караванщик отправился искать подходящий хан, в то время как купцы решили дать своим верблюдам отдых. Пока дромедары подбирали губами полынь, Геродот с Никкалом наскоро лазили по пригоркам, присматриваясь к древней столице Ассирии со стороны.

Почти все городские ворота были заперты изнутри, а створки плотно пригнаны друг к другу. Только на месте Речных ворот высилась груда камней. Командир мехаристов рассказал Геродоту, что именно эти ворота мидяне разрушили во время штурма Ниневии.

Наконец караван направился в город. Перед Арсенальными воротами Геродота снова проверили оккупанты. Он уверенно предъявил сатапатишу новую подорожную, уже не раз выручившую его за время пути по области Атурия огромной империи Ахеменидов.

Галикарнасец, набравшийся за время долгого пути разговорных арамейских выражений от погонщиков, бойко доложил сатапатишу, что прибыл в Ниневию за фисташками.

Мидянин молча изучил написанный на арамейском языке документ со штампами застав Харрана, Гузаны и Насибины – тех ассирийских городов, где караван Зээва делал остановку. Затем пропечатал собственный оттиск на дифтере. Даже не пришлось давать ему взятку.

Проезжая на верблюде под арку, Геродот скользнул взглядом по створке ворот. И обомлел: к потемневшим от времени кедровым доскам было прибито что-то буро-красно-черное.

В куске полусгнившей плоти угадывались очертания человеческой фигуры. Шапка слипшихся волос, дыры глазниц, рта и носа. Растянутые конечности. Лоскуты кожи с пальцев на руках и ногах. Курчавый комок в паху.

Геродот повернулся к Никкалу, который тоже ехал рядом с ним на осле:

– С живого содрали! Варвары!

– Любимая казнь ассирийцев, – скептически заметил финикиянин. – Но могли и с мертвого… Это как по настроению.

Из свитков библиотеки в Дельфах Геродот знал о беспредельной жестокости ассирийских царей. Даже самый просвещенный из них – Ашшурбанапал – отличался вызывающей оторопь кровожадностью.

Возле этих самых ворот когда-то стояли клетки с врагами Ассирии. Позванивая собачьей цепью, пленники толкли в ступах кости своих предков. А когда стражник больно бил в спину древком копья, быстро поднимали голову, чтобы «насладиться» видом развешанной по крепостной стене кожи своих казненных соратников.

Дорогу окаймляли руины некогда величественных зданий. Рельефы на стенах вызывали жалость. Крылатые быки с головой человека все еще горделивой походкой уходили из благоговейного обожания адептами в забвенье.

Царь на охоте натягивал лук с колесницы. Но лучше бы он не спускал тетиву – стрела теперь не попадет в антилопу, а затеряется в неряшливой груде кирпичей.

Каменные львы на нижних квадрах лестницы беспомощно скалили клыки. Нос на морде отбит, грива покрыта пылью, краска по бокам облупилась, хвост безвольно обвис.

Победоносная армия вышагивала по трупам неприятеля, прикрываясь щитами в рост человека. Коршуны пожирали мертвые тела. Бог Нинурта держал в руках сеть, наполненную убитыми врагами. Мрачная решимость на лицах воинов казалась пророческой: ожидаемый триумф закончился позорным поражением.

Бодрости унылому пейзажу добавляли синие венчики васильков, малиновые пирамидки болотного чистеца, красные мохнатые шарики полевого бодяка, желтые всплески осота.

Геродот с удивлением отметил, что многие дворцы и храмы Ниневии, так же как в финикийских и сирийских городах, похожи на постройки эллинов. Колонны с ионийскими капителями, прямые строгие линии фасадов, скульптуры в нишах.

Капители и базы еще хранили следы ярких красок. Остановив верблюда возле одного из разрушенных домов, галикарнасец дотянулся рукой до уцелевшей мраморной колонны.

Все правильно – колонна была когда-то натерта воском, чтобы сильно не блестеть. Типичный прием эллинского градостроительства. Хотя теперь ее покрывают черные пятна нагара. А вот зубчатые фризы на фасадах – это уже восточная черта.

«Сходство архитектуры не может быть простым совпадением, – решил он. – Если до этих стран добрались наемники и купцы из Эллады, то почему по их следам не могли прийти зодчие».

Вот и Храмовый холм. Все-таки в городе есть движение. Зиккурат Нинурты, бога сохи, грохочущего грома, весенних грозовых ливней, а также вдохновителя воинской доблести, был облеплен строительными лесами, как паутиной.

Каменщики, словно пауки, ползали по лесенкам и площадкам, подтягивая на веревках квадры, горшки строительного раствора, крепежные балки, мешки с песком…

Пока верблюд брел к базару, Геродот думал о несчастном преступнике, чьи останки висели на воротах. Кем он был… Вором, убийцей, вражеским лазутчиком… А может, подать своему пехе не заплатил… Неважно – никакой проступок не может оправдать такую жестокую кару.

На Базарной площади Ниневии царило оживление. Ассирия лежала в руинах, тем не менее многочисленное население побежденной империи нуждалось в керамике, рабах, зерне, вине, тканях… Поэтому, как и в прежние времена, здесь сходились торговые пути из Мидии, Элама, Армении, Аравии, Финикии, Египта…

Караван остановился в хане недалеко от Базарной площади. После того как халабские купцы распродали товары, командир мехаристов рассчитал своих воинов.

Никкал с Геродотом бесцельно слонялись по базару: наблюдали за оживленной торговлей, прислушивались к голосам незнакомой речи, приценивались к снеди… С довольствия обоих сняли, так что теперь им придется добывать пропитание самим.

Внезапно Геродот встал, как вкопанный. Проследив за взглядом друга, Никкал увидел Зээва, который беседовал с человеком в отделанной бахромой длинной накидке и высокой жреческой тиаре.

Квадратная ухоженная борода священника свешивалась на грудь. Короткие рукава кетонета открывали серебряные браслеты. На верхушке посоха из кизилового дерева сидела бронзовая птица с головой льва.

Когда купец показал ассирийцу на аккуратно уложенные амфоры, тот довольно закивал. Потом оба подошли к огороженному жердями торговому месту. Понюхав опобальзам из пробника, жрец кивнул паре безбородых гиеродулов: «Давайте!» Из рук в руки перешла мошна с монетами.

Поджав под себя скрещенные ноги, ассириец уселся на тростниковую циновку в тени навеса. Зээв поставил перед ним кувшин шомронского хемера и глиняную кружку. Пусть покупатель насладится дармовым вином, пока рабы грузят товар на ослов.

Галикарнасец повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал свое имя. Зээв жестами приглашал его подойти. Геродот с сомнением посмотрел на Никкала.

Финикиянин огляделся, потом скупо заметил:

– Вроде ее тут нет.

Оба не торопясь двинулись к благовонному ряду. С видом людей, которые своим согласием оказывают иудею одолжение.

– Мириться будем? – спросил Зээв, буравя галикарнасца пристальным взглядом из-под мохнатых бровей.

– Так мы и не ссорились, – с видимым равнодушием сказал Геродот.

– А тогда почему вы от нас сбежали? – допытывался купец.

– Да так… – попытался отвязаться галикарнасец.

Но не выдержал – взорвался:

– Я не кролик, чтобы спариваться с самкой под каждым кустом! Да еще по принуждению! Не будет больше этого… И помогать вам я не намерен. Сами ищите свой меч!

Дождавшись окончания злобной реплики, Зээв угрожающе процедил, будто обдал Геродота холодом снежной шапки Хермона:

– Ты не забыл, где находишься? Это Атурия – считай, что Персида. В Ниневии персы на каждом углу. Вон… Вон… И вон… – Он пальцем тыкал в разные стороны базара, показывая на патрули такабаров. – Стоит мне сейчас заорать: «Измена», как тебя скрутят и бросят в зиндан… Думаешь, я не понимаю, почему ты так пялился на разъезды в степи… Фортегесий… Ты афинский джасус! А что потом будет, знаешь?

Казалось, с купца слетела мишура показного дружеского расположения. Теперь перед галикарнасцем стоял рассчетливый и хладнокровный порученец Жреческой коллегии Ирушалема.

Геродот вздрогнул, вспомнив содранную с человека кожу на Арсенальных воротах. Никкал не вмешивался в разговор, просто ждал, что друг ответит иудею.

Палец Зээва уперся галикарнасцу в грудь:

– Тебе лучше выполнить свое обещание!

Геродот резонно решил не обострять ситуацию на глазах у персидской стражи, поэтому примирительным тоном сказал:

– Ладно… Ладно… Дай мне поговорить с жрецом.

Он подошел к ассирийцу.

– Ты понимаешь койнэ?

– Понимаю, – ответил тот.

Геродот не удивился. Жречество в любой стране представляло собой аристократическую касту, члены которой получали прекрасное образование, имели доступ к царским и храмовым библиотекам, а также обучались языкам для того, чтобы изучать верования сопредельных стран.

Галикарнасец, в свою очередь, был уверен: важно не только хорошо разбираться в пантеоне противника, но и применять эти знания для пользы страны. Если во время войны разрушить святилище чужого бога или нанести ему оскорбление, то этот бог обязательно отомстит. Достаточно бывает просто не проявить к нему должного уважения.

Примеров, когда чужеземное божество наказывает святотатцев, Геродот знал множество. Мардоний не принес жертву Посейдону во время первого похода Дария на Элладу – и вот: персидский флот погиб, когда под Афоном разразился шторм.

Через десять лет на магнесийском мысе Сепиада маги по приказу Мардония резали черных козлов и сливали кровь в море в дар степному богу Апо. Нет чтобы Посейдону или Борею! В результате Борей собрал грозовые тучи, началась многодневная буря, и корабли персов разметало, словно щепки, вблизи магнесийского берега от Касфанеи до острова Скиатос.

А несколько дней спустя в узком проливе Еврипа между островом Эвбея и Беотией Нереиды нагнали волн, которые швырнули эскадру Ахемена на подводные скалы. Ксеркс так и не дождался подмоги, в результате чего флот Фемистокла сильно потрепал его армаду в Гистиейском проливе.

Но и оказание почестей чужеземные боги ценят. Когда во время второго похода Дария на Афины персидский флот под командованием мидянина Датиса подошел к Делосу, жители острова в панике бежали на Тенос.

Однако Датис обратился к ним с призывом вернуться в свои дома, посулив не трогать ни их самих, ни святилище Аполлона. Обещание свое флотоводец выполнил. Более того, принес в дар храму триста талантов благовоний, после чего лично совершил на алтаре Светоносного бога жертвоприношение.

Стоило флоту Датиса отплыть в Эретрию, как на Делосе случилось ужасное землетрясение, каких никогда раньше не было. Храм получил серьезные повреждения, однако сокровищница не пострадала.

Согласно дельфийскому оракулу Аполлон наказал этим страшным бедствием всех эллинов за распри между городами. А вот персов он благополучно отпустил…

Геродот, Никкал и Зээв уселись рядом с жрецом на такие же циновки. Галикарнасец назвал себя.

Потом с почтением в голосе обратился к жрецу:

– Могу я задавать тебе вопросы?

– Да, – согласился ассириец и в свою очередь представился: – Меня зовут Элькош. Я жрец бару Дома бога Нинурты. По-вашему «толкователь знамений». Могу и сны толковать… Спрашивай.

Геродот спросил первое, что пришло ему в голову:

– Почему вы называете храм Домом бога?

– Это у эллинов боги живут на горе вдали от людей, а в Вавилонии они обитают каждый в своем доме, на арамейском языке – «бит или». Поэтому идола, в котором находится душа бога, нужно кормить, поить, одевать и ублажать, как человека… Тогда он будет заботиться о своих адептах и выполнять их просьбы…

Смерив галикарнасца изучающим взглядом, жрец спросил:

– Еще?

– Вопросы будут потом… – ответил Геродот. – Сперва я хотел бы пройти инкубацию в храме Нинурты, если это возможно.

Зээв удивленно посмотрел на галикарнасца. Ответный взгляд Геродота словно говорил: не встревай в разговор, я знаю, что делаю.

Элькош задумчиво провел рукой по бороде:

– У тебя уже есть опыт?

– Да… В храме Нейт в Саисе… Еще в тирском святилище Мелькарта.

– Ну и как?

– Боги говорили со мной… Я остался доволен.

– Тогда приходи завтра днем…

В этот момент от соседнего навеса отошел человек, во время разговора стоявший за спиной Геродота. Так, чтобы галикарнасец его не видел. Проходя мимо торгового места Зээва, он намеренно опустил на лицо край цанифа – будто ему неприятны запахи базара.

Затем двинулся следом за гиеродулами.

Геродот твердо придерживался выбранного направления – шел на блеск. Туда, где над руинами города возвышался семиступенчатый зиккурат Нинурты. Строгий и величественный храм под бегущими по небу облаками был похож на огромный корабль, плывущий по морю созданного людьми хаоса.

Под сводами разрушенных зданий метались ласточки в погоне за мухами. Из прилепившихся к капителям колонн гнезд доносился отчаянный писк птенцов.

Яркое солнце игрой света подчеркивало царившее в городе запустение. По растрескавшимся стенам дворцов знати сползали глубокие синие тени, в которых рельефы продолжали жить придуманной художником жизнью.

Сюжеты удивительно точно передавали движение. Загонщики азартно преследовали дичь. Цари охотились на равных им в животном мире хищников. Раненый лев изрыгал кровь. Львица с простреленной спиной в последней мучительной попытке подтягивала задние ноги.

Армии чеканили шаг по пути в пока не захваченные города. Воины с лишенными выражения лицами шли шеренгой, прикрываясь овальными щитами. Толпы покоренных ассирийцами народов смиренно брели к месту депортации.

В прорехах облезшей штукатурки желтели сырцовые стены. Комли кривых потолочных балок, заложенных строителями четыре века назад еще при царе Ашшурназирпале, торчали наружу, будто рога ориксов. Сидевшие на них голуби взмывали в небо, стоило мальчишке запустить в птиц камнем. Покружившись, они садились на старое место.

Хотя Геродоту встречались и отстроенные заново жилые дома. Покрашенные в яркие краски стены и устланные связками свежего тростника крыши радовали глаз.

Галикарнасец просиял в ответ, когда ему на улице улыбнулась девушка с кувшином на голове. Раб, прочищавший лопатой дренажный сток, стоял по щиколотку в нечистотах. Геродоту пришлось закрыть нос рукавом хитона – уж слишком сильно воняло из канавы.

На другой стороне улицы ремесленник чинил кедровые полутрубы акведука. Узнав в человеке с узором из меандра на одежде эллина, он приветливо помахал галикарнасцу рукой.

«Возрождается Ниневия, – с пониманием подумал Геродот. – Первым делом вернувшиеся домой беженцы ремонтируют канализацию и водопровод… Только тогда жизнь в городе станет сносной».

Город словно отдыхал от тяжелых времен. На заросшей травой груде кирпичей мирно стрекотал кузнечик. В глубине дворов лежа дремали верблюды. Под жердяным навесом старики пили шербет из замешанной на воде виноградной патоки. Даже собаки лаяли на чужака не злобно, а с интересом.

Узкая, но прямая улочка жилого квартала раскрылась площадью.

«Теменос», – решил Геродот, заметив несколько закопченных жертвенников перед высокой каменной стеной.

Над площадью огромной рукотворной горой высился зиккурат Нинурты. От священного участка перед храмом к портику второго яруса вела пологая лестница, напомнившая Геродоту пандус святилища Аполлона в Дельфах.

Еще две лестницы взбегали по бокам от нее прямо по фасаду. Ступени всех трех лестниц исчезали в арках портика, словно в чреве исполинского чудовища. Два огромных кируби сжимали портик своими телами.

Крылатые защитники входа в храм были намного больше монстров Астартеона в Библе. Однако в остальном ничем от них не отличались – такой же пристальный до жути взгляд, курчавая квадратная борода. Лицо выражает спокойную торжественность. Голова украшена царской тиарой.

Над аркой портика, расправив крылья, парила вырубленная из камня птица. По виду – орел, но почему-то с головой льва… Никаких фигур Нинурты или других ассирийских богов Геродот на фасаде зиккурата не заметил.

Первые два яруса поднимались высоко над землей, будто крепостные стены. Каждый из пяти верхних ярусов был ниже предыдущего. Самый последний, седьмой, ярус представлял собой маленькое прямоугольное здание, по форме похожее на корабельную рубку, с башенками по углам плоской крыши и золотым кругом в центре передней стенки.

«Вот это и есть бит, или Дом бога», – с благоговением подумал Геродот.

Кругами обозначались и остальные ярусы зиккурата. Первый – белым, второй – черным, третий – красным, четвертый – синим, пятый – желтым, шестой – серебряным. Шестой и седьмой круги были не просто выкрашены краской, а отливали отчетливым металлическим блеском.

«Так это же Солнце, Луна и пять видимых на небе планет!» – догадался галикарнасец.

Потом принялся размышлять: «Ну, допустим, золото обозначает Солнце… Серебро – Луну… Тогда красный круг – это Марс. Желтый – скорее всего, Венера… Значит, остались Сатурн, Юпитер и Меркурий…»

Гадать дальше Геродот не стал, так как не был силен в астрологической мантике. Его больше интересовал источник блеска. Вглядевшись, он различил между башенками на крыше Дома бога пять сверкающих на солнце фигурок.

Внезапно галикарнасца осенила догадка: «Вот и статуи Нинурты! Позолоченные… Новый год в Ассирии начинается не после летнего солнцестояния, как в Афинах, а весной. Значит, пять статуй отмечают пять прошедших месяцев текущего года. А вон и шестой месяц пошел – его обозначает такая же статуя бога в одном из углов второго яруса. Все так и есть – до новолуния еще далеко… Четыре угла, скорее всего, соответствуют четырем дням. Значит, я прав – семь ярусов по четыре дня дают продолжительность периода времени в один месяц… В Афинах сейчас метагейтнион[113], а в Ассирии ити кин-иннин… Да это же самый настоящий лунный календарь! И как удобно – с любого конца города видно».

Разувшись перед аркой, Геродот поставил свои кожаные сандалии на плиту рядом с десятком разношенных тростниковых сандалий. Затем вошел во внутренний двор храма, который возвышался над нижним ярусом, словно палуба корабля над причалом.

С высоких лесов доносились голоса строителей, выкладывавших по стене орнамент из изразцов. Гиеродулы в набедренных повязках таскали кожаными ведрами воду из дождевой цистерны. У входа в притвор замерла охрана, вооруженная длинными палками.

Младший жрец с платком на лице для защиты от пыли подметал двор веником из расщепленного тростника. Собранный на деревянный совок мусор он аккуратно ссыпал в корзину.

Закончив подметать, уборщик на глазах у застывших в благоговейной позе паломников бесцеремонно сгреб горелые кости со столешницы жертвенника в мешок. Затем взвалил его на плечи и понес к ботросу для обрядовых отходов.

Кому ритуал, а кому – работа… Очередной обряд эшшешу, посвященный восхвалению бога, состоялся два дня назад, так что жертвенник пора было очистить от останков сожженных животных, иначе к концу месяца он будет ими просто завален.

Другой младший жрец, помогая себе содовым раствором, стирал тряпкой копоть от дыма курильниц со стены. Еще один щеткой из пальмового волокна смахивал пыль со скульптур добрых демонов в стеновых нишах – львиноголовых орлов, змей с разинутой пастью и высунутым раздвоенным языком, крылатых драконов.

А как же… За демонами нужен ежедневный уход. Пусть адепты думают, будто защитники храма только днем замирают в неподвижности. Ночью они сходят, сползают и слетают со своих мест, чтобы оберегать покои бога от посягательства злых духов, обитающих в ки – подземном мире.

Возле стел обожествленных правителей Ниневии стояли патеры с бескровными подношениями: хлебами разного размера и формы, пирожками, печеньем, финиками…

Один из жрецов отгонял от них воробьев, а также следил за тем, чтобы паломники не забывали подливать в большие каменные чаши кунжутное масло, вино, мед, молоко и пиво. Боги не должны испытывать голод или жажду!

Стены святилища были украшены разноцветными фресками на сюжеты из божественной жизни Нинурты: битвы с птицей грома Анзу, укравшей у бога Энлиля Таблицы судеб, победы в сражении с враждебными богами и последующего суда над ними, торжества над драконом Асагом.

А вот он уже в своей земной жизни устанавливает межевой камень кудурру между лагашскими городами Нгирсу и Умма. А затем с оружием в руках защищает договорный рубеж.

Геродот омыл ноги в бассейне, после чего попросил храмовую стражу вызвать Элькоша. Вскоре толкователь знамений вышел во двор. Хозяин и гость направились сквозь высокую арку в боковой придел.

– Куда мы идем? – спросил Геродот.

– Инкубация проводится в храмовой библиотеке, – на ходу ответил Элькош бесстрастным голосом. – Все остальные покои бога закрыты для прихожан, а тем более для чужестранцев. Там совершаются ритуалы омовения и отверзания уст статуи бога, ее одевания, умащения, окропления святой водой, кормления, возложения к ней ценных подарков… Да много чего.

Коридор закончился входом в зал, стены которого от пола до потолка были заставлены деревянными стеллажами. На полках тесно прижимались друг к другу плетенные из прутьев корзины, забитые доверху терракотовыми табличками.

«Да здесь их тысячи!» – в изумлении подумал галикарнасец.

Первым делом жрец подошел к алтарю в центре зала. Молитвенно сложив на груди ладони, поклонился статуе крылатого бога, который в одной руке держал папирусный свиток, а в другой – пучок тростниковых каламов для письма.

Вынув пробку из аскоса, Элькош подлил благовонного масла в курильницу.

Потом повернулся к Геродоту:

– Это Набу, южный бог писцового искусства и растительности. Сын Верховного бога Мардука и богини деторождения Царпанит. Он также считается мужем богини врачевания Тайшету.

Элькош осторожно достал из нижней корзины одну из табличек:

– Эти тексты собирались без малого двести лет, начиная с правления царя Ашшурбанапала. К сожалению, большая часть табличек погибла при захвате царского дворца в Ниневии. Остатки было решено перенести в храм Нинурты.

– О чем в них говорится?

– О небесной и земной жизни богов. Но не только… Здесь есть научные труды по магии, астрономии, астрологии, математике… Перечни городов, рек, хребтов… Периплы морей, описания разных народов, растений и животных… Даже перессказы мифов и генеалогии царских династий. Поэтому мы используем библиотеку как школу для занятий молодежи и подготовки писцов. Школа называется Домом табличек, а учитель Отцом Дома табличек.

Геродот в волнении взъерошил волосы:

– Эх!.. Жаль, что я не понимаю аккадский язык. Мне эти сведения очень пригодились бы для работы.

– Какой работы? – в свою очередь удивился жрец.

– Я составляю историю разных народов. Описываю места их обитания, быт, традиции, верования, привычки, ритуалы… Уже половину ойкумены объездил. Исписал десятки свитков… А сколько дифтер и глиняных черепков – так и не счесть!

Элькош с уважением посмотрел на гостя.

Когда оба уселись на войлочных кошмах, Геродот спросил:

– Что изображает летящая птица над входом в храм?

– Это одна из личин Нинурты – орлица Имдугуд, то есть «Проливной дождь». Из ее клюва хлещет ливень с градом. Взмахами своих крыльев она поднимает из вод облака и сдвигает вместе горы… Нинурту также изображают в виде человека с птичьими крыльями, у которого вместо ног – низвергающиеся потоки воды.

– Но у птицы над входом львиная голова, – вьедливо заметил Геродот.

– Вообще-то, по канону должна быть орлиная, – пояснил жрец. – Однако допустимы местные трактовки ее образа. Львиная голова – это аллегория благородной священной ярости. Ты понимаешь… Священные таблички писались столетиями. Сколько храмов – столько и культов. Например, птица грома Анзу тоже изображается с головой льва… Разобраться в этом могут только жрецы. По известным одним нам деталям… А миряне верят в то, что мы им говорим…

Он внимательно посмотрел на гостя:

– Что ты надеешься увидеть во сне?

Геродот пожал плечами:

– Заранее никогда не знаешь.

– Это верно, – легко согласился Элькош.

И вдруг спросил:

– Меконин или хашеша?

– Сам решай, – равнодушно бросил галикарнасец.

Следующего вопроса он ждал:

– Сколько ты заплатил в храме Мелькарта?

– Десять драхм.

– Мне дашь столько же.

Жрец показал рукой на тюфяк:

– Ляжешь сюда…

Напоследок сказал:

– Одно условие.

– Какое?

– Обязательно расскажешь, что снилось… Честно и открыто.

Геродот кивнул:

– Хорошо… Тогда и у меня условие. Ты тоже будешь со мной откровенен.

Тимиатерионы благоухали кипарисовой смолой. Мраморный пол холодил ступни. Тюфяк пах луговыми травами: кипреем, донником, подмаренником, зверобоем, девясилом…

После того как Геродот осушил предложенную Элькошем чашу, по его телу разлилось приятное тепло, а в кончики пальцев тонко и нежно впились сотни иголочек. Веки отяжелели, мысли медленно ворочались в голове, затухая с каждым мгновением.

Наконец галикарнасец погрузился в священный сон.

И началось… Он вдруг широко раскрыл глаза. Его взгляд блуждал по высокому потолку незнакомого храма. В прямоугольных кессонах из кедрового дерева прятались восьмиконечные звезды, круги с исходящими в разные стороны лучами и полумесяцы.

Геродот плавно, будто по воздуху, переместился в большой зал. Огляделся. Прислушался к своим ощущениям. Пахнет приятно: ладаном, жженым агаровым деревом, маслом сирийского шиповника… Тихо потрескивает лучина в курильницах.

Почему-то на этот раз в груди росла тревога. Казалось, вот-вот должно произойти нечто страшное и непоправимое. Но что он может сделать… Как остановить неизбежное…

Вот она – беспорядочная игра видений! Вспышка! Над головой Геродота пронесся огненный шар. Грохочет гром! Или это львиный рык… Воздух наполнился шелестом крыльев. Клубок из перьев несется по воздуху, словно два орла сцепились в полете…

Огромная колонна вдруг оказалось бревном. Бревно угрожающе наклоняется над ним… С жутким треском падает. Геродот в отчаяньи закрылся рукой. Зажмурился. Сделал шаг назад. Из горла рвется крик…

Внезапно все стихло. Незнакомый мужчина спокойно и уверенно говорит с ним в каком-то богато отделанном доме. Позолота, завитки капителей, статуи, лепные украшения… С потолка на цепях свшиваются горящие лампы… При этом слов не разобрать, будто речь доносится из толщи воды.

Теперь убранство дома блекнет. Свет меркнет, анфилада комнат превращается в подземный ход, освещаемый пламенем факела. На стенках пляшут тени идущих людей.

И вдруг он видит открытый сундук. А в нем – матово блестит серебро. У галикарнасца перехватило дыхание. Кому принадлежат сокровища? Кто их охраняет – дракон, призрак? Духи тьмы?

Снова на глаза опустилась пелена.

Геродот открыл глаза и глубоко вздохнул. Как всегда, после приема дурманящих сознание веществ губы высохли. Хотелось пить. Руки и ноги казались ватными. Глаза слезились.

Он благодарно принял из рук Элькоша кружку воды. Напившись, сделал над собой усилие, чтобы сесть. Толкователь знамений смотрел на него требовательно. Немигающим пристальным взглядом.

– Ну… – смущенно пробормотал Геродот. – Даже не знаю, с чего начать… Вроде бы дрались орлы. Огненный шар метался по храму. Лев рычал… А может, гром гремел… Потом меня чуть бревном не задавило…

Элькош жестом прервал галикарнасца:

– Подожди… Огненный шар в храме? Бревно? Гром?

Он в задумчивости погладил бороду:

– Огненный шар оборачивается бревном…

Потом уверенно заявил:

– Тебе было явлено великое знамение. Пламенный меч Шарур пронесся над тобой, не причинив вреда.

Геродот сделал вид, будто не понимает жреца:

– Шарур?

– Именно… Небесное оружие Нинурты, которым бог убил царя камней и растений Асага – прародителя злых демонов асакку. В нашей библиотеке есть табличка с надписью, которую писцы скопировали со статуи правителя Лагаша – Гудеа. В ней рассказывается о том, как Гудеа строил храм Э-нинну для покровителя Лагаша бога Нингирсу…

Заметив на лице Геродота смущение, жрец пояснил:

– Ты не можешь знать всех наших богов… На юге Вавилонии этим именем называют бога Нинурту. Так вот… Помимо камней, меди, мрамора, асфальта, золотого песка, а также кедровых и кипарисовых стволов для стройки, Гудеа заказал еще несколько стволов дерева хулуппу. Мы, северяне, называем его «туранг»… Считается, что именно из этого дерева Гудеа собирался сделать меч Шарур в подарок своему богу.

На лице галикарнасца снова появилось озадаченное выражение. Поэтому жрецу пришлось объяснить незнакомые для гостя слова. Из описания белого пуха, который летом накрывает улицы городов, Геродот понял, что речь идет о тополе.

Элькош продолжил:

– А на другой табличке описывается сон Гудеа и его толкование матерью Гудеа – Ниной… Мать подтверждает, что сын должен изготовить из дерева туранг меч божественной силы…

Элькош смущенно улыбнулся:

– Правда это или нет, но туранг – не самое твердое дерево, и рубящее оружие из него раньше никогда не делалось… В общем, жрецы так до сих пор и не знают – Шарур железный или деревянный. Меч или дубина… Он невидим для простого смертного. Правда, у Нинурты во время битвы с Асагом в руках был целый арсенал.

Он процитировал:

– «…В моей деснице Шарур я несу, Уд-ка-нинну, мой божий меч, я несу, разрушителя гор, Удба-Нуиль, я несу, меч, съедающий трупы как дракон, я несу, разрушителя гор, тяжёлый меч небес я несу, покорителя гор, семипёрую рыбу, несу я, тёлку сражений, сеть на вражью страну, я несу, разрубателя шей, мой божественный меч, я несу, западню боевую, которой горы не избегнут, я несу, друга героя – мой лук, на помощь в бою я несу, пояс, что льнёт к человеку, и колчан я несу, меч, разительным блеском поражающий страны, удобный в моей деснице, в золоте весь и в лазури, на который глядят с удивлением… Я несу, меч, как пламя сжигающий землю, Кушганинну, несу я…»[114]

– Меч небесной кары! – воскликнул с притворным восторгом Геродот. – Он в Ниневии?

Элькош отрицательно покачал головой:

– Нет… Хувахштра разрушил древние столицы Ассирии – Ашшур, Калах, Дур-Шаррукин. И последнюю – Ниневию… Не тронул только Арбелу – из благодарности за помощь ее гарнизона в захвате Ниневии. Перед штурмом Ниневии Жреческая коллегия Ассирии постановила перенести реликвию из храма Нинурты в храм Инанны а Арбеле… Ты бы видел, с какими почестями это происходило… Жрецы в белоснежных одеждах, тиарах и сапогах из красной кожи шли за колесницей с ковчегом. Дули в тростниковые флейты, звенели тамбуринами, били в огромные барабаны ала. Мидийские и вавилонские воины в знак уважения стучали копьями о щиты. Арбельцы простирались ниц вдоль дороги, когда по ней проезжал походный ковчег божества… В общем, там Шарур сейчас и находится.

Жрец задумчиво потер переносицу:

– Но мне не нравится то, что ты видел… Я опасаюсь, как бы реликвии не грозила беда.

Вскинув голову, он решительно заявил:

– Еду в Арбелу!

Шамаим проследил за гиеродулами до самого зиккурата. Потом привязал осла к кусту тамариска, а сам уселся в тени. Наконец, один из гиеродулов спустился по лестнице, чтобы отправиться к рощице священных финиковых пальм.

Он уже приготовился лезть по стволу наверх за плодами, когда Шамаим его окликнул. Сговорились быстро – хватило десяти сиклей. Сикофант описал внешность фортегесия и сказал, что придет завтра.

Шамаим мог бы предложить и больше, однако решил не показывать вида, что богат. В медном арибалле на шее хранилась долговая расписка-хирограф, которую он получил от ростовщика из Ниневии в обмен на отданные на хранение деньги Кориандера и его шайки.

Все налетчики погибли, так что теперь он был полноправным наследником их общака. И мог в любой момент забрать его обратно, да еще и с набежавшими процентами.

На следующий день он снова приехал к зиккурату. Просидел весь день под кустом тамариска, но все-таки дождался своего осведомителя. Тот подтвердил: да, описанный финикиянином яван сегодня был в храме.

По словам гиеродула, яван сначала прошел ритуальную инкубацию. Потом он и жрец долго о чем-то беседовали на койнэ. В разговоре часто звучали слова Шарур, Арбела и Инанна. После чего они пожали друг другу руки. А после ухода гостя жрец заявил, что утром должен ехать в Арбелу.

Убивать храмового раба после этого сикофант не стал. Зачем поднимать лишний шум в людном месте… Да и осведомитель в стане врага может быть полезен в будущем.

А еще ему удалось узнать от хозяина хана на Базарной площади, что фортегесий и иудеи утром хотят отправиться в Арбелу. Воистину – Зевс Кассий не оставил своего блудного сына!

Не дожидаясь утренней зари, Шамаим занял удобную для наблюдения позицию над трактом, ведущим от Ниневии через Арбелу в земли Киррури. А потом еще дальше – к Загросским горам.

Из зарослей дикого фисташника на склоне холма ему было отлично видно все, что происходит на дороге. Однако первые люди на ней появились только под утро.

С рассветными лучами солнца тракт ожил. Феллахи гнали к Ниневии нагруженных овощами ослов. Рыбаки торопились на базар с утренним уловом. Хангар нахлестывал уставшего за время ночной гонки коня.

А вот и те, кто ему нужен. Сначала проехали Никкал с Геродотом в сопровождении Зээва и Рахели. Галикарнасец и финикиянин были вооружены палестинской дубиной небут с железным наконечником. У иудея за спиной висел серповидный меч херев.

Затем показался жрец. Элькош не боялся путешествовать в одиночку и без оружия. Народная молва защищает странствующего священнослужителя не хуже мехаристов: от гнева богов у осмелившегося напасть на него святотатца начнет ломить кости, кровь закипит, а кожа полезет с тела лоскутами.

Когда к холму приблизился попутный караван, Шамаим спустился на тракт. Вскоре он уже гнал осла в сторону Бумелуса[115]. Река, петляя излучинами не шире броска дротика, шумела на перекатах. В пойму складками террас сползали бурые лысые холмы. Огороды зелеными пятнами жались к воде. Кипарисы на межах тянули в небо острые верхушки.

На следующий день караван перешел вброд сильно обмелевший Лик[116]. Наконец на закате показалась крепостная стена Арбелы. Купцы остановились на ночь в хане на берегу какой-то темно-желтой реки. Однако Шамаим успел пройти через ворота еще до того, как они закрылись на ночь.

И сразу окунулся в уличную толчею.

Он ехал сквозь толпу горожан. Ремесленников, которые возвращались домой со стройки. Поденщиков с натруженными за день тяжелой работы руками. Рабов, посланных хозяйкой на базар за снедью. Воришек с наглыми глазами, которые сидели на корточках возле столиков менял. Лоточников, посадивших голос от неустанного крика. Водоносов с нагревшейся за день водой в кувшине. Точильщиков ножей, носильщиков, уличных фокусников, писцов с висящей на шее палеткой, нищих…

Арбела окуталась вечерним полумраком. На стенах домов зачадили факелы. Возле харчевни прямо на вымостке укладывались спать бродяги. Порнаи распахивали перед прохожими полы накидок, предлагая слащавыми голосами задешево насладиться плотской любовью. Тонко и напевно звучала флейта, самбика вторила ей трогательными переливами.

По сравнению с разрушенной Ниневией, Арбела показалась Шамаиму процветающим и многолюдным городом. Громада зиккурата Инанны, Царицы небес, которую арбельцы почитали как богиню живительного дождя, любви и плодородия, но вместе с тем и как ужасную богиню войны, нависала над Базарной площадью тремя цветными ярусами. Из восьмиконечных звезд в нишах наружу пробивалось слабое сияние, будто храм светится изнутри.

На площади перед лестницей каменная Инанна правила колесницей, запряженной семью львами. За богиней следовала свита из семи мушрушшу. Чудища в сумерках выглядели жутковато: змеиная голова с торчащим вперед рогом и змеиное тело, при этом передние лапы как у льва, а задние, как у орла.

Оскаленные пасти чешуйчатых единорогов были измазаны кровавыми всполохами закатного солнца. Казалось, они только что разорвали одного из демонов преисподней – прислужников богини подземного мира Эрешкигаль.

Осла он продал на Базарной площади. Потом дошел до храма Инанны и устало опустился на курпач. Рядом с паломниками, которые собирались коротать ночь вблизи священного места, чтобы с восходом солнца принести Инанне бескровные жертвы.

Скоро… Скоро и он принесет жертву. Но только своему богу – Зевсу Кассию, называемому египтянами Амоном. Жертву кровавую, долгожданную, выстраданную за долгий путь из Пелусия.

Окинув взглядом темнеющий священный участок, порученец Табнита потрогал висевшую на шее маленькую стеклянную пастушку. Он был уверен: фортегесий не проскользнет мимо него незамеченным…

На рассвете паломники окружили жертвенник. Каждый доставал из заплечной котомки узелок с подарками. Выложив еду для богини в большую медную патеру, адепт совершал над одной из каменных чаш возлияние. Вскоре патера исчезла под горой подношений, а масло и вино переливались через край полных чаш.

Затем паломники потянулись к главной лестнице зиккурата Инанны. Смешавшись с толпой, Геродот и Никкал зашлепали по ступеням. Иудеи остались ждать возвращения своих подельников на священном участке. Зээв выглядел спокойным. Рахель, наоборот, кипела от охватившего ее возбуждения.

Еще ночью галикарнасец благоразумно оторвал от хитона нижнюю часть с узором, чтобы меандр не выдавал в нем явана. Ничего, что ненарядно – зато он теперь не выделяется своим видом среди адептов Инанны. Бахрома из ниток создает нужное впечатление, будто одежда обтрепалась за долгий путь к святыне. А сандалии у него и так стоптанные.

Вскоре на лестнице выстроилась очередь. Жрицы на входе в портик внимательно осматривали паломников. Те, кто пытался пронести с собой в храм личные вещи, безжалостно из него изгонялись.

Галикарнасца поразило сходство жриц Инанны со жрицами Астарты. Такие же обритые головы с ритуальным узором хной, тонкие черты лица. Ни одного видимого изъяна фигуры, обтянутой белым кетонетом. Молодые, грациозные, стройные.

Правда, у одних взгляд мягкий и отрешенный, с поволокой, как у невинных девушек. Другие смотрят на проходящих через портик мужчин глазами опытной женщины – оценивающе, жаляще, будто приговор выносят: этот хорош, а вон тот – дрянь, не следит за собой. Так умела смотреть его покойная жена Поликрита.

Богиня в своем Доме на верхнем ярусе зиккурата была недосягаема для паломников. Зато любой из них мог поцеловать ступни ее статуи в Зале созвездий на среднем ярусе.

Геродот поднял глаза к потолку портика и ахнул. Над его головой в кессонах блестели восьмиконечные звезды, солнечные круги и полумесяцы.

«Так это же храм из моего сна!»

Когда темнота портика сменилась полумраком астрологического зала, Геродот снова обомлел. Но теперь уже от охватившего его благоговения.

В центре зала возвышалась мраморная статуя Инанны.

Скульптор запечатлел богиню в тот самый момент, когда она замерла на горе из лазурита перед вратами преисподней. На голове Инанны искрился покрытый самоцветами венец Шугур. Лоб был повязан белой лентой.

В раскинутых руках она держала жезл жизни анх и веревку, как символы власти и правосудия. Ее шею украшали лазуритовые бусы. Под едва прикрывающей грудь сеткой виднелись большие пунцовые соски. Бедра опоясывала тугая повязка, защищая от взоров то сокровенное, что не должен видеть мирянин.

Искусному ваятелю очень хорошо удалось передать движение. Богиня едва заметно наклонилась вперед, приподняла одну ногу и согнула ее в колене, будто собираясь в следующее мгновение шагнуть навстречу своей сестре Эрешкигаль, владычице подземного царства.

Она смотрела прямо перед собой. И в этом пристальном взгляде читалось столько внутренней силы, что галикарнасца взяла оторопь. Усилием воли он отвел взгляд, чтобы осмотреть зал.

Его окружали чудесные картины. В мерцании тимиатерионов на выкрашенных в красный цвет стенах космическим узором переплетались созвездия. Диковинные звери несли по небу яркие светила. Головы богов страшно пучили глаза и выдували ветры.

Вот под взошедшей на востоке звездой Афродиты бог Адад изливает изо рта дождь, а бог Эа руками взбивает речную воду, вызывая наводнение. Чуть ниже две фигурки в царских тиарах подают друг другу таблички с согласием о примирении.

А там из головы бога Нинурты прямо с ресниц во все стороны срываются лучи. Голова нарисована блестящей золотой краской, поэтому сразу понятно: бог на этой картине олицетворяет Солнце. На другой стене Нинурта широко раскрыл рот, опираясь губами на землю, значит, его нёбо – это небесный свод.

А вот боги борются за лучшее место на небесах. Прямо под ними на земле сражаются армии. В точном соответствии с утверждением египетского бога мудрости и знаний Тота, именуемого эллинами Гермесом Трисмегистом: «Что вверху, то и внизу».

Афродита изображалась на стене в виде обнаженной богини Инанны. Галикарнасец сразу вспомнил лирический отрывок из «Свадебного текста Доильщика», который ему прочитал Элькош в библиотеке храма Нинурты.

В этом древнем тексте Инанна обращалась к плакальщице, описывая свое девическое лоно: «Моя шкатулка скреплена гвоздями, [как] чеками прибита к большой подводе, моя „Небесная Барка“ [в форме полумесяца] так [хорошо] закреплена канатом; полна очарования, как новая луна; мой невозделанный участок, оставленный под паром в степи; мое поле, усеянное утками; моя холмистая земля, так [хорошо] орошенная, мои поля, накопленные плотинами, [хорошо] увлажненные. Поскольку я девушка, то кто будет моим землепашцем? У меня [хорошо] орошенные низины; поскольку я госпожа, кто запряжет [волов] для их вспашки?»[117]

Геродот внутренне улыбнулся: «Надо же: услышал всего один раз – и сразу запомнил».

Многие созвездия были ему хорошомо знакомы: Скорпион с растопыренными клешнями, извивающийся Дракон, летящий Орел, Бык с Плеядами на шее, отдыхающий Баран, бъющая хвостом Рыба, Волопас со звездой Арктур на левом колене, бредущая Медведица, Козерог, крылатый Конь…

Но нашлись и такие, о которых он узнал только в Ассирии.

Богиня беременности Эруа держала в левой руке неизвестную ему звезду, а кнут в правой руке вытянула так, чтобы его ремешок касался хвоста созвездия Льва.

Бог удачной войны Забаба поднимал над собой жезл, увенчанный головой орла с гребнем из перьев. Богиня Шала, супруга бога грозы Адада, изображалась в образе пшеничного колоса рядом с быком между созвездиями Ворона и Змеи.

Символ Нинурты – львиноголовая орлица Имдугуд – располагался на стене рядом с созвездием Сохи. В то время как восьмиконечная звезда Инанны уверенно заняла почетное место в созвездии Козлят.

Геродота в Месопотамии сначала поразило количество богов, олицетворявших одни и те же природные явления или важные аспекты жизни человека. Он никак не мог понять, почему их так много.

Например, богинями любви и плодория считались Инанна, Иштар и Астарта. В качестве солнечных богов восточные народы почитали не только мужские божества Баал Шеммима, Уту, Шамаша, Ярибола, Малакбела, Шепеша, Ямму, но и женские – Хебат, Аринну и Шапашу. Да и лунных богов на Востоке хватало: Ярих, Син, Сехр, Шаггар, Аглибол, Халалу.

Но потом он догадался: плодородные поймы Тигра и Евфрата на протяжении тысячелетий были лакомым куском для многих кочевых народов, и каждый из них приходил сюда со своими собственными поверьями.

А вот о богах смерти Геродоту было известно мало. В Угарите таким богом считался Муту, а в Финикии Мот или Решеф.

«Наверное, это из-за того, что все, что связано со смертью, окутано мраком неизвестности, – думал он. – Ведь никто из людей из потустороннего мира еще не возвращался. Боги не в счет… Так нечего и голову ломать. А предания… Есть загробная жизнь, нет ее – кто ж его знает».

Тем временем паломники забылись в камлании. Одни из них били поклоны, вознося богам и царям древности молитву. Отчего зал наполнился многоголосым шепотом, стенаниями, звуками плача. Другие ползли на коленях к статуе Инанны, чтобы облобызать ее ноги.

Жрицы замерли вдоль стен, невозмутиво созерцая развернувшееся на их глазах священнодействие. Галикарнасец тоже принял ритуальную позу. Но вместо того, чтобы молиться, украдкой осмотрелся.

Никкал стоял на коленях у него за спиной. Колонны из цельных стволов кедра в центре зала отсвечивали золотыми кругами и полумесяцами. Паломники почтительно склонили перед статуей Инанны непокрытые головы. И лишь один человек не снял головного убора. Элькош продолжал молиться вместе со всеми в жреческом колпаке.

«Все-таки он здесь!» – с досадой подумал Геродот.

Когда в храме Нинурты жрец бару заявил о том, что отправится в Арбелу, галикарнасец почувствовал досаду. Теперь меч, который и иудеи, и ассирийцы считают своей национальной реликвией, обрел фанатичного защитника. Задача существенно осложнялась.

Однако, когда он передал свой разговор с Элькошем Зээву, тот лишь хлопнул его по плечу:

– Это не твоя забота… Просто делай свое дело.

Жрицы начали расхаживать среди молящихся с корзинами. Каждый паломник брал из корзины один или несколько бурых шариков. Прожевав угощение, Геродот сразу узнал вкус меконина, для сладости смешанного с медом.

«Ну что ж – какое камлание без дурманящего зелья, – с иронией подумал он. – Зато ощущения станут ярче».

Голова вдруг сделалась пустой, будто духи храма откачали из нее кровь. Дыхание замедлилось. Непрятные ощущения в коленях и ступнях от долгого нахождения в молитвенном положении исчезли. Появилось чувство благоговейного ликования.

Галикарнасец обернулся к Никкалу. Тот продолжал стоять в коленопреклоненной позе перед идолом Инанны. В выражении на лице финикиянина отчетливо сквозило обожание. Губы шевелились, произнося слова гимна.

Несмотря на внутреннее волнение, Геродот сохранял трезвомыслие. Нельзя забывать, зачем он здесь. В этом зале решается его дальнейшая судьба… Но где же Пламенный меч?

Словно прочитав мысли галикарнасца, одна из жриц торжественно воззвала: «Великую царицу небес, Инанну, я воспою! Единственная, явись в вышине – восславлю тебя! Великая царица небес, Инанна – восславлю тебя! Ясный факел, пылающий в небе, свет небесный, блистающий ярко, как сияние дня; великая царица небес, Инанна – восславлю тебя…»[118]И как только эхо в Зале созвездий стихло, над головой богини, будто из ниоткуда, возникла яркая светящяяся сфера. Послышались возгласы изумления. Некоторые из паломников без чувств повалились на пол. Другие с выражением неистового счастья на лице протягивали к ней руки.

Затаив дыхание, Геродот смотрел на явленное чудо. Оружие Нинурты меньше всего походило на меч. Длинная рукоять заканчивалась шаром с семью горизонтально торчащими лезвиями. Восьмое – самое длинное – вертикально выходило из центра шара, словно в продолжение рукояти. Меч был окружен сияющим ореолом и медленно вращался.

«Раз не горит, значит, не дерево… Золото или серебро?» – невольно подумал Геродот.

Однако цвет материала в охватившем реликвию пламени рассмотреть не удавалось. Меч блестел так, что на него было больно смотреть. Казалось, Шарур парит под потолком, словно он сделан не из металла, а из легчайшего пуха. Только вот почему этот пух не вспыхнул в магическом огне…

Сердце Геродота рухнуло: «Его невозможно взять в руки! Такая красота и сила… Вынести не смогу… Иудеи меня сдадут… Задание Перикла провалено…»

Внезапно возле входа в зал раздались тревожные крики.

Геродот обернулся.

Под аркой портика стояли Зээв и Рахель.

Увидев, что Зээв держит семисвечник-менору, жрицы бросились к чужакам. Но Рахель легко оттолкнула их, просто раскинув руки в стороны. Одновременно с этим за ее спиной начали расправляться крылья.

На глазах у изумленного Геродота ведьма поднялась в воздух. Перья громко зашелестели от резких взмахов. По залу прокатилась волна душного воздуха. Тлеющий в курильницах ладан зашипел так, будто на него брызнули водой. Вроде бы погас, но тут же снова разгорелся.

«Так кто же ты такая? – с неизъяснимой, щемящей тоской подумал галикарнасец. – Иудейская ворожея, птица Анзу или шеда Лилит?»

Он вдруг вспомнил пещеру, нежные прикосновения губ в темноте подземелья. Потом берег реки, движения бедер вверх и вниз, сначала плавные, наконец все более настойчивые и резкие – выверенные опытом многих столетий. А еще выражение сосредоточенного наслаждения на лице ведьмы.

Лилит… Его снова охватило вожделение. Чресла затопило горячим зудом. Он глубоко задышал. Ему хотелось пройтись пальцами по ее плечам, груди, животу… Почувствовать запах ее волос. Погрузить пальцы между ее ног, затем поднести их к губам, чтобы вкусить нектар любви.

Рахель взмыла под потолок. Она зависла в воздухе, размахивая крыльями и не отрывая взгляда от Пламенного меча. Казалось, ее что-то удерживает от последнего броска к реликвии.

Жрицы Инанны в ужасе закрывали лица руками. Паломники на четвереньках расползались по залу. Боги со стен затравленно наблюдали за происходящим. Крики… Стук падающих на пол тимиатерионов… Рассыпанные по мрамору угли… Искаженные гримасой страха лица…

Вдруг и паломники, и жрицы замерли, будто пораженные громом. Потом руки потянулись к рукам… Губы к губам… Торопливо сорванная одежда полетела на пол.

И вот уже тела сплетаются с телами. Страх на лицах сменился вожделением. Дрожь… Стоны страсти… В храме Инанны воцарилось необузданное эротическое помешательство, сопоставимое по похоти с плотским безумием сидонского Астартеона.

Только три человека в астрологическом зале продолжали молиться своим богам, не обращая внимания на охватившее паломников исступление – Элькош, Никкал и Шамаим.

Толкователь знамений призывал царя-воина Нинурту наполнить его сердце мужеством и вместе с тем дать ему силу грома и быстроту молнии. Бывший колесничий обращался к Мелькарту с просьбой не торопить его на встречу с женой в Царстве теней. Порученец Табнита молил Зевса Кассия укрепить разящую руку, когда он будет убивать афинского фортегесия.

Боги внимали своим преданным адептам, отводя от них чары иудейской ведьмы.

Внезапно Зээв поднял левую руку над головой раскрытой ладонью к залу в сакральном жесте несият коаним. Пальцы при этом растопырил таким образом, чтобы безымянный палец был прижат к мизинцу, а средний палец к указательному.

Зазвучали священные слова Торы…

«Аааа!» – Элькош бросился на раввина.

От толчка в грудь Зээв выронил менору и ударился спиной о колонну арки. Но тут же начал душить жреца. Оба противника боролись с невероятной силой и жестокостью.

Элькош пытался пальцами порвать Зээву рот. Тот кусался, мотал головой, но не ослаблял хватку. Тогда жрец изловчился ткнуть ему в глаза растопыренной ладонью.

Взвыв от боли, Зээв отдернул пальцы. Этого мгновения Элькошу хватило, чтобы бешено замолотить кулаками по лицу противника. Потом он вырвался, вскочил, метнулся к меноре… И вот он уже лупит семисвечником раввина по голове. Словно кузнец молотом по заготовке.

Зээв раскинул руки и обмяк. Его лицо превратилось в месиво, а под затылком разливалось темно-красное пятно. Рот с выбитыми зубами ощерился восторженной, но вместе с тем жуткой улыбкой.

Казалось, раввин радуется сиянию Пламенного меча в Зале созвездий. Или собрался закончить восхваляющий Элохим стих из Торы, однако ангел смерти Азраил скрепил его уста печатью вечности.

Рахель в это время кружилась перед оружием богов. Она то отлетала от него, то снова возвращалась, чтобы зависнуть в воздухе, в то время как под ней продолжались одновременно распущенная вакханалия и лютая схватка. Каждый раз в попытке схватить Пламенный меч она отдергивала обожженную руку.

«Это ты во всем виноват!» – Элькош ринулся к Геродоту, потрясая кулаками. Чтобы добежать до галикарнасца, ему приходилось перескакивать через голых паломников и жриц.

Но ударить Геродота он не успел – Никкал закинул ему на шею свой пояс. Мощные руки старосты тянули скрученную в жгут ткань с такой силой, будто он во что бы то ни стало решил удержать на месте взбесившегося дромедара.

Однако Элькош не сдавался. Жрец вытянулся вперед, словно впряженный в лямку бечевы бурлак на Тигре. Просунув под пояс ладони, он судорожно пытался оттянуть удавку.

Спустя несколько мгновений Элькош захрипел, опустился на колени, затем некрасиво изогнулся и грузно повалился на бок. Презрительно пнув бездыханное тело жреца ногой, Никкал сдернул с его шеи пояс.

Шамаим поднялся. Решительно направился к Геродоту с ножом в руке. Лезвие тускло отсвечивало в сиянии небесного меча. Но дорогу ему заступил Никкал.

Внезапно одна из жриц приподнялась с пола, чтобы потянуть финикиянина на себя. От неожиданности Никкал не смог отбить косой удар лезвия в бок. Нож Шамаима вошел ему в печень – легко и глубоко. Так раскаленный вертел пронзает комок топленого масла гхи.

Никкал рухнул рядом с Геродотом, глядя остывающими глазами на друга. Но галикарнасец его не видел. Он смотрел на прекрасное лицо Лилит, которая в его одурманенном меконином и колдовством сознании снова с бесстыдной раскованностью двигалась на его чреслах.

Рахель наконец оторвалась от созерцания Шарура, чтобы окинуть взглядом зал. Увидев мертвого брата, она страшно закричала. Воздух наполнился яростным шелестом, когда ведьма бросилась вниз.

Иудейка склонилась над телом Зээва. А потом подняла красивое бледное лицо к потолку и завыла нечеловеческим голосом – протяжно, страшно, тоскливо.

Тем временем сикофант с мерзкой улыбкой занес нож над галикарнасцем. Но ударить не успел из-за того, что Рахель схватила его поперек туловища, после чего свечой взмыла вверх.

Сияние небесного меча высвечивало черное оперенье, копну всклокоченных волос иудейки, напряженное лицо сикофанта. Тот брыкался ногами, пытаясь дотянуться до нее рукой, в которой все еще был зажат нож, но лишь беспомощно рубил воздух.

Наконец, Рахель разжала пальцы. Шамаим камнем полетел вниз. Головой и плечом он некрасиво врезался в труп Никкала, при этом его ступни со стуком ударились о каменный пол.

Так сикофант и лежал – руки раскинуты в стороны, рот перекошен, глаза закрыты, словно он смежил веки, чтобы не ослепнуть от льющего сверху магического света. А рядом с его щекой на полу замерла отбитая головка стеклянной пастушки.

Рахель снова приблизилась к Пламенному мечу. Зависла перед ним, мощно взмахивая крыльями. Готовилась к одному-единственному, решающему броску. Вот сейчас она схватит реликвию и бросится вон из храма.

Внезапно снизу раздался слабый, но проникновенный голос.

Очнувшийся Элькош читал гимн Инанне: «О разрушительница гор, ты наделила крыльями бурю! О возлюбленная Энлиля, ты прилетела в страну, исполняя веления Ана. О моя госпожа, ты своим рыком заставляешь земли склоняться низко. Ты являешься с натиском урагана, ты завываешь с воющей бурей, ты издаешь рык с Ишкуром, свирепствуешь со всеми злыми ветрами! Я взываю к тебе, [я], страдающий, изнуренный, измученный твой служитель. Узри меня, о моя госпожа, прими молитвы…»[119].

Зал созвездий закачался. С потолка посыпалась вековая пыль. Красная штукатурка на стенах покрылась трещинами. Одна из деревянных колонн не выдержала тряски – роняя завитки капители, она наклонилась и косо рухнула на пол.

Несколько паломников и жриц погибли мгновенно. Остальные, очнувшись от морока, суматошно натягивали на себя одежду. Оргиасты отползали в сторону, с ужасом глядя на торчавшие из-под огромного ствола конечности мертвых людей.

Геродот в тупом недоумении уставился на застывшее в локте от него бревно. Он пришел в себя, однако руки и ноги были скованы слабостью. Все же у него хватило сил, чтобы встать и окинуть взглядом астрологический зал.

Увиденное не укладывалось в его понимании. Ведь только что здесь проходило коллективное камлание Пламенному мечу. Будто, внезапно очнувшись, галикарнасец посмотрел на статую Инанны… Но где же он?

Меча не было!

Зато под потолком разгоралась яростная схватка. Над Рахелью зависла черная орлица Имдугуд. Священная птица Нинурты норовила схватить иудейскую ведьму растопыренными лапами. Острые когти торчали, словно кинжалы.

Однако Рахель была начеку. Стоило Имдугуд опуститься ниже, как она схватила ее за лапу. Кружась в воздухе, соперницы падали на пол, прямо в гущу жриц и паломников. Ударились о мрамор, да с такой силой, что в стороны брызнули перья. По залу разнеслись крики боли и ужаса.

Ведьма пнула орлицу ногой, но та успела зацепить ее бедро клювом. Завизжав, Рахель снова метнулась вверх и схватилась руками за потолочную балку. Прямо на голову Геродоту сверху падали горячие алые капли.

Когда галикарнасец ощутил на губах солоноватый вкус крови, его ноги подкосились. Отплевываясь, он грузно осел на пол. В полуобмарочном состоянии начал протирать лицо рукавом хитона.

Над его головой раздался торжествующий клекот Имдугуд. И в этот момент мимо Геродота пронеслась Рахель. Понимая, что проиграла сражение, ведьма теперь спасала свою жизнь.

Она лишь на мгновение зависла над телом Зээва. Затем вылетела через портик наружу, взмыла ввысь и понеслась вместе с потоками воздуха на запад. Туда, где между Финикийским морем и пустыней Аш-Шам лежит горная страна – древний Ханаан…

Геродот плохо помнил, как выбрался наружу. Как всегда после употребления меконина, его мучила жажда. Он вернулся на подворье, напился воды из хума и без сил повалился на тюфяк.

Весь следующий день галикарнасец бродил вокруг зиккурата Инанны. Вместе с зеваками стоял рядом с выложенными в ряд трупами. Уронил скупую мужскую слезу над телом преданного друга Никкала. Тяжело вздохнул, обнаружив труп двуличного иудея Зээва. Нахмурился, узнав в бездыханном финикиянине своего преследователя.

Когда его взгляд встретился со взглядом Элькоша, Геродот отвел глаза. Что он может сказать жрецу в свое оправдание… Однако тот не проявлял враждебности.

На лице толкователя знамений читались лишь скорбь по жертвам черной магии иудейки и усталость, а взгляд будто говорил: какую бы роль ты ни играл в разыгравшейся трагедии, Шарур все равно остался в храме.

Тогда галикарнасец отправился в диаспору яванов Арбелы. Предъявив архонту подорожную из Халаба, он поинтересовался, когда отправляется ближайший караван в Вавилон.

– Какой у тебя товар? – спросил яван.

Геродот пожал плечами:

– Никакого… Я еду договоры на поставку зерна заключать.

– Тогда зачем тебе сухопутный караван? – удивился архонт. – Только ноги за просто так стирать. К тому же вся Вавилония иссечена каналами – замучаешься через них перебираться… Плыви на лодке!

Потом принялся объяснять:

– Сделаешь так… Завтра утром приходи на Базарную площадь. Спросишь, где собираются караванщики. Узнаешь, кто и когда идет через Лариссу[120]… Дойдешь с караваном до Лариссы, а там присоединишься к куфам из Армении. Все, что плывет вниз по Тигру – точно направляется в Вавилон… Не промахнешься!

Подумав, яван добавил:

– Только на берег в одиночку не сходи… По реке много беглых рабов шляется… Для них твоя лодка – это подарок судьбы. Прирежут тебя – и не задумаются! Чем больше куф будет плыть в одной связке, тем лучше. В первой и последней всегда плывет охрана. А причаливают купцы все вместе – гурьбой. Так безопасней… Среди купцов могут быть наши, яваны. Они есть и в Ниневии, и в Лариссе…

Он весело махнул рукой:

– Так где нас только нет!

Галикарнасец поступил по совету архонта.

В Лариссе ему пришлось потратиться на покупку лодки. На речной пристани продажей куф заправляли армении с Восточного Тавра, которые собаку съели на речных перевозках, не подавившись хвостом.

Лодки лежали днищем к солнцу по всему склону прибрежного холма – проветривались. Видя, как чужестранец мучается с выбором, к нему подошел продавец.

– Что нужно? – спросил армений на койнэ с сильным таврским акцентом.

Узнав, что покупатель плывет без груза, показал на куфу не больше пяти локтей в ширину:

– Вот эту бери, не пожалеешь… Она здесь всего пару дней вылеживается. Тут ведь как… Недосохла кожа – куфа начнет гнить изнутри. Пересохла – потрескается. В пути замучаешься воду из нее выгребать. А эта уже сухая.

Купив лодку, Геродот набросал на дощатое днище соломы, чтобы можно было там же спать. За медную монету продавец согласился посмотреть за покупкой до утра.

Затем галикарнасец отправился на базар Лариссы за припасами в дорогу.

На рассвете дня Молодой луны ассирийского месяца ити ду-ку[121] флотилия из тридцати куф, нагруженных торговой мелочью – виноградом, овощами, финиками, душистыми травами, сушеной рыбой, кожами, гвоздями, а также ассирийскими яблоками и армянскими курдючными овцами – потянулась вниз по Тигру.

452-й год до н. э.

Вавилония

Лежа в куфе лицом к небу, Геродот наслаждался бездельем. Лодки были связаны между собой прочным шнуром из овечьей шерсти, поэтому бесполезное весло просто валялось рядом на сене. Быстрое течение уверенно и неотвратимо влекло флотилию к Персидскому морю.

Купцы начинали грести, только если надо было обойти водоворот, обогнуть отмель или проскочить без задержки заросли тростника. Тогда уже гребли все, а у кого не имелось весла, тот орудовал длинным шестом.

Первые дни река текла по руслу с крутыми глиняными отвесами. От обилия грязи вода казалась густой и мутной. Шадуфы на краю обрыва беспрестанно поднимались и опускались. Мало того, что крестьянам нужно орошать делянки с посевами зерновых, кунжута или льна, так еще и огород требует ежедневного полива.

Геродот оценил смекалку речного народа. Коромысло шадуфа крепилось на ступенчатой стене из кирпичей. Если уровень воды в реке снизился, коромысло можно опусить на ступень ниже. Повысился – поднять на ступень вверх.

В Египте все не так. Там шадуфы торчали во время разлива Нила, словно заколдованные богом Хапи журавли: одна нога поджата, голова устремлена к небу. Как будто это не приспособление из двух палок для подъема воды, а настоящая птица, высматривающая в облаках стаю сородичей.

Галикарнасец не переставал удивляться тому, насколько аккуратными выглядят в Месопотамии поля жита. Ни лишнего куста, ни сорняков. Он уже знал, что ассирийцы дважды скашивают всходы, а потом еще и травят поле скотом, чтобы злаки росли в колос и не уходили в лист.

Купеческая флотилия миновала развалины бывших ассирийских городов – Ашшура и Экаллате – без остановки. Несмотря на то, что они были разрушены и сожжены мидянами, караваны по привычке все еще шли по старому пути.

Однако уцелевшее ремесленное население перебралось в западные области, в результате чего эти древние города опустели. А на безлюдных грудах обломков торги никто устраивать не будет.

«Надо же, – с сожалением думал Геродот. – Халдея Хаммурапи ассирийцы пережили, а вот мидянина Киаксара – нет».

В районе города Такритайн берега Тигра стали более пологими. Здесь уже от поймы в бескрайние поля сетью растягивались оросительные каналы с перекинутыми через них мостками и отходящими под прямым углом боковыми рвами. Крестьяне плавали по ним в куфах, отталкиваясь от дна длинным шестом.

Стенки каналов изнутри были укреплены прутяными плетенками. Словно хозяин наделал целый ворох дворовых изгородей, да то ли сдуру, то ли спьяну натыкал их в воду.

«Чтобы насыпи не сползали», – догадался Геродот.

Галикарнасец заметил, что делянки на месопотамских полях имеют странную форму – они длинные и узкие. И всегда вытянуты вдоль рвов, которые выполняют роль межи.

Плотины в устьях таких рвов крестьяне мастерили кто во что горазд. Между натыканными в ряд кольями просовывали обмазанные битумом циновки, громоздили каменные насыпи или просто наваливали на дно рва комья глины.

В пик половодья поле будет надежно защищено такой дамбой, а стоит наводнению пойти на спад, как заглушку развалят мотыгами – и все, иди вода по межам, гуляй себе, куда хочешь, на равнине.

Теперь временные жердяные постройки – овчарни, хранилища для сетей, времянки сторожей пальмовых рощ и чесночных грядок – располагались совсем близко к руслу Тигра. Такие несложно отстроить заново, даже если их весной снесет неистовый паводок.

Несмотря на то, что начались новогодние праздники, ассирийские землепашцы продолжали работать. Это горожанин в священные дни палец о палец не ударит, а деревня требует ежедневного труда. Скотина сама себя не напоит, огород сам себя не прополет, засеянное поле без потравки скотом не покроется крепкими всходами.

Воду здесь чаще добывали волокушами-чердами. Крестьянин зачерпнет в бурдюк речной мути, завяжет как следует шнурком да и стегнет хворостиной осла, чтобы тот тащил черд на веревке прямо к посевам.

Отец гоняет осла, а сынишка – собаку. Пес думает, что с ним играют, поэтому и не думает нести бурдюк в поле, а вместо этого с грозным рычаньем мочалит то кожаный уголок, то горловину.

Кто побогаче да порукастее, сооружали более сложный черд. Осел тянул веревку, которая была перекинута через бревно. Осел идет вперед, и бурдюк на другом конце веревки по наклонной плоскости поднимается из канала к желобу. А когда вода выливается из него, погонщик гонит осла назад. Так осел и ходит туда-сюда с рассвета и до заката.

Насколько хватало взгляда, везде на равнине голые люди махали лопатами, выгребая со дна каналов осевшую грязь. А что, не очистишь канал сейчас, так весной все посадки зальет половодьем. Вдоль берега тянулись высокие валы из собранных в кучи наносов. Река по-прежнему оставалась такой же быстрой и мутной.

Изредка стремнина упиралась в серьезную дамбу из обожженного кирпича. Река начинала шипеть заранее, будто от недовольства, что кто-то стиснул ей клещами шею. С первой лодки в такой момент всегда раздавался вскрик сигнальной трубы, предупреждающей купцов об опасности.

Когда до преграды оставались считанные оргии, течение ускорялось. Геродот вставал в полный рост, готовый орудовать веслом, если вдруг лодку замотает в бурлящем потоке, и с жадным любопытством смотрел на проносившиеся мимо мокрые коричневые стены.

Любознательный ум исследователя и здесь не оставался без работы:

«А вот как они бревна сплавляют? Надо ведь ширину прохода знать, чтобы не развалить дамбу комлями…»

Теперь он наконец понял, почему в Лариссе сплавщики разбивали широкие армянские плоты на узкие связки по пять бревен в ряд.

В плесе за дамбой закручивались водовороты и бултыхался речной мусор. Утки вразнобой ныряли в перемешанную темную муть. Затихшая было вода невидимо собиралась с силами, чтобы затем вновь ускориться вниз по течению.

Флотилия пролетала ложные русла Тигра без заминки. Сразу было понятно, что в первой лодке плывет опытный лоцман. Песчаные отмели куфы огибали под ругань и взмахи шестов. Между островками, на которых кучерявилась зелень, течение набирало силу. Купцы проходили такие места на веслах, чтобы строй куф не нарушался.

Несколько раз внимание Геродота привлекли соляные выцветы на срезе береговой кромки. Галикарнасец, неплохо разбиравшийся в сельском хозяйстве, решил, что жаркий засушливый климат Месопотамии вкупе с низким рельефом местности должны неизбежно приводить к засолению почвы.

Пусть соленую глину лижет кто угодно, хоть скот, хоть кочевники. Только вот для урожая пшеницы такая почва не подходит. А иначе почему в ассирийских полях все ячмень, да ячмень, ну еще полба. Пшеницы и дурры совсем мало.

Если паводок добавит в землю соли, тогда и ячмень на ней расти не будет. Осядет еще чуток – и прощайте, финиковые пальмы. Когда-то плодородная земля зарастет дебрями ладанника, астрагала, лаванды да прочим разнотравьем фриганы, которого и так полно вдоль реки.

Но пока, судя по всему, дела у здешних крестьян идут неплохо. Купцы хвалились, будто урожаи зерновых на Тигре достигают сам-двести, а то и сам-триста. Царские земли так вообще стоят под паром каждый третий год. Но рядовой общинник такого баловства себе позволить не может – семью надо кормить.

Правда, купцы жаловались, что крестьянам хватает других забот. Налетит южный ветер из пустыни – и покроет обработанную землю слоем песка. Ясное дело, ничего хорошего в этом нет. Или песчаная дюна вдруг начнет ползти прямо по полю… Попробуй-ка ее остановить голыми руками.

Галикарнасец вспомнил, что именно в Такритайне вавилонский царь Набопаласар когда-то укрылся от ассирийской армии после неудачного похода на столицу Ассирии – Ашшур. Десять кровавых дней царь Сарак штурмовал стены крепости и в конце концов был вынужден отступить.

Флотилия приставала к берегу дважды в день. Первый раз утром, но только вблизи деревни или города с торговой площадью. Геродота удивило то, что любое ассирийское поселение – неважно, город это или рыбацкая деревня в десяток домов – называлось на аккадском языке «алу».

Нагруженные товарами куфы купцы не вытаскивали на берег, а просто бросали за борт котвы – мешки с камнями на веревке вместо якоря. После этого они оправлялись, завтракали, а затем все вместе шли на базар, чтобы узнать цены на местные изделия ремесел или дары Деметры.

Вернувшись к пристани, они садились в лодки не сразу. Сначала долго разговаривали с такими же ушлыми торговыми посредниками из других флотилий, которые плыли от самых истоков Тигра.

Приценивались к медным сосудам, золотым и серебряным украшениям изящной работы, сафьяновым кожам, ярко раскрашенным тканям из киликийской козьей шерсти, фракийской конопли, египетского льна или сирийской шелковой бомбицины из нитей дикого шелкопряда. Что-то покупали, что-то продавали сами.

Второй раз флотилия останавливалась на закате, чтобы купцы смогли размять ноги перед сном, поесть горячей пищи, пообщаться и устроиться на ночлег. Если купец вез фрукты или овощи, то спал всегда в своей куфе. Чуть ли не в обнимку с мешками и корзинами.

Скототорговцы по понятным причинам ночевали на берегу, разложив на земле циновки и выставив часового. Но перед этим вычищали из лодки навоз, а потом кормили коз и овец травой, сорванной по буеракам.

Во время похода по степи Аш-Шам Зээв много рассказывал Геродоту о двух граничащих друг с другом странах, которые в Торе именовались Арам-Нахараим – на севере и Бавел, Шинар или Эрец-Касдим – на юге.

Теперь галикарнасец с интересом разглядывал берега реки, пытаясь рассмотреть среди полей с колосящимся житом и финиковых рощ сады Эдема или останки ужасного змея Левиафана, заброшенные на равнину каскадами Великого потопа.

Он вспоминал все, что сумел прочитать в библиотеках Галикарнаса и Дельф о древних народах Месопотамии. Сравнивал прочитанное со сведениями, которые услышал от Зээва и Элькоша. Пытался, насколько мог, погрузиться в глубину предвечных времен.

Теперь он знал, что когда-то в седой древности на плодородные заливные луга Тигра и Евфрата со стороны Персидского моря пришли люди, которые сами себя именовали «черноголовым народом». Евфрат они называли «Буранун», а Тигр – «Идигна».

«Черноголовые» были одеты в звериные шкуры, однако уже имели свою письменность и умели обжигать изделия из речной глины. При этом жилища строили из самого доступного материала – связанного в снопы болотного тростника.

Они верили в то, что окружавшую их природу породил бог-демиург Мардук, истязая морское чудовище Тиамат. Евфрат и Тигр они считали ее вытекшими глазами, а окружавшие истоки этих рек горы ее грудями с торчащими сосками, из которых сочились ручьи.

Пришельцы хотели закрепиться здесь надолго, выращивать дурру и кунжут, валять шерсть, лепить керамику. Надеялись жить в мире и процветании. Но просчитались, потому что из засушливых степей Восточной Сирии к берегам великих рек начали стекаться многочисленные воинственные племена скотоводов.

По словам Зээва, кочевники говорили на ханаанском наречии, как и иврим. «Черноголовые» стали называть чужаков по имени основанного ими города Аккаде – аккадцами.

Прошли века, и с Загросских гор внезапно спустились орды свирепых кутиев. Дикие, кровожадные племена горцев внушали народам Месопотамии ужас. Захватчики сдирали с живых пленников кожу, а еще теплое сердце жертвы рвали зубами, чтобы обрести силу убитого.

Еще через несколько сотен лет из пустыни Аш-Шам нагрянули новые племена кочевников, которые именовали себя амореями и тоже говорили на языке иврим.

«Черноголовые» давно уже отступились от верховьев Тигра и Евфрата, при этом сумели закрепиться в Южной Месопотамии, сделав ее столицей город Ур. Но это не спасло их от гибели. Амореи сначала построили свое государство Мари в среднем течении Тигра, а потом двинулись к Нижнему морю, сметая на своем пути крепости южан.

Однако окончательно добили «черноголовых» племена из Элама. Скатившись к Уру по руслам горных рек, подобно лавине, эламиты разрушили и разграбили древний город.

На протяжении столетий «черноголовые», ханаанеи, кутии, персы, народы Малой Азии и Армении смешивались друг с другом на этой древней земле через межэтнические браки.

Так что теперь уже никто не смог бы точно сказать, как именно выглядели первые люди Месопотамии, которых, по легенде, слепили из глины боги пришедшего с юга народа.

Да и разницы между северянами и южанами никогда не было. Разговаривают они на одном языке. Внешне похожи друг на друга, как единокровные братья. Верят в одних и тех же богов, только называют их по-разному. Так жрецы придумали, чтобы каждый храм мог урвать свой собственный кусок от приношений адептов.

Однако сходство не мешало им враждовать между собой. Борьба соседей проходила с переменным успехом в течение многих веков. Девятьсот лет тому назад, при царе Ашшурубаллите, город-царство Ашшур превратился в могущественное государство Ассирию.

Когда в Вавилоне произошел дворцовый переворот, Ашшурубаллит вторгся в земли южного соседа, чтобы посадить на освободившийся трон своего ставленника, кассита Куригальзу, сына одного из предыдущих вавилонских царей.

Тем не менее строптивый молокосос решил проявить самостоятельность, начав войну с соседними странами – Эламом и Варахше. Вскоре воины ассирийской и вавилонской армий уже резали друг друга в кровопролитном сражении при Сугагу, причем каждая из них потом считала себя победителем.

Вавилония спешно заключила союз с Хеттским царством против Ассирии. И понеслось… Обе противоборствующие стороны начали заигрывать с фараоном Рамсесом. Но затем ассирийцы порвали дипломатические связи с Египтом и разбили вавилонян в среднем течении Евфрата, отрезав их от Хеттского царства.

Какое-то время спустя вавилоняне не только сумели вернуть себе потерянные земли, но и отвоевали у Ассирии хурритское царство Аррапху вместе с прилегавшими к нему хребтами Загроса.

Ассирийцы ответили новым победоносным наступлением. После захвата Вавилона они вывезли из Эсагилы статую Мардука, лишив тем самым свергнутую династию покровительства богов.

Казалось, все кончено… Однако семь лет спустя в Вавилоне вспыхнуло восстание, в результате которого ассирийцы были изгнаны из Вавилонии. Южная Месопотамия не только вернула себе былое могущество, но теперь уже вавилонские цари сажали на трон Ассирии своих ставленников.

Мир? Как бы не так… С востока пришла новая напасть. Царство Элам снова напало на Вавилонию. Эламиты, по крови близкие к персам, разграбили города и храмы Южной Месопотамии, а царя Вавилонии угнали в Сусы. Тем не менее захватчики не смогли остаться на оккупированной территории, потому что в дело вмешалась Ассирия.

Взаимные нападки эламитов, ассирийцев и вавилонян за обладание плодородной землей Месопотамии продолжались после этого много лет с переменным успехом.

Точку в этой кровавой свистопляске положил союз царя Вавилонии Набопаласара с царем Мидии Киаксаром. Столица Ассирии, Ниневия, пала и была разрушена. Сын Набопаласара Навуходоносор распространил власть Вавилона до границ с Египтом.

А потом в Месопотамию нагрянул Кир Персидский. И многовековые распри населявших ее народов на этом закончились. Как говорится: не до жиру – быть бы живу… Поймы Тигра и Евфрата надолго оказались под железной пятой адептов Ахурамазды…

Флотилия куф легко обгоняла медлительные и неповоротливые плоты-келеки, груженные металлами: медными кольцами, сыродутным халибским железом в крицах, чушками богатого серебром свинца, мешками золотого песка с Магаратских копей в верховьях Тигра, да еще болванками олова из Хорасмии. Почти черные от загара рабы с затравленной мукой в глазах ворочали на банках веслами.

Встречались и камневозы с базальтовыми блоками из каменоломен северного царства Бит-Замани, а также самостоятельно плывущие связки сосновых, еловых и буковых бревен с горных хребтов Армении. Только тяжелые стволы лиственницы были уложены на еловые плоты. Мокрые по шею сплавщики упирались в мелководье длинными шестами.

Навстречу, от Описа, с течением боролись большие дощатые зерновозы и купеческие ладьи со звериной головой на форштевне. От носа корабля на берег тянулся трос, привязанный к дышлу упряжки волов.

Иногда вместо волов трос тянули невольники. Моряки шкотами поворачивали парус, пытаясь поймать ветер, чтобы хоть как-то ускорить ход отяжелевших от груза кораблей.

Стада коров, коз и овец спускались к Тигру на водопой. Собаки заполошно лаяли на дрейфующие мимо куфы. Крестьяне ловко переплывали реку, держась за надутые воздухом бурдюки из бараньей кожи.

Старики ловили на удочку рыбную мелочь у кромки камышей. Мальчишки купались, а потом, все еще голые и мокрые, запускали по воде голыши, с визгом споря, кто из них наделает больше шлепков.

Самые отчаянные швыряли камни в купцов. Тогда с борта куфы слышались ругательства и обещания пристать к берегу, чтобы надрать сорванцам уши. Те мгновенно исчезали в зарослях чертополоха или кустах терновника.

Женщины в подоткнутых до пояса кетонетах серпами нарезали тростник, после чего выволакивали охапки стеблей на берег. Мужчины в набедренных повязках выполняли тяжелую работу: вязали стебли в снопы, грузили их на ослов и верблюдов или укладывали в подводы.

Затем вереница из вьючных животных и повозок на ослиной или воловьей тяге с идущими рядом погонщиками отправлялась по скотопрогону к деревне, которая на языке вавилонян называлась «махазу». Острыми лысыми макушками торчали к небу покрытые резьбой истуканы – межевые камни кудурру.

Когда ветер дул в сторону реки, от деревень доносилась отчетливая вонь. Геродот сначала подумал, что так мерзко пахнет навоз на полях. Однако купцы объяснили, что, скорее всего, это крестьяне окуривают скот жженым кизяком, чтобы отпугнуть мошкару. А если не помогает, так и раданаком обмазывают.

Геродота удивило отсутствие в хозяйстве вавилонян лошадей. Он даже спросил об этом купцов. Те ответили предсказуемо: в деревнях лошадей нет, потому что стоят дорого. Один только прогон табуна из Малой Азии сколько потянет.

Только царь может позволить себе конюшню для кавалерии, да большие начальники держат коня на выездку. Даже зажиточные крестьяне используют для тяги не лошадей, а ослов, лошаков и мулов. Ну и горбатых быков-зебу, куда ж без них.

Изможденные голые люди по колено в жидкой грязи лопатой ковыряли глиняные отвалы.

Одни рабы, набрав в ведра тяжелых вязких комков, тащили их деревенскому гончару. Другие рубили солому. Третьи набивали коричневым месивом из глины и соломы формы для саманных кирпичей. Четвертые наполняли донным илом большие плетеные корзины. Пятые тащили корзины с удобрением в поле. Геродоту, не раз наблюдавшему труд рабов на Ниле, эта картина была хорошо знакома.

По вечерам над рекой разносились голоса купающейся молодежи. Отраженный водой смех казался настолько близким, что галикарнасцу хотелось протянуть руку к стене тростника за бортом лодки, чтобы посмотреть, кто там прячется.

Как на любой большой реке, прибрежные заросли кишели водоплавающими птицами.

Среди длинных пучков камыша и рогоза азартно охотились на рыбу пеликаны с кудрявым хохолком на затылке. Ибисы расхаживали по болотным кочкам, задумчиво вытягивая черный клюв. Будто размышляли, какому же богу письменности они теперь служат – египетскому Тоту или вавилонскому Набу. Дикие утки и гуси деловито чистили перья. Лебеди рассекали водную гладь, красиво изогнув длинную шею.

Когда солнце скатывалось в толщу пальмовых рощ, на реку опускалась теплая неподвижность. С наступлением темноты жизнь в пойме постепенно замирала. Ласточки прятались в гнезда. Бобры лениво отряхивались на отмели.

Даже безвольно повисшие листья пальм казались в сумерках усталыми. Лишь загадочные темные рыбины продолжали выскакивать из воды, хватая на лету наглое комарье.

В это время Геродот взъерошивал охапку сена на дне куфы, чтобы устроиться поудобней. Набитую исписанными дифтерами и папирусными свитками котомку клал под голову.

Сунув сухую травинку в зубы, галикарнасец опрокидывался на спину и неотрывно смотрел на молодой месяц в бледном, размытом ореоле. А месяц так же внимательно смотрел на него.

Оба молчали.

С Геликой Геродот познакомился в Описе. Он и раньше видел эту тонколицую девушку на остановках. Яванка плыла в одной из больших куф вместе с отцом, который заправлял торговлей кожами в Ниневии.

Она запомнилась ему прежде всего глазами. В зрачках цвета обжаренного ячменного солода нет ничего необычного. Такого цвета глаза найдешь у половины эллинок. Но вот взгляд… Серьезный, испытующий, глубокий, словно со дна ручья на тебя смотрит притаившаяся Наяда.

И еще одна странность – всегда одетая в темное, она и на голове носила черный платок, будто соблюдала траур. В одежде отца при этом галикарнасец не замечал ни одного намека на перенесенное недавно горе.

На вид Геродот дал бы ей не больше шестнадцати. В стройном худом теле все еще чувствовалась подростковая угловатость. Лицо могло показаться застывшим, если бы временами с ним не происходило чудо.

Уголки губ вздрагивали невесомо, едва заметно, будто бабочка шевельнула крыльями. И вот уже щеки дрогнули, а глаза залучились радостью. Ниневийка преображалась, сменив настороженную недоверчивость матерой лисицы на жизнерадостное дружелюбие ручного лисенка.

На базаре она не отходила от отца ни на шаг. Геродот не раз наблюдал, как тот ожесточенно торгуется, в то время как дочка просто молча стоит рядом.

Не принимая участия в споре купцов, Гелика будто служила защитной гермой, межевым кудурру, храмовым обелиском возле которых не принято творить или замышлять худое. И спор утихал. Купцы как-то мирно и уже по-хорошему договаривались, скрепляли сделку рукопожатием. Потом лезли за печатью.

Но он не подходил к ней. Зачем… Ему за тридцать, он в два раза старше. Что ему до неоперившегося птенца. Поэтому, узнав друг друга в базарной толчее, он и ниневийка каждый раз отводили глаза.

В Описе их свел случай.

Гинд нес тягучие темные воды в Тигр. Ветер с Загросских гор поигрывал листьями сикомор, отчего на белых оштукатуренных стенах домов плясали яркие пятна. Нанесенная суховеем пыль мягко вязала ступни, щекотала нос, хрустела на зубах.

Геродот решил осмотреть окрестности с террасы зиккурата вавилонского бога врачевания, плодородия и благосостояния Шамаша. Купив у лоточника меру ячменя, он завернул зерно в пальмовый лист.

Затем низко поклонился стеле с изображением длиннобородого старца в тиаре, огладил щеки, будто приводя себя в порядок перед священным ликом, и ступил на пандус. При этом мысленно попросил прощения у Зевса Карийского.

С глубокомысленным видом замерев лицом к солнцу, галикарнасец медленно высыпал ячмень в обрыв под стеной. Глядя, как ветер подхватил струйку жертвенного зерна, закружил его в воздухе, разметал да и швырнул на кроны деревьев, он зашевелил губами, словно молится солнечному богу. На этом мнимый ритуал можно было заканчивать.

С высоты яруса ему было хорошо видно, как на западе блестит подернутая рябью гладь огромного водохранилища Навуходоносора. От серо-голубой полосы Тигра на запад, в сторону священного города Сиппара, отходили каналы, теряясь в лиловом дневном мареве.

Вдоль каналов из земли гигантскими морщинами вспучивались заградительные валы. На каждом валу горел сигнальный костер. Сейчас дым был мирным – негустым и серым. Копейщики несли возле костров круглосуточное дежурство.

«Мощные, конечно, укрепления, – скептически подумал Геродот. – Только никакие валы не помогли вавилонянам сто лет назад остановить армию Кира… Не остановят они и нашу фалангу, когда придет время».

По равнине на юг двигались цепочки караванов. Темные глыбы плотин служили таможенными заставами. Такую не обойдешь: широкий и глубокий канал можно пересечь только по плотине.

Хотя находятся и неопытные ловкачи-первоходы. Однако копейщики бдительно следят, чтобы караваны не устраивали незаконные переправы. Нарушителей разворачивают к таможне, где царский писец уже готов наложить на них серьезный штраф.

Над водным простором реяли похожие на расправленный свиток папируса паруса с раскинувшим крылья фаравахаром. Приняв отрешенный вид, разведчик принялся считать боевые корабли персов.

Потом он перевел взгляд на ближний, восточный, берег. Вгляделся в причалы, ряды складских зданий, грузовые пристани со штабелями строевого леса, грудами металлов, кучами балластного песка и буреломом из разномастных якорей.

После этого присмотрелся к казарме. На глаз определил размеры пяти широких слепых бараков. Заметил пирамиды копий, отхожую яму, скотный двор, в котором разгуливали свиньи и овцы, а также вбитый в землю столб с привязанным к нему голым штрафником. И шесты перед бараками. На верхушке каждого шеста дергался хвостатый разноцветный вымпел.

Мысленно сосчитал количество копейщиков в казарме. Сопоставил с размером табуна в загоне. Удовлетворенно кивнул головой: «Да… Все верно… Сто голов – это на круг конница прикрытия по флангам, да еще отряд полевой разведки… Стало быть, в казармах не меньше хазарабама».

Сосчитав, озадаченно нахмурился: «Эх… Жалко вымпелы отсюда не разглядеть».

Из трубы большого сарая валил черный дым. Перезвон кузнечных молотов метался над рекой, доставая до террасы зиккурата. Голые люди лопатами ворошили кадящие черные кучи. Другие, такие же голые, грузили собранный в мешки шлак на подводы.

А вон и легкие боевые двуколки стоят, уткнувшись дышлом в землю. Даже отсюда видно, как сверкают на солнце отточенные серпы в ступице. Горючий кизяк хранится не навалом, а в корзинах. Двор тщательно подметен, на привязанной между бараками веревке сушится выстиранное исподнее.

«Надо же, – уважительно подумал Геродот, – варвары, а порядок соблюдают».

Напоследок все-таки опять посмотрел на запад. Прищурился, пытаясь дотянуться взглядом к далекому Евфрату. Досадливо поморщился – нет, не выходит. Глаза вязнут в дневной дымке. От Описа до Сиппара клади парасангов пять, а то и шесть, не просчитаешься.

Наконец галикарнасец облегченно вздохнул и расправил плечи. Бросив последний взгляд на казарму персов, с запоздалой мстительностью решил: «Ну, попробуйте найдите меня среди сотен паломников… Кишка тонка!»

А что, наученный горьким опытом, он теперь не таскает свитки с собой. Котомка лежит в куфе. Куфа стоит на приколе у причала, который охраняется сборным отрядом из армениев, ассирийцев и яванов. Никто не полезет среди бела дня рыться в чужих вещах. За это в Вавилонии рубят руки.

Теперь можно и по базару походить. Фортегесий он или нет… Что должен делать фортегесий? Правильно – проводить деловые переговоры. Геродот перешел на внутреннюю сторону террасы. Сквозь прореху между зубцами стены ему было хорошо видно все, что происходит на торговой площади.

Базар гудел, как набитая дикими пчелами колода. По обе стороны от Сиппарских ворот пестрели разноцветьем навесы ремесленников. Шум голосов, смешанный с ревом вьючных животных, висел над Описом плотным ватным одеялом, назойливо лез в уши зудящим комариным роем, словно безжалостный мышиный набег рыскал по террасе, тычась во все углы.

Вонь и ароматы сплетались в причудливый тошнотворный запах. Будто осел навалил кучу под миртом. Или ты открываешь шкатулку из духовитого агарового дерева – а в ней дохлая крыса.

Верблюды, ослы, быки… Тюки, корзины, кувшины… Торговые ряды… Столпотворение возле нимфея… Подводы, волокуши, форейоны… И люди, люди, люди…

«Не зря жители Месопотамии называют себя „черноголовыми“, – подумал с иронией Геродот. – Светловолосых людей я здесь вообще не вижу. Может быть, поэтому они так любят цветастые платки? Типа, для разнообразия…»

Ему бросился в глаза черный платок Гелики. Обычно свободно спускавшийся на плечи, он теперь закрывал ее лицо по самые глаза. Ниневийка, как всегда, стояла рядом с отцом, охраняя витавший над местом сделки дух Гермеса. До переговорщиков от зиккурата, где находился Геродот, было недалеко – всего лишь бросок камня со стены.

Внезапно она вскинула руки, начала озираться, а в сторону неторопливо отошел человек в бедуинской куфии. Гелика поднесла к лицу ладони. Геродот не был уверен, однако ему показалось, что ниневийка плачет. Увлеченный деловым разговором отец не обращал на дочь внимания.

Галикарнасец бросился вниз по пандусу. Такую картину ему приходилось наблюдать и раньше. Подрезав мошну, щипач, как правило, быстро передает ее подельнику, а сам со всей прытью рвет прочь с места преступления.

Но вор в куфии оказался наглым просто до изумления. Кошель кому надо передал, однако убегать никуда не собирался. Вместо этого вразвалочку подошел к своим друзьям.

Для Геродота стало очевидным, что вор уверен, будто на базаре его никто не тронет и пальцем. Скорее всего, место договорное, прикупленное, подмазанное, а значит, доходное для всех – и для воров, и для базарной стражи.

«Нет на вас афинского агоранома, уроды!» – возмущенно думал галикарнасец.

Сбежав с пандуса, он врезался в толчею. Направление держать было несложно. Шайка стояла под цоколем большой статуи женщины с ребенком на руках, видимо, олицетворявшей культ плодородия. Ворье посмеивалось, при этом подельники ободряюще хлопали удачливого щипача по плечу.

Стиснув от волнения зубы, Геродот двинулся прямо к статуе. В эти короткие и одновременно бесконечно долгие мгновения он почему-то совсем не думал о своей миссии.

О том, что запросто может получить нож в печень, провалить задание Перикла, стать инвалидом или даже умереть… Зато перед его мысленным взором стояла четкая картина: жалкая фигурка униженной ниневийки.

Галикарнасца глушила ледяная злоба. В глаза он никому не смотрел, пока не подошел вплотную к шайке. Потом резко рванулся вперед и схватил парня в куфии за грудки.

Тот от неожиданности не успел напрячь мышцы, поэтому невольно подчинился силе нападавшего. Загорелое небритое лицо исказилось гримасой испуга.

Геродот оттащил вора в сторону на глазах у изумленных подельников. Сначала со всей силы припечатал его спиной к толстой жерди навеса, да так, что бедуин разбил головой висевший на сучке кувшин.

Потом заорал:

– Тамкар! Баирум! Декум!

Халдейских слов он знал мало. Поэтому выбрал самые подходящие для ситуации: «ростовщик», «солдат», «командир». Вроде бы чушь собачья. Но ему было плевать, пусть окружающие смеются и крутят пальцем у виска сколько влезет.

Смысл слов неважен. Главное – привлечь внимание базарной стражи. Поэтому галикарнасец продолжал трясти вора, взывая о помощи. Тот наконец начал сопротивляться. Попытался скинуть с себя руки чужака, но Геродот резко ударил его кулаком в живот.

Бедуин согнулся.

И тут за спиной Геродота раздался шипящий голос:

– Эй! Яван!

Когда он обернулся, то увидел, как один из воров, тип с обритой налысо головой и срезанным напрочь ухом, швырнул к его ногам украшенный бисером кошель Гелики. Потом жестами показал: отпусти его.

Так… Неплохой ход. Галикарнасец и сам толком не понимал, что будет делать, если действительно на место драки явятся слуги агоранома… Или как он тут у них называется…

Что он расскажет властям? Как стал очевидцем воровства? Ага, с террасы храма… Да это ворье соберет десяток прикормленных свидетелей, которые не моргнув глазом подтвердят: явана тут не было, так что не было и кражи.

Гнев остыл, сменившись трезвым пониманием ситуации. Значит, вожаку шайки тоже не нужен лишний шум. При этом под ложечкой засосало от ощущения опасности. С одной стороны, поступок правильный. Но теперь он у всех на виду. Как с достоинством выйти из создавшегося положения?

Напустив на себя оскорбленный вид, Геродот последний раз тряхнул бедуина, а затем отступил на шаг. Подобрал с земли кошель. При этом успел заметить кривую хищную ухмылку на лице одноухого халдея.

Через мгновение оба вора растворились в толпе.

Когда он вручил кошель Гелике, она только и смогла едва слышно сказать: «Спасибо». Купцы – кто кивнул, кто ободряюще хлопнул по руке. Зато отец ниневийки крепко взял его за плечи.

Дыша в лицо запахом выпитого с деловыми партнерами вина, честно заявил:

– Смелый поступок… Хотя и безрассудный. Мы от потери горсти монет не обеднеем. А вот ты подставился… Сам откуда?

– Афинский фортегесий.

Купец пожевал губами.

Потом коротко бросил:

– Феогитон.

Геродот тоже назвал свое имя.

Яван продолжил:

– Вот что… Я свои дела на сегодня закончил. Можно двигать в порт. Жертву Гермесу принесу на причале, все равно тут негде. – Он махнул рукой в сторону нависавшего над площадью зиккурата. – Не буду же я варварскому богу Шамашу поклоны бить… Нас тут шестеро яванов, включая тебя. Дочка не в счет… Пойдешь в середине, а мы тебя прикроем со всех сторон, чтобы тебе пику в бок не всадили… Лады?

Геродот кивнул. Теперь ему точно было не до геройства.

Так они и шли. Феогитон с Геликой впереди, два купца по бокам и еще двое – сзади. Несколько раз в толпе мелькнули уже знакомые лица воров. Казалось, черные глаза заглядывают галикарнасцу прямо в душу. А в их глубине затаились жажда мести и уверенность в том, что жертва не ускользнет.

Но по мере того, как яваны продвигались к выходу с торговой площади, выражение самонадеянности на лицах халдеев сменилось злобой. Наконец, уже под аркой он снова услышал шипящий голос одноухого:

– Яван!

Поймав взгляд галикарнасца, вожак шайки сделал понятный любому чужестранцу жест: провел ребром ладони по горлу.

На заре флотилия свернула в канал Нар-шарри, соединявший Опис с Сиппаром. А значит, и обе великие реки – Тигр и Евфрат.

Яваны и армении заплатили за буксировку по «Царской реке» с зубовным скрежетом. Ассирийцы деньги выложили охотно, потому что собирались продать овощи именно в Сиппаре.

Геродот уже знал: в Вавилон подвявшие за долгую дорогу дары Деметры везти нет смысла – там продается все только самое лучшее и свежее. Зато в Сиппаре купцы с севера, как правило, не останавливаются, потому как город хоть и крупный, но стоит на отшибе от столицы. А тут мы – не желаете ли приобрести…

К вечеру показался Евфрат. Тускнеющий белый шар в желтом ореоле завис над фиолетовыми садами. Светлая полоска солнечного языка сабельным ударом перерезала спокойную гладь реки.

Казалось, что паруса, мачты, резные форштевни, палубные надстройки, груды груза на борту кораблей, проплывавших мимо флотилии из куф, темными силуэтами замерли в густо-синем тягучем воздухе до утра.

Геродот торопился не упустить последний солнечный свет, чтобы сделать запись: «…Дождей в Ассирийской земле выпадает мало, но и этих незначительных дождей достаточно для первоначального питания и роста корней злаков. При этом посевы орошаются из реки, зреют, и злак растет. Сама река, однако, здесь не заливает поля, как в Египте, но орошение производится вручную водочерпательными приспособлениями [журавлями]. Вся Вавилония, подобно Египту, всюду перерезана каналами. Самый большой из этих каналов – судоходен; в юго-восточном направлении он течет из Евфрата в другую реку – Тигр, на которой лежал город Нин. Из всех стран на свете, насколько я знаю, эта земля производит, безусловно, самые лучшие плоды Деметры. Напротив, плодовые деревья там даже вообще не произрастают: ни смоковница, ни виноградная лоза, ни маслина…»

Закончив работу, он откинулся на кучу травы, успевшей за время плаванья из сена превратиться в солому.

Лежа на спине, галикарнасец гипнотизировал месяц, когда с берега его окликнул Феогитон:

– Не спишь?

– Нет, – живо ответил Геродот.

– Можно к тебе?

– Давай!

Послышался звук разгребаемой ногами воды, а еще через несколько мгновений яван перевалился через борт куфы. На дощатое дно был интригующе уложен винный амфориск. Феогитон опустил край зеленого хитона к мокрым икрам и уселся на примятой соломе рядом с Геродотом.

Яван развернул узелок, в котором оказались пара отшлифованных бычьих рогов, шмат затвердевшего от долгого хранения овечьего сыра, горсть фиников, изрядно подсохшая ячменная лепешка и пучок зелени.

– Извини, чего получше не нашел… Мы все-таки в дороге, – с легким сожалением в голосе сказал он. – Гелика собрала все, что было. До Вавилона-то осталось – всего ничего…

– Пойдет! – жизнерадостно хохотнул Геродот. – А в амфориске что?

– Вино… Купил у армениев. Вавилонское – дрянь… Будешь?

– А то… Ну, наливай, разберемся. Воды питьевой только нет… Вот, во фляжке есть немного.

Он протянул гостю тыкву-горлянку.

Феогитон махнул рукой:

– Армянское можно и так. Оно негустое.

Ароматный напиток рубинового цвета забулькал в ритонах.

Совершив тройное возлияние богам и героям, собеседники выпили по первой.

– Да… – глубокомысленно прогудел Феогитон, прожевывая сыр. – Повезло нам вчера… Ты глаза этого одноухого халдея видел? Таращился на нас, будто титан из Тартара… И что мы ему сделали?

– Не скажи… – Геродот отрешенно разминал в пальцах кусок лепешки. – Воровская честь… Но я тебе очень благодарен. И потом… Хоть ты меня и отругал, но я все-таки не жалею о случившемся… Дочка у тебя замечательная.

Яван молча кивнул.

– А почему она все время в трауре? – поинтересовался галикарнасец.

Феогитон вздохнул:

– Это по брату.

– Давно?

– Второй год пошел… Сказала, не снимет до замужества.

– Что случилось? – участливо спросил Геродот.

– Набатеи украли.

Геродот молча ждал продолжения.

Собравшись с духом, яван рассказал:

– Я, как ты знаешь, торговец выделанными кожами. Скупаю их в Ниневии у местных дубильщиков. А тут умер знакомый владелец нескольких дубильных ям. Я и подумал: а что, пусть у меня будет свое собственное дело. Дубы и акации в Ниневии растут везде… Кедрового масла и соли купцы привозят, сколько попросишь… В общем, сторговался с его вдовой. Потом начал днями пропадать на дубильне. Жена каждый день отправляла мне сына с обедом… Ему двенадцатый год шел… Нашу семью в Ниневии все хорошо знают. Так что он беспрепятственно выходил за крепостную стену… Ну, ты знаешь, что дубильные ямы всегда за чертой города копают, чтоб, значит, не воняло… Кожи ведь чем только ни чистят от волоса… И мочой, и навозом… Однажды я жду, что вот-вот Кратер мой должен прийти, а его все нет и нет. Я волноваться начал. Рабов оставил при ямах, а сам сел на осла и к дому двинул. Жена выходит встречать и спрашивает: «Сын где?» Как, говорю, где. Он не дома? Она руками разводит. Я схватил меч – и бегом обратно. В воротах Мушлалу как раз наши яваны заступили на часы. Они мне и говорят: «Ты бы сейчас в степь не лез. Там бедуинов видели». И тут я вспомнил, что, когда ехал домой, мне навоз верблюжий по дороге попался. Я еще тогда подумал: собрать бы на ямы. А сейчас понял: если это торговый караван, то должен заходить в город с запада или с юга. Что бедуинам за восточной стеной делать – там одни горы… Долго я тогда по степи метался, волосы на себе рвал. А какой толк… Не у кого спросить… Набатеи эти – налетчики, чисто беда для хоры. Но стоит ополчению выйти из города на перехват – их и след простыл. Правда, появляются у нас нечасто…

Феогитон в расстроенных чувствах теребил бороду.

Наконец жалобным голосом, едва сдерживая слезы, сказал:

– Он Гомера очень любил… Некоторые песни из «Одиссеи» наизусть знал.

– Так, может, он жив? – с надеждой в голосе спросил Геродот.

Кожевник опустил голову на грудь:

– Рабы у бедуинов долго не живут.

Потом встрепенулся:

– Ладно… Пойду я. Прости, что расстроил, так вышло… Я вот о чем подумал… Ты ведь в Вавилоне раньше не бывал?

Геродот отрицательно покачал головой.

Феогитон продолжил:

– Хочешь, завтра дочка с тобой поплывет? Расскажет тебе про город… Она со мной в Вавилоне часто бывает. Много чего интересного может рассказать… Девочка она любознательная.

Геродот даже не пытался скрыть радость:

– Конечно… Пусть приходит.

На том и расстались.

Стоило богине зари Шапашу приоткрыть свой светоносный лик, а ласточкам – служанкам благих богинь деторождения Косаратум – наполнить воздух трепыханьем крыльев, как флотилия в полном составе отчалила из Сиппара.

Треть куф к этому моменту уже шла порожняком. Однако купцы в охотку плыли в Вавилон за предметами роскоши, чтобы потом выгодно переподать их на родине.

Гелика сидела рядом с Геродотом на соломе, натянув на острые коленки подол хитона. Платок она снова сдвинула назад, открыв лицо. Галикарнасец смущенно посматривал на ниневийку, а она отвечала взглядом, в котором за обычной строгостью вдруг проскакивала озорная беспечность.

По обеим сторонам от Евфрата ответвлялись каналы, вдоль которых тянулись пальмовые рощи и фруктовые сады. Среди зелени деревьев белели особняки богачей – с колоннами, многочисленными хозяйственными пристройками, выгульным двором, да еще и прудом для разведения рыбы.

Поселки казались ухоженными. Геродот обратил внимание на то, что крыши домов сложены из свежего тростника, а глинобитные стены недавно побелены.

Да и вообще, тростник «черноголовым», похоже, заменяет дерево. Вот и вместо дверного косяка в каждом доме стоят связки тростниковых стеблей под такой же тростниковой притолокой, между которыми растянута циновка.

На дворах не видно мусора. Почти в каждом хозяйстве телега, а то и две. Овцы крупные, курдючной породы, коровы в теле, между сараями россыпью шастает домашняя птица.

«Все, как в Элладе, – подумал Геродот. – Чем ближе к Афинам, тем предместья богаче. А чем дальше от столицы, тем больше деревни похожи на скопище жалких мазанок, сложенных из чего попало».

Но вслух говорить не стал. А когда увидел, как эти самые предместья уходят вдаль вместе с каналами… И конца-края им не видно…

Уже не сдержался:

– Да какие Афины… Тут домов на пол-Аттики!

К полудню впереди выросла двойная зубчатая стена Вавилона, от которой начинался священный левый берег Арахту, где, по словам Гелики, располагается Старый город.

Новый город, возведенный по приказу ассирийского царя Асархаддона, некрополь, западные предместья, а также храмы богов Адада, Шамаша и храм Нового года находятся на правом берегу, который называется Пуратту.

Река сделалась неожиданно широкой. Помимо тростниковых лодок, легких кожаных куф и тяжелых грузовых келеков на ней появились красивые дощатые ладьи с рубкой прямо под мачтой, которые напомнили Геродоту жреческие барисы в Египте.

Только по Нилу в барисах плыли надменные идолы богов, а судя по цветастым занавесям рубок вавилонских лодок, в них скрывалась от посторонних взглядов изнеженная городская знать.

Заметив впереди зиккурат, над синей башенкой которого то и дело вздрагивали блики, Геродот взволнованно подумал: «Ярусы разноцветные… А блестят, скорее всего, позолоченные бычьи рога… Неужели храм Мардука?»

Ниневийка подтвердила его догадку.

Потом радостно сказала, будто сообщая новому другу очень важные сведения:

– Раньше город назывался по-другому. Не Вавилон, а Кадингирра, что означает «Врата бога»… Это на вымершем языке первых людей Месопотамии. А амореи переиначили старое название на свой лад: Баб-или. Вавилоном его называем только мы – яваны.

Гелика объяснила, что высокое, похожее на зиккурат здание слева – это на самом деле Летний дворец Навуходоносора. От него к югу спускается жилой квартал Бит-шар-Бабили.

– Очень много зелени, – заметил Геродот. – Верхушки пальм даже торчат над стенами дворца… Что это за сорт такой высокорослый?

Гелика засмеялась:

– Самый обычный… Там целый сад… Пальмы и другие деревья растут не у подножия дворца, а на террасах, которые доходят почти до кромки стен. Будто поросшие деревьями горные склоны… Вавилоняне называют эти террасы Висячим садом. Его построил царь Навуходоносор для своей жены Амиитис, которая была мидянкой. Мидия – горная страна, а Месопотамия – это одна сплошная равнина… Вот он и уважил жену, чтобы она чувствовала себя во дворце, как дома.

Перед понтонным мостом флотилия из куф свернула от главного русла в канал Либильхегалла. К городским стенам по обеим сторонам канала примыкали причалы с пришвартованными кораблями.

Геродот жадно всматривался в портовую сутолоку, угадывая знакомые до боли в сердце сюжеты. Все происходящее напомнило ему родную галикарнасскую гавань.

Вот груженные товарами подводы на ослиной тяге со скрипом катятся по бутовой мостовой. А там вдоль стен стоят в ожидании арендаторов порожние телеги. Возницы от скуки грызут сухую рыбу.

Мореходы ставят или сворачивают парус. Ругается на растяп подручных келейст. Моряки с рук на руки передают амфоры – бережно, словно ребенка. Хозяин товара хмуро следит за работой грузчиков.

Стайки поденщиков бродят от корабля к кораблю в надежде на найм. Торговцы спорят, не поделив подводу. Родственники провожают в первый рейс молодого парня. Девушка с выпяченным животом повисла на шее не то мужа, не то любовника…

Купцы флотилии выбрали общего представителя, который тут же отправился на поиски начальника порта. Когда разрешение на швартовку было получено, а все необходимые взносы и пошлины уплачены, началась разгрузка.

От причалов к складам Старого города потянулись вереницы нагруженных тюками и корзинами повозок, грузчиков, ослов. Купцы вышагивали рядом с вьючными животными, в уме подсчитывая барыши от продажи своего груза.

Разместив товары на полках склада, компания торговцев разошлась, кто куда. Одни поспешили в гости к родственникам или друзьям. Другие сразу послали подвернувшегося письмоносца к деловому партнеру с извещением о прибытии. Третьи отправились искать приличный постой.

Феогитон, Гелика и Геродот заняли съемный домик с флигелем в северной части Вавилона, в квартале Куллаб рядом с улицей бога Сина. Заплатили за неделю вперед.

Кожевник объяснил, что улица бога Сина пересекает улицу бога Мардука, которая соединяет восточные ворота Гишшу со священным участком Эсагила. Так что отсюда недалеко и до складов, и до центра города.

Единственное неудобство – близость порта. А это значит, что с наступлением темноты по кварталу Куллаб в одиночку передвигаться будет небезопасно.

Расположившись в своей комнате, Геродот не удержался, достал из котомки палетку Мнемхотепа и чистый папирусный свиток.

Начал сосредоточенно писать: «…После завоевания всего [азиатского] материка Кир обратился против ассирийцев. В Ассирии есть много и других больших городов, но самым знаменитым и наиболее могущественным городом, где у ассирийцев после разрушения Нине находился царский дворец, был Вавилон. Построен Вавилон вот как. Лежит он на обширной равнине, образуя четырехугольник, каждая сторона которого сто двадцать стадий длины. Окружность всех четырех сторон города составляет четыреста восемьдесят стадий. Вавилон был не только очень большим городом, но и самым красивым из всех городов, которые я знаю. Прежде всего город окружен глубоким, широким и полным водой рвом, затем идет стена шириной в пятьдесят царских локтей, а высотой в двести. Царский же локоть на три пальца больше обыкновенного…»

Портовые трущобы ночью не спали.

Заправленные раданаком лампы освещали проулки желтыми всполохами. Запах горящей нефти смешивался с вонью нечистот, прогорклого кунжутного масла, гниющей рыбьей требухи.

Жирные крысы лениво шастали по кучам отбросов. Над лачугами голытьбы летучие мыши беспорядочно чертили лилово-черное небо. Пьяно орали матросы. Хрипло хохотали уличные порнаи. Где-то надрывалась мелодичным плачем самбика. Флейта вторила ей тонкими всхлипами.

В притоне жулье бросало кости.

Рядом с мужчинами – бородатыми, сплошь татуированными, с иссеченной шрамами кожей и жестким взглядом – сидели полуголые женщины.

Чем старше и потасканней казалась воровская подруга, тем больше на ней было дешевых побрякушек: ниток стеклянного бисера, медных колец, проволочных браслетов.

Пожилая ханщица подливала в кружки братвы сикеру. На циновках в темном углу беглый раб с клеймом во всю щеку насиловал пьяную девчонку. Оба натужно сопели, а девчонка еще и беззлобно, слабым голосом ругалась: «Сука! Хватит уже… Ты мне все натер…»

Когда двое головорезов завели в лачугу незнакомого человека в бедуинской куфии, шайка прервала игру.

– Кто такой? – спросил верзила с изрытым оспой лицом, ощерив не то дружелюбно, не то насмешливо щербатый рот.

– Привет тебе от Одноухого.

– А… Ты из Описа… Назовись.

– Арраби… А ты Хашдайя?

Верзила проскрипел коротким уверенным смешком:

– С утра был… Надо чего?

– Человека найти.

– Что плохого сделал людям?

Бедуин коротко рассказал о том, что произошло на Базарной площади два дня назад.

– Мне какая выгода?

– Он с купцами приплыл… Если его найдем, то и купцов тоже… Дальше сам знаешь.

– Так они деньги уже тамкару сдали на хранение.

– А если нет? Они тут закупаться будут… Я слышал, как один из них обещал привезти в Опис слоновую кость.

– В общем так… – принял решение Хашдайя. – Мои парни за просто так по Вавилону бегать не будут… Сейчас дашь десять «лучников». Когда возьмешь хабар, треть принесешь мне… Понял?

Арраби молча кивнул. Потом достал из-за пояса кошель. Отсчитав десять потертых серебряных сиклей, на аверсе которых опустившийся на одно колено бородатый царь сжимал в левой руке натянутый лук, сунул кошель обратно.

Верзила бросил монеты на кошму:

– Мы тебе его покажем… А дальше сам.

Арраби снова кивнул, что тут скажешь. И принялся описывать внешность фортегесия…

Текли первые осенние дни. Пока Феогитон с дочерью проводили деловые переговоры на Базарной площади, Геродот бродил по городу. Вечером все трое собирались в обеденном зале, чтобы обменяться впечатлениями.

Галикарнасец взахлеб рассказывал друзьям о храмах и дворцах, которые ему удалось увидеть.

Но в его описаниях часто проскальзывали нотки досады:

– Ходил я, ходил по теменосу Эсагилы… Три раза обошел вокруг храма, все как следует рассмотрел, а внутрь попасть не могу. Жрецам деньги совал, так они ни в какую – даже слушать не хотят. Правда, я несильно настаивал, все-таки святотатство. Зачем им это надо… Потом хотел на крепостную стену подняться – так стража не пускает. Боевой ход, говорят, нечего тут чужеземцам делать… Иди, мол, отсюда по-хорошему, не нарывайся, а то командиру гарнизона сдадим… А самую странную картину я наблюдал возле ворот Иштар. Вся площадь перед воротами была усыпана сидящими прямо на квадрах женщинами. Будто стая скворцов накрыла жнивье… По рядам ходили мужчины, брали то одну, то другую за руку и уводили куда-то через ворота… Кто бы мне объяснил…

– Я объясню, – криво усмехнулся Феогитон. – Я знаю.

Гелика густо покраснела.

Вечером Геродот записал: «…Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться [за деньги] чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойным смешиваться с [толпой] остальных женщин. Они приезжают в закрытых подводах в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят, другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: „Призываю тебя на служение богине Милитте!“ Милиттой же ассирийцы называют Афродиту. Плата может быть сколь угодно малой. Отказываться брать деньги женщине не дозволено, так как деньги эти священные. Девушка должна идти без отказа за первым человеком, кто бросил ей деньги. После соития, исполнив священный долг богине, она уходит домой и затем уже ни за какие деньги не овладеешь ею вторично. Красавицы и статные девушки скоро уходят домой, а безобразным приходится долго ждать, пока они смогут выполнить обычай. И действительно, иные должны оставаться в святилище даже по три-четыре года. Подобный этому обычай существует также в некоторых местах на Кипре…»

Как-то во время разговора кожевник хлопнул рукой по колену:

– Не переживай… Я тебя с Зопиром, сыном Мегабиза, познакомлю. Парень он что надо, хоть и перс. Дед его прославился, когда персидский шахиншах Дарий штурмовал Вавилон. А дело было так… Однажы в правление Дария Вавилон восстал. Дарий осадил мятежный город, однако долго не мог добиться успеха. На двадцатом месяце осады к нему пришел один из военачальников по имени Зопир и поообещал захватить Вавилон с помощью хитрости. В общем… Он сам себя изуродовал и сдался вавилонянам, будто сбежал от Дария. Вскоре перебежчик сумел войти к ним в доверие и получил высокую должность. Но однажды ночью Зопир тайно открыл ворота города персам. Вот этот самый Зопир и был дедом моего Зопира. У них в роду всех мужчин называют то Зопиром, то Мегабизом…

Феогитон взял с подноса смокву и надкусил мягкий синий плод.

Потом продолжил:

– Для чего я тебе это рассказываю… С тех самых пор род Зопира пользуется огромным уважением при дворе персидских шахиншахов. В Вавилоне для его потомков нет закрытых дверей. Уверен, что мой Зопир был везде, куда мирян не пускают. Поговори с ним… Он может тебе много чего интересного рассказать про Вавилон. Давай завтра к нему в гости сходим, в полдень… В это время знать всегда отдыхает от зноя.

Зопир жил в престижном квартале Внутреннего города, который граничил с северной стороной священного участка Эсагила. Огромный дом стоял на отшибе в центре пустыря.

Казалось, окружавшие его особняки знати не осмеливаются придвинуться к нему вплотную. Ощущение покинутости и обреченности усиливалось глухими стенами и башнями. А легкомысленная зелень пальмовых деревьев лишь подчеркивала мрачное уединение дома. Чуть дальше раскинулся фруктовый сад с прудом, будто и не отсюда вовсе.

Привратник провел друзей под арку до выложенного булыжником четырехугольного светового двора. По дороге Геродот с хрустом раздавил сандалией скорпиона.

Плавящий полуденный жар сменился блаженной прохладой. Стены двора казались настолько высокими, что галикарнасец почувствовал себя на дне глиняного колодца. Мокрый от пота хитон прятно холодил кожу на спине.

Нимфей в виде поднявшего хобот слона выдувал в бассейн прозрачную струю воды. Густая, как патока, тень накрыла привязанных за кольца в стене ослов. На освещенной стороне двора раб в набедренной повязке поливал цветы в горшках из лейки.

Невысокий мужчина лет пятидесяти встретил гостей у северного входа. Пока Феогитон и Зопир обнимались, Геродот с интересом разглядывал внука легендарного покорителя Вавилона.

Внешность хозяина дома показалась Геродоту противоречивой. В то время как сухощавость тела говорила об аристократическом аскетизме в питании, высокие залысины словно кричали о склонности к излишествам и пороку.

Намасленная борода Зопира черными с проседью кольцами спускалась на грудь. Точь-в-точь как на барельефах Ниневии. Лоб был изрезан морщинами, под глазами темнели мешки. При этом взгляд перса искрился жизнелюбием. Он смотрел на галикарнасца внимательно и умно.

Геродот никак не мог отделаться от ощущения, что уже где-то видел этого человека. Пока не вспомнил: «Точно!.. Храм Нинурты в Ниневии… Инкубация…»

Вскоре гости шли сквозь анфиладу комнат.

Геродота поразило обилие деревянной мебели в доме: шкафы, стулья, столы, сундуки… Видно, что дерево дорогое – кипарис, пихта, бук, самшит… Деревянные решетки вытяжек под потолочными балками беззвучно дышали речным воздухом.

Слуги безликими тенями скользили по коридорам. Над курильницами поднимался сладковатый дым благовоний. Вдоль стен тянулись глинобитные суфы, покурытые коврами тонкой ручной работы.

На фризах вдоль стен распускались пальметты и цветы лотоса. Грифоны с человеческими головами на коврах поворачивались к гостям точеным профилем. С потолочных балок скалились львиные пасти.

Зопир только раз остановился перед мраморным бюстом человека без губ, носа и ушей.

– Дед! – гордо заявил перс.

Геродот ахнул про себя: «Так вот какой ценой предок нынешнего хозяина дома добился славы!»

Потом спросил:

– А где он похоронен?

– Здесь, – ответил Зопир.

– Где именно? – решил уточнить галикарнасец.

Зопир для убедительности топнул ногой:

– Вот прямо здесь и похоронен… Под глинобитным полом. У нас так принято.

В просторной ападане хозяин предложил гостям сесть на толстый ворсистый ковер. Рабы принесли подносы с фруктами и охлажденные кувшины. Вино наливали в серебрянные канфары.

Знакомство оказалось успешным. Геродот рассказывал Феогитону и Зопиру о своих странствиях. Ниневийский яван смешил друзей байками про походные несуразности.

Гелика и Зопир говорили мало, в основном слушали. Девушка из скромности, хозяин дома – чтобы показать уважение к гостям. Разговор протекал в непринужденной атмосфере, хотя Геродоту понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к чопорности перса.

Вскоре он убедился в том, что хозяин не имеет намерения показать свое превосходство над менее знатными гостями, не пытается их унизить или поставить в неудобное положение. Поэтому решил для себя не обращать на театральные манеры перса внимания, а просто извлекать из разговора максимальную пользу.

На прощанье Зопир пригласил галикарнасца приходить запросто.

Геродот воспользовался радушием хозяина уже на следующий день. На этот раз он пришел один. И не пожалел, так как Зопир, свободно изъяснявшийся на койнэ, оказался настоящей кладезью знаний не только о Персиде, но и о Вавилоне.

Благодаря близости ко двору последних вавилонских царей, род Зопира получал выгодные подряды на строительные работы. Поэтому перс со знанием дела говорил об устройстве рва и возведении крепостных стен, описывал планировку города, делился ремесленными хитростями.

Зопир не скрывал того, что получает огромную ренту с подаренных шахиншахом Дарием земель, которыми его род владеет уже семьдесят лет. Только деньги не хранит дома, а отдает в рост тамкарам или вкладывает в подряды.

На вопрос, почему он до сих пор не женился, перс честно ответил:

– А зачем… Я мальчиков люблю.

Вернувшись в Куллаб, Геродот, даже не поужинав, приступил к записям: «…Здесь я должен рассказать, куда употребили землю, вынутую из рва, и как была возведена стена. Лишь только выкопали ров, то взятую оттуда землю стали употреблять для выделки кирпича. Изготовив достаточное количество сырых кирпичей, обжигали их в печах. Вместо цемента строители пользовались горячим асфальтом и через каждые тридцать рядов кирпича закладывали между камнями камышовые плетенки. Сначала таким образом укрепили края рва, а затем и саму стену. На верху стены по краям возвели по две одноэтажные башни, стоявшие друг против друга. Между башнями оставалось пространство, достаточное для проезда четверки лошадей. Кругом на стене находилось сто ворот целиком из меди (в том числе их косяки и притолоки). Есть и другой город в восьми днях пути от Вавилона по имени Ис. Там протекает небольшая река также под названием Ис. Впадает она в реку Евфрат. Эта-то река Ис выносит своим течением комочки асфальта. Отсюда и был доставлен асфальт для постройки вавилонской стены. Таким-то образом были возведены стены Вавилона. Город же состоит из двух частей. Через него протекает река по имени Евфрат, берущая начало в Армении. Эта большая, глубокая и быстрая река впадает в Красное море[122]. По обеим сторонам реки стена, изгибаясь, доходит до самой реки, а отсюда по обоим берегам идет стена из обожженных кирпичей. Город же сам состоит сплошь из трех- и четырехэтажных домов и пересечен прямыми улицами, идущими частью вдоль, а частью поперек реки. На каждой поперечной улице в стене вдоль реки было столько же маленьких ворот, сколько и самих улиц. Ворота эти были также медные и вели к самой реке…»

Встречи галикарнасца и перса теперь происходили ежедневно. С утра Геродот бродил по городу один или вместе с Геликой, а после полудня шел к своему новому другу.

Когда он звал ниневийку с собой в гости, она вздыхала и вежливо отказывалась, ссылаясь на необходимость ухаживать за отцом. Приятное времяпрепровождение, по ее словам, конечно, затягивает, однако дочерний долг никто не отменял.

При этом она смотрела на Геродота странным взглядом. Будто говорила одно, а думала совершенно другое. В этом взгляде Геродот читал затаенную грусть, сожаление, даже плохо скрываемое волнение… Но не настаивал, пусть ниневийка решает сама.

В другой раз Зопир рассказал гостю о священном участке храма Мардука, который вавилоняне именуют Эсагилой. По-эллински это древнее название означает: «Дом, в котором поднимают голову». Там бог и проживает вместе со своим обширным семейством.

По словам Зопира, верховным богом Вавилонии считается Бэл, для которого вавилоняне возвели зиккурат Этеменанки, что на древнем языке «черноголовых» означает: «Дом краеугольного камня неба и земли».

Геродот с изумлением узнал, что на самом деле в этом зиккурате не семь, а восемь ярусов. Восьмой ярус, который носит название «Кигаллу», находится под землей.

Цифра «восемь», как оказалось, вообще сопутствует Вавилону во многом. Помимо восьми этажей главного храма Вавилонии в стенах города есть восемь священных ворот, от которых отходит столько же широких проспектов, а мост, соединяющий Старый город с Новым городом, покоится на восьми каменных быках.

– Зачем нужен подземный ярус? – спросил галикарнасец.

– Для придания прочности всей конструкции. Чтобы она не просела со временем… Еще царь Навуходоносор говорил моему отцу: «Фундамент долговечного здания должен покоиться на груди подземного мира».

– А что находится в постройке на верхнем ярусе зиккурата Эсагила?

– Храм Мардука… Вавилоняне называют его Домом Мардука. Бог появляется там время от времени. Для удобства ему всегда готовы кровать с мягкой периной и золотой стол, на котором выложены свежие яства… Ночью в храм поднимается жрица, с которой он проводит время.

Геродот едва заметно улыбнулся, потому что в любовную связь Мардука с земной женщиной ему верилось с трудом. Однако, поразмыслив, он решил: почему бы и нет? Египтянка Тасуэи рассказывала ему подобную историю об Амоне Фиванском. Да и в Ликийских Патарах пифия, по слухам, оставалась в храме с Аполлоном на ночь.

А взять Зевса! Его не только богини привлекали… В образе лебедя Громовержец соблазнил Леду, жену спартанского царя Тиндарея. На Данаю, дочь аргосского царя Акрисия, пролился золотым дождем. Любви Алкмены, жены тиринфского царя Амфитриона, добился, приняв облик ее мужа. Европу, дочь Феникса, царя Тира Финикийского, просто похитил, обернувшись быком.

Рассказанная Зопиром история о правлении царицы Нитокрис галикарнасца просто покорила. Какие игры и прогулки… Мудрая женщина большую часть своего времени посвящала укреплению Вавилона.

По ее приказу были сооружены каменные набережные. Прочный мост соединил оба берега в пределах города. А искусственный канал Паллукат сделал русло Евфрата настолько извилистым, что торговые караваны мидян теперь долго петляли, прежде чем выйти к городу. Так царица ставила на место надменных восточных соседей.

Похоронить себя Нитокрис завещала в гробнице над городскими воротами. Надпись на могильной плите сообщала, что в гробнице находятся сокровища, при этом царица запрещает кому бы то ни было ее вскрывать.

Щахиншаха Дария предупреждение не остановило, однако вместо золота его ожидала другая надпись, в которой Нитокрис высмеивала незадачливого грабителя.

Зопир рассказал Геродоту и о святилище Нухар в южной части священного участка перед храмом Эсагила, где находятся алтари бога Мардука, его супруги – богини благополучных родов Царпаниту и их сына – бога письменности Набу.

Перс даже назвал стоимость всех золотых изделий, которыми когда-то было украшено святилище – восемьсот талантов. Затем он повторил уже слышанную галикарнасцем от Перикла историю о том, как Дарий не осмелился поднять руку на золотую статую Мардука высотой в двенадцать локтей. А его сын Ксеркс похитил ее и увез в Персеполь.

Зопир говорил о поступке шахиншаха с сожалением, явно не одобряя его. Причем не стеснялся в выражениях. Именно в этот момент Геродоту впервые пришла мысль о том, что перс может быть полезен ему не только как знаток вавилонских древностей.

Поэтому он решил ковать железо, пока горячо.

В один из дней осеннего месяца ташриту[123] Геродот сидел на ковре в ападане особняка Зопира, потягивая из канфара финиковое вино. Друзья, по обыкновению, беседовали.

За время, проведенное в этом гостеприимном доме, галикарнасец успел настолько изучить ковровые сюжеты, что легко мог воспроизвести их по памяти.

Вон там охотники гонят лань. А здесь, среди фруктовых деревьев, на ветвях которых сидят птицы, и россыпи диковинных цветов возвышается царский дворец. Царь побеждает соперника в битве, чтобы потом отвести его на цепи в крепость. По кромке ковра бежит узор из восточных огурцов.

– Что ты знаешь о том, как Дарий, сын Гистаспа, пришел к власти? – спросил Зопир.

Геродот в задумчивости поскреб щеку:

– В общих чертах… Еще подростком прочитал свиток в библиотеке Лигдамида. Потом купцы, которые ходили по Царской дороге через Бехистунские горы до Экбатаны, пересказали мне надпись, вырубленную на одной из скал.

– Есть такая… – довольно согласился Зопир.

– Откуда ты знаешь? – провокационным тоном поинтересовался галикарнасец. – Ты же вырос в Вавилоне.

Зопир усмехнулся:

– Нет… Отец меня еще в детском возрасте отправил к дяде в Экбатану. На пехлеви «Хамадан»… Несколько лет я провел в Мидии. Учился ездить верхом, стрелять из лука, охотиться… В общем, всему, что должен уметь персидский пахлаван. По-вашему – «богатырь». Обратно вернулся уже юношей… Так что по Большой Хорасанской дороге я прошел дважды. Через Кангавар, Бехистун, Керманшах, Халман, Загросские ворота… Правда, богатыря из меня не получилось.

Он широко улыбнулся.

Геродот из вежливости тоже улыбнулся, потом четко изложил суть события:

– Дарий расправился с магом, выдававшим себя за тайно убитого младшего брата шахиншаха Камбиса – Бардию.

Зопир, который после выпитого пришел в веселое расположение духа, теперь мастерски пародировал деревенского балагура:

– Все верно… Этого самозванца на самом деле звали Гаумата… Так вот… Перед смертью Камбис сознался своим царедворцам в убийстве Бардии и предупредил, чтобы они не доверяли никому, кто назовется этим именем. Одни поверили, другие – нет… Как бы то ни было, Гаумата стал шахиншахом. Однако слухи о том, что он не тот, за кого себя выдает, не утихали… Тогда царедворцы решили раз и навсегда разобраться в этой тайне. Они приказали одной из жен Бардии – Федиме, дочери Отана – ночью ощупать голову мужа. Всем было известно, что Камбис отрезал Гаумате уши за какой-то там проступок. По-другому обнаружить увечье у них бы не получилось, так как Бардия носил длинные волосы. Заговорщики рассудили просто: если у шахиншаха уши на месте, значит, он настоящий Бардия, а если нет – самозванец Гаумата…

Увидев сомнение на лице собеседника, Зопир с подкупающей улыбкой спросил:

– Не веришь? Ну, это твое дело, как хочешь… Только дослушай до конца.

– Ладно, – ухмыляясь, согласился Геродот.

Перс заговорил так, будто пугал ребенка – делая страшные глаза и разводя руки в стороны:

– И что ты думаешь… Ушей не оказалось. Тогда Отан срочно собрал друзей на совет. Семеро заговорщиков постановили убить поддельного Бардию… И вот они ворвались во дворец, расшвыривая по дороге стражу. Всем мидийским магам, которые попадались им на пути в царские покои, персы отрубали голову… Среди казненных оказался и Гаумата.

Геродота удивила эта перемена в новом друге. Оказывается, Зопир умел вести себя непринужденно и впечатляюще.

«Скорее всего, этому персу просто не хватает общения, – решил галикарнасец. – Сидит сиднем в своем родовом гнезде. Друзей нет, любимой женщины нет… Одни слуги и случайные любовники. А под ногами трупы предков. Дом на отшибе. Не с кем даже поговорить… Тоска… Ну, ничего, я его расшевелю».

Друзья допили вино из ольпы.

Зопир, прекратив комедийную игру, теперь говорил спокойно и продуманно:

– После этого заговорщики стали решать, какой способ правления был бы наиболее предпочтительным… Первым высказался Отан, сын Фарнаспа. Вещи он говорил невероятные, да еще и с азартом. Однако соратники слушали, не перебивая. Так вот… По его мнению, всю полноту власти надо передать в руки народа…

Зопир на мгновение потерял свою невозмутимость.

Его глаза возбужденно заблестели:

– Ты можешь себе такое представить? Это предложил потомственный аристократ, царедворец, собственник земель, хозяин сотен рабов… Он и про своеволие упомянул, и про массовые казни… Заявил, что, если ничего не менять, так и дальше будет, потому что единоличная власть даже благородного человека может превратить в подонка… В общем, когда высочайшего положения добивается одиночка, такого ничто не остановит от нарушения древних законов. Для него обычным делом станут насилие над женщинами, казни без суда и следствия, грабеж подданных… Зато власть народа будет по-настоящему справедливой, ведь жители страны управляют государством через своих представителей… Как тебе это?

Геродот задумчиво покачал головой:

– Ты знаешь, афинский полис управляется именно так, как описывал Отан. Однако в Элладе народовластие часто сменялось тиранией… Фидон Аргосский залил кровью Пелопоннес. Феоген Мегарский вырезал принадлежавший знати скот. Клисфен Сикионский разрушил Кирру. Периандр Коринфский истребил поголовно всех своих политических противников вместе с семьями, да и свою семью не пощадил – жену убил, сына выгнал из дома… Правда, среди них были настоящие умницы. Взять того же Писистрата Афинского, например… Да – пройдоха, но какой при этом отличный хозяйственник был… А при Поликрате Самосском Самос стал самым сильным полисом на Кикладах.

Друзья еще выпили.

Закусив сыром с зеленью, Зопир снова заговорил:

– Потом слово взял мой прадед Мегабиз… Он решительно высказался против власти народа. По его мнению, чернь всегда ведет себя разнузданно. Простые люди не обучены грамоте, подвержены низменным порокам, лишены благородства и доблести… Поэтому господство необузданной толпы ничем не лучше владычества высокомерного тирана. Такая власть подобна весеннему половодью – смывает все подряд, и плохое, и хорошее… А когда соратники спросили его, что он предлагает, то Мегабиз обвел рукой товарищей, после чего уверенно заявил: «Правление тесного круга высшей знати!»

Зопир внимательно посмотрел на галикарнасца:

– Что скажешь?

Геродот пожал плечами:

– Все зависит от конкретных людей… Могу привести пример Кимона, которого я хорошо знал. Формально решение принимало Народное собрание, но по факту он управлял государством вместе с олигархами из Совета Ареопага… К демосу Кимон относился по-отечески, как филантроп, но не более того. Был для народа вроде старшего брата или лидера-демагога. В обмен на благодеяния чернь послушно выполняла волю вождя… Никаких новых реформ для облегчения жизни демоса он не ввел. Зато заветы Клисфена свято соблюдал. Да и вообще, в Афинах всегда семьи правили: Писистратиды, Керики, Алкмеониды, Филаиды… Тут вот какое дело… Тирания рано или поздно скатывается к деспотии, а в этом уже нет ничего хорошего.

Закончив мысль, он кивнул Зопиру: давай, я готов слушать дальше.

Перс продолжил:

– А вот что сказал Дарий… Сначала согласился с мнением Мегабиза о народе. Потом заявил, будто среди простых людей всегда найдутся подлецы и душегубы, готовые захватить власть. Поэтому страну может спасти только благородный вождь народа, который казнит мятежников… Власть группы лучших граждан тоже неидеальна, потому что аристократия подвержена ожесточенным распрям. Ссору начинает кто-нибудь из обиженных соправителей. Народ не остается в стороне. Возникают смуты, а от них всего шаг до кровопролития. Чтобы его прекратить, возмутитель спокойствия объявляет себя тираном. Вот и получается: кто остановил резню, тот и герой… А потом Дарий задал собеседникам вопрос: «Персы – свободные люди или нет?» Все шестеро ответили утвердительно. Тогда он спросил: «А кто даровал персам свободу?» Товарищи дружно ответили: единодержавный правитель. Тут он разводит руками и говорит: «Вот видите, народу нужен шах». Потом они проголосовали… Победил Дарий и его сторонники: четверо против троих.

Геродот решительно заметил:

– Что бы там эти аристократы ни говорили, тирания приносит зло. Возьми любой полис в Элладе, ни один из них добровольно не променяет демократию на единоличную власть местного аристократа… Все тираны приходили к власти на мечах наемников или благодаря помощи личной гетерии. Даже Писистрат…

Увидев замешательство на лице собеседника, галикарнасец прервался:

– Извини… Тебе такое слово вряд ли встречалось. Но среди друзей Перикла оно в ходу… Демократия означает «народоправство».

Потом продолжил:

– Тирания – это всегда несправедливость и кровавые преступления. Пусть даже тиран носит маску радетеля народа, но в душе он остается самодуром. Поэтому для людей не может быть ценности выше, чем равноправие.

Геродот уже понял, что у Зопира нет уверенности в том, какая именно форма власти является для него предпочтительной, и решил воспользоваться счастливым случаем.

Он вдруг заулыбался:

– Теперь отвечай быстро и не раздумывая… Что лучше – тирания, демократия или олигархия?

Перс пожал плечами:

– Быстро не могу… Трудно вот так, сразу, ответить… В каждой из них есть свои достоинства и недостатки. Повторяться не буду, но скажу честно – не знаю.

Геродот решил прийти Зопиру на помощь:

– Хорошо… Что для тебя самое главное во власти?

На этот раз перс не колебался:

– Свобода и закон!

Галикарнасец продолжал гнуть свое:

– Ты можешь одним словом сказать, какая власть лучше?

– Нет. – Перс отрицательно замотал головой. – А ты?

– Да… Полис!

– Поясни.

– Это не форма правления, а тип государства, в котором решения принимает народ. И не важно, кто находится у кормила власти – совет граждан или несколько толстосумов… Лишь бы не дураки! Пусть они имеют привилегии, купаются в роскоши, с важным видом принимают послов… Главное, чтобы народ мог свободно изъявлять свою волю… Вот как в Афинах.

Зопир засмеялся:

– Как-то у тебя все шатко получается… Слишком много условий… А кто будет умников выбирать?

Геродот развел руками:

– Боги… И народ.

Зопир фыркнул. Расплывчатое объяснение его явно не устроило. Геродот внимательно посмотрел на собеседника. Дело сделано: перс – на крючке. Его голос зазвучал сдержанно и вкрадчиво.

Так умелый рыбак выводит рыбину удочкой на мелководье, чтобы подцепить сачком:

– Ты многого не понимаешь… Мне кажется, тебе нужно побывать в Афинах… Пока своими глазами не увидишь эллинскую демократию в действии, не разберешься.

– Это как? – удивился Зопир. – Кто будет встречать врага с распростертыми объятиями… Меня сразу на цепь посадят.

Галикарнасец с равнодушным видом бросил:

– Я могу сделать так, что не посадят… Более того, еще и наградят.

– За что? – снова удивился перс.

– За помощь. – Геродот высказался тихо, но четко.

Повисло молчание.

Зопир молча смотрел на друга.

Потом заговорил:

– Я хоть и потомственный аристократ, но простому народу сочувствую… Многострадальное население Вавилона сотню лет терпело ассирийский гнет… Потом пришли мы, персы, и все началось сначала. Тяжело смотреть, как вавилоняне мучаются от высоких налогов, трудовых повинностей, постоянного роста цен… Я считаю, что каждый народ должен жить в пределах своей исторической родины. И не лезть в чужие земли… Эллада в этом смысле для меня пример. Эллины воюют только за свою свободу, зато со многими странами ведут торговые дела… Сколько у вас колоний по всей ойкумене – в Малой Азии, Фракии, Италии, Египте, Скифии… Я бы многое отдал, чтобы оказаться в Афинах…

И вдруг спросил:

– Ты джасус?

– Вообще-то фортегесий, – с деланым равнодушием ответил Геродот, хотя внутри у него все дрожало. – Но меня многое интересует.

Зопир хрустнул пальцами:

– Мне можешь доверять, я тебя не выдам… Ты о какой помощи говорил?

Геродот наклонился вперед. Разговор начинался секретный. Поэтому он приложил палец к губам, а другой рукой обвел комнату. Зопир вскочил и, подойдя к двери, рывком отворил ее.

За ней никого не оказалось. Коридор в обоих направлениях тоже был пустым. Лишь статуи предков надменно смотрели перед собой бесцветными мраморными глазами. Тогда он вернулся на место.

Геродот начал развивать тему:

– Мне нужно знать все о гарнизоне Вавилона… Число воинов, виды вооружения, сколько голов в табуне, как часто меняется стража на стенах крепости, где находятся армейские эмпории, что в них хранится…

Зопир задумался.

Потом с сомнением произнес:

– У меня много знакомых среди офицеров. Есть и такие, кто недоволен жалованьем… В общем, потребуется много денег на подкуп тех, кто захочет говорить. Но доходы от земель я отдаю в рост тамкарам. Выплата ссудного процента теперь будет только весной – в месяце нисану… Хотя…

Он вдруг поднялся, чтобы снять со стола шкатулку. Открыв отделанную перламутром крышку, достал из нее глиняную табличку. Повернул ее исписанной стороной к свету лампы. Геродот увидел ряды клинописных строчек.

Зопир ввел друга в курс дела:

– Двести лет тому назад ассирийский царь Ашшурбанапал захватил города Сусы в Эламе и Шапибель в царстве Гамбулу. Награбленное серебро осело в царской казне. Впоследствии Ашшурбанапал этими деньгами пытался купить верность халдейский князей. Он приблизил к себе одного из них – Набубэлшумате… Однако Набубэлшумате сбежал в Элам, обманом направив отряд из тысячи ассирийских пехотинцев, которых ему выделил для охраны Ашшурбанапал, в нужную ему сторону… Это донесение писца отряда в штаб армии. В нем говорится о том, что ему вместе с товарищем удалось под покровом ночи зарезать часового и уехать на подводе. Сундук с серебром Набубэлшумате они спрятали в подземелье, опасаясь грабителей…

– Откуда у тебя этот документ? – с интересом перебил перса Геродот.

– Царь Навуходоносор привез его из захваченной Ниневии вместе с другими табличками библиотеки Ашшурбанапала. Потом они достались моему деду Зопиру. От него перешли к отцу, а от отца ко мне… Я на донесение отрядного писца случайно наткнулся, когда разбирал домашнюю библиотеку… У меня как-то руки не доходили разыскать клад… Да и не было уверенности в том, что сундук все еще спрятан… А теперь это серебро было бы очень кстати.

– Так ведь почти сто лет прошло… Его уже, наверное, давно достали, – с сомнением в голосе протянул Геродот.

Зопир усмехнулся:

– То-то и оно, что не достали. Есть еще одна табличка, в которой штабной писец сообщает о казни отрядного писца и его подельника. Раби амурри, по вашему «стратег», им не поверил, решил, что они водят его за нос. Деньги, мол, давно потрачены, а никакого сундука в описанном тайнике не было и нет… Она завалялась где-то на полке в другой комнате… Потом найду.

– Так мы с тобой теперь кладоискатели? – улыбнулся галикарнасец.

– А то! – хохотнул перс.

Друзья обнялись…

Перед сном Геродот снова приступил к записям: «…Одеяние же у вавилонян вот какое. [На теле] вавилонянин носит льняной хитон, доходящий до ног, а поверх – другой шерстяной. Затем поверх накидывает еще тонкую белую хланиду. Обувь у них – общепринятая [в этой стране], похожая на беотийские сапоги. Отпуская длинные волосы, вавилоняне повязывают на голове тюрбаны и все тело умащают миррой. У всякого вавилонянина есть перстень с печатью и посох искусной работы. На каждом посохе вырезаны яблоко, роза, лилия, орел или что-либо подобное. Носить посох без такого изображения у них не принято. Таково внешнее обличье вавилонян, а о нравах и обычаях их я расскажу вот что…»

452-й год до н. э.

Вавилон

Наконец вавилонское ворье привело Арраби к дому Зопира.

Никто не разбирается в человеческой душе лучше, чем закоренелый и циничный злодей. Первым делом бедуин проследил за одним из слуг до базара. Дождавшись, когда тот расплатится и нагрузит покупками носильщика, он подбросил к ногам халдея кошелек.

Потом поднял его, чтобы якобы из добрых побуждений вернуть хозяину. Слуга, как и надеялся бедуин, от неожиданности начал отпираться. Арраби не стал ждать, когда растерянность жертвы сменится трезвым расчетом, а предложил поделить находку поровну.

Применение дармовым деньгам нашлось быстро. Слуга отправил носильщика с ношей домой, после чего счастливые обладатели нескольких серебряных сиклей двинулись в ближайшую харчевню.

После первого кувшина сикеры халдея развезло. Он начал похваляться службой у богатого и всем известного в Вавилоне хозяина. Бедуин поддакивал, подливал, внимательно слушал. Вскоре он уже знал главное: к Зопиру почти каждый день приходит какой-то эллин, назвавшийся афинским фортегесием.

– А зовут его Гори… Гари… Гери… – Слуга шевелил губами, вспоминая имя.

Вспомнив, выпалил:

– Геродот!

На втором кувшине слуга проговорился о том, что ему удалось подслушать, как хозяин с гостем обсуждали поездку в степь за Кутой. Он мог неправильно расслышать, но речь вроде бы шла о кладе.

«Клад? – мысленно воскликнул бедуин. – То, что надо! Забрать себе выкопанное Геродотом сокровище – это куда лучше, чем грабить в многолюдном городе купцов».

Теперь ему не придется выслеживать фортегесия и кожевника по запутанным улочкам Куллаба. Ломать голову, придумывая способ расквитаться с обоими так, чтобы не попасться самому. Потом еще и грабить других купцов ради хабара, треть от которого заберет себе Хашдайя.

Арраби дни напролет караулил кладоискателей, прячась среди фруктовых деревьев. Привязанный к яблоне осел был нагружен мотком веревки, кайлом, бурдюком с иппакой и несколькими пустыми мешками из грубой рогожи.

На третий день, утром, из особняка выехали два человека. В одном из них Арраби сразу узнал фортегесия. Другой, судя по описаниям слуги, был хозяином дома – Зопиром.

Отпустив обоих на приличное расстояние, но не настолько далеко, чтобы они безнадежно смешались с толпой, бедуин двинулся следом. Вскоре проулки квартала богачей вывели его к проспекту Айбуршабум…

Базарное половодье разбилось о распахнутые створки ворот Мардука. За стеной Навуходоносора к востоку потянулась прямая, как стрела, дорога на Куту.

Кладоискатели пересекли Кутийский канал по мосту на тарасах, после чего направились через предместья к восточному рукаву Евфрата. Ровная вымостка позволяла большим колесам арбы хрустеть железными ободьями по гравию без колченогой раскачки.

Сидя на облучке подводы, Геродот вертел головой – замечал, как на пойменных низинах Месопотамии рабочая осень вступает в свои права. Зопир нахлестывал пару ослов.

В арбе лежали прямоугольный ворот, моток веревки из пальмового волокна, пара мотыг, несколько связок измазанной в битуме щепы, да сьестные припасы на десять дней.

Замотанная мокрыми тряпками ольпа с водой хранилась под ворохом сена, чтобы не нагреваться на солнце. Перс также захватил флягу с уксусом на случай, если придется набирать воду из арыка.

Зопир решил, что они управятся вдвоем. Домаших рабов к такому тонкому делу привлекать нельзя. Увидев вытащенное на поверхность сокровище, они могут взбунтоваться. А если кроме Зопира еще и Геродоту придется спускаться в шурф, то оставлять у ворота рабов без присмотра точно нельзя.

По обеим сторонам дороги крестьяне ворошили жирную илистую землю. Бедняки в одиночку вгрызались в почву мотыгами или нарезали пласты легкой сохой на ослиной тяге. А то и сами впрягались в постромки.

Те, кто побогаче, выгоняли на поле воловьи пары, которые тащили за собой тяжелую соху с железным лемехом. Здесь уже работали гуртом. Погонщик стегал волов, пахарь налегал на деревянную рукоять, сеятель засыпал зерно в воронку над рассохой.

Мужчины трудились голыми. Зопир называл всех крестьян одним словом – «шабэ». По виду и не скажешь, кто из них крепостной, свободный землепашец, храмовый раб, батрак, арендатор или домашний раб.

По заросшим травой парным делянкам бродил скот под присмотром безбородых пастушков. Сборщики фиников несли полные плодов корзины для отбора на огороженную жердями хацару.

Дети были заняты сбором с земли паданцев. Старухи, вцепившись в отвялые стебли и кисти на пальмах, отрывали их скрюченными пальцами, а потом сваливали в кучу. С раскинувших тяжелые ветви яблонь девушки собирали румяные и хрусткие на откус яблоки.

На огородах придорожных хуторов халдейки по щиколотку в черной грязи высаживали в грядки лук, чеснок, капусту, редис, горчицу… Бегавшие между грядками карапузы весело махали прутьями, расспугивая воробьев.

В Куту Зопир с Геродотом заезжать не стали. Просто обогнули город стороной по Царскому тракту, который заворачивал в землю Субарум. Когда Геродот спросил: «Почему?», перс ответил, что Кута находится под покровительством бога подземного мира Нергала.

В город надо либо на неделю заезжать, чтобы задобрить в храме Эмешлам всех демонов преисподней сразу, либо вообще туда не соваться и не дразнить темные силы. Неглубокое боковое русло Евфрата кладоискатели пересекли по броду.

В день осеннего равноденствия в деревнях появились священные холмы из насыпанных куч зерна или ворохов состриженной овечьей шерсти под навесом.

Зопир объяснил, что такие искусственные холмы символизируют дуг-куг – первохолм творения в водной бездне, на котором выросло перводерево. Кроме того, этот первохолм считается троном бога Энлиля.

«Вообще-то правильнее говорить не Энлиль, а Эллиль, – сказал он. – Или Бэл, то есть „господин“. Это на аккадском языке… Но тебе как чужестранцу, можно».

В один из вечеров Геродот обратил внимание на плясовой хоровод, медленно кружившийся вокруг кучи жита под звуки тростниковой флейты. Причем многие халдеи очень натурально плакали, размазывая слезы по щекам.

Перс просто сказал: «Поминки по злым духам загробного мира Ануннакам». Галикарнасец не стал настаивать на развернутом ответе. В Гадесе эллинов каких только тварей нет. Демоны болезней, старости и разного рода несчастий, а также всевозможные чудовища: кентавры, химеры, гарпии… Наверняка демоны преисподней вавилонян не краше. Так чего тогда спрашивать… Но вот зачем их оплакивать? Опять же – варвары…

На третий день показался Тигр. Здесь уже кладоискателям пришлось нанимать паром. За переправой главная дорога круто взяла влево. Зопир направил арбу по узкоколейке прямо, в сторону Загросских гор.

По дороге друзья говорили, о чем придется. Геродот рассказывал персу об обычаях Эллады. Зопир развлекал эллина историями о том, что ему казалось наиболее примечательным в Вавилонии.

– Как вавилонянки выходят замуж – по любви или по наказу отца? – спросил галикарнасец.

– Ни то и ни другое, – хмыкнул Зопир. – Через аукцион.

И принялся рассказывать.

Вечером при свете костра Геродот записал: «…Самый благоразумный обычай, который, как я знаю, бытует также и у иллирийских энетов, по моему мнению, у них вот какой. Раз в году в каждом селении обычно делали так: созывали всех девушек, достигших брачного возраста, и собирали в одном месте. Их обступали толпы юношей, а глашатай заставлял каждую девушку поодиночке вставать, и начиналась продажа невест. Сначала выставляли на продажу самую красивую девушку из всех. Затем, когда ее продавали за большие деньги, глашатай вызывал другую, следующую после нее по красоте (девушки же продавались в замужество). Очень богатые вавилонские женихи наперебой старались набавлять цену и покупали наиболее красивых девушек. Женихи же из простонародья, которые вовсе не ценили красоту, брали и некрасивых девиц и в придачу деньги. После распродажи самых красивых девушек глашатай велел встать самой безобразной девушке или калеке и предлагал взять ее в жены за наименьшую сумму денег, пока ее кто-нибудь не брал с наименьшим приданым. Деньги же выручались от продажи красивых девушек, и таким образом красавицы выдавали замуж дурнушек и калек. Выдать же замуж свою дочь за кого хочешь не позволялось, а также нельзя было купленную девушку уводить домой без поручителя. И только, если поручитель установит, что купивший девушку действительно желает жить с нею, ее можно было уводить домой. Если же кто не сходился со своей девушкой, то по закону требовалось возвращать деньги. Впрочем, женихам можно было являться и из других селений и покупать себе девушек. Этот прекраснейший обычай теперь у них уже не существует. Зато недавно они нашли другое средство оградить девиц от обиды и не допустить увода их на чужбину [… ] После завоевания страны и разорения ее персами жители лишились своего имущества, и все простые люди из народа были вынуждены по бедности заставлять своих дочерей заниматься развратом…»

Кладоискатели продолжили путь с рассветом.

Вскоре местность стала холмистой. Арыки сюда уже не дотягивались, поэтому пашня уступила место фисташковым садам. Перс довольно заявил, что это им только на руку, так как крестьяне собирают фисташки ночью, когда солнце не выпаривает из листьев едкие эфирные масла. Чем меньше людей будет им встречаться днем, тем лучше.

Однако Зопир обратил внимание на одинокого путника, который ехал за ними на осле от самого Тигра. Он остановил арбу и пошел навстречу навязчивому крестьянину.

Тот говорил спокойно и миролюбиво.

Вернувшись к арбе, перс равнодушно бросил:

– Староста деревни… Просто следит за садом… Я ему сказал, что мы не собираемся воровать его орехи, он и успокоился.

Сопки стали еще выше. Теперь они были покрыты раздробленной солнцем и ветрами каменной россыпью. Фисташковые рощи сменились низкорослыми зарослями маквиса.

Зопир время от времени сверялся с табличкой. Замечал то расколотый молнией древний дуб, то похожий на голову коршуна валун, то бегущий из-под каменной скалы ручей.

К полудню показалась вырубленная в каменистой земле круглая цистерна с водой, от которой в гору цепочкой тянулись похожие на жерла грязевых вулканов земляные кучи.

Зопир огляделся.

Вокруг никого не было. Черная пашня уходила к горизонту. Солнце скатилось с предгорий Загроса и теперь ярилось над поймой Тигра. Полынь серыми усталыми волнами билась о склоны сопок. Сомлевшие клены уже начали багроветь острыми концами зеленых звезд.

– Что это такое? – спросил Геродот, показывая на ближайшую кучу.

– Шурф кяриза, – ответил перс. – Крестьяне долбят породу, пока не доберутся до водоносного слоя. Шурфы нужны для подъема земли и доступа воздуха в штольню. По выкопанному каналу вода устремляется в цистерну, из которой потом орошается поле. Первое право на воду у деревни, которая выкопала кяриз. Остальные пользователи платят этой деревне ежегодный взнос-гулгаллу за возможность поливать свои делянки из цистерны.

Спешившись, перс начал отсчет шурфов. Геродот сначала направлял осла по дну длинной узкой балки. Потом оставил арбу в зарослях тамариска и поднялся по косогору к другу.

Отсчитав пятнадцатый шурф, Зопир остановился:

– Этот!

Кладоискатели осмотрели выбранное место.

В центре кучи зияла дыра шириной в локоть – как раз, чтобы вытащить наполненное землей ведро. Вокруг нее был насыпан рыхлый глиняный круг из выбранной породы.

Казалось, будто какое-то небесное тело пробило склон холма, расшвыряв по нему камни и глину. А потом уже люди расковыряли дыру мотыгами, сваливая все, что смогли вытащить, по сторонам шурфа. Только небесные тела не падают в ряд одно за другим.

Геродот на глаз определил, что до следующего шурфа будет не меньше десяти оргий. Кладоискатели вкопали опоры ворота в землю, для прочности завалив их камнями, после чего намотали на ворот веревку.

– Готов лезть! – твердо заявил Зопир. – Если дерну один раз – уже на дне. Два раза, значит, нашел. Три раза – вытягивай.

Геродот кивнул. Котомку с щепой повесил другу через плечо. Потом поджег факел углями из захваченного с собой горшка. Битум занялся оранжевым пламенем, распространяя вокруг черный вонючий дым.

Обвязав веревку вокруг пояса, Зопир прихватил вместе с горящим факелом одну из мотыг и начал осторожно спускаться в шурф. Сначала просунул ноги, потом втиснул торс. Перед тем, как полностью скрыться в дыре, озорно подмигнул галикарнасцу.

Геродот осторожно травил веревку. Ворот сделал около двадцати оборотов, прежде чем Зопир дернул один раз. Ого! Глубина не меньше пятнадцати оргий.

Галикарнасец замер, все внимание сосредоточив на черной, как зимняя ночь, дыре. В ожидании следующего сигнала он крепко зажал в кулаке веревку. Вот сейчас…

Жестокий удар по затылку свалил его с ног. Когда Геродот очнулся, все плыло у него перед глазами. Все-таки он попытался приподняться на локте. В стороне валялось кайло. По шее с затылка продолжала стекать теплая кровь, отчего ворот хитона задубел. Голова просто раскалывалась от боли.

Геродот застонал, потом попробовал сесть на поджатые ноги. Скосив глаза в сторону, увидел стоявшего напротив солнца человека. Чтобы рассмотреть незнакомца, ему пришлось сузить глаза в щелочки.

Галикарнасец узнал его сразу: «Базарный вор!» Накатило ощущение непоправимой беды. Да что там – просто катастрофы. Он ранен, Зопир в штольне под землей. Теперь они оба во власти помешанного на мести головореза.

После того как бедуин вылил ему на голову ведро воды, Геродот, отфыркиваясь, спросил:

– Что тебе надо?

Тот не ответил, просто ткнул пальцем сначала в грудь галикарнасца, а потом в раззявленную пасть дыры: лезь туда.

– А если внизу ничего нет? – безуспешно пытался завязать разговор Геродот.

Хотя уже понял: вор не говорит на койнэ.

Бедуин прошипел что-то по-арамейски с нажимом. Снова ткнул пальцем в дыру, теперь уже сердито. При этом пальцами другой руки нервно поигрывал костяной рукояткой ножа.

Геродоту не оставалось ничего другого, как смириться с обстоятельствами. Он сейчас слишком слаб, чтобы сопротивляться с помощью кулаков, к тому же противник вооружен.

Галикарнасец обхватил веревку кистями и стопами. Начал медленно спускаться, перебирая руками. На корабле Харисия он не раз карабкался по канату к рею, чтобы расправить парус, после чего вот так же скользил вниз.

На голову сыпались мелкие камешки и комки глины. Торчавшие из стенок шурфа обрезки белых корней неприятно царапали лицо. Пахло сырой землей и битумной гарью. Снизу веяло прохладой.

Когда светлый круг над головой сузился до размера морской кожаной шапочки-кюнэ, он посмотрел вниз. Под ногами разливалось слабое свечение. Слышался звук стремительно текущей воды. Но ничего не было видно.

Геродот продолжал спускаться, пока не ощутил ногами холод подземного потока. Тогда он отпустил веревку. Раздался сильный плеск, и подошвы сандалий уперлись в твердую поверхность. В паре шагов от него по колено в воде стоял Зопир с горящим факелом в руке.

– Зачем ты слез? – напустился на него перс. – Как мы теперь поднимемся наверх?

– Тот староста – вовсе не староста, а вор из Описа, – мрачно сказал Геродот. – Это моя вина… Надо было самому его проверить… Короче, он мне сначала чуть голову не снес кайлом, а потом ножом угрожал. Теперь караулит наверху… Ты нашел клад?

Зопир молча показал на нишу в стене, где стоял небольшой сундук из крепкого дубового дерева. Геродот на глаз определил, что если в нем находится серебро, то не меньше трех талантов… Серьезные деньги!

– Как мы отсюда выберемся? – с отчаяньем в голосе спросил он.

– Так же, как выбрались писец и его товарищ, – невозмутимо ответил перс. – Дойдем по кяризу до цистерны… Правда, придется тащить сундук. Ну, ничего, у него по бокам ручки есть… Тут недалеко, около стадия. Справимся!

Друзья взялись за ручки и с трудом подняли сундук. Холодная сырость клещами сжимала мышцы ног, будто извивающаяся змея взбиралась к груди. Догорающий факел вытягивал язычок пламени к выходу из кяриза.

Из шурфов впереди сочился слабый свет. Но дальше по штольне темнота пожирала даже эти жалкие приметы дня. В глубине подземелья слышался странный неравномерный плеск, будто кто-то шлепает по воде ладонью. Однако разглядеть, что там происходит, не представлялось возможным.

Кладоискатели успели сделать всего с десяток шагов, когда почувствовали, как вода начинает быстро прибывать. Они продолжали идти… И вдруг от неожиданности остановились.

Перед ними возвышалась земляная плотина. Причем она с каждым мгновением увеличивалась в размерах из-за того, что из шурфа сыпались комья глины и камни, перекрывая поток воды.

Обоим стало ясно, что бандит сверху заваливает кяриз. Тогда они бросили сундук и рванулись к плотине. Геродот бешено разгребал землю руками, Зопир вгрызался в нее мотыгой. Уровень воды в подземелье продолжал расти. Вот она уже доходит до груди… Еще немного – и поднимется к горлу.

Вскоре грязная муть бултыхалась под подбородком, лезла в нос, забивала уши. Им приходилось нырять, чтобы вырвать из кучи особенно крупные куски породы. Потом они высовывали голову на поверхность и судорожно глотали воздух. Оба задыхались от напряжения, но рыли и рыли из последних сил в яростной борьбе за жизнь…

Вспотевший и перепачканный глиной Арраби отбросил кайло в сторону. Он был уверен: земли навалено столько, что этим олухам не выбраться. Утонут, как трехдневные щенки в ведре. Или околеют от холода.

А он очень скоро вернется сюда с подельниками Хашдайи. Сообща ватага раскидает завал, поднимет клад из кяриза. Он отдаст вавилонянам треть, как и обещал. Заберет себе остальное… И – в храм Иштар. Денег у него будет столько, что священные блудницы вылижут его с головы до пят.

Бедуин довольно осклабился. Ворот можно и оставить, а вот веревку надо убрать, чтобы у постороннего человека не возникло подозрения, будто воротом недавно пользовались.

Он отвязал веревку, свернул ее кольцами, вытер пот со лба рукавом кетонета, а затем спустился на дно балки. Своего осла привязал за чумбур к брошенной фортегесием арбе, уселся на облучок и дернул постромки. Ослы кладоискателей послушно засеменили по узкоколейке…

Вода с журчаньем устремилась в прокопанное русло, размывая и расширяя стенки плотины. Уровень потока начал спадать. Геродот с Зопиром упали на остатки кучи, раскрыв жадные рты, будто вытащенные на берег рыбины. И никак не могли надышаться.

– Это точно твой бедуин набросал, – уверенно сказал перс. – Сука! Как думаешь, что он будет дальше делать?

Геродот, у которого зуб на зуб не попадал от холода, дрожащим голосом ответил:

– Я бы забрал арбу… В одиночку ему сундук не вытащить. Если он уверен, что мы утонули, то ждать у цистерны не будет, а двинет обратно в Опис. Или откуда он там приперся… Договариваться о помощи со здешними крестьянами ему не с руки. Это опасно, чужак для них – враг… Так что найдет себе подельников и вернется за кладом.

– Ладно… Потащили, – зло сказал Зопир.

И выругался:

– Будь оно неладно!

Друзья снова ухватились за боковые ручки. Остаток пути они одолели почти бегом по сильно обмелевшему кяризу. Вода в цистерне темнилась грязной глубиной. Одноногий шадуф понуро свесил коромысло с ведром на веревке.

Из балки к цистерне спускались ступени. Вот по ним кладоискатели и выбрались наверх. Сняв с себя мокрую одежду, развесили ее для просушки на кустах тамариска. Потом, голые, долго лежали на нагретой солнцем земле, отдыхая и наслаждаясь жарой после стылого подземелья.

От цистерны веяло свежестью, теперь уже приятной. Развороченное сохой поле пахло теплой сыростью. Скворцы расторопно склевывали с земли личинок и дождевых червей. Тревожно посвистывали лишившиеся своих нор после вспашки суслики. Межевые кудурру преданно сторожили границы делянок.

Отдохнув, Геродот отправился на поиски ослов и арбы. А когда не нашел, то вернулся к цистерне.

Зопир с озабоченностью в голосе сказал:

– Слушай, солнце скоро сядет. Надо отсюда убираться, пока крестьяне не пришли за водой…

Потом добавил:

– Нравится тебе или нет, но без крови нам не обойтись.

Геродот веско процедил:

– Понимаю… Тут дело государственной важности. Так что можешь на меня рассчитывать.

Друзья отволокли сундук в гущу маквиса. Потом натянули едва просохшую одежду, засели в кустах и стали ждать.

Сначала приехали сразу три подводы. Крестьяне набрали воды в мехи, после чего двинулись обратно к своим делянкам. До заката им надо еще всей семьей обойти вспаханную, отмотыженную и отбороненную землю, чтобы полить борозды с семенами.

Кладоискатели так и не показались из засады, понимая, что на этот раз ничего не выгорит. Лишь молча переглянулись. Во взгляде обоих читалась досада. Но они были готовы ждать столько, сколько потребуется.

Когда солнце затопило горизонт расплавленной медью, друзьям наконец повезло. К цистерне подъехала повозка с одиноким возницей.

– Храмовый раб-иккару, – со знанием дела сказал Зопир. – По-эллински «пахарь». Видишь, у него на груди клеймо в виде восьмиконечной звезды «каккабтум». Это знак Иштар… Такого не сразу хватятся. Решат, будто он сбежал. Обычное дело на распашке. Работа тяжелая, а вокруг необъятная ширь… Большой соблазн для невольника.

Оба с напускным равнодушием вышли из кустов. Вразвалку, не торопясь, двинулись к цистерне. Начали расходиться. Наливавший в бурдюк воду иккару заметил их не сразу. А когда заметил, то поставил ведро на землю и выпрямился, пытаясь по поведению чужаков угадать их намерения. Не увидев оружия, успокоился.

А зря… Когда до цистерны оставалось несколько шагов, Зопир быстро подхватил с земли камень. Безоружный раб бросился к подводе, но Геродот влетел в него сбоку тараном и сшиб с ног.

Иккару быстро заговорил, испуганно глядя на чужаков. Зопир молча с размаху саданул его в висок. Раб упал и закатил глаза. Пальцы несчастного скребли землю, по телу прошла судорога, а ноги задергались так, будто он плясал на празднике богов плодородия.

Перс бил и бил раба по голове, пока не проломил ему череп. Из выбитого глаза на скулу потекла кровавая слизь. Иккару больше не подавал признаков жизни. Геродот отошел в сторону, его рвало.

– А ты как хотел… – мрачно скривился Зопир, вытирая испачканные в крови руки о кетонет убитого. – Чем сподручно, тем и бил. Ножом было бы легче – и ему, и мне… Так нет его, ножа-то…

Кладоискатели оттащили труп иккару в кусты. Потом вернулись к подводе. В ней оказалось несколь кожаных бурдюков для воды, мотыга и с десяток пустых мешков из рогожи.

Мотыгой Геродот сбил замок с сундука. Откинув крышку, улыбнулся манящему блеску серебряных сиклей. Провел ладонью по россыпи холодного металла. За эти деньги можно купить сведения, которые не под силу собрать никакому разведчику.

– Вот что, – сказал перс, – бурдюк с водой оставим… А вот мешки… Надо в них пересыпать «лучников». В сундуке их везти нельзя, на него будут пялиться все, кому не лень… Не довезем.

– Хорошо бы фиников нарвать, – предложил Геродот. – Навалим в мешки поверх серебра финики, так вообще никто не догадается, что мы на самом деле везем. Ну, собрали плодов, теперь хотим продать, кому какое дело… Нас хоть и двое, но мы в чужой земле. А ради фиников к нам не полезут… Только обратно надо ехать другой дорогой, чтобы на бедуина не напороться.

Зопир хлестнул ослов. Подвода покатилась по балке, мимо темнеющей в сумерках пашни. Пора было заночевать, однако друзьям хотелось убраться как можно дальше от злополучного места, где им сначала пришлось натерпеться страху, а потом еще и замарать руки кровью невинной жертвы.

Арраби били ногами, повалив на землю возле шурфа.

Взбешенный Хашдайя лично пнул его носком сапога несколько раз по почкам. Но убивать не стали. По воровским понятиям, он не обманул банду, а просто подвел.

Пять человек, как идиоты, ехали из Вавилона в такую даль, чтобы ничего не получить взамен бездарно потраченного времени. Опять же двоим из них пришлось спускаться в кяриз. Обратно они вылезли грязные, мокрые и злые. Поэтому пинали бедуина азартнее других.

– Там следы от завала, пустая ниша и брошенная мотыга, – доложил дрожавший от холода бандит.

– А ты что скажешь? – обратился Хашдайя к Арраби.

Тот сплюнул кровь, потом прохрипел:

– Клянусь Иштар – я много земли накидал. Но прорвались твари… Раз ниша есть, значит, в ней что-то было… И труп в кустах у цистерны не просто так валяется. И следы от колес… Они точно увезли клад на телеге. Пусть меня сожрет пустынный лев, если я не прав.

– Так что делать? – обратился верзила к подельникам.

– Где перс живет, мы знаем… Надо зайти и забрать хабар, – сказал бандит с клеймом на щеке.

Остальные согласно закивали головами…

Кладоискатели вернулись в Вавилон на двадцать третий день месяца ташриту, аккурат к празднествам в честь Нинурты. Однако участвовать в них не стали – какое дело персу и эллину до месопотамских богов.

Мешки с серебром друзья вдвоем перенесли в подвал и надежно закрыли в запираемой на замок клети, чтобы исключить доступ к сокровищу домашних рабов. Зопир клятвенно пообещал тратить эти деньги только на подкуп армейских военачальников и высших магистратов сатрапии.

Однако предупредил: дело это небыстрое. Нахрапом, без приглашения в ападану полководца не заявишься. Нужен подход со стороны прислуги. Вот так кропотливо, монета за монетой, человечек за человечком и будет он плести сеть из доверенных лиц, как паук плетет паутину из своей слюны.

Геродот слонялся по Вавилону один или вместе с Геликой. Ниневийка рассказывала новому другу историю города, делилась воспоминаниями, метко и не без иронии описывала встречавшихся им людей. Не стесняясь и не понижая голоса, потому что простой люд Месопотамии не понимал язык эллинов.

Геродот смеялся ее шуткам, сам охотно шутил, и в конце прогулки оба были довольны собой и собеседником. Казалось, в его присутствии ниневийка забывает о своем пропавшем без вести брате.

Галикарнасец все чаще ловил себя на мысли о том, что Гелика приятна ему как женщина. А она будто подталкивала его к этой мысли то внимательным взглядом финиковых глаз, то трепетным взмахом уголков губ, то произнесенным по-девичьи нежно словом.

Город в прямом и переносном смысле наводнили водоносы. Ташриту считался месяцем, когда Владыка ветра, Повелитель вселенной Энлиль раскаивается в своих грехах, совершенных против старых богов Месопотамии. И прежде всего против своего отца – бога неба Лугальдукуга.

Вслед за Энлилем раскаянье охватывало набожных жителей Вавилонии. Каждый из них считал своим долгом пройти ритуальное очищение через омовение. Поэтому у городских нимфеев в эти священные дни было не протолкнуться: освятив бассейн статуэткой Иштар или Мардука, адепты горстями поливали себе макушку.

Водоносы ночевали рядом со Священными воротами Эсагилы, чтобы с восходом солнца набрать из колодца перед алтарем Мардука божественной воды. Потом носились по дворам, продавая ее матронам, которые окропляли себя, детей и немощных родителей.

Возле одного из нимфеев Геродот впервые поцеловал Гелику. Сначала они, поддавшись всеобщему безумию, пригоршнями лили воду друг на друга. Наконец остановились, промокшие и счастливые.

Галикарнасец окинул ниневийку взглядом. Заметил прозрачные капли на ресницах, по-мальчишечьи острые плечи, небольшую налитую грудь под мокрой тканью. Выбившиеся из-под платка завитки волос на висках. Сиреневую тень под подбородком. Тонкую лебединую шею.

Геродот притянул хрупкую, почти невесомую фигурку к себе. А она закрыла глаза в предчувствии того неминуемого, что давно томило ее в девичьих снах. И прижалась к его рту неумелыми губами.

Потом они бродили по Вавилону до заката, рука в руке. Геродот стыдился этого нечаянного поцелуя. Мысленно ругал себя за беспечность. А она, словно чувствуя его настроение, временами бросала на него тот самый – глубокий и испытующий – взгляд. Хотя теперь причина этого взгляда была совсем другой.

Под старым платаном у ворот дома ниневийка сама поцеловала его. Загустевшая тень дерева скрывала пару от посторонних взглядов. Геродот почувствовал, как она неловко пытается просунуть ему в рот язык.

Тогда он крепко прижал ниневийку к себе, стиснул ладонью ее ягодицу и жадно, крепко, по-мужски впился в нижнюю губу. Язык галикарнасца уверенно втиснулся между ее зубами, словно таран триеры между шпангоутами вражеского корабля.

Гелика слабо застонала, но уже через мгновенье отстранилась. Они стояли, молча глядя друг на друга. Взволнованные. Обескураженные случившимся.

– Поздно уже, – тихо сказала ниневийка. – Надо идти… Отец ждет… Волнуется, наверное.

– Хорошо, – неохотно согласился галикарнасец. – Завтра увидимся?

– После полудня… Утром у отца встреча в диаспоре. Он просил меня быть свидетелем при составлении контракта. Спокойной ночи… Только давай сначала я, а потом ты.

Гелика заторопилась к портику. Порыв ветра заиграл подолом ее хитона. Геродот смотрел, как изящный силуэт ниневийки растворяется в качающихся тенях гранатов. Выждав немного, он пошел к своему флигелю.

Утром галикарнасец отправился на рынок невольников. Торговлю военнопленными возле храма Диоскуров на афинском Акрополе он наблюдал не раз. В детстве даже покупал с отцом рабов на агоре Галикарнаса. А вот как это происходит в Месопотамии…

Из рассказов Зопира он уже знал, что никакого особого различия между работорговлей в Элладе и в Месопотамии не существует. Везде раба можно было купить, продать, передать по наследству, отдать в залог, сдать в аренду, посадить на оброк или отпустить на волю.

Разве что эллины законодательно запретили убийство раба, а вавилоняне – нет. Плевать они хотели на жизнь невольника. Была еще одна особенность: рабынь вавилоняне охотно сдавали в храмы для ритуальной проституции.

Доход с узаконенного разврата получал и хозяин, и Жреческая коллегия. Священные блудницы именовались «кадишту», или «иштариту». Храмовой проституцией занимались даже свободные незамужние женщины. Портовых порнай, неважно, гражданка она или рабыня, называли «харимту».

Всех рабов вавилоняне именовали одним общим словом – «амелуту». Рабынь с детьми – «амелнис бити», что на койнэ означало «люди дома». Слуг мужского пола называли «мар бити». Малолетних рабов – «шахирту».

Он узнал также, что после окончания войн с Ассирией жизнь в Вавилонии более-менее наладилась, поэтому мало кто из ее жителей теперь продает сам себя в рабство, чтобы вылезти из нищеты. Должник просто бесплатно работает на кредитора до тех пор, пока не покроет взятую ссуду.

Матери перестали продавать в рабство своих детей. Зато рожденный родителями-рабами ребенок так на всю жизнь рабом и остается. Ну и само собой невольниками становились военнопленные.

У жителей Вавилона не имелось на этот счет национальных предпочтений. Одинаково ценились рабы эламиты, иудеи, финикияне, бактрийцы, гандхарцы, египтяне, эллины…

Зажиточные вавилоняне, так же как и богатые афиняне, владели сотнями рабов, в то время как простые ремесленники всего лишь одним или двумя.

Правда, Зопир пожаловался, что в последнее время цены на рабов поднялись в полтора раза, так как многих военнопленных сатрап Вавилонии направляет на строительство царского дворца в Персеполе.

Переправившись по мосту через канал Либильхегалла, Геродот прошел сквозь квартал Кадингирра. С улицы бога Мардука направился к югу по улице бога Эллиля. Затем пересек улицу бога Забабы и вскоре оказался перед воротами бога Эллиля.

Здесь и располагался невольничий рынок.

Рабы сидели кучками возле своих хозяев. Склонные к побегу бунтари расчесывали раны под железными оковами. Цепи жалобно звенели, когда они отгоняли жирных изумрудных мух от кровоточащих запястий и щиколоток.

Прижимающая к груди младенца рабыня тоскливыми глазами смотрела на мужа, которого хозяин, собираясь продать отдельно от семьи, посадил с другого края от себя.

Детей, подростков и стариков продавцы поместили отдельно – под навесом из пальмовых листьев. Совсем карапузов старухи держали на руках. Малышню постарше старики развлекали играми. Юнцы сидели молча, насупленно глядя на вавилонский люд. Они уже поняли, что ничего хорошего от такой жизни ждать не приходится.

Геродот скользнул по ним взглядом. И вдруг насторожился – ему показалось, будто кто-то говорит на койнэ. Он замер, не веря своим ушам. Потом начал внимательно осматривать рабов.

Точно! Паренек лет двенадцати сидел с опущенными веками, прислонившись макушкой к саманной стене сарая. Обожженные солнцем губы тихо декламировали пятую песню «Одиссеи»:

Геродот бочком, с равнодушным видом сделал несколько шагов к чтецу. Бросил быстрый взгляд на работорговца. Вавилонянин с глазами на выкате был занят разговором с жрецом, на электровом нагруднике которого были изображены знаки бога Набу – лопата и калам.

Встав напротив паренька, галикарнасец тихо позвал:

– Эй! Ты эллин?

Паренек перестал бормотать и внимательно посмотрел на незнакомца:

– Да.

– Как тебя зовут?

– Кратер.

Сердце Геродота рухнуло. Но продолжать беседу дальше было нельзя. Если он хочет спасти сына Феогитона, то нужно сделать вид, будто он его не знает. Иначе работорговец задерет такую цену, что платежеспособность отца окажется под вопросом.

Пришлось дожидаться, когда лупоглазый вавилонянин продаст жрецу крепкого на вид египтянина. Наконец новый хозяин увел купленного раба с собой. Геродот ткнул пальцем в сторону Кратера.

Сдерживая волненье, спросил:

– Сколько стоит этот шахирту?

Поднаторевший в койнэ вавилонянин ответил:

– Две мины.

– Дороговато за такого недомерка, – выдавил из себя галикарнасец, сохраняя невозмутимый вид. – Взрослый стоит полторы мины.

– Зато все зубы на месте. – Работорговец заставил Кратера открыть рот и бесцеремонно сунул ему за щеку указательный палец. – Так он еще и подрастет, если будешь кормить… А главное – грамотный. И по-вашему, и по-нашему чешет будь здоров как… Может прочитать указ, перевести письмо, потом написать ответ, составить прошение… Тебе разве не надо? Бери, не пожалеешь… Если отдашь его в наем или посадишь на оброк, будешь доход получать. Ты же сам знаешь – он за пять лет себя окупит. Плохо, что ли… А не хочешь, тогда проходи мимо… Или бери вон того старика, продам за полцены.

– Ладно, беру этого. – Геродот понял, что дальше пререкаться не стоит.

Деньги – тьфу! Главное – Кратер вернется к отцу.

Вынув из мошны несколько монет, он протянул их лупоглазому:

– Вот задаток. Я вернусь до полудня с остальными деньгами… По рукам?

Работорговец нацарапал на терракотовом остраконе расписку.

Сунул его галикарнасцу и с недовольной гримасой процедил:

– После окончательных рассчетов выдам дифтеру с печатью. Но имей в виду: когда солнце будет над зиккуратом Этеменанки, я его продам первому, кто предложит за него больше, чем ты.

Геродот кивнул.

– Клеймить будешь? – вдруг спросил лупоглазый, кивнув на жаровню, возле которой были свалены в кучу железные тавро. Ему явно хотелось потянуть время. – Хочешь, твое имя выжгу на запястье… А хочешь, на щеке выжгу слово «шинду». Это значит «склонный к побегу»… Или обреем налысо и твое имя выжгем на затылке… Только надо цирюльнику заплатить пару сиклей.

Он кивнул на сидевшего возле жаровни грузного вавилонянина. После кивка продавца скучающее выражение на лице цирюльника сменилось оживлением.

Работорговец не унимался:

– Ну, или любой другой знак, какой захочешь… У меня есть звездочка, топорик, жезл… Если нужно кольцо с твоим именем повесить ему на шею, то это к кузнецу… Найдешь эргастерий Зерия, скажешь, что Римут прислал… Он со скидкой сделает.

Потом с надеждой спросил:

– Гарантия нужна? Дашь еще двадцать сиклей, так я тебе все верну, если он сбежит за сто дней.

– Не сбежит! – уже на ходу крикнул Геродот.

Он посмотрел на башню храма Бэла, именуемого вавилонянами «зиккуратом Этеменанки». Солнечный диск лениво подплывал к зубцам на ее верхнем ярусе.

Мысли галикарнасца лихорадочно сменяли друг друга: «Должен успеть! Самое важное сейчас – найти Феогитона! Гелика сказала, что отец будет в диаспоре… Но где она находится… Или вернуться к Зопиру… Взять деньги из клада… А если его нет дома…»

Он кинулся к перекрестку. Пытался расспросить то водоноса, то плотника с теслом за поясом, то погонщика осла… Переходил от одного горожанина к другому. Все зря… Вавилоняне лишь пожимали плечами, не понимая ни слова из того, что говорил им назойливый чужестранец.

Геродот запаниковал. Он стоял с опущенными руками, одновременно злой и растерянный посреди улицы бога Забабы, в потоке спешащих по своим делам людей. И никому из них не было дела до беспомощно застывшего эллина.

Тогда он в отчаяньи поднял к небу голову и заорал:

– Зевс Защитник! Владыка и повелитель! Отвратитель зла! Если ты слышишь меня, яви свою божественную волю. Помоги мне… Молю тебя!

Он закрыл глаза, понимая, что уже ничего не сможет сделать. От нервного напряжения разболелась голова. Едва успевшая зажить рана на затылке снова саднила.

Внезапно кто-то положил руку ему на плечо.

Незнакомый голос с насмешкой произнес на койнэ:

– Эй! Хватит вопить… Народ распугаешь.

Геродот очнулся.

Повернувшись к незнакомцу, он быстро сказал:

– Ты знаешь, где находится диаспора яванов?

Пожилой человек в хитоне невозмутимо изучал его лицо:

– Эк тебе приспичило… Ну, иди за мной. Провожу… А ты по дороге расскажешь, что случилось.

Пока они шли, галикарнасец не умолкал. Эллин удивленно покрякивал, оглаживая поседевшую бороду. Сначала проводник будто плыл по людскому морю, переступая неспешно и вразвалку, но когда разобрался в сути дела, тоже ускорил шаг.

До квартала Шушан, где обитали вавилонские эллины, они добрались быстро. Геродот взбежал по ступеням лестницы из полосатого гнейса ко входу небольшого храма в антах, посвященного Афине.

Метопы на фризе чередовались с барельефами из небесной жизни богини. Капители искусно сворачивались в завитки. Тень от пары изрезанных желобками колонн приятно холодила голые икры.

Перед древним деревянным идолом Афины Феогитон беседовал с какими-то солидными людьми в длинных ионийских хитонах. Рядом с отцом стояла Гелика.

Геродот рванулся к переговорщикам.

– Я нашел твоего сына! – выкрикнул он.

– Кратер? – кожевник побледнел.

Галикарнасец торопливо рассказал о встрече на невольничьем рынке.

В конце уверенно заявил:

– Таких совпадений не бывает.

Лицо Феогитона озарилось надеждой. Глаза Гелики лучились радостью.

– Должен извиниться, но сделка отменяется, – обратился кожевник к партнерам. – Если то, что рассказал мне мой друг, правда, то часть денег придется потратить на выкуп сына.

– Давай тогда заключим договор с поручительством, – сказал один из эллинов, у которого на грудь свисал золотой медальон архонта. – Сейчас за слоновую кость оставишь задаток, а остальное заплатишь, когда появятся деньги. Мы тебя знаем и доверяем… У тебя есть поручитель?

Кожевник задумался.

Потом с сожалением произнес:

– В Вавилоне нет…

– Я готов стать поручителем, – вызвался Геродот, показывая перстень с бегущим гонцом. – Я афинский фортегесий… Буле для вас авторитет?

Эллины закивали головами.

– Еще нужны свидетели, – озабоченно сказал архонт. – Двоих будет достаточно… Можно записать твою дочь и кого-нибудь из твоих друзей.

– Пишите меня, – неожиданно заявил эллин, который привел Геродота.

– Ты кто? – поинтересовался архонт.

– Навклер из Навкратиса… Два дня назад пришел из Баригазы[124] с грузом индийского длинного перца… Разгрузился на причале канала Либильхегалла… Мой лемб еще там… Ищу груз в Египет.

– Твое имя? – продолжал расспросы архонт.

– Дорией.

– Хорошо, – согласился архонт. – Тогда завтра, в это же время, встречаемся здесь опять… Договор поручительства я подготовлю… Тебе две мины надо?

– Возьму три на всякий случай, – твердо сказал Феогитон.

С этими словами он вынул из стоявшего у его ног сундука три кожаных мешочка с деньгами. Затем бросился к выходу вместе с Геродотом. Дорией и Гелика поторопились за ними. Сундук так и остался стоять в храме.

Солнце уже грызло раскаленным зевом зубцы башни Бэла. Еще чуть-чуть – и оно зависнет прямо над Домом краеугольного камня неба и земли. Четверо эллинов бежали в сторону ворот Эллиля, бесцеремонно расталкивая прохожих. На извинения времени не было.

Увидев Геродота, Римут нахмурился. Он явно рассчитывал на опоздание чужестранца, чтобы содрать с него побольше денег.

– Давай сюда шахирту! – потребовал галикарнасец.

Отец с сыном бросились друг к другу. По щекам Кратера текли слезы. Феогитон целовал его заросшую спутанными космами голову, нежно гладил по спине и плечам. Словно не верил, что сын настоящий, живой, невредимый… Объятия с сестрой были не менее жаркими.

Лицо работорговца исказилось злобой.

– Три мины и двадцать сиклей! – заявил он.

Геродот начал возмущаться, напомнив про задаток, но Феогитон остановил его жестом.

Потом обратился к вавилонянину:

– Три мины… У меня больше нет.

И ткнул ему в грудь руками, в которых были зажаты мешочки с серебром.

Римут взъярился:

– Мне какое дело! Товар мой и цена моя!

Внезапно заговорил Дорией:

– Я дам двадцать сиклей… Пиши купчую. И не забудь указать, что проданный раб не сбежал с царской земли или из храма. И что он не крепостной шушану… Иначе какой-нибудь чиновник наложит на него лапу.

Работорговец нехотя согласился.

Вскоре эллины покинули невольничий рынок. Феогитон, Кратер и Гелика так и шли всю дорогу до Куллаба, обнявшись. Довольный Геродот следовал за ними, переговариваясь с Дориеем.

Когда еще одного домашнего раба нашли убитым в саду, Зопир встревожился. У бедняги горло было перерезано от уха до уха. За пятнадцать дней, прошедших с возвращения кладоискателей, это был третий труп.

Кто-то методично и хладнокровно убирал его слуг. Первого, привратника, нашли в петле на грушевом дереве. Перс не придал этому особого значения, зная, что бактриец сильно скучал по дому.

На следующий день садовник обнаружил конюха плавающим в пруду лицом вниз. Это уже показалось Зопиру подозрительным. Мелкий пруд не годился для самоубийства. Значит, раба утопили.

И вот теперь третий…

Перс решил обсудить сложившуюся ситуацию с Геродотом:

– Уверен, это твой бедуин с подельниками нашли нас… Они убъют всех ойкетов и нападут. У меня остались только садовник с кухаркой. Покупать новых рабов не имеет смысла. Новичок ничем мне не обязан, поэтому сбежит при первых признаках опасности… Но дом надо оборонять… Сам понимаешь: без клада наш с тобой план не выполнить… Что будем делать?

Галикарнасец сжал кулаки:

– Не пустим! Ты, я, садовник… Приведу Феогитона, он мой должник, не откажется. Думаю, банда небольшая, иначе давно бы уже напали… Оружие есть?

– Кинжалы, дубины… Еще запасы раданака для светильников. Он горючий, пригодится.

– Хорошо… Тогда жди меня, я скоро буду. И не выпускай сегодня садовника из дома.

Вечером Геродот вернулся в дом Зопира вместе с Феогитоном. Кожевник согласился помочь ему, не раздумывая. После освобождения сына его отношение к галикарнасцу сильно изменилось.

Если раньше Геродот был для него просто товарищем и спутником, то сейчас стал близким другом, к которому он испытывал почти родственные чувства.

Даже то, что Гелика смотрит на Геродота восторженными глазами, его не беспокоило. В конце концов, она взрослая девушка и умеет за себя постоять. Да и галикарнасец ведет себя с ней достойно.

Пока они остаются в Вавилоне, до серьезных отношений у них не дойдет. А как сложится дальше – известно лишь Мойрам… Судя по всему, скоро их дороги разойдутся. Он с детьми вернется в Ниневию, а Геродот отправится в Афины.

Время у Феогитона есть. Договор поручительства подписан, задаток архонту передан. Прибытия из Суппары[125] корабля со слоновой костью нужно ждать не раньше поздней осени, когда в Аравийском море задует северо-восточный Борей.

Останется подписать долговую расписку тамкару под будущий доход, чтобы выплатить вавилонским яванам оставшуюся часть стоимости товара. Но с этим можно не торопиться. Так почему не потратить время на помощь другу.

На закате защитники дома собрались в ападане.

Зопир раздал оружие. Себе, садовнику и Геродоту оставил кинжалы. Феогитону досталась дубина с железными шипами. Дубовую дверь черного южного входа садовник надежно запер накидным брусом. Кухарку хозяин отправил на священный участок Эсагилы, где она точно будет в безопасности.

Перс был уверен: с южной стороны бандиты не сунутся. Если они попытаются открыть запертые створки, грохот ударов будет слышен по всему кварталу. На шум явится ночной патруль, а это налетчикам ни к чему.

Обсудив план обороны, друзья разошлись по сторожевым местам. Геродот с сомнением покачал туда-сюда ведущую во двор дверь. Теперь она казалась ему хлипкой. Дверь почти никогда не запиралась, потому что днем привратник всегда провожал гостей, а ночью спал на топчане у входа. Но теперь он был мертв.

Вооруженный кинжалом садовник охранял двор. От волнения он то и дело черпал горстью воду из нимфея и жадно пил. Факелы чадили со стен, капая на булыжники расплавленным битумом.

По темным углам прятались тени. Ветер завывал в вытяжках под крышей. Над двором разливалось слабое факельное сияние. В черном квадрате над головой месяц цеплялся рогами за повисшую в ночном небе рябь.

Сжимая рукоять кинжала, галикарнасец замер перед аркой северного входа.

Накатили звуки ночи. На озере Висячего сада вразнобой посвистывали чирки, хрипло стонали пеликаны. От близкого пруда доносился витиеватый писк ржанки. Над садом с тихим шорохом проскользил сарыч. Ушастый еж зашуршал в осоке, оттаскивая мертвую жабу под камень.

Внезапно из-за пальмы показался темный силуэт. За ним другой, третий… Геродот попятился, в то время как пятеро бандитов медленно сходились к арке. Но не успели они нырнуть под свод, как с крыши полетела бочка.

Когда она с треском ударилась о землю, по глине поползла лужа черного маслянистого раданака. Феогитон метнул вслед бочке горящий факел. Раданак вспыхнул оранжевым огнем, который охватил одну из фигур. Горящий бандит заметался перед аркой. Вопил так, что у Геродота свело живот.

Кожевник торжествующе закричал, потрясая дубиной. Но Хашдайя поднял лук. Стрела черной молнией зашелестела к цели. Феогитон согнулся пополам, выронил дубину и камнем рухнул вниз.

Пылающая жижа плавно обтекала лицо Феогитона. Из-под разбитой головы навстречу раданаку так же плавно потянулось густое пятно крови. В мертвых зрачках кожевника отражались языки пламени.

Остальные бандиты продолжали наступать. В татуированных руках блестели клинки. Отбежав во двор, галикарнасец встал рядом с садовником. Нападавшие разделились. Двое двинулись к нимфею, еще двое вышибли дверь, после чего вошли в дом.

Геродот услышал крик Феогитона, за которым последовал глухой удар тела о землю, однако он не видел, как именно погиб кожевник. В его сознании все еще не укладывалось, что первой жертвой нападения бандитов стал близкий ему человек – отец Гелики.

А вдруг все не так…

Двое нападавших достигли нимфея. Арраби осклабился в злобной усмешке – теперь бедуин был в своей стихии. Вот он резко выбросил руку с кинжалом, нацелившись галикарнасцу в горло. Геродот отшатнулся к стене. Почувствовал спиной гладкую поверхность саманной кладки.

Бедуин давил, выбирая удобный момент для смертельного удара. Ступал мягко, но уверенно, будто подкрадывающийся к добыче леопард. Махнул в ложном наскоке рукой. Потом легко увернулся от ответного выпада Геродота.

Хриплое дыхание… Возгласы ярости… Шарканье сандалий… Внезапно Арраби сделал быстрый выпад к бедру противника. При этом опорная нога вместо того, чтобы твердо упереться в вымостку, предательски поехала вперед по жирному битумному подтёку.

Неуклюже взмахнув руками, Арраби растянулся на булыжниках. Но тут же начал вставать. Однако Геродот не стал ждать, когда враг поднимется. Вместе с яростным выдохом галикарнасца клинок вошел бедуину под левую грудь.

Арраби умер мгновенно. Его голова стукнулась о камни тяжело и сочно, словно набухший зрелостью плод хлебного дерева о лесную кочку. В глазах бедуина застыло выражение презрительного удивления. Наверное, он так же смотрел бы на жалкую россыпь медяков, которые высыпались из подрезанной мошны богатого на вид купца.

Теперь во дворе остались двое защитников против одного бандита.

Но садовнику приходилось туго. Противник сидел у него на груди, выдавливая ему глаз большим пальцем. Оба лишились кинжалов, поэтому продолжали схватку голыми руками.

Садовник отчаянно сопротивлялся. Одной рукой он вцепился в запястье врага, а пальцы другой шарили по булыжной кладке в поисках оружия. Наконец, сжали рукоятку. Геродот не успел вмешаться, потому что раб первым вонзил клинок под ребра бандиту. Тот повалился набок.

Семеро невидимых демонов Ануннаков влетели во двор и склонились над трупами. Когтистыми мохнатыми лапами посланники преисподней вытащили из них души и поволокли в один из мрачных углов, где вскоре с утробным ворчаньем растворились в темноте.

А в глиняный колодец так же незримо влетела орлица Имдугуд. Расправив мощные крылья, богиня воинской доблести опустилась на каменного слона и уставилась огненными глазами на победителей схватки. Закивала львиной головой, одобрительно оскалилась.

Только раненый садовник уже ни на что не годился. Он сидел спиной к стенке нимфея, закрыв ладонью искалеченный глаз и тонко скулил. Из-под пальцев на щеку стекали кровь и слизь.

Геродот выбежал со двора, чтобы посмотреть, что случилось с Феогитоном. Увидел черный скрюченный труп сгоревшего бандита. Брошенный нападавшими лук. Чуть в стороне лежало тело кожевника, у которого уже обуглилась часть лица, а одежда коробилась сухими тлеющими струпьями.

Стиснув зубы от ярости, он подобрал с земли дубину…

Зопир встретил противников в зале предков. В то время как бандиты молча наступали, он сваливал им под ноги мраморные бюсты, корзины с глиняными табличками и папирусными свитками, вазы на высоких постаментах… Все, что попадется под руку.

Когда подельник Хашдайи споткнулся, Зопир обрушил на его голову бюст отца. Бандит растянулся на полу. Рванувшись вперед, верзила рассек персу руку. Приготовился добить, но сзади раздался гневный выкрик, а затем в него врезалась пролетевшая по воздуху дубина.

Хашдайя обернулся к галикарнасцу. Ощерившись злобной гримасой, бандит воткнул кинжал в стену, после чего обеими руками выдернул шип из бедра. И тут же пошел навстречу во весь свой огромный рост с дубиной в руке. Лишь слегка прихрамывая на раненую ногу.

Геродот отступал. Рукой с кинжалом он отчаянно махал перед собой. Хашдайя отбил выпад дубиной, после чего сильно ткнул противника комлем в грудь. От удара галикарнасец отлетел к стене, согнулся и на несколько мгновений потерял способность к сопротивлению.

Верзила обернулся на Зопира. Тот уже не отступал, но храбро шагнул вперед. Тогда он перевел взгляд на Геродота, который справился с болью и теперь снова стоял прямо, выставив перед собой кинжал. Хашдайя понял, что схватка складывается не в его пользу. Он отвернулся и быстрыми шагами пошел к выходу.

Обессилившие в драке друзья не стали преследовать отступившего врага. Хашдайя вышел во двор, лишь мельком взглянув на трупы подельников. Садовник все так же стонал возле нимфея, не отнимая от изувеченного лица ладонь.

Бандит отбросил дубину и двинулся к пальмам. От догорающей лужи раданака поднимались черные клубы дыма. Над садом повисла вонючая мутная пелена. Вскоре силуэт верзилы растворился в темноте…

– Тебе надо усилить охрану дома, – посоветовал Геродот, перевязывая друга. – Купи новых рабов… Договорись с начальником гарнизона, чтобы ночная стража заходила во двор и спрашивала у привратника, все ли в порядке… Тебя послушают.

– Ты прав, – согласился Зопир. – Клад нужно сберечь, иначе я не смогу выполнить свое обещание… Но теперь бандиты будут за тобой охотиться… Чужестранец в Вавилоне уязвим… Ты должен уехать.

Геродот кивнул:

– Я об этом уже думал… Пора передать в Афины собранные на Востоке военные сведения.

Зопир вдруг рассмеялся, показывая на валявшуюся на полу голову Мегабиза:

– Он теперь тоже безносый, как и дед.

Геродот печально усмехнулся:

– Нам с тобой серьезная уборка предстоит… Но сначала нужно похоронить убитых. И вызвать врача. Тебе и садовнику нужна серьезная помощь. Да и мне надо чем-то ушиб помазать…

Потом вдруг сказал:

– Даже не представляю, как сообщить Гелике и Кратеру о смерти их отца.

– Да… – печально протянул Зопир.

Оба потупились.

– Трупы завтра закопаем, – прервал молчание перс. – Только не сами. Пригоню от ворот бога Ураша толпу поденщиков. Пусть они и в доме приберутся… А главное – утром нужно заявить начальнику гарнизона про нападение банды.

Друзья еще поговорили о насущных делах. Затем Геродот отправился в храм Эсабад, где вавилоняне поклонялись богине врачевания Гуле. Вскоре он вернулся в дом Зопира вместе с гиеродулом, который тащил котомку с травами, мазями и лечебными настоями.

На следующий день Зопир с подвязанной рукой отправился в храм бога Забабы, чтобы все-таки забрать часть вложенных под процент денег. Затем двинулся к воротам бога Ураша, где нанял пятерых крепких поденщиков.

После того как гарнизонный писец засвидетельствовал ночное нападение на дом уважаемого гражданина, перс приказал двоим поденщикам погрузить на подводу и отвезти за крепостные стены трупы погибших в ночной схватке бандитов.

Строго велел свалить их в ров для захоронения неопознанных бродяг и казненных преступников. Дажи ткани для саванов пожалел, поэтому рабы просто завернули тела в тростниковые плетенки.

Остальные поденщики собрали осколки разбитых статуй и ваз, расставили мебель, тщательно подмели полы. Бюсты отца и деда Зопира снова заняли свои места на высоких постаментах. Потом нанятые работники смыли с брусчатки во дворе кровь, а под конец перекопали землю на месте сгоревшего раданака.

Пока поденщики убирались в доме, перс успел сходить к воротам Эллиля, где на невольничьем рынке купил шестерых эламских крестьян-бандаков, попавших в рабство за неуплату податей.

Под его руководством бандаки провели зороастрийский обряд очищения дома. Тщательно протерли коровьей мочой все места, где лежали мертвые тела или была замечена хоть капля крови. Затем осушили эти места песком, собрали его совками в ведра и промыли пол колодезной водой.

За телом Феогитона на следующий день после нападения пришли дети. Черный траурный платок на голове Гелики подчеркивал тени под ее глазами. С губ ниневийки больше не взлетали бабочки, а в финиковых глазах затаилась давнишняя грусть. Кратер по-взрослому сурово хмурил брови.

Закрыв отцу глаза и подвязав челюсть лентой, дети омыли его тело водой, потом обмазали кожу оливковым маслом. Наконец завернули тело в белую льняную ткань. Перед тем как погрузить покойника на носилки, положили ему в рот монету для Харона, а на грудь лепешку для Кербера.

Зопир не участвовал в обряде, однако заботливо нарвал в саду оранжевых бархатцев, сплел из них траурный венок, после чего водрузил его на голову погибшего друга.

Он также помог поставить скамью, на которой лежало тело Феогитона, возле нимфея во дворе. По бокам смертного одра, словно часовые, вытянулись наполненные ароматными маслами лутрофоры с черными фигурами по красному фону.

Похороны состоялись через день. Рано утром до восхода солнца рабы вынесли погребальное ложе из дома Зопира и поставили на подводу. Плакальщиц и флейтисток прислал архонт диаспоры яванов. Гелика шла за катафалком вместе с рыдающими женщинами, не отнимая от лица промокший от слез кусок ткани.

Кратер с прямой спиной и непобедимо вздернутым подбородком возглавлял маленькую процессию, сжимая в руке копье, как символ неминуемой мести сына сумевшему выжить убийце отца.

Архонт, который решил личным присутствием почтить память своего делового партнера, нес кувшин смешанного с молоком меда для возлияния на могиле. Рядом с ним Геродот вел на веревке жертвенную овцу. Двое рабов тащили пустой кипарисовый гроб.

Гроб с телом рабы опустили в заранее выкопанную яму в той части некрополя Нового города, где были похоронены яваны диаспоры. Кратер положил на крышку скребок для выделки кожи. Овцу архонт заколол сам, после чего слил кровь в еще не засыпанную могилу.

Церемония погребения продолжалась до тех пор, пока от разрезанной на куски и сожженной овцы не остался только пепел. Тогда Гелика и Кратер как ближайшие родственники усопшего высыпали золу в могилу.

После этого гроб закидали глиной. Рабы Зопира вкопали на могиле надгробную плиту с выбитой на ней короткой эпитафией. Дорией вытряс из корзинки на холмик земли ячменные зерна. Кратер воткнул туда же копье. Сказав над могилой последнее «прости», участники похорон вернулись в дом Зопира на поминальный обед.

Наконец на небе разгорелась вечерняя заря.

Отхлебнув из канфара, изрядно захмелевший архонт спросил Гелику:

– Когда собираетесь обратно в Ниневию?

– Весь траурный месяц пробудем здесь… А потом решим, – печально ответила ниневийка.

Потом добавила:

– Надеюсь на твою помощь.

– Хорошо, – согласился архонт. – Задаток по несовершенной сделке я верну. Причина уважительная – смерть покупателя. Дети покойного по закону являются его прямыми наследниками… А слоновая кость не пропадет, желающих на нее в Вавилоне хватает.

– Переезжайте ко мне, – обратился Зопир к Гелике. – Места достаточно для всех… И вы с братом поместитесь, и Геродот.

Увидев в глазах ниневиийки интерес, он замялся:

– Только давайте дней через десять… Мне нужно провести обряд Очищения девяти ночей. Буду обливаться коровьей мочой, а потом протираться песком и молиться. Запах в доме будет стоять сама понимаешь, какой.

За переезд выпили еще. Вскоре Дорией ушел в порт. Поддерживаемый двумя плакальщицами архонт пьяно побрел в Шушан. Гелика, Кратер и Геродот в сопровождении раба с факелом направились к кварталу Куллаб.

По темно-лиловому куполу над головой замигали первые звезды. С Евфрата потянул холодящий кожу ветерок. Над Вавилоном, как всегда в это время, вставало зарево от тысяч светильников, не тускнеющее до рассвета.

Город вступал в ночную жизнь. Рабы-носильщики торопились дотащить форейон подгулявшего хозяина до особняка во Внутреннем городе. На прямых, как стрела, вымостках глухо застучали деревянные колотушки ночной стражи.

Моряки убирали сходни с причалов канала Либильхегалла. Поденщики, сунув за щеку заработок, брели домой. Ездовые задавали корм ослам и верблюдам. Сизые голуби с утробным воркованьем устраивались на стропилах складских построек.

Но порт не собирался спать. Порнаи выходили на перекрестки дорог. Ворье, словно тараканы, перебегало из одного злачного места в другое. Ссоры вспыхивали, как сухой трут от искры кресала.

Зато рабочий люд готовился ко сну, а шум ремесленных кварталов постепенно затихал. Ткачи отходили от станка, с трудом разгибая затекшую спину. Кузнецы задували горн, вешали клещи на стену, счищали с молотов окалину.

Горшечники отмывали от глины гончарный круг. Выжимальщики сезама сливали масло из пресса. Храмовые кладовщики-сипиру принимали от рабов-ширку выданные утром мотыги, лопаты и грабли, запирали подвалы, задвигали засовы клетей, навешивали на них замки. Писцы-тупсарру откладывали в сторону дифтеры и папирусы, устало протирая слезящиеся глаза.

Жены подносили мужьям миску козьего молока, в котором плавали куски раскрошенного хлеба. А те, едва перекусив, сажали на колени младших детей, гладили их по голове шершавой трудовой ладонью, скупо улыбались в бороду…

Геродот и Гелика продолжали прогулки по городу. Теперь к ним присоединился Кратер. Ниневийка старалась держаться бодро, хотя временами на ее лицо набегала тень, глаза увлажнялись, а между бровями горестно пролегала морщина.

Брат скорбел вместе с сестрой. Однако неожиданное освобождение из рабства придавало ему сил, наполняло сердце внезапным восторгом. Он то печалился из-за смерти отца, то радовался жизни.

Вдруг срывался с места, чтобы разогнать стаю голубей. Подбежав к нимфею, брызгал на сестру и Геродота водой. А вспомнив об отце, бледнел, затихал, опускал на грудь вихрастую голову.

В такие моменты Гелика обнимала его, целовала, прижимала к себе, шепча слова утешения. Он брал себя в руки, молча отстранялся и уже уверенной походкой шагал дальше.

Спален в доме Зопира хватало на всех. Домашние рабы круглосуточно дежурили перед аркой северного входа и во дворе возле нимфея. Еженощно отряд ночной стражи проходил мимо дома перса, внимательно вглядываясь в темноту сада.

Могилу Феогитона дети навещали часто. Каждый раз не забывая полить всходы ячменя. На третий день после похорон они провели обряд возлияния вином и маслом, а перед уходом повесили на надгробие поминальный венок из сельдерея.

На девятый день Геродот и Кратер зарезали над могилой барана. На этот раз сожгли только шкуру, копыта и внутренности. Мясо Зопир зажарил в очаге, после чего выставил его на стол для угощения приглашенных на поминки друзей усопшего.

И наконец настал тридцатый день траура. Снова на могиле был заколот баран. Кратер вылил жертвенную кровь из сфагиона на холмик, где уже кустился ячмень.

Гелика поцеловала надгробие, погладила шершавый камень ладонью, прощаясь с отцом. Потом едва слышно попросила Аполлона наградить душу Феогитона счастливой загробной жизнью в далекой Гиперборее.

Поминальный стол рабы накрыли в ападане. К жаркому по просьбе Гелики Зопир добавил кашу из злаков, бобов, чечевицы, гороха, меда, фруктов, орехов и овощей. В честь Зевса Мемактерия.

Совершив возлияние богам и героям, гости выпили за упокой Феогитона. По очереди вспомнили его добрые поступки, посочувствовали Гелике с Кратером. Мало-помалу разговор перешел на насущные дела.

– Загрузился? – спросил Зопир Дориея, обгладывая баранье ребро.

Мореход отрицательно покачал головой:

– Еще не нашел попутного товара… Да и рано грузиться. Я загнал лемб в судой док. Надо очистить киль от ракушек и грязи, перебрать обшивку, подлатать парус, поменять тросы… На это время уйдет…

Внезапно Геродот обратился к архонту:

– Ты бы принял от меня долговую расписку на полную стоимость слоновой кости?

– Почему нет, – подумав, ответил яван. – Ты ведь афинский фортегесий. У тебя есть и подорожная, и печать… Все как полагается.

– Тогда считай, что слоновую кость покупает Буле, – довольно заявил галикарнасец.

Архонт охотно согласился:

– Я не против… Приходи в храм Афины. Заключим договор. Сейчас уже мемактерион, на арамейском – «кисливу»[126]. Так что груз должен вот-вот прибыть… А кто будет его сопровождать?

– Я и буду. – Геродот подмигнул Дориею. – Пора возвращаться… С сухопутным караваном больше идти не хочу, потому как одни неприятности. То ли дело – на торговом корабле. Опыт у меня есть – плавал из Афин в Египет и обратно. И Навкратис хорошо знаю. А Наше море так и так пересекать… Что из Тира или Сидона, что из Навкратиса – без разницы… Да и слоновая кость – товар отличный.

– Только имей в виду, – заметил мореход, – плыть придется не меньше трех месяцев… Это если с попутным ветром и швартоваться только для того, чтобы в амфору залить свежей воды… Так еще в портах надо ждать попутчиков.

– Пойдет! – уверенно заявил галикарнасец.

Гости выпили за будущую взаимовыгодную торговлю между вавилонской диаспорой яванов и Советом Пятисот. Под конец поминок мужчины прилично набрались.

Даже Кратер захмелел, хотя и выпил немного. Только Гелика посматривала на сотрапезников умными, трезвыми глазами. Иногда ее взгляд задерживался на лице Геродота. Но она тут же отворачивалась. Казалось, ниневийка что-то задумала.

Ночью Геродот проснулся оттого, что к его бедру прижалось горячее тело. Он приподнялся на локте, пытаясь в кромешной темноте разглядеть лежавшего рядом с ним человека. Тщетно…

Внезапно знакомый голос сказал:

– Я так решила…

Он помолчал, не зная, что сказать.

Потом спросил:

– А как же траур?

– Вчера был последний день. Теперь можно…

Геродот хотел было возразить, но Гелика пальцами закрыла ему рот. Распущенные волосы ниневийки щекотали ему лицо. Он вдыхал исходящий от ее кожи нежный аромат лавандового масла. Чувствовал по торопливым движениям ее нетерпение.

Рука Гелики заскользила по его бедру. Горячее желание захлестнуло галикарнасца. Ладонь нашла ее грудь. Пальцы сжали твердый сосок. Не владея собой, он навалился на ниневийку и впился губами в податливо открывшийся рот. Она отвечала не менее пылко.

И теперь уже умело.

451–450-й годы до н. э.

Вавилон, Навкратис, Афины

Геродот с Геликой сидели в саду под финиковой сливой, которую Зопир называл хурмой. После того как дочь погибшего кожевника заявила галикарнасцу, что не собирается возвращаться в Ниневию, он выглядел озадаченным.

– Вы с Кратером останетесь в Вавилоне? – Геродот удивленно вздернул брови. – А как же мать?

Гелика отрицательно мотнула головой:

– Нет… Вернее, Кратера я отправлю домой. Мама не сможет в одиночку справляться с хозяйством. Да и тосковать будет по нам, папе… Архонт обещал подыскать ему место погонщика в караване, который пойдет вверх по Тигру через Ниневию. А мне…

Она помедлила, затем нежно посмотрела на Геродота.

Взяла его за руку:

– Мне с тобой не хочется расставаться.

Галикарнасец молчал. После проведенной с ниневийкой ночи он сохранил голову холодной. Любовь молодой и горячей девушки была ему приятна, дорога, тешила его тщеславие. Но не более того…

В памяти Геродота все еще жили воспоминания о египтянке Тасуэи. С ней он действительно не помнил себя от страсти. Даже готов был забрать ее с собой в Афины.

Прошло больше года с момента их расставания. Но стоило ему душной вавилонской ночью закрыть глаза, как он, будто наяву, видел ее коричневые от загара плечи, тонкие запястья с серебряными браслетами, пляшущую Бэсит на щиколотках… Снова утопал в завораживающем блеске изумрудных зрачков.

Но готов ли он забрать Гелику…

Геродот поправил ладонью локон на ее виске. Поцеловал в лоб.

Мягко сказал:

– У нас еще есть время… Давай вернемся к этому разговору позже.

Потом с шутливым ужасом добавил:

– А вдруг ты передумаешь…

Вздохнув, она опустила глаза. Наконец снова посмотрела ему в лицо.

Тихо, но твердо сказала:

– Не передумаю.

Последующие дни пролетели в праздности. По утрам на сад опускались холодные туманы. Все чаще бог Нинурта громыхал над Загросским хребтом в грозовых тучах. После дождя саманные стены дома покрывались темными подтеками. Лишь изредка юго-западный ветер приносил с собой из Аравии горячее дыхание пустыни.

Эллины почти не выходили из дома Зопира. Вместо прогулок они нежились возле растопленных жаровен, облачившись в шерстяные гиматии. Геродот обучил Зопира, Гелику и Кратера восточным настольным играм.

Он смастерил поле для игры в египетские шашки сенет, разлиновав кусок кожи на квадраты. В квадратах нарисовал по памяти египетских богов. Вместо бит игроки использовали финиковые и абрикосовые косточки, высушенные свиные хрящики или овечьи копыта.

Из кипарисового полена Геродот выстругал палочки для выбора хода. Эти же палочки подошли и для игры в «Собак и шакалов». Иногда друзья затевали коттаб, хотя лучше галикарнасца в него не играл никто. Сказывалась практика, полученная им во время дружеских попоек сначала у Кимона, а потом у Перикла.

Зопир играл увлеченно, но уже не балагурил, как раньше. Он вообще стал вести себя проще. Показной аристократизм слез с него после бандитского налета, будто кожа с ошпаренного кальмара.

Наконец в начале месяца посейдониона, или по-арамейски «тхабиту»[127], из далекой Индии прибыл принадлежавший диаспоре вавилонских яванов корабль со слоновой костью.

Геродот целый день провел на причале канала Либильхегалла, наблюдая за погрузкой слоновьих бивней на лемб Дориея. Вечером он пришел усталым, но довольным: груз хорошо улегся в трюме, при этом неглубокая осадка корабля позволяла совершить длительное плаванье.

Глядя, как поденщики перетаскивают связки бивней по сходням, он не переставал думать о Гелике. До сих пор Мойры даровали ему настоящую любовь дважды. И они же с равнодушием небожителей лишили его этой любви.

Первый раз галикарнасец испытал по-настоящему сильное чувство к саммеотке Поликрите. Они создали семью в надежде на долгое счастье. Но жена умерла во время тяжелых родов.

Второй раз Геродот потерял голову от страсти к египтянке Тасуэи, хотя их любовные отношения закончилась с его отплытием в Афины. Он не имел права остаться в Египте, так как должен был передать Совету Пятисот реликвии эллинов. А она не могла последовать за ним из-за культовых обязательств перед богиней Бастет.

Все его последующие амурные связи напоминали скорее проделки пресыщенного вниманием нимф сатира. Вспыхнув на краткое мгновение горячей искрой, они быстро становились настолько безликими, что галикарнасец даже не мог вспомнить имя женщины, рядом с которой просыпался утром.

Беспорядочная чувственная вакханалия закончилась недавней катастрофой, когда Геродот попал в эротическое рабство к иудейской ведьме Рахели. Слава Зевсу Карийскому – ненадолго…

И теперь ему казалось, будто он достиг опасной черты, за которой простирается выжженная степь одиночества. Его мысли путались. А вдруг Гелика спасет его… Вдруг он сможет полюбить ниневийку… Пусть не настолько страстно, как Поликриту или Тасуэи. Но лучше так, чем вообще никак… Прав он или нет…

Корабль Дориея отплыл из Вавилона сразу после праздника зимнего солнцеворота. Отгремели народные гулянья, посвященные браку бога Набу и богини Тайшету. Прошли ежегодные забеги в честь победы бога Нинурты над птицей Анзу.

Солнце благополучно переправилось через реку смерти Хибур. На некрополе Нового города завершились обряды встречи и кормления предков, покинувших преисподнюю вместе с возродившимся солнцем. На ночном зимнем небе взошли созвездия «Барка» и «Козерог».

В последний день перед отплытием Геродот поздно вернулся из порта. Гелика, как всегда, встретила его нежным поцелуем. Нагрев на огне очага котел, ниневийка налила полный лутерий воды. Добавила ароматических масел. Геродот с видимым удовольствием погрузил ноги в медный таз и откинулся на спинку клисмоса.

Затем мягко сказал:

– Собирайся… Завтра, на рассвете, отплываем.

Она подбежала сзади, обхватила его плечи руками, зарылась лицом в волосы на затылке.

Остаток вечера Гелика складывала в сундук одежду и обувь. Выбирала только белое или яркое, а черную одежду откладывала в сторону. Тщательно перебрала арибаллы с благовониями. Завязала в узелок украшения: браслеты, фибулы, кольца, пряжки.

Потом долго и тепло прощалась с братом.

Утром домашние рабы выстроились перед аркой северного входа. Зопир горячо обнял друга.

– Жду тебя в Афинах, – с твердой уверенностью сказал Геродот.

– Приеду, когда будет с чем, – пообещал перс.

Затем добавил:

– Надеюсь, что скоро.

Вещи рабы погрузили на подводу. Кратер вызвался погонять осла. Прощание на причале прошло наскоро. Все уже было сказано и обещано. Отбывающие с надеждой смотрели в будущее. Провожающие старались им не завидовать.

– Береги маму! – прокричала Гелика брату с кормы лемба.

Он в ответ замахал рукой.

Покинув порт, корабль Дориея плавно вышел в Евфрат. Геродот с волнением смотрел на тройные стены Вавилона. Города, гибнущего и возрождающегося так же, как гибнут и воскресают божественные супруги Инанна с Думузи.

Пригородный квартал Литаму сменился кварталом Бит-Хаххуру. За каналом Нар-Барсиппа река плавно повернула к востоку. Квартал Бит-шар-Бабили через три парасанга слился с городом Барсиппа. Зиккурат Эуриминанки со священного участка Эзида смотрел на Евфрат стеной с изображением созвездия Борозды – высшей точки на небе, которую достигает Меркурий. Над Домом бога Набу на последнем ярусе храма в чаше металось неугасимое пламя мудрости.

Великая река плавно несла свои воды в Персидское море. А вдоль русла по тракту в Ниппур текла другая река, которая состояла из повозок, вьючных животных, скота, людей… Над вымосткой витало серое марево из поднятой сотней колес, копыт и сандалий пыли.

Листья пальм качались на ветру. Казалось, деревья пытаются стряхнуть с себя дорожный прах. Грязные лужи после дождя быстро превращались в топкую слякоть.

Дорожные рабочие – не то храмовые рабы-ширку, не то царские рабы-арду – с телег сваливали гравий, лопатами подмешивали его к битуму, после чего ровняли заплату деревянными катками.

Гелика во все глаза любовалась открывавшимися с борта корабля видами.

Вот каналы светлыми полосами взрезают черную илистую землю. Будто портной прошил швами из крупных стежков огромный траурный кетонет. Делянки кустятся зелеными всходами озимого жита. По клочкам паровой земли россыпью бродят отары, подъедая остатки пожухлой травы. В прибрежных болотах часовыми выстроились цапли.

Никто теперь в полях и садах не работает: семена посеяны, солома скатана в скирды, фрукты и финики собраны, а овцы – слава древним богам плодородия! – прокормят сами себя. Только вот надо вовремя подсыпать корм домашней птице – так это и не труд вовсе.

Освобожденные от тяжести плодов фруктовые рощи снова легко вскинули ветви. Финиковые пальмы потихоньку начинают выпускать из черенков свежие острые шипы. Опылять их еще рано – пусть сначала зацветут.

Изредка ниневийка бросала быстрый веселый взгляд на стоявшего рядом Геродота, словно хотела поблагодарить его за увлекательное путешествие. Он отвечал понимающей улыбкой.

Хора Вавилона тянулась по левому берегу до заката.

Торопясь захватить последние солнечные лучи, Геродот приступил к записям: «…Есть у вавилонян еще и другой весьма разумный обычай. Страдающих каким-нибудь недугом они выносят на рынок (у них ведь нет врачей). Прохожие дают больному советы [о его болезни] (если кто-нибудь из них или сам страдал подобным недугом, или видел его у другого). Затем прохожие советуют больному и объясняют, как сами они исцелились от подобного недуга или видели исцеление других. Молча проходить мимо больного человека у них запрещено: каждый должен спрашивать, в чем его недуг. Покойников вавилоняне погребают в меду, и похоронные обряды у них одинаковы с египетскими. Всякий раз как вавилонянин сходится со своей женой, он садится перед жертвенным сосудом, воскуряя фимиам; так же поступает и жена. На следующее утро оба они совершают омовение. Перед этим омовением они не должны прикасаться ни к какому сосуду. Такой же обычай существует и у арабов. Таковы обычаи вавилонян. Есть среди них три племени, которые питаются только рыбой. Пойманную рыбу они вялят на солнце и затем поступают так: бросают рыбу в ступку и раздробляют пестиком, а затем пропускают через кисейное сито. Потом из этой массы по желанию замешивают сырое тесто или пекут хлеб…»

Для плавания Дорией выбрал Западное русло Евфрата, чтобы избежать столпотворения в Среднем русле на подходе к торговым городам Ниппуру, Шуруппаке, Уруку и Ларсе.

Но даже сейчас приходилось лавировать между тяжелыми попутными зерновозами, чтобы не сесть на мель. В светлое время суток при слабом ветре, но с учетом течения корабль проходил десяток парасангов.

Ночью – меньше, из-за того, что приходилось двигаться осторожно и часто останавливаться для промерки дна лагом. По словам Дориея, до Персидского моря плыть придется не меньше четырех-пяти дней.

На подходе к Уру местность стала еще более болотистой. По берегам появились заросшие осокой лиманы. Рощи ив и тополей сменились густыми тамарисковыми зарослями. Плотной стеной топорщились чащи рогоза, камыша, тростника.

Чтобы не чувствовать себя бесполезным пассажиром, Геродот вписался в очередность вахт. Ему нравилось стоять на полубаке, держась за просмоленный штаг, и время от времени покрикивать кормчему: «Лево руля! Право руля! Прямо! Так держать!»

Ночью галикарнасец изредка отрывал взгляд от водной глади перед кораблем, пытаясь отыскать на небосклоне знакомые созвездия. А лиман за бортом будто отражал небесное дрожанье звезд. Это на бесчисленных островках дельты в окнах тростниковых хижин мерцали огоньки масляных ламп.

Гелика в это время мирно спала на корме корабля, с головой закрывшись овчиной, чтобы не тревожило комарье. Разжиревший месяц лениво плыл над рекой в безоблачном небе.

По бархатистой ряби серебрилась прямая, как стрела, лунная дорожка. Из прибрежных кущей доносились крики птиц, утробно гудел водяной буйвол, где-то вдали возле солончаков вразнобой выли шакалы.

В порту Уримского нома Дорией бросил якорь. К причалу он подходить не стал, чтобы не платить за швартовку. От пристани к прибрежным городам тянулись вымостки из утрамбованных вперемешку с асфальтом глиняных черепков и гравия. Вдоль дорог зеленели рощи финиковых пальм.

Два дня эллинам пришлось ждать попутной флотилии в Дильмун[128]. Наконец, корабль Дориея встроился в вереницу тяжеловозов, груженных лазуритом с копей Бадахшана, финикийскими кедрами, вавилонским зерном и ассирийским вином.

Геродот с волнением смотрел на земли загадочных предков вавилонян. Он уже давно ломал голову над тем, кто первым в обитаемом мире начал использовать соху, придумал письменность, изобрел солнечные часы-гномон и водяные часы-клепсидру.

Казалось бы, чего проще: проделай в глиняном горшке дыру, нарисуй на внутренней стенке линии через равные промежутки, а потом налей в него воды по самый край – и готова клепсидра. Так нет, ученые мужи уверены, что при царе Кекропе такой полезной вещи в Элладе еще не было. А вот на древних египетских фресках он видел клепсидру собственными глазами.

Для себя галикарнасец решил: папирус, стекло, горизонтальное ткачество, волосяные парики и фаянс изобрели египтяне, а жители Месопотамии подарили ойкумене колесные подводы, гномон и гончарный круг.

В желтоватом мареве на юге просматривались башни зиккуратов священного города Эриду. К западу простирались бескрайние заливные луга.

Дорией лишь махнул рукой в ту сторону:

– За Уром больше ничего нет. Одни степи, а еще дальше безжизненные пески… Деревни бедуинов не в счет.

Мореход перестал забрасывать лот, полностью доверившись плывущему во главе флотии лоцману. Вода в лимане стала солоноватой. Вместо голубей и ворон над кораблем теперь летали чайки.

Мокрые выдры шастали по плавучим островкам с добычей в зубах. Рыбаки в мешковатой одежде поднимали с обмазанных битумом лодок руки в знак приветствия, а Дорией охотно отвечал.

Стайки уток, гусей и лебедей плавали по затянутым ряской прогалинам с таким непуганым видом, будто корабль рассекал не топь, а священный пруд Астарты.

Наконец, впереди тростники расступились, вода потемнела и показалась темно-синяя полоса. Она ширилась, росла, пока не превратилась в волнующееся Персидское море.

Корабль Дориея вышел на морской простор. Эллины громкими криками приветствовали появление родной стихии: «Таласса! Таласса![129]» Парус впервые за много дней выгнулся от ветра.

Мореход выпотрошил и бросил за борт тушку пойманного усача с молитвой Посейдону об охране корабля от штормов, после чего подкрепил просьбу вылитым в волны вином.

Когда у Гелики от качки закружилась голова, Геродот отправил ее на нос корабля:

– Смотри только вперед, – посоветовал он, – чем дальше в море будешь смотреть, тем лучше… Через три дня привыкнешь.

На острове Дильмун путники набрали за небольшую плату свежей воды из ключа, бурлящего прямо на мелководье. Даже рассказ Дориея о том, что жрец богини Нинхурсаг ежемесячно совершает ритуальное совокупление с источником, не заставил Геродота отказаться от нескольких жадных глотков. Гелика только фыркнула, а Кратер пожал плечами – чего только ему ни приходилось пить за время рабства.

На следующий день лемб отплыл в составе дильмунской торговой флотилии, направлявлявшейся к Омане[130]. Шесть кораблей неторопливо продвигались вдоль побережья Аравии, лавируя между коралловыми рифами. Береговая линия сначала резко изогнулась на север, однако вскоре оборвалась мысом и сразу вильнула в обратном направлении.

На вопрос Геродота, почему лоцман выбрал именно этот сложный и опасный путь вдоль аравийского берега, Дорией ответил, что плыть вдоль побережья Персиды еще опасней, так как все пригодные для стоянки гавани там давно облюбовали индийские пираты.

Около берегов Аравии пираты тоже есть, но они нападают в основном рядом с островами Калайя[131] на выходе в Оманский залив. А ни один здравомыслящий мореход по доброй воле туда не сунется.

Он добавил, что флот Артаксеркса, конечно, время от времени совершает карательные рейды по Персидскому морю. Только пираты тоже не дураки и гурьбой не плавают. Один или два пиратских корабля персы потопят, а остальные разбегаются среди островов с резвостью водомерок.

Спустя несколько дней флотилия встала на якорь в небольшой бухте напротив скалистой вершины Асабон. Вдали темнел изломанный силуэт Красивых гор[132], напоминавших не то взлохмаченную голову вавилонской богини Тиамат, не то готовую взмыть в небо волшебную птицу Анзу.

Каждый дильмунский корабль тут же был окружен лодками-мадарате из сшитых пальмовым волокном шкур. Бедуины громко орали на местном наречии, предлагая за плату воду в кувшинах, корзины с лепешками и финиками, проткнутую дротиком рыбу, шевелящих клешнями живых омаров, а также сетки, полные жемчужных раковин.

Заправившись свежей водой и фруктами, флотилия обогнула мыс Рас-эль-Хадд и двинулась на запад вдоль владений царства Хадрамаут[133]. По правому борту тянулась цепь голых, побуревших от времени Каменных гор[134]. Слева простиралось Эритрейское море[135]. А залив Оманы остался за кормой.

Еще через несколько дней за левым бортом растаяли острова Зенобия[136], и вскоре показался маяк гавани Мосха Лимен[137]. Купцам с Дильмуна пришлось всю ночь ожидать разрешения на вход в порт.

Дорией стравил якорь за молом, заявив, что ему разгружаться не надо, поэтому пусть за швартовочные места дерутся те, кто привез товар для продажи бедуинам.

– Вон сколько желающих! – Он обвел рукой внешний рейд, где стояли на приколе десятки крупных морских кораблей.

Потом добавил:

– Неплохо было бы в Аравии ладана прикупить… Только в Мосха Лимен он дорогой.

Геродот уже знал от таможенного элимена, что огромные одномачтовые баржи-сангары синего цвета приплыли из Баригазы и были нагружены черным перцем с Коттанарики[138], сандаловой, тиковой и эбеновой древесиной, а также малабатром – малабарским лавровым листом.

На средних по величине кораблях, именуемых траппагами и котюмбами, индийцы доставили в Хадрамаут ткани из гангитийского хлопка и мальвы, пряжу, крупный жемчуг с мыса Комар[139] и из Паралии.[140]

Еще агаты и ониксы, высушенную кору крушины, соцветия сладкого желтого клевера, лечебные мази, золотые и серебряные украшения, а также благовония: нард, бделлу, кост.

В обратном направлении, в порты Лимирики, Баригазы и Нелькинды, следовали корабли, нагруженные медью, оловом, свинцом, мышьяком, сурьмой, необработанным финикийским стеклом, кораллами из Аравийского залива, египетской одеждой… Да много чем еще…

Вечером Гелика искупалась, спустившись с лемба по привязанной к планширю веревочной лестнице. Потом смыла соль с тела чистой водой под прикрытием амфоры. А когда вытерлась насухо, умастила кожу кедровым маслом.

Ночью, после того как Геродот заступил на вахту, она тихо прокралась на рулевой помост. Не говоря ни слова, обняла галикарнасца и прижалась щекой к его плечу. От волос ниневийки исходил тонкий запах моря, смешанный со смолянистым ароматом кедра.

Геродот не нашел в себе сил противостоять ее нежной воле. Закрепив оба рулевых весла, он опустился на палубу, увлекая Гелику за собой. Прислонился спиной к ахтерштевню и вытянул ноги, чтобы усадить ниневийку сверху.

Ночной бриз тихо мял рябь на воде, нежно касаясь губами извилистых гребней на едва зародившихся волнах. Потом неслышно и невидимо летел дальше. А добравшись до корабля, украдкой обдувал его корпус, забираясь скрытым от взоров языком поглубже в сплетение тросов.

Геродот кончиками пальцев проводил по груди Гелики. Осторожно, ласково, трепетно… А она подалась вперед, чтобы затвердевшим соском коснуться его губ.

Галикарнасец лизал ямочку между ключицами, забирался языком в ушную раковину, целовал шею под вольно свисавшими прядями волос… Наконец его движения стали резче, настойчивее, грубее…

Так они вдвоем с бризом и дарили свою любовь. Только ветер делал это мягко и ненавязчиво. А галикарнасец ритмично, уверенно, страстно… Наконец корабль вздрогнул, словно разбуженный подводным течением.

Гелика тоже вздрогнула… Один раз, другой, третий… Откинув голову назад, она закусила губу и тихо застонала. Но это был не стон боли, а сдавленный вскрик наслаждения. Голос проснувшейся в ней женщины…

С рассветом флотилия отплыла к Кане[141]. Вместо вставших под разгрузку четырех кораблей из Дильмуна в Мосха Лимен к ней присоединились три двухмачтовых индийских коландии, которые были выкрашены в желтый цвет.

Дорией подозрительно на них косился – вот не нравились они ему, и все тут. И не только рыскливостью под сильным ветром в бакштаг.

– Хорошо, если рис везут или хлопковую ткань, – ворчал мореход. – А то, может, и рабынь… На индийских женщин в Аравии большой спрос.

За Сахалитским заливом в море выдавался огромный мыс Сиагр[142] с крепостью на вершине для охраны складов ладана. В лишенном даже намека на туман воздухе пустыни Геродот разглядел среди скалистых зубцов зелень кустов. Когда он попробовал на глаз определить высоту мыса, получилось не меньше трех стадиев.

Внезапно на лемб обрушился встречный шквал ветра с дождем. Словно знакомые по Нашему морю Этесии сидели за мысом в засаде. А подкараулив эллинов, вылетели навстречу кораблю с наглостью уличного грабителя.

Все, кто находились в этот момент на палубе, мгновенно промокли. Лишь Гелика, испуганно пискнув, успела укрыться в носовой рубке. Но уже через короткий промежуток времени солнце снова засияло над морем.

– Эх… Пристать бы, – сокрушался Дорией. – Сюда ладан свозят со всей Аравии и сваливают в кучи… Так нельзя – все вместе идем в Кану. Как потом без спутников добираться.

В заброшенную сеть неожиданно попались несколько крупных каракатиц – коричневых, округлой формы, размером с зайца. Геродот любил похожее по вкусу на свинину мясо этих морских чудищ.

Но ведь без огня суп не сваришь, а разводить его на корабле нельзя. Поэтому сеть с каракатицами так пока и болталась за бортом, привязанная к ахтерштевню.

Зато креветок моряки с удовольствием съели сырыми. Эта же участь постигла гладкую лучеперую нигриту. По просьбе галикарнасца Дорией все-таки разрезал одну из каракатиц, чтобы добыть из нее чернила для записей.

Наконец, флотилия встала на прикол в Кане. Несмотря на то, что бухта казалась отлично защищенной со всех сторон от ветров, кораблей здесь оказалось меньше, чем в гавани Мосха Лимен.

Когда Геродот спросил об этом Дориея, тот со знанием дела пояснил:

– В Кане питьевая вода плохая, солоноватая даже в колодцах. В Мосха Лимен вода лучше… И элимены здесь строгие, потому что из Каны ведет прямая дорога в столицу Хадрамаута – Шабву… Без подорожной сюда нечего и соваться. Пиратов здесь не любят, так что, считай, половина кораблей плывет мимо… В основном швартуются торговцы птицей. А на островах перед бухтой устроены птичьи базары…

Кивнув на амфору, мореход добавил:

– Но нам воды пока хватает. И мы не пираты. Птицей тоже не торгуем… Зато здесь ладан можно дешевле купить.

Вскоре Дорией отправился к берегу на долбленке паромщика. Вечером он вернулся уже на плоту из досок и надутых воздухом кожаных мешков, который был уставлен шуршащими кулями. Когда моряки подняли груз на борт, мореход довольно развязал один из кулей.

– Ух ты, – изумленно сказала Гелика, поворошив пальцами похожие на сушеные финики кусочки смолы.

Она впервые видела так много ладана.

Дорией хохотнул:

– Теперь и я заработаю!

Потом показал Геродоту раскрытую ладонь, на которой лежала еще живая акрида:

– Вот таких тварей в пустыне видимо-невидимо. Бедуины жалуются, будто они стерегут ладанные деревья.

Остаток дня мореход посвятил рассказам об Аравии. Гелика слушала, как зачарованная. Геродот, как всегда, не прерывал друга, при этом по его лицу было трудно понять – верит он ему или нет.

Следующим утром на папирус легли строчки: «А на юге самая отдаленная из населенных стран – это Аравия. И ни в одной другой земле, кроме Аравии, не растут ладан, мирра, касия, кинамом и ледан. Все эти благовония, за исключением мирры, арабы добывают с трудом. Так, ладан они получают, сжигая стирак, который ввозят в Элладу финикияне. Сжигая этот стирак, они получают ладан. Ведь деревья, дающие ладан, стерегут крылатые змеи, маленькие и пестрые, которые ютятся во множестве около каждого дерева. Они же нападают и на Египет. От этих деревьев их нельзя ничем отогнать, кроме как курением стирака. Так-то арабы добывают этот ладан, а касию – следующим образом. Они обвязывают все тело и лицо, кроме глаз, бычьими шкурами и разными кожами и в таком виде отправляются за касией. Она растет, правда, в мелком озере и вокруг него, а в этом озере живут крылатые звери, очень похожие на летучих мышей. Они испускают громкие крики и храбро нападают на людей. Арабам приходится отгонять этих зверей, защищая свои глаза, и таким образом срывать касию…»

Шел второй месяц со дня отплытия из Вавилона. Несколько раз канской флотилии встречались сторожевые военные корабли под персидским флагом. Из марсовых корзин на купцов таращились дозорные. Тревожно звучал гул сигнальной раковины, словно предупреждая: давайте – не задерживайтесь, плывите мимо, куда надо.

Под катабанским Аценом[143] египетские барисы хищно поднимали над водой длинный нос с тараном в виде львиной головы. Египтяне не скучали без дела: одни точили длинные ножи, другие латали одежду или чинили обувь.

Несмотря на жару, ни один из них даже не подумал снять плетенный из кожи шлем или кожаный доспех. Геродот сразу обратил внимание на пирамиды из абордажных копий с крюком под длинным жалом и воткнутые в плаху секиры.

За Авалитом[144] уже простирался Аравийский залив. На палубе триер медленно дрейфующей по проливу Адулис[145] финикийской эскадры праздно расселись вооруженные дротиками воины в металлических шлемах и плотных льняных куртках.

Как и египтяне, они прибили щиты к планширю для защиты гребцов от стрел при атаке неприятеля. Многие играли в шашки, бросали кости, а то и просто трепали языком, убивая время. Кто-то дремал, прислонившись к мачте.

Неожиданно налетевший от Страны варваров[146] шторм канская флотилия благополучно переждала в гавани Окелис,[147] заодно заправившись свежей водой из каменных цистерн.

После этого лоцманы предложили пересечь пролив по направлению к Эфиопии, так как ее побережье представлялось им более безопасным местом от нападения пиратов, чем аравийское.

Теперь купцам пришлось плыть мимо выстроившихся в ряд тяжелых кипрских пентеконтер. Воины-эпибаты с Кипра по виду ничем не оличались от афинских эпибатов: короткий хитон, шнурованные эмбады до колена, на голове бронзовый или медный шлем. Из вооружения – большой круглый гоплон, махайра, дротики. Лучники сидели отдельно: вощили тетиву, оперяли стрелы, проверяли крепление наконечников.

Киликийские эпибаты стоявшего на внешнем рейде Музы[148] боевого корабля были заняты казнью провинившегося товарища. Одна половина воинов тянула связанный за концы и пропущенный под днищем пентеконтеры канат на полубаке, другая тянула его на полуюте. Вскоре показалось безжизненное тело преступника, который за руги и за ноги был привязан к канату. Бедолага все-таки утонул под килем.

Под Береникой[149] купцам повстречался ликийский морской конвой. Потомки древних термилов с Таврских гор в Малой Азии, несмотря на жаркий африканский климат, не снимали накинутые на плечи козьи шкуры, а голову прикрывали кожаной шапкой с перьями. Из оружия у них имелись кинжалы, серповидные мечи, дротики, луки из кизила и камышовые стрелы без оперения.

Благополучно миновав коралловые рифы, флотилия зашла в Нечистый залив[150]. Якоря купцы решили бросить в Ракушечной гавани[151], откуда вела кратчайшая дорога к Нилу.

При виде уходящего в море с белоснежного пляжа знакомого причала, Геродот загрустил. На него снова нахлынули воспоминания, связанные с Тасуэи.

Гелика будто почувствовала его настроение – шутила, старалась развлечь разговором. А он лишь отмалчивался и печально улыбался. Но стоило галикарнасцу заметить, что в залив заходят корабли персидского военного флота, как самообладание вернулось к нему.

На этот раз бухту оккупировала эскадра из Малой Азии. Дорийцы с карийцами оружием и одеждой тоже походили на афинских гоплитов. Суровые бородатые воины изнывали от безделья.

Когда кто-то из них ловко зашвырнул на палубу лемба дохлую крысу, Гелика взвизгнула. Дорией выругался сквозь зубы под оглушительный хохот с пентеконтеры.

Посейдон сберег корабль Дориея.

Летние циклоны в Эритрейском море давно отгремели грозами. Индийские пираты не совались в акваторию побережья Аравии, предпочитая ей безопасный берег Персиды. А бедуины так ни разу и не осмелились напасть на флотилию. Хотя их долбленки шныряли вокруг стоянки после заката.

Заметив в море подозрительные огни, вахтенный матрос сразу поднимал тревогу. С соседних кораблей звучали предупреждающие сигналы рога. Команда вооружалась, после чего напряженно ждала у планширя, вглядываясь в темноту.

С берега отвечала труба гарнизонной стражи. Но стоило со стороны порта послышаться плеску десятков весел, как пираты гасили факелы и удирали в ночь.

Благодаря искусству лоцманов канской флотилии удалось избежать опасных рифовых банок в забитом подводными скалами Аравийском заливе. Набатейские пираты хоть и чувствовали себя в открытом море вольготно, когда зимой задувал Борей, однако к египетскому берегу предпочитали не приближаться.

Небольшой перевалочный городок в Ракушечной гавани населяли в основном солдаты гарнизона, а также погонщики вьючных животных, писцы и рабы, которые обслуживали многочисленные царские склады.

Лембу Дориея предстояло проделать остаток пути по Аравийскому заливу в одиночестве. Однако начальник гарнизона за плату согласился выделить мореходу отряд из десятка копейщиков для охраны корабля и груза во время плавания до Клисмы[152].

Египтяне в таких знакомых Геродоту схенти до колен и спадающих на плечи полосатых клафтах заняли весь полуют, из-за чего Гелике пришлось перебраться с насиженного места на нос корабля.

В Клисме Дорией присоединился к флотилии иудейских купцов из Эцион-Гевера[153] Мало того, что трюмы больших торговых кораблей-сфин были загружены амфорами с вином и оливковым маслом, так еще и на палубе испуганно блеяли овцы.

Геродот знал, что по сравнению с пройденным путем впереди оставалось всего ничего. Проплыть по каналу Дария до Горьких озер. Оттуда выбраться в Пелусийское русло Нила. Поднявшись до Гелиопля, свернуть в Канобское русло к Летополю… А там уже до Навкратиса – рукой подать.

В конце третьего месяца плаванья корабль Дориея благополучно достиг Навкратиса. Снова галикарнасец любовался знакомыми очертаниями белоснежных эллинских храмов.

Снова окидывал благоговейным взором святилища египетских богов, исписанные иероглифами стелы, украшенные цветными фигурами пилоны, нацеленные остриями в небо четырехгранные обелиски.

Дорией пригласил Геродота и Гелику остановиться у него в доме. Пока мореход пропадал в Купеческой коллегии или в сухом доке, где стоял на просушке его корабль, галикарнасец с ниневийкой караулили порт.

Закупленная Геродотом в Вавилоне слоновая кость хранилась в одном из портовых складов под охраной ополченцев. Дорией продал ладан храму богини-кобры Уаджет, однако когда он предложил галикарнасцу продать свой товар этому же храму, тот не согласился.

И дело здесь было даже не в деньгах, так как заведовавший имуществом храма жрец ит-нечер предложил за бивни хорошую цену. Геродоту хотелось доказать Периклу, что он не только удачливый разведчик, но и расчетливый купец, способный извлечь выгоду из торговой сделки. А любому купцу известно: слоновая кость на рынках Пирея или Колона стоит намного дороже, чем в Египте.

Теперь Геродот внимательно наблюдал за всеми торговыми кораблями, которые заходили в порт. Заметив издалека знакомые очертания лемба, керкура или келета, он вглядывался в его вымпел.

Особой надежды галикарнасец не питал, зная, что в середине элафеболеона[154] Наше море может быть неспокойным.

В памяти крепко засели строки из земледельческой поэмы эолийского аэда Гесиода «Труды и дни»:

А смоковницы в Элладе сейчас только начали выпускать первые листочки. Да и Плеяды, с появлением которых на ночном небе корабли безбоязненно выходят в море, взойдут лишь через месяц.

Лишь на десятый день Геродот наконец разглядел на выцветшем куске ткани афинскую сову. Он с волнением ждал, когда команда спустится по сходням на причал. Разделявшая чувства любимого Гелика прижималась к его локтю.

Мореход из Пирея обрадовался встрече с соотечественником. Когда они вечером сидели вдвоем в харчевне за кружкой сикеры, Геродот жадно расспрашивал афинянина о новостях.

Подвыпивший Эвфорион охотно рассказывал:

– Перикл сейчас в силе… Он хоть и Алкмеонид, но за честных трудяг стоит стеной… И за порядок… Ему надо спасибо сказать просто за то, что казенных средств для народа не жалеет. Зрелищные деньги раздает… Присяжным платит… Ну и что, что он из союзных денег Акрополь восстанавливает… Так красота-то какая! И у горожан руки заняты делом… А то лежали себе таланты мертвым грузом на Делосе, будто нам, афинянам, их не на что потратить… Считаю, Перикл правильно отвечает союзникам. Они только горло дерут на собраниях. А мы за них воюем… Пусть знают свое место!

Мореход грохнул кулаком по столу.

Заметив недобрый взгляд хозяина харчевни, он снизил голос:

– Фукидид этот, сын Мелесия, конечно, оратор получше Кимона будет, только по хозяйственной части он Периклу в подметки не годится… Дождется, вот мы его остракофорией прокатим.

Геродот знал о том, что союзники Афин не только выплачивают денежный взнос-форос в казну Афинского морского союза, но еще и поставляют гоплитов в ополчение. Однако решил оставить свое мнение при себе, пусть Эвфорион выговорится.

– Да, – дипломатично согласился он. – Перикл – большой умница. К тому же похож на Аристида честностью и бескорыстием, на Кимона – простым образом жизни, а ораторским искусством владеет не хуже своего учителя Анаксагора… Не зря Народное собрание выбирает его стратегом из года в год.

– Ты слышал о новом законе? – вдруг спросил Эвфорион.

Когда Геродот отрицательно покачал головой, мореход начал объяснять:

– Теперь гражданами будут считаться только те афиняне, у кого мать и отец – граждане. Я вот – гражданин.

Эвфорион гордо ударил себя ладонью в грудь.

Потом продолжил:

– У меня оба родителя из Колона, выросли на Рыночном холме… А ты?

– Нет, – досадливо поморщился Геродот. – Я метек… Родом из Галикарнаса.

– Ну, ничего, – говорливый мореход дыхнул в лицо сотрапезнику кислятиной. – У самого Перикла сын – тоже метек, потому что его мать, Аспасия, милетянка. Да еще и незаконнорожденный… Так вот мне непонятно, как он собирается Перикла Младшего гражданином сделать? При его-то порядочности… Среди граждан обязательно найдутся завистники, которые в отместку отцу за народную любовь захотят отыграться на сыне… Ну, посмотрим… Давай, что ли.

Мореход подлил себе и Геродоту сикеры из кувшина. Сотрапезники с глухим стуком сдвинули хои.

Геродот решил поговорить о деле.

– Слушай, – начал он. – Ты каким товаром хочешь загрузиться?

– Да без разницы, – честно признался Эвфорион. – Лишь бы не хрупким… Лучше всего папирус. Он легкий и качку хорошо переносит… В море весной сам знаешь – раз на раз не приходится. Меня вот под Критом потрепало… Еще повезло, что шерсть вез. Ну, подмокла немного, так ее подсушить можно… А если бы амфоры вез – довез бы одни черепки.

Мореход пьяно хохотнул:

– Купец знал, на что идет… Мое дело – корабль довести до пункта назначения. Он со мной расплатился – все, до встречи в портах ойкумены… Только вот папирус в кипах здесь не купишь, потому что наместник Египта Аршама приказал весь папирус свозить в Пелусий… Оттуда, видители, до Финикии ближе. А значит, и до Персеполя тоже… У тебя предложение имеется?

– Ага, – признался Геродот. – Слоновая кость… Возьмешься?

– Пойдет, – согласился мореход.

– Только тут одна загвоздка, – смущенно продолжил галикарнасец. – Заплатить сейчас не смогу… Либо бери долговую расписку, либо жди с оплатой до Пирея… У меня вот что есть.

Он достал из арибалла подорожную Совета Пятисот. Развернув, сунул под нос мореходу. Тот пошевелил губами, читая документ.

Потом хлопнул Геродота по плечу:

– Так ты фортегесий… То-то я смотрю – сфрагис у тебя на пальце с кулак моего сына… Можно и до Пирея, Буле не обманет… Договор подпишем завтра в Купеческой коллегии… Ну, за сотрудничество!

Деловые партнеры снова выпили…

Гелика встретила слегка пошатывающегося Геродота с понимающей улыбкой. Провела на кухню и, отказавшись от услуг домашнего раба, сама положила овсяной каши в миску.

Помогла сесть на клинэ, подоткнула под бок подушку. Поставив миску на трапедзу, уселась с ним рядом.

– Вот, поешь. – Она смотрела на любимого, сложив руки на коленях. – Пивное похмелье снимает.

Геродот плеснул в кашу оливкового масла, после чего принялся молча есть, зачерпывая разваренное зерно бронзовой ложкой в форме морской раковины.

На него вдруг накатило раздражение.

«И чего она такая услужливая… – недобро думал он. – Лезет со своим вниманием… Угождает по-всякому. А мне не этого надо – я сам любить хочу… Только с ней, похоже, у меня не складывается».

Отодвинув миску, Геродот буркнул:

– Не лезет больше… Я здесь спать буду.

И приподнял колени, показывая, что хочет лечь.

Гелика проворно встала. Затем отнесла миску, аскос с маслом и плетеную корзинку для хлеба на кухонный стол. Смахнула в ладонь крошки с трапедзы, уложила грязную посуду в лутерий.

Накрыла Геродота гиматием. Поцеловав любимого в лоб, ушла в спальню. Но сразу в кровать не легла. Долго сидела на овчине перед жаровней, тихо плача и вытирая глаза краем хитона…

Лемб Эвфориона отплыл из Навкратиса в начале мунихиона[156], на второй день после окончания Великих Дионисий. В первый день мореход должен был присутствовать в Народном собрании на отчете пританов о проведенном празднике.

Это любимое всеми эллинами торжество в честь победы весны над зимой, когда можно вдоволь поесть мяса и выпить вина, проходило в милетской колонии не с таким размахом, как в Афинах, однако тоже считалось одним из главных праздников года.

Отзвучали хвалебные гимны хоров и сатирические стихи в исполнении рапсодов, стихли переливы флейт, громыханье тимпанов. Отплясали нарядные хороводы. Отшумело многолюдное шествие-помпэ от агоры к храму Диониса.

Победители дифирамбических и театральных состязаний передали храму в дар полученные призы-треножники. Жрецы смели с алтаря золу сожженных подарков на совки, собрали обугленные ошметки кожи и куски костей в мешки, после чего ссыпали священную труху в ботрос.

Отобранную для собственных нужд часть даров жрецы заложили на хранение в храмовую кладовую под слоем льда со дна пещер в Ливийских горах. Жертвенные быки больше не оглашали священный участок тоскливым ревом.

Зато вовсю шуршали метлами рабы-уборщики. Водовозы натирали мозоли на ладонях веревками шадуфов. По сточным канавам журчала вода с омытых нильской водой вымосток.

За кормой остались опустевшие улицы Навкратиса. Наполненные чадом сгоревшего жертвенного жира, хрустящими под ногами осколками амфор, обгорелыми факельными лучинами, втоптанными в грязь венками из цветов, пятнами рвоты, лужами мочи, раздавленными фруктами…

Все еще похмельные матросы поставили парус. Хмурый от недосыпа Эвфорион сам встал у рулевых весел. Геродот с Геликой снова устроились на полуюте.

Галикарнасец решил каждую ночь заступать на вахту второй стражи, а ниневийка обязалась по утрам разливать ковшом-киафом воду из амфоры в три деревянные бадьи.

Гелика сильно переживала из-за того, что Геродот перестал разделять с ней ложе. Но пути назад не было. Слишком глубоким оказалось ее чувство к нему и слишком далеко она уплыла от родного дома.

«Стерпится… Слюбится…» – с надеждой думала ниневийка.

И неистово молилась Гере под звездным небом Эгейского моря.

Пирей встретил путников весенним утренним угаром.

В Канфарской гавани было тесно от кораблей. Желтые прямоугольники парусов из прошитой сыромяти выгибались под напором ветра будто торакс на груди гоплита. На фоне серых холщевых парусов вымпелы казались разноцветными заплатами. А рухнувшие с рея паруса из полосатого тика мгновенно приковывали взгляд.

Звенья охранной цепи между оконечностями мола были намотаны на каменные быки, чтобы не мешать дневному сообщению между заливом и гаванью. Геродот на глаз, скорее по привычке, чем от необходимости, определил ширину прохода. Получилось не больше ста локтей.

С башни маяка ветер срывал дым умирающего ночного костра. Чайки по-хозяйски расселись на штабелях кругляка, словно это были береговые скалы. На пустыре за доками беззаботно развесили лиловые гроздья соцветий кусты сирени. Из-за крыш складских построек торчали остроконечные верхушки вечнозеленых кипарисов и туй.

Пальмы вдоль пристани расправили махровые крылья. Яблоневый сад вокруг святилища Асклепия утопал в кружевном белом облаке. Клумбы, отделявшие причал Диадзевгма от оптовой площади Дигма, пестрели распустившимися красными маками, желтыми ромашками, белыми люпинами, алыми и фиолетовыми гибискусами.

Под фронтонами особняков на склонах холма Мунихий доверчиво распушили гирлянды соцветий кусты белой акации. Черные дрозды обсыпали ветви пиний, то и дело камнем спадая на молодую траву у корней дерева.

Порт купался в лучах солнца. Скалы мыса Эетиония на северной стороне гавани при ярком свете юного дня походили на румяную корку пшеничного каравая. Даже каменные лица герм и гекат на перекрестках улиц казались довольными нагрянувшей весной.

Геродот с волнением ступил на каменный причал. Подал руку Гелике, спускавшейся следом по сходням. Ниневийка внешне выглядела беззаботной, однако в уголках ореховых глаз застыла затаенная тревога.

Что ждет ее в этой стране? Как сложится ее судьба? Правильно ли она поступила, отправившись за мужчиной на другой край света… Даже если она ему дорога. А если – нет…

Получив за услуги обол, молодой безбородый поденщик взвалил два дорожных тюка на плечи. Геродот с Геликой прошли за ним по причалу. Ниневийка шла легко и грациозно. Галикарнасец слегка сутулился из-за того, что на лопатки давила забитая под завязку котомка с папирусами.

Возле храма Зевса Сотера и Афины Сотеры Геродот нанял возницу. Вскоре мул запылил копытами по Главной улице. Теперь уже галикарнасец описывал Гелике дорогу: «Эти ворота называются Афинскими… Дорога вдоль Северной стены ведет к Пирейским воротам… Но мы въедем в город через Дипилонские ворота, я теперь знаю, что так ближе».

За стеной Фемистокла подвода загрохотала по вымосткам ремесленного квартала Мелите, затем свернула к улице Изготовителей герм, а оттуда двинулась к холму Нимф.

Афины нарядились в белый и кремовый пантеликонский мрамор, будто невеста в свадебный хитон. Прошло почти три десятка лет после двойного разрушения Афин Ксерксом и Мардонием, однако демы постарались восстановить все, что смогли.

Многие здания еще лежали в руинах. При этом когда-то закопченные стены храмов покрывала свежая штукатурка, священные участки украсились новыми алтарями из жертвенной меди и бронзы, а взамен расколотых идолов из камня ваятели изготовили новые.

Солнце играло на латах застывших в героических позах воинов древности, лучилось со шлемов амазонок на фронтонах святилищ, высвечивало фигурки богов из стеновых ниш-арул… Словно маяк над застывшей каменной гаванью горел щит Афины Ники на Микенском бастионе Акрополя.

С крыши Элевсиниония брызгали светом акротерии, будто сама богиня Деметра пускает в зрителя солнечные стрелы. У Гелики рябило в глазах от ярких бликов, раскрашенных статуй, белизны колонн, густого кармина черепичных крыш…

Голова ниневийки кружилась из-за мозаики уличных запахов: навязчивого аромата алтарных курильниц, тонкой взвеси над тележкой цветочницы и неожиданно резкого духа скотного двора со стороны Рыночного холма – словно Зевс накрыл Колон своей козлиной эгидой.

По дороге Геродот развлекал спутницу рассказами о Перикле и его семье:

– Перикл происходит по матери из рода Алкмеонидов… По слухам, основатель династии Алкмеон заработал богатство, воспользовавшись радушием царя Лидии Креза. Лидиец в благодарность за оказанные его послам в Дельфах услуги предложил афинянину взять из его сокровищницы столько золота, сколько тот сможет унести. И представь себе… Алкмеон пришил к хитону большой карман, надел сапоги с широкими голенищами и в таком виде полез в царские закрома. Набил монетами все, что мог, в рот засунул большой слиток, а голову посыпал золотым песком. Золото у него разве что из ушей не сыпалось. Крез, когда его увидел, хохотал, как умалишенный… А тому как с гуся вода – знай себе улыбается… В общем, царь ему еще столько же золота отсыпал за потеху и отпустил с миром.

– Почему? – сквозь смех спросила Гелика.

Галикарнасец пожал плечами:

– Вроде бы он это сделал в честь бога Гермеса, который, как известно, сам был нечист на руку.

Потом усмехнулся:

– У Перикла в роду вообще хватает ловкачей. Его прадед Мегакл возглавлял партию жителей прибрежной Паралии[157]. Так вот… Чтобы победить на выборах в Народном собрании соперника от партии хлеборобов Педионской равнины, он решил объединиться с партией горцев из Диакрии. А ее возглавлял Писистрат… Но бывший тиран был как раз изгнан из Афин восставшим народом. Тогда Мегакл с Писистратом придумали ловкий трюк… Нашли здоровенную бабищу, втиснули ее в позолоченный доспех, через плечо повесили эгиду, нахлобучили золотой шлем и провезли по улицам Афин в день созыва Народного собрания… Рядом с колесницей бежали гемеродромы, которые выкрикивали: «Слава Афине!.. Афина выбирает Писистрата!.. Слава Писистрату!..» Ну, и все в таком духе… Набожные, хотя при этом легковерные афиняне решили, будто бабища и есть настоящая богиня Афина, которая сошла с Акрополя, чтобы явить им свою волю… И оппа, народ проголосовал за Писистрата… Правда, они потом рассорились. Но Писистрат оказался непотопляемым… Трижды захватывал власть в Афинах! А перед смертью передал ее сыновьям Гиппию и Гиппарху.

В голосе ниневийки прозвучал сарказм:

– Хочешь сказать, что Перикл именно такой, про кого говорят: «Ему палец в рот не клади – всю руку откусит»?

Геродот кивнул:

– В общем, да… Но и большой умница. Его дед Клисфен провел административную реформу, разделив Аттику на сто демов и десять фил. А в каждую филу включил по три триттии с равным представительством всех трех партий…

Заметив, что Гелика поскучнела, галикарнасец добавил:

– Да много чего сделал для эллинов! Тебе это будет неинтересно… А главное – Клисфен позволил простым работягам занимать государственные должности. Народ при демократии воспрял духом… Даже когда в Аттику нагрянула армия Спарты во главе с царями Клеоменом и Демаратом, никто в Афинах не побежал прятаться на Акрополь. Вот поэтому мы и наваляли беотийцам с эвбейцами… А лакедемоняне сами ушли…

– Подожди, – попросила вдруг Гелика.

Остановившись перед уличной арулой Геры, она сунула в нишу монету, после чего начала истово молиться. Геродот терпеливо ждал, когда она закончит.

Потом продолжил:

– Лично я считаю Перикла справедливым человеком. Его отец Ксантипп дважды выступал обвинителем в суде против Мильтиада Старшего, основателя Херсонеса Фракийского… Первый раз Мильтиду предъявили тиранию на принадлежавших Афинам землях. Он тогда еще не был победителем персов при Марафоне, а только-только вернулся в Афины из Фракии, спасаясь от войска шахиншаха Дария… Второй раз Алкмеониды припомнили ему отступление с острова Парос. Шипели, что, мол, казенные деньги потрачены, а военной добычи нет. Тут уже Мильтиад не отвертелся, хотя и умирал от гангрены. Суд приговорил его к выплате неподъемного штрафа в пятьдесят талантов серебра… Сыновья впоследствии тоже схлестнулись. Перикл выступал в суде одним из обвинителей Кимона…

– В чем его обвиняли? – спросила Гелика.

– Якобы он получил взятку от македонского царя Александра. Поэтому и не напал на Македонию… Кимона оправдали во многом благодаря тому, что Перикл на него не сильно наседал, хотя они были политическими соперниками. Доказать-то умысел не смогли… Правда, поговаривают, будто в ложе Перикла во время представления «Эдипа-царя» Софокла заметили сестру Кимона Эльпинику. Ну, и все такое…

Он выразительно посмотрел на ниневийку. Та смущенно улыбнулась.

Геродот снова заговорил:

– Ксантиппу тоже досталось. Народное собрание обвинило его в покушении на тиранию и выгнало из Афин через остракофорию. Периклу тогда еще десяти лет не исполнилось…

Геродот развел руками:

– Но он все понимал и хорошо запомнил… А когда мальчик вырос и сам стал политиком – вот тут и началось… Первым делом Перикл восстановил доброе имя отца. Правда, после победы над Варваром[158] афиняне стали по-другому относиться к Ксантиппу. Зауважали… Еще бы – наварх сжег триста кораблей Ксеркса при Микале, а Наше море снова стало «нашим». К тому же Ксантипп захватил Сест и Херсонес, важнейшие города в Геллеспонте, тем самым открыв эллинам путь в Понт Эвксинский… Так вот… Перикл добился разрешения Народного собрания на установку памятника Ксантиппу на Акрополе. Статую изваял Фидий… Ты с ним познакомишься – он афинянин, поэтому у Перикла часто бывает… А рядом с отцом поставил памятник аэду Анакреонту с кифарой в руке. Тоже работы Фидия…

– Почему? – поинтересовалась Гелика.

Геродот замялся:

– Видишь ли… Они подружились, когда Ксантипп был еще эфебом. Ну, ты понимаешь… Молодое стройное тело, красивое лицо… В общем, пожилой Анакреонт не устоял…

Гелика покраснела.

Галикарнасец решил эту тему особо не развивать:

– Дошло ли у них дело до любовных утех, не знаю… Много чего поговаривают… Да и мне все равно, если честно… Знаю только, что Ксантиппу внимание Анакреонта было приятно.

– Ты начал говорить про политические успехи Перикла, – пришла ему на помощь ниневийка.

– Ах да… – спохватился Геродот. – Только свою первую победу Перикл одержал не на холме Пникс, а в театре Диониса. И не благодаря ораторскому искусству или полезным связям, а с помощью денег отца… Ему тогда было двадцать три года. В дни празднования Великих Дионисий он стал хорегом аэда Эсхила. Судьи назвали трагедию «Персы» лучшей трагедией в новом году. Перикл по традиции разделил награду с автором произведения…

Гелика сосредоточенно хмурила брови. Обилие новых имен и событий вводило ее в замешательство. Хотя она и не прерывала Геродота, понимая, что тот рассказывает о человеке, который сыграл в его жизни большую роль.

Галикарнасец не умолкал:

– После смерти отца род Алкмеонидов возглавил Перикл… Но его звезда еще не взошла, так как на политическом небосклоне в то время безраздельно и триумфально царил Кимон… Алкмеониды вроде бы пошли на союз с Филаидами, когда внучатая племянница Клисфена Исодика согласилась выйти замуж за Кимона… А потом был суд, и Кимона сняли с должности статега… Как я уже говорил, он отделался легко. Хотя мог потерять не только имущество, но и жизнь. Свергнувший Фемистокла союз Алкмеонидов и Филаидов распался… Два года спустя народ Афин изгнал Кимона судом черепков… После загадочного убийства главы партии паралиев Эфиальта ее лидером стал именно Перикл…

– Опиши его внешность, – попросила ниневийка, чтобы отвлечь собеседника от наскучившей ей политики.

Геродот покосился на спутницу.

Внутренне усмехнувшись, решил: «Зацепило».

– Ну… Высокий, стройный… Правда, голова у него странной формы, вытянутая вверх. Его в Афинах из-за этого прозвали «яйцеголовым». Поэтому он в общественных местах всегда носит шлем.

– Какой у него характер? – подсказала Гелика.

– Серьезный и рассудительный – как у бога на Олимпе… В этом он очень похож на своего учителя Анаксагора. Улыбается редко, хотя хорошие шутки ценит. Избегает шумных симпосиев. Одевается скромно, деньгами не сорит. В речах немногословен, но убедителен. Когда сердится, может и нагрубить. Внешне спокойный, как сфинкс, а молнии мечет с языка, будто разгневанный Зевс… Что еще… Женолюб… Говорят, что в молодости он презирал простой народ, а вот на тебе – вождь Народной партии…

Вдруг спохватился:

– Погоди… Я тебе не все рассказал о его достижениях.

Увидев кислое выражение на лице ниневийки, пообещал:

– Я коротко… Так вот… – Он начал торопливо загибать пальцы. – Построил Длинные стены от Афин к Пирею и Фалерону. Ввел оплату народным судьям. Заключил союз с Аргосом и Мегарой против Спарты. Разбил вместе с повстанцами Инара персидский флот под Мемфисом. Сдержал натиск лакедемонян под Танагрой. Дожал строптивую Эгину к добровольной сдаче. Афинская эскадра захватила острова Закинф и Кафаллению у побережья Пелопоннеса, после чего разбила гарнизон Сикиона. И это несмотря на катастрофу в Египте… Включил в Морской союз сицилийскую Сегесту. Создал общинные суды для крестьян. Реорганизовал армию, набрав в гребцы и лучники фетов…

Геродот бросил считать, когда на руках уже не хватало пальцев. Гелика плотнее прижалась к его локтю, наслаждаясь весной, пением птиц в кронах платанов и близостью любимого человека. Такого умного, увлеченного, эрудированного… Хотя мог бы быть к ней и повнимательнее.

Перикл долго не выпускал Геродота из объятий.

Посмотрев на пухлую котомку у ног друга, воскликнул: «Ого!» Потом повернулся к Гелике. Из-под бровей блеснул заинтересованный взгляд, а бородатое лицо расплылось в приветливой улыбке. Ниневийка от смущения снова покраснела.

Тогда Первый стратег перевел взгляд на галикарнасца:

– Кто эта юная особа?

– Дочь кожевника из Ниневии. Отец, к сожалению, погиб в Вавилоне… Я тебе потом все подробно расскажу, – пообещал Геродот.

– Да вижу, что не афинянка, – хмыкнул Перикл. – Девушки из хороших семей в Афинах разучились краснеть… Уж не знаю, кто в этом виноват – Эврипид с не знающей стыда Федрой в «Гипполите закрывающемся» или авторы наводнивших город скабрезных частушек.

Он сделал отрицательный жест в сторону замершего в ожидании приказов Эвангела, означавший: нет, ничего не надо нести.

Потом продолжил:

– Давайте так… Твой приезд отпразднуем сегодня же на симпосии. Нам с тобой есть о чем поговорить. Гелика пусть пока отдохнет в гинекее с Телезиппой и нашими сыновьями. Посыльный тем временем оповестит мою гетерию. А вечером мы все вместе послушаем твои рассказы о восточных странах… Идет?

Геродот кивнул.

Когда Гелика поднялась на второй этаж дома, Перикл многозначительно посмотрел на него:

– Кимон вернулся…

– Как он? – спросил галикарнасец, хотя на языке вертелся совсем другой вопрос: «Как вы вместе уживетесь?»

Первый стратег словно прочитал его мысли:

– Мы с ним уже встретились… Договорились не устраивать публичных дебатов. Кимона народ, конечно, помнит, однако со времени его триумфа над Фемистоклом прошло двадцать лет. Прежней популярности ему не вернуть… Зато я в зените. И не только на политическом поприще, но и в военных делах. Против его победы при Эвримедонте могу теперь предъявить свой успешный поход в Коринфский залив. Не зря я тогда сразу взял всю ответственность на себя. Как чувствовал: нужно зарекомендовать себя успешным полководцем. Так и вышло… В общем, грядут перемены во внешней политике. Послы в Спарту с предложением о пятилетнем перемирии уже отправлены. Кимон лично дал указания архистарейшине… И пусть завистники считают это моей слабостью. Я лучше займусь восстановлением Акрополя. Строительство принесет больше пользы полису, а мне уважения афинян, чем бряцанье оружием… А Кимон… Пусть показывает свое усердие в море. Хочет выкурить персов с Кипра – вымпел ему на мачту. Может, он и зубы там обломает… Все равно я намерен оставить Кипр с Египтом в покое. У нас сейчас есть более опасные противники – Спарта и Коринф… А Персида пока подождет. Катаскопы докладывают, что в Персиде тревожное положение. Со всех концов империи в Персеполь прибывают хангары с донесениями о восстаниях покоренных народов и бунтах царских наместников в провинциях. Не удивлюсь, если в скором времени в Афинах появятся переговорщики от Артаксеркса…

Перикл подошел к висевшей на стене медной доске и обнажил фасганон. Геродот улыбнулся – прошел год с их беседы перед картой Гекатея Милетского, а казалось, будто это было только вчера.

Лицо Первого стратега, напротив, выражало сосредоточенность.

Он начал водить по карте острием кинжала:

– Элладе нужен хлеб… Вот этот выступ суши в Понте Эвксинском – Таврика[159]. Очень перспективный край. Там, конечно, тавры еще лютуют. Но местные эллины, в основном, потомки клерухов из ионийских полисов Малой Азии, им спуску не дают. Так вот… Собираюсь послать туда флот с афинскими клерухами. После принятия закона о праве на гражданство метеки волосы на себе рвут от отчаянья. Вот пусть и уезжают куда подальше, чтобы его сохранить… Нужно убрать непокорного тирана Пантикапея[160], добиться назначения вместо него Первым архонтом своего человека и наладить поставки зерна с Боспора[161].

– Есть кто на примете для отправки на Боспор? – поинтересовался Геродот.

Перикл отрицательно покачал головой:

– Пока нет… Хорошо бы кого-нибудь из стратегов послать. Только вряд ли найдутся желающие – это ведь надо здесь хозяйство бросить. Виноградники, оливковые рощи, рабов, скот… Не тащить же все свое добро с собой на край света! Да и с семьей надо договориться. У жены здесь подруги, у сыновей друзья в школе или гимнасии… Нет… Это все равно что выкопать яблоню из окученной земли и пересадить в лес. Может и не прижиться… В общем, надеюсь на волю Зевса Полиэя.

Галикарнасец в задумчивости покивал.

Первый стратег продолжил:

– Это Херсонес Фракийский… Туда поплыву сам и возьму с собой клерухов… Поселение афинян должно стеречь земли за Козьей рекой[162] вплоть до низовьев Стримона… Отдельное поселение хочу основать в Бисалтии, чтобы македоняне не дремали… Фракийцам нечего делать на побережье Понта Эвксинского. Мне их горные прииски не нужны, вот пусть и сидят на склонах Пангеона[163] за крепостью Эннеагодой. Афинам достаточно лаврийского серебра и фасосского золота. Правда, придется новую стену построить… А чтобы местные эллины не роптали, когда клерухи начнут делить общинную землю на полуострове, снижу для них размер фороса в Морской союз…

Он снова заводил по карте сажатым в пальцах фасганоном:

– К островам Нашего моря тоже отправлю эскадру с клерухами… Гекатей их здесь не отметил… На северо-востоке – Имброс и Лемнос… На Кикладах – Андрос с Наксосом… Да! Про Эвбею чуть не забыл…

Перикл передвинул кинжал влево:

– А вот тут Италия… Этруски и самниты выращивают в плодородных долинах Апеннинского хребта отличную пшеницу. Клерухии и здесь нужны… Я подумываю об афинском поселении в Южной Италии.

Он отошел от стены.

Положив руку на плечо галикарнасца, тепло сказал:

– Извини, что сразу начал грузить тебя своими делами… Я правильно понимаю, что в котомке папирусы?

Геродот снова кивнул:

– Да… Но далеко не все из них содержат военные сведения. Большая часть – это записи о том, что я увидел и услышал во время странствий по Востоку. Разумеется, я не собираюсь делать из них тайну. Ты в любой момент можешь с ними ознакомиться. Хотя вряд ли тебя заинтересуют мои личные наблюдения за бытом варварских народов.

– Еще как заинтересуют! – воскликнул Перикл. – Глаз у тебя острый, ум пытливый, а слог отличный. Все твои донесения я изучал с огромным интересом… И продумай, где и для кого ты будешь читать свой труд. Я бы рекомендовал начать со знати. Тут нужен слушатель тонкий, стремящийся все понять, искушенный. Из среды хорошо образованных геоморов или эвпатридов… Да они и за входные тессеры готовы будут заплатить… Я со своей стороны поговорю с пританами, расскажу о твоей самоотверженной работе. Опишу в красках, как ты с риском для жизни добывал важные сведения для Буле. Обязательно упомяну о твоем историческом труде. Пусть знают, что ты не только опытный катаскоп, но и выдающийся литератор… Думаю, мне удастся выбить для тебя награду.

Он показал гостю на канапелон, стоявший рядом с большим окованным медью сундуком:

– Теперь усаживайся… Не терпится увидеть, что ты привез. До симпосия успеем затронуть самые важные темы. А детали обсудим потом, когда у тебя и у меня будет на это время.

Эвангел получил от хозяина указание не беспокоить его и гостя. Когда начнут собираться друзья, он должен провести их в перистиль. Пусть подождут, а они с Геродотом скоро к ним выйдут.

Еще нужно будет проверить, все ли на кухне готово для обеда. Если чего-то не хватает – надо отправить на рынок одного из слуг.

Напоследок добавил:

– Принеси две зажженных лампы. Поставь их на трапедзу и придвинь ее к сундуку… Налей в ольпу охлажденной воды, добавь сиропа из сильфия… Ты знаешь, как я люблю… И не забудь канфары.

Наконец друзья приступили к совещанию. Разворачивая свитки, Геродот увлеченно говорил. Потом аккуратно складывал их один за другим на крышке сундука.

К звукам речи и потрескиванию горящего льняного фитиля добавился шорох сухого библоса. А мягкий яблочный запах оливкового масла смешался с дымком от тлеющей лучины на алтаре Зевса Ктесия.

Перикл внимательно слушал, выражая свое удивление, озабоченность или негодование короткими емкими междометиями. Иногда переспрашивал, уточнял, что-то чиркал на вощеной дощечке – пинаке, в задумчивости потирал переносицу. Случалось – вскакивал с места и начинал прохаживаться по андрону, сцепляя и расцепляя пальцы рук.

Из перистиля до собеседников доносились едва слышные голоса гостей. Сначала то и дело раздавался густой хохот Фидия, которому вторило дребезжащее старческое карканье Дамона и по-юношески звонкий смех Протагора. Потом стало тихо, видимо, гости нашли для себя какое-то совместное занятие.

Когда невидимые для глаза смертного нимфы затеяли на своем холме игру, приветствуя опускающуюся на Афины ночь, в андрон постучался Эвангел:

– Господин, гости уже выпили вина, а теперь слушают Гипподама… Архитектор извиняется за то, что завладел их вниманием и просит узнать у вас, когда к ним выйдете.

Перикл досадливо махнул на него:

– Сейчас!

Потом снова повернулся к Геродоту:

– Извини за личный вопрос… Эта девушка… У тебя с ней серьезно?

На лицо галикарнасца набежала тень:

– Как тебе сказать… Увязалась за мной из Вавилона. Мне сначала казалось, что я ее люблю. А потом… В общем, принял увлечение за серьезное чувство. Не надо было, конечно, увозить ее из Месопотамии, в этом моя ошибка. Что теперь делать – не знаю!

Последние слова Геродот произнес почти зло, в волнении резко разведя руками.

– Ладно, не горячись… – Перикл успокаивающе положил свою ладонь на ладонь галикарнасца. – Решай сам… Если у вас не срастется, я ей помогу. Попрошу Аспасию присмотреть за ней…

– Аспасию? – переспросил Геродот.

Доверительно наклонившись к галикарнасцу, Перикл понизил голос:

– У меня новое увлечение – милетянка. Появилась в городе недавно. Понятное дело, к одинокой красивой женщине мужчины слетаются, как пчелы на нектар. Только я ни с кем не собираюсь ее делить. И до ее прошлого мне нет никакого дела. А соперники… Одного мой немой ливиец отделал дубиной – не сильно, зато доходчиво. Остальные сразу от нее отстали. Так вот… Гелика девушка симпатичная, думаю, Аспасия пристроит ее в Афинах какому-нибудь толстосуму в любовницы.

Геродот молча кивнул…

Тем временем в световом дворе Гипподам озвучивал свою теорию о перспективном градостроительном планировании.

– Строить надо по-другому, – убежденно заявил он друзьям, когда речь зашла о восстановлении разрушенных персами городов Аттики. – В древности строили беспорядочно. Водоносы старались обосноваться поближе к колодцу или пруду. Горшечники ставили дома вокруг глиняного отвала. Кузнецы селились с наветреной стороны от ям углежогов. Дома стригалей, сукновалов и красильщиков шерсти жались к выгульному двору. Жилье и мастерские теснились, постройка лезла на постройку… А потом горожане валились целыми кварталами в лихорадке. Все из-за того, что в старом полисе воздуху негде разгуляться… Новый полис должен выглядеть иначе.

– И чем он будет отличаться, например, от твоего родного Милета? – с вызовом спросил Анаксагор.

– Да всем! – горячился архитектор.

– А все-таки? – настаивал дотошный философ.

Гипподам завертел головой и в волнении затряс кистью, будто пытаясь что-то ухватить из воздуха:

– Чем начертить?

– Принеси остывший уголек из очага… Да смотри не с алтаря Гестии! – обратился Дамон к Эвангелу.

Тот бросился выполнять просьбу старейшего друга дома. Вскоре Гипподам чертил прямо на выложенном мелкой галькой полу план придуманного им полиса.

Сидя на корточках, он приговаривал:

– Улицы пересекаются под прямым углом. Ширина каждой улицы – десять, ну, самое большее пятнадцать локтей. Жилые кварталы прямоугольные, где-то сто на двести пятьдесят локтей… Посередине квартала будет проход, чтобы дворы располагались с каждой стороны. В каждом квартале по десять дворов. Больше не надо, так их легче будет защищать от ворвавшегося за стену врага или перекрывать во время повальной болезни. Все дворы одинаковые по площади…

– Это почему? – удивился Протагор.

– А чтобы не завидовали друг другу… Зато размер мегарона пусть зависит от состава семьи. Настрогал детей – молодец, вот тебе дом из пяти комнат: одна для супругов, вторая для мальчиков и стариков, третья – гинекей… Ну, еще андрон, иначе где хозяин будет симпосии устраивать… В пятой пусть живут ойкеты.

– Справедливо, – согласился Фидий. – И чтоб богачи мошной не трясли. Только дем должен решать общим собранием, кому и за сколько продать дом. Ну, или Совет старейшин… К примеру, если ты герой войны или инвалид – тебе подешевле, а богачу, который от фаланги откупился упряжкой коней, а то и просто доспехами – дороже. Это все в списках граждан должно быть указано… Или если ты метек – плати по полной, да еще и присматривай жилье в квартале таких же, как ты, метеков.

«Понаехавшие» метеки Протагор, Гипподам и Анаксагор смущенно промолчали.

Чтобы загладить возникшую неловкость после необдуманных слов ваятеля, Гипподам торопливо провел пару жирных линий крест-накрест:

– Самое главное – полис должен быть пересечен несколькими перпендикулярно проложенными улицами. Они будут пошире квартальных проходов и внутренних переулков. Причем их можно ориентировать по сторонам света… Ну а названия кварталам пусть демархи придумывают, я за это не берусь…

– По профессиям? – не унимался Анаксагор.

– Вот! – Архитектор поднял вверх палец. – Отличный вопрос… Мне кажется, надо полис делить на три части. В одной пусть живут ремесленники. Например, по берегам реки, чтобы был хороший доступ к воде. На окраине лучше селиться земледельцам и скотоводам, так им до хоры добираться быстрее. Это вторая часть жителей… Ну а третья – воины. Пусть где хотят, там и строятся. Главное – чтобы рядом друг с другом. В случае чего им надо быстро собираться в отряды. И больше десяти тысяч жителей в городе быть не должно. Чтоб не ходили по головам…

– Из чего делать вымостку? – перебил практичный Дамон.

Гипподам и здесь нашелся:

– Засыпать, как обычно, – смесью из гравия и глиняных черепков… Трубы для отвода нечистот кладем в траншею – вот так… А сверху накрываем каменными плитами.

– Получается, что теперь кузнецам, водоносам и стригалям придется топать от своего дома к рабочему месту через весь полис, – едко заметил Софокл.

Однако у находчивого Гипподама на каждое замечание имелся готовый ответ:

– Да они и так все, что надо для работы, не на руках тащат, а везут на тележке… Воду, уголь, руду, шерсть… В старых полисах улочки узкие и кривые. Если трудно разминуться, неизбежно начинается ругань. Зато на моих широких улицах никто никому не мешает. Места хватит для всех…

Внезапно из-за спины Протагора раздался голос хозяина дома:

– Не вижу агору.

Гости обернулись. Перикл улыбался, с интересом разглядывая чертеж.

– Как же без нее, – смутился Гипподам. – Должна быть в центре, а вокруг разместим теменосы с храмами, общественные здания, портики…

Он тут же обозначил агору большим прямоугольником.

– Ладно, – согласился Перавый стратег. – Мне твоя планировка нравится… Ты так уже строил?

– Нет пока. – Гипподам досадливо мотнул головой. – Я в Фокиде пытался договориться с архонтами полисов, которые разрушил Ксеркс… Ну, ты знаешь – тех, что расположены по берегам Кефиса, где Варвар шел к Афинам… По всем проехал. В каждом говорю: «Построю по своему плану – еще лучше будет». Так вот… В Эрохосе, Амфикее и Педиее мне заявили, что восстановят все сами, без посторонней помощи. А с Дримосом, Харадрой, Неоном не смог утвердить смету. Архонты жмутся: то камень дорогой, то землекопы брошены на расчистку завалов после паводка, то строевой лес ушел в Афины…

Перикл нахмурился – это было чистой правдой, потому что со всей Эллады деловая древесина поставлялась в первую очередь на пирейские верфи.

Потом обернулся к андрону:

– Выходи!

Геродот вышел в перистиль под радостные приветствия и рукоплескания друзей. Он смущенно улыбался, не ожидав такого теплого приема.

Первый стратег кивнул на чертеж:

– Нравится?

– Толково, – согласился галикарнасец. – Я повидал много городов. Но ни один из них не был похож на этот.

– Доверим ему Пирей? – с шутливой строгостью спросил Перикл, сделав вид, будто Гипподама здесь нет.

– Геродот широко улыбнулся:

– Доверим!

Теперь Перикл повернулся к архитектору.

Заговорил серьезно, по-деловому нарезая предложения:

– Гавань в Фалероне свое отслужила… Времена Тесея и Менесфея давно прошли. Сегодня Афины – это морская держава. Рейд Фалерона стал тесным для объединенного флота Афинского морского соза. А значит, нам нужен новый порт… В Пирее три гавани, причем каждая – с узким входом. Вот их и надо использовать. Фемистокл перегородил стеной полуостров Акте. Кимон задумал постройку Длинных стен от Пирея к Афинам. Я его план осуществил… Что касается засыпки молов, постройки верфей, доков, причалов и возведения маяков – эти вопросы решит Коллегия стратегов. А тебе мы поручим обустройство полиса. Эмпории, жилье, общественные здания… Улицы, площади, теменосы… Отвод нечистот, снабжение питьевой водой, бани, отхожие места… Такой порт – чтоб на века! Нам нужен человек, мыслящий масштабно, свободный от предрассудков, вооруженный наукой… У тебя все это есть… Возьмешься?

Бледный от волнения Гипподам выпрямился во весь рост:

– Возьмусь!

Хотел сказать что-то еще, но только охнул, оказавшись в железных обьятиях Первого стратега. Когда друзья обступили архитектора, чтобы поздравить с крупным и почетным заказом, Перикл хлопнул Геродота по плечу со словами: «Теперь твоя очередь».

445-й год до н. э.

Афины, Коринф

Главный полис Аттики просыпался вместе с природой.

Афина Промахос распахнула глаза навстречу встающему из-за Гиметтских гор солнцу. Малиновые, белые и желтые бутоны гибискуса на клумбах Акрополя доверчиво потянулись к зардевшемуся востоку.

В зеве зловещего Баратрона среди белых черепов пробивались усыпанные голубыми цветами стебли колокольчиков. С листвы платанов на агоре незаметно испарялась роса.

За Дипилонскими воротами на братских могилах героев сражений под Драбеском, Танагрой и Коронеей зацвел паслён. Над ядовитыми кустами олеандра в заболоченной пойме Илисса с натужным гуденьем проносились майские хрущи.

На околице веселой деревни Колокиту в оливковом саду Деметры соловей разошелся бесшабашной песней, перекрывая журчанье впадающих в Кефис ручьев. Над алтарем Эдипа в священной роще Эринний, что на склоне Лошадиного Колона, все еще пронзительно плакала сойка.

Заживо поглощенный землей отцеубийца прислушивался к звукам живого мира. Пустые глазницы защитника Аттики затопил подземный мрак, бренные останки были опутаны корнями деревьев, и лишь забитые землей височные кости тревожно внимали шорохам в буйной зелени.

Не враг ли это крадется к Афинам, не собирается ли он снова грабить, жечь и убивать? Но нет… Так нежно касаться губами травы может только лань. Так легко цепляет коготками травяной очес лишь перепел. А так осторожно скользить между стеблями папоротника способен только уж…

Спустившись с холма Нимф, Геродот почти долетел по гравийной вымостке до холма Колон Агорайос. Он не чувствовал под собой ног от праздничного возбуждения.

Сегодня его радовало все. Ведь ему предстоит читать отрывки из своей «Истории» для афинской знати. Ясное небо светилось нежной лазурью. Крик чаек над головой звучал торжествующе. Лица прохожих казались дружелюбными.

Даже перепачканные грязью рабы, катившие наполненные сырой глиной тележки в квартал горшечников Внутренний Керамик, не вызывали у него обычного раздражения.

Недавно возведенный Гефестион сверкал свежестью колонн, манил прохожего задержаться. Геродот решил подняться по лестнице на священный участок. Постоял перед храмом, задрав голову и любуясь на скульптурную группу фронтона – Афина возносит Геракла на Олимп в золотой колеснице.

Озорно подумал: «Подвиги, конечно, у него завидные… А вот не слабо ему написать столько, сколько написал я?»

Он начал перечислять про себя: «Царствования Кира, Камбиса, Дария, Ксеркса… Логос про Египет на десяти свитках… А сколько стран и народов описано… Подробно изложил события войны с Варваром. От восстания Анаксагора до взятия эллинами Византия и Сеста… Ассирийский логос… История древних афинских родов…»

Потом повернулся к агоре. Окинул взглядом всю широкую площадь со священной Панафинейской дорогой. С сожалением отметил, что статуй стало меньше. По очереди задержался на восстановленых афинянами после войны с персами постройках и скульптурах.

Вон там, слева, алтарь Зевса Элевтериоса, воздвигнутый на агоре в честь победы при Платеях. Алтарей здесь вообще много… За каменными оградами укрылись алтари Зевса Агорая, Аполлона Отчего, Ареса…

Вокруг идолов Афродиты Урании и Гермеса Агорая, как обычно, с раннего утра толпятся женщины. Более практичные мужчины предпочитают принести дары к алтарю Двенадцати богов. Чтоб сразу всем – может, кто-нибудь из небожителей и явит свою милость.

Возле статуи богини сотрадания Элеос уже собрались просители убежища. Наверняка среди них есть переступники, которым самое место в тюрьме на холме Пникс. Так нет – не согласны с обвинением, возмущаются, хотят жить, как раньше.

От крытого источника Эннеакурн на южной стороне агоры во все стороны расходятся водоносы. Вон один из них задержался в трехколонном портике. Отсюда не слышно, но, кажется, ругается с рассевшимся на ступенях семейством.

Путники разложили закуску, набрали в кожаное ведро свежей воды и затракают. А водоносу неудобно лавировать между ними с тяжелой ольпой в руках. Вот он и быкует на правах афинянина.

Пританей в форме толоса был построен после войны, поэтому все шесть колонн выглядят так, будто их поставили только вчера. Не видно ни пятен гари, ни сколов. Сейчас он пустует, потому что пританы появятся здесь лишь в обеденное время. Зато надзирающий за порядком токсот уже замер на своем посту с дубинкой в руке.

Геродот однажды побывал внутри пританея, когда Перикл пригласил его на бесплатный обед в честь возвращения из Египта. На глаз диаметр круглой в основании постройки получился около сорока локтей.

Точно измерить шагами не удалось из-за риска задеть алтарь Гестии, опрокинуть трапедзу с едой или наступить кому-то на ногу. Не приведи Зевс, если с алтаря упадет одна из серебряных статуэток богов или героев-эпонимов, стыда потом не оберешься.

А к эталонным измерительным инструментам пританы не допустили его как метека. Перикл только развел руками – извини, мол, ничем не могу помочь. Зато галикарнасец смог убедиться в том, что в толосе умещается не меньше пятидесяти человек, как раз одна смена пританов.

Он с улыбкой вспомнил надпись на своей терракотовой кружке: «демосион». Это чтоб у притана не возникал соблазн утащить ее домой. А еще ему понравилось прозвище, которое афиняне дали этому необычному по форме зданию – «шляпа от солнца».

У подножия холма за кронами олив виднеется крыша стои Басилевса, в которой хранятся мраморные панели с выбитыми на них законами Солона и Драконта. Ярким пятном сквозь ветви пробивается раскрашенная в красный и голубой цвета статуя богини Фемиды.

К зернохранилищу Эакон то и дело подходят подводы. Одни от Триасийских ворот, через которые проходит тракт на равнину Педион, другие со стороны Пирея, где разгружаются зерновозы с Боспора, из Пафлагонии и из Италии.

Рабы орудут лопатами, разравнивая кучи пшеницы. С ветвей священных олив грозно смотрят ястребы, прикормленные для разгона шкодливой городской птицы – воробьев, голубей, скворцов.

На севере агоры расположена стоя Пойкиле, построенная совсем недавно на деньги не то Кимона, не то Каллия.

Геродот усмехнулся про себя: «Хотя какая разница!»

Всем в Афинах было известно, что после смерти отца Кимон выплатил за него наложенный Народным собранием штраф. И остался нищим. Если бы не щедрость зятя Каллия, он так бы и мыкался, еле сводя концы с концами.

И ведь не зря эту стою называют «Расписной». Галикарнасец вспомнил, как однажды на пирушке стратег обсуждал с приглашенными художниками сюжеты картин для стои. Три из четырех, посвященные осаде афинянами Трои, он решил доверить Полигноту, а к изображению Марафонской битвы привлек Панэния – близкого родственника Фидия.

Сначала Геродот собирался выступать именно в Расписной стое, однако Перикл раскритиковал эту затею. Кроме пританов и остальных членов Совета Пятисот приглашение было разослано стратегам, архонтам, а также прочим авторитетиным магистратам.

Даже если придут не все члены Совета Пятисот, слушателей соберется несколько сотен. Первый стратег резонно рассудил, что места под крышей стои хватит не всем, при этом каждый из приглашенных будет стремится сесть на скамье как раз в тени.

Ладно рано утром, когда еще свежо. А днем накатит жара. Те из слушателей, кто разместится на солнцепеке, начнут расходиться. Если уйдет большинство приглашенных, считай – чтение сорвано.

В южной части агоры, на пересечении трех дорог, идет восстановление древнего героона. Солнце едва взошло, а работа уже кипит вовсю. Слышен звон молотков, голоса мастеровых, крики впряженных в подводы с бутом и мраморными плитами ослов. Каменщиков видно сразу – головы и плечи у них белые от известковой пыли.

Геродот уважительно подумал, что Перикл держит данное Народному собранию слово: даже если афиняне не смогут восстановить все прежние памятники и святилища, он построит новые на деньги из казны Морского союза.

Вот и до героона дошли руки. А планов у Первого стратега – громадье. На очереди возведение нового Булевтерия, стои Зевса Освободителя, Гелиэи, Монетного двора, стои на южной оконечности агоры, гимнасия…

Наконец, Геродот остановил взгляд на Булевтерии – скромном квадратном здании из известняка под черепичной крышей рядом с развалинами храма Матери богов.

От Священных ворот и со стороны холма Ареса сквозь торговые ряды к Булевтерию проходили одетые в белое люди. Рабы-носильщики опускали перед его южным входом форейоны.

Но не все гости сразу заходили в Булевтерий. Некоторые решили задержаться для беседы с приятелями. Другие прохаживались среди платанов, останавливаясь перед деревьями, чтобы прочитать новости на прибитых прямо к стволам оштукатуренных деревянных табличках.

«Пора!»

Галикарнасец поправил висевшую через плечо котомку и начал торопливо спускаться с холма по гранитным ступеням лестницы Киллоподион. Почему ее прозвали «кривоногой», он не знал. Может, из-за хромоты Гефеста, а может, кто-то сломал на ней ногу. Поостеречься бы… Но на агору он уже почти выбежал.

От волнения Геродот вертел головой, едва успевая отвечать на приветствия друзей и знакомых. Софокл дружески хлопнул его по плечу. Протагор, занятый беседой с Анаксагором, помахал ему рукой. Анаксагор ободряюще кивнул головой.

Престарелый Дамон тяжело опирался на палку. Геродоту это польстило – надо же, трудно ходить, но все-таки пришел. А вон и Фидий, что-то объясняет человеку с важным выражением на лице.

Каллий? Похоже – он. Ровесник Дамона, при этом выглядит моложе своих лет. А спесь трижды олимпионик и герой афинского посольства в Персеполь унаследовал от своих предков Кериков, потомственных факелоносцев на Элевсинских мистериях.

Задержавшиеся перед ступенями входа Перикл и Гипподам шутливо посторонились, чтобы Геродот смог пройти внутрь. Гипподам весело ему подмигнул.

Перикл взял его под локоть.

Сказал успокаивающе:

– Все, как договорились… Сразу поднимайся на бему. Свитки можешь разложить на трапедзе. Раб-архивист будет стоять рядом и подавать то, что нужно. Опыт у него есть, просто обозначь очередность подачи свитков. Я тебя представлю собранию… И не волнуйся… Ты справишься!

Потом подозвал глашатая:

– Объявляй!

Геродот поднялся по ступеням лестницы нарочито спокойным шагом. Из вестибюля сразу прошел в Зал заседаний. Булевтерий гудел голосами знати. Театрон располагался буквой «пи» открытой стороной к ораторской беме. Деревянные скамьи поднимались одна за другой почти до уровня узких парных продухов. Дубовые двери архива на торцах театрона отсвечивали египетским лаком.

В центре зала возвышалась статуя сидящего на троне Зевса Булея. Треножники курились сладковатым дымом, который смешивался с чадом священного очага Гестии.

От устремленных на него сотен взглядов, Геродот почувствовал себя неуютно, но тут же взял себя в руки. Уже уверенным тоном подозвал архивиста. Разложив свитки по порядку, показал, с которого начнет.

Перикл вошел в зал одним из последних. На правах Первого стратега он сначала совершил ритуальное возлияние перед очагом Гестии и статуей Зевса. И сразу направился к беме, на которой переминался с ноги на ногу докладчик. Геродот уступил ему место, при этом сам скромно встал рядом.

Голос Перикла загремел под крышей Булевтерия:

– Хайре! Афиняне! Мы собрались сегодня не для решения государственных дел, а чтобы послушать Геродота, сына Ликса, – он показал рукой на галикарнасца. – Моего друга, логографа, многостранствовавшего мужа. Человека, для которого слова «родина», «слава», «благочестие» – не пустой звук. Он прошел далеко на север, на юг и на восток от Аттики как фортегесий Буле. С риском для жизни, под угрозой ареста персами, преследуемый врагами Афин. В кедровых лесах Сирии, на берегах Нила, среди гнилых плавней Евфрата, над кручами Пиндских гор Эпира, в бескрайних степях Скифии – везде он отстаивал наши с вами интересы. Был глазами и ушами афинского демоса. А бывало – и карающей рукой. Его донесения представляют исключительную ценность для Коллегии стратегов… Сегодня Геродот прочитает вам отрывки из своего литературного труда, который он сам озаглавил как «История». Уверен – ионийский диалект галикарнасца не будет резать вам слух… В логосах «Истории» описаны быт, верования, происхождение, а также политические устремления многих народов ойкумены… Местами его рассказ выглядит сказочно, а местами удручающе. Хотя автор и не скрывает того, что иногда передает чужие сообщения. Но и от собственного мнения не отказывается… Надеюсь, вы по достоинству оцените талант Геродота.

Закончив вступительную речь, Перикл жестом показал докладчику: «Прошу!»

Галикарнасец снова занял место на беме. Громко поздоровался с собранием: «Хайре!» Несколько мгновений помолчал, борясь с охватившей его робостью.

Наконец начал:

– Я много путешествовал. И, надеюсь, еще потопчу землю… Я родом из Галикарнаса, но душой эллин, как и все вы. Поэтому, где бы я ни находился, моя душа всегда оставалась в Элладе. Цель у моих странствий была одна – доказать величие Эллады, победившей в разные времена разных врагов. И самым великим подвигом эллинов стала победа над персами. Вот об этом моя книга. О том, как все начиналось и как все закончилось…

По мере того как он говорил, его голос становился увереннее, наливался мощью, звенел кузнечным гулом в полной тишине Булевтерия. Сказав то, что считал нужным, Геродот прокашлялся.

Потом шепнул архивисту: «Первый».

Развернув свиток в полной тишине, приступил к чтению: «…По словам сведущих среди персов людей, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикияне. Последние прибыли от так называемого Красного моря к Нашему морю и поселились в стране, где и теперь еще живут…»

Выступление Геродота перед знатью Афин было по-настоящему успешным. Сначала все рукоплескали ему стоя, а потом долго не отпускали и выкрикивали с места похвалы. Счастливый галикарнасец раскланивался, прижимая правую руку к груди.

Перикл снова взял слово:

– Благодарю уважаемых слушателей за внимание и справедливую оценку выступления Геродота.

Он повернулся к докладчику – выражение на лице серьезное, при этом глаза улыбаются:

– Тебя благодарю за прекрасный рассказ.

Вскоре гости потянулись к выходу. На агоре Геродота обступили друзья. Смущенный всеобщим вниманием галикарнасец отвечал на поздравления, пожимал руки, рассеянно улыбался.

Мысленно он все еще находился в Булевтерии. Слышал звук собственного голоса. Видел сосредоточенное лицо архивиста. И море лиц в театроне – заинтересованных, внимательных, доброжелательных. А какая в зале стояла тишина…

Он даже не помнил, как дошел до дома Первого стратега сквозь пыльный многолюдный город. В голове словно сияло солнце, мысли были легкими и мимолетными. Ему казалось, будто каждый встречный человек смотрит на него по-особому приязненно. И он тихо улыбался сам себе…

Перикл велел вынести из погреба лучшее хиосское красное вино с виноградников Ариусия. Ольпа, наполненная уже процеженным напитком, стояла по горлышко в кратере с колотым льдом. Оставалось только удивляться, как беотийский поставщик смог доставить добытый из пещер Киферона лед в Афины по такой жаре.

По огороженному вольеру расхаживала пара павлинов. Диковинные восточные птицы стали появляться в домах зажиточных афинян благодаря красавцу Пирилампу, одному из участников Каллиева посольства в Персеполь и другу Перикла.

Сын богатого коневода очень дорожил своим высоким положением в обществе. Настолько, что создал из нескольких павлинов, которыми его наградил шахиншах Артаксеркс, ферму по разведению этих великолепных птиц для подарка нужным людям.

С легкой руки Перикла павлины обрели популярность среди афинской знати. А когда-то они были только у Кимона. Правда, злые языки утверждали, будто Пириламп одаривает ими по поручению Перикла его любовниц.

На смазливого посредника при этом тень подозрения не падала. А зря – ведь Пириламп считался в Афинах не только ценителем восточной экзотики, но и обожателем женских прелестей.

Именно к нему ушла от Геродота Гелика. Сначала у них состоялся неприятный разговор на одной из пирушек у Перикла.

Ниневийка, раскрасневшаяся, с блестящими от слез глазами, бросала Геродоту в лицо упреки:

– Ты на меня не обращаешь внимания. Как будто для тебя общение с друзьями важнее общения со мной. Но ведь я прихожу к Периклу вместе с тобой и уходим мы вместе. Мы вместе живем. Я так больше не могу… Я оставила ради тебя мать и брата. И ради чего – чтобы видеться с тобой утром, когда ты уходишь по делам, а потом вечером, когда ты возвращаешья? Когда мы в гостях у Перикла, ты все время что-то обсуждаешь с Гипподамом или Анаксагором. Я, как дура, сижу одна в перистиле, пока Перикл не подойдет ко мне побеседовать на правах хозяина дома… Думаешь, мне легко ставить свою репутацию под сомнение участием в симпосиях?! Я ведь не гетера какая-нибудь… Вот и остается, что сидеть наверху в гинекее с Телезиппой и слушать ее бесконечные разговоры про детей… Или кормить павлинов в перистиле. Я молодая, мне хочется внимания, чувствовать, что я нужна… Не так я представляла себе нашу жизнь в Афинах. Ну ладно – не хочешь на мне жениться, я не настаиваю. Но ведь мне тоже надо как-то устраивать свою жизнь. А в нашем с тобой будущем я теперь не уверена. Не нужна я тебе – отпусти. Я уйду…

Геродот молчал, стискивая зубы в бессильном отчаяньи. Что он может сказать… Что может сделать… Себя не пересилишь. Если не полюбил сразу, то уже не полюбишь никогда.

Но он все-таки сознавал свою ответственность за эту девушку. И чувствовал вину из-за того, что пользуется ее чувствами, ничего не давая взамен. Как-то непорядочно получается.

«Ах, боги… – невесело думал он, – неужели нам с Геликой суждена судьба Тесея и Ариадны… Где тот Дионис, что спасет ее…»

И Дионис нашелся. Во время одного из кутежей у Перикла Геродот увидел, как Пириламп что-то нашептывает Гелике на ухо перед вольером с павлинами, а она заразительно смеется.

Геродот уже довольно долго не заходил в спальню ниневийки. В этот вечер, снедаемый ревностью, зашел, но получил отпор. Всю следующую неделю она целыми днями где-то пропадала, а однажды утром заявила: «Я от тебя ухожу».

Геродот с Геликой снимали небольшой чистый домик в квартале Скамбониды для небогатых горожан. Он граничил с аристократическим кварталом Кидатенеон, где проживали «подлинные афиняне», в число которых входила семья Антифона, отца Пирилампа.

Вот туда она и ушла, как сообщил единственный раб, которого Геродот мог себе позволить и который отнес вещи Гелики в дом Антифона. С тех пор ее имя прочно обосновалось в реестре обсуждаемых городскими сплетниками прельстительниц.

За пять лет Гелика сменила не меньше десятка любовников. Почти все из них входили в круг друзей Перикла. После Пирилампа был прорицатель Лампон, жрец Деметры, предпочиташий чревоугодие любовным утехам. Зато богатый и щедрый.

Следом Анаксагор, лелеявший мечту о духовном омоложении через плотскую связь с юной чаровницей. Даже умница Протагор попал в ее сети. Однако философ несильно переживал, когда она ушла к легкомысленному, но талантливому Фидию, находя в этом еще одно подтверждение всеобщей текучести вещей.

Лишь Софокл, которого чаще можно было увидеть не в диктерионе, а в гимнасии, где он восторгался красотой эфебов, избежал участи брошенного ниневийкой покровителя.

Поговаривали, будто Гелика стала одной из гетер милетянки Аспасии, сводницы, в которую был влюблен Первый стратег. Это могло означать только одно – ниневийка не ограничивала круг своих любовных связей друзьями Перикла.

Геродот не удивлялся слухам. Сам он пойти в заведение Аспасии не решался, чтобы опять не натолкнуться на полный упрека взгляд бывшей любовницы.

Однако допускал, что бойкая на язык и неглупая ниневийка вполне может вписаться в круг независимых и хорошо образованных распутниц нового типа. Тех, кто перед тем, как прыгнуть к богатею в постель, способны процитировать уместные для этого строчки из Сафо, Гнесиппа или Анакреона.

Галикарнасец узнавал о ее жизни от друзей, когда возвращался из очередного путешествия – ради Афин и за счет Афин. С побережья богатой сырьем Пафлагонии, куда стекались перекупщики железной руды и строевого леса со всего Востока.

Из Македонии, где возле озера Прасиада расположены богатые серебряные рудники. Из области Бриантика во Фракии, что находится в предгорьях Пангеона с его неоскудевающими золотыми жилами. От ольвийских купцов, готовых за серебряные «совы» поставлять в Афины пшеницу.

А Гелика… Судьба когда-то близкой ему красавицы несильно волновала Геродота. Зная ее хватку, он был уверен – ниневийка не пропадет. Тем болеее, что за это время она из тонкой восторженной девочки превратилась в знающую себе цену светскую львицу с эффектной внешностью.

В этом же его заверила Филомела, хозяйка дорогого диктериона, куда друзья Перикла частенько перемещались после попойки в доме на холме Нимф.

После поездки во враждебные Афинам Фивы галикарнасец на несколько дней завис в ее заведении. Тратил деньги, полученные от Совета Пятисот в награду за описание подступов к цитадели Кадма.

Но Геродот не только присматривался к крепости. Предъявив местным купцам подорожную афинского торгового представителя, он заключил несколько выгодных сделок на поставку зерна с плодородной Аонской равнины.

Заодно посетил храм Аполлона Исмения, а потом прочитал перед фиванской знатью несколько отрывков из «Истории», в которых говорилось о Фивах. Лучше бы он этого не делал…

В диктерионе Филомелы Геродот много пил, однако вино не приносило желаемого забвения. Он лежал навзничь на клинэ, обернувшись в гиматий, который еще недавно был приличным, а сейчас, измятый и с пятнами от случайно раздавленных виноградин, делал сочинителя похожим на завсегдатая злачных мест квартала Диомея. Большую подушку, на которую в обычной ситуации он опирался бы локтем, галикарнасец на этот раз подсунул под голову.

Возле клинэ стоял столик с разложенным на блюде угощением: уже изрядно оборванными виноградными гроздьями, сливами, оливками, свежими смоквами, парой надкушенных груш, обгрызенным куском овечьего сыра.

Здесь же вперемешку валялись сырные крошки, фруктовые косточки и сердцевина яблока, добавляя внешний беспорядок к его внутреннему мятущемуся состоянию.

Пол перед клинэ был по восточной моде выстлан ковром, уже довольно потертым и потерявшим прежнюю яркость красок. Из-за ширмы, где прятались музыканты, лился карийский напев, так часто звучавший в рыбацких трущобах Салмакиды.

Стоило Галикарнасу стать портом для афинских триер, как эта заунывная, терзающая душу мелодия покорила харчевни всех трех гаваней Пирея. Сейчас она очень кстати подходила к настроению галикарнасца.

Мысли Геродота крутились вокруг провального выступления в Фивах. Фиванцы посчитали, что автор в своем произведении очернил их родной город. Лгуны!.. Будто это не их отцы во время Фермопильского сражения перешли на сторону персов.

А когда предатель Гиппий вел армию Ксеркса к Марафону, разве не фиванцы напали на дружественных афинянам платейцев. Так они еще и эгинцев подстрекали делать козни Афинам.

Или еще вот… Перед Платейским сражением кто, как не фиванцы, дали Мардонию совет занять важные перевалы через хребет Киферон, которые афиняне называли «Дубовыми вершинами». Они же их и показали… В результате персы захватили пятьсот повозок с продовольствием, посланных лакедемонянами для армии Павсания.

Однако именно Перикл просил его специально озвучить не приятные для фиванцев места в повествовании, чтобы они понимали: после недавнего поражения войска Толмида под Коронеей мир с Беотийским союзом носит лишь временный характер. Афины ничего не забыли.

Геродот тогда возразил: хорошо ли дразнить медведя в его собственной берлоге. Но Первый стратег отрезал: Беотийский союз должен быть разрушен, так как представляет угрозу для Афин в стратегически важном регионе. А значит, нечего стесняться…

В общем, денег за свое выступление он не получил. Не помогло даже вполне справедливое замечание, что во время платейского сражения после того, как копейщики Артабаза отступили в Фокиду, фиванцы и прочие беотийцы не бежали с поля боя, а продолжали храбро сражаться с афинянами. Особенно отличился отряд беотийских всадников под командованием Асоподора, сына Тимандра, изрубивший в конной атаке шестьсот афинян.

Филомела постаралась отвлечь почетного гостя от мрачных мыслей. Незаметно для галикарнасцы она приказала виночерпию побольше разбавлять вино, чтобы тот не заснул. Не забыла прислать мальчика-раба с наполненной миндалем миской – пусть гость погрызет орехи, они мешают сильному опьянению.

Потом перешла к соблазнению страдальца женским телом. Разумеется, своими собственными чарами шестидесятилетняя бывшая гетера уже никого не могла прельстить. За нее это предстояло сделать стайке свободных от посетителей диктериад.

Зная, что гость повидал мир, она велела девушкам нарядиться чужестранками. Реквизита для игр с переодеванием в ее доме терпимости хватало. Да он по большому счету был и не нужен. Гость должен любоваться на тело, а не на тряпки.

Сначала из-за ширмы зазвучала мелодия в исполнении флейты и систра. В одноместный покой вбежала жизнерадостная чернокожая диктериада с высоким нубийским париком из конских волос на голове, который искусственно удлинял широкое скуластое лицо.

На ее шее позвякивали золотые кольца, а лоб был изрезан шрамами. Резко сорвав с бедер кусок леопардовой шкуры, она предстала перед Геродотом во всей своей красе – с бритым лобком, маленькими торчащими грудями, сильными ногами, крутыми бедрами.

Эфиопку сменила томная не то сирийка, не то иудейка – под переливчатые звуки самбики. Она тоже была в парике, но обычном, египетском, закрывающим лоб и плечи. Голубой муслиновый синдон, украшенный цветочным орнаментом, недолго закрывал ее полноватое тело.

На медной коже запястий и щиколоток диктериады белыми полосами выделялось серебро браслетов. Красные ногти сочетались с не менее красными ареолами сосков. Подбритый с боков лобок пересекала выстриженная в полосу ровная поросль. Большая грудь колыхалась в такт медленным движениям.

Обе девушки то сходились, то расходились, держась за руки перед клинэ Геродота. Повернувшись к нему лицом, поводили плечами, делали руками кругообразные движения, призывно играли бедрами. На галикарнасца пахнуло запахом аравийского нарда.

Наконец, дробно забил тимпан, переливчато засвистела сиринга, взвилась трель флейты в сочетании с нежными руладами самбики. По покою пронеслась стройная длинноногая девушка в оранжевом хитоне с вышивкой. Геродот узнал в орнаменте вавилонские розетки и звезды. Вместе с ней ворвался аромат ванили и шафрана.

Пропитанные маслом волосы прелестницы отливали золотой желтизной. На щеках играл нежный румянец. Длинные черные ресницы оттеняли подведенные свинцовым блеском глаза. В ушах подрагивали маленькие серебряные колокольчики. На не тронутом бритвой лобке курчавились черные волосы.

Теперь уже все три девушки танцевали перед Геродотом. Настолько близко, что он легко мог дотянуться до каждой из них рукой.

«Три – так три», – со сладкой обреченностью подумал галикарнасец, чувствуя, как под хитоном просыпается вожделение.

Вскоре подушки полетели на пол. Геродот сполз на ковер и позволил диктериадам стянуть с себя гиматий и хитон. Последнее, о чем он подумал: «Зато фиванские свиньи надолго запомнят мое выступление…»

Затем отдался во власть спасительной похоти. Теперь он только чувствовал, желал, добивался… Переплетение рук и ног, жадные уста, влажные языки, соленый вкус на губах… Стекающий между грудей пот… Пальцы во рту… Стоны наслаждения… Распахнутые в страстном жаре чресла… И грубые, настойчивые толчки…

До Кенхрей Геродот добрался на лембе Харисия.

Старый друг вез в Коринф амфоры с медом. Вообще-то аттическими сладостями, такими как смоквы и мед, торговать за пределами края было запрещено, однако подорожная фортегесия Буле, которую Геродот предъявил элимену, и на этот раз избавила корабль от досмотра.

Когда мореход освободился от вечерней вахты, галикарнасцы откупорили амфору с вином. Так они и сидели в носовой рубке почти до рассвета, вспоминая Галикарнас, Самос, Навкратис, Афины…

Утром показались Кенхреи. На левой оконечностей мола высилась огромная медная статуя Посейдона, державшего в правой руке дельфина, а в левой – трезубец.

Бог морей грозно хмурился, словно предупреждая заходящие в гавань корабли о том, что намерен защищать древнюю Эфирею от посягательств захватчиков.

Чуть в стороне, на берегу под навесом скал белел храм Афродиты. На противоположной стороне рейда виднелись колонны храмов Асклепия и Исиды под красной черепичной крышей.

Над гаванью горбатились Онейские горы, прильнув к прибою, словно бык на водопое. Геродот с любопытством наблюдал, как из скалы извергается чистый поток, а над тем местом в море, где вода пенится, носятся чайки, то и дело пикируя вниз за рыбой.

– Купальня Елены, – со знанием дела заметил стоявший рядом мореход. – Говорят, вода в источнике соленая, но теплая.

Геродот вспомнил, как когда-то проплывал мимо этого места с дядей Паниасидом. С тех пор священная купальня совсем не изменилась – те же птицы, то же белое бурление в морской лазури, тот же увитый плющом алтарь.

Харисий успел разгрузиться к полудню. Заказавший товар купец предложил ему и Геродоту отдохнуть несколько дней в его доме, пообещав, что гости точно не заскучают. Трое матросов после расчета направились в портовый квартал тратить заработанное.

Геродот хотел сразу поехать к Кобону, однако Харисий попросил друга не отказываться от приглашения. Сказал, что к своему связнику тот всегда успеет, а вот отношения с Мосхионом неплохо бы завязать покрепче. Купец вроде бы честный, обязательный – и заплатил, как обещал, и товар забрал без проволочки. С такими надо дружить.

– Я не очень-то мастак вести учтивые беседы, – виновато сказал он. – Ну, ты и сам знаешь… А тебе Мойры язык хорошо подвесили. Сделай одолжение, давай у него вместе поживем.

– Не вопрос, – тут же согласился Геродот.

Объяснив, как найти его дом, купец отбыл в форейоне к своему складу во главе подвод с товаром.

До городской стены друзья тряслись на телеге, груженной клетками с курами. Стоило ей подпрыгнуть на ухабе, как птицы заходились встревоженным кудахтаньем.

Вдоль дороги долго тянулись надгробия некрополя. Когда путники въехали в кипарисовую рощу Кранеон, показался священный участок Афродиты Меланиды.

Покровительница гетер одной рукой придерживала пеплос у живота, при этом другую руку с зажатым в ней краем одежды отвела в сторону, будто на мгновение приоткрыв грудь для взоров почитателей ее красоты. Точь-в-точь как опытная в искусстве соблазнения жрица любви.

«Почему коринфяне называют ее „черной“? – подумал Геродот, вглядываясь в беломраморное тело богини. – Не иначе из-за того, что плотским радостям, как правило, предаются под покровом темноты».

Бросив взгляд на карьер за рощей, где надрывались рабы, добывая богатую золотом коринфскую медь, галикарнасец досадливо отвернулся. Сколько лет уже прошло с тех пор, как он попал в рабство на Хиосе, а неприятные воспоминания все еще отдают болью в сердце.

Наконец, далеко впереди вырос холм Акрокоринфа. Даже на таком расстоянии бросалась в глаза зелень оливковых садов на священных участках Гелиоса, Афродиты и Геры Бунаи с белыми вкраплениями алтарей и святилищ различных богов.

Зубчатая стена цитадели, выпятив прямоугольные пиргосы, извивалась по склону холма словно раненая змея под копытами коня. А у ее основания раскинулся город в окружении более мощной, но такой же извилистой и усиленной башнями стены, над которой золотыми птицами застыли акротерии фронтонов.

Миновав стихийный придорожный рынок перед Кенхрейскими воротами, подвода загрохотала по квадрам Портовой улицы. Куры, едва успевшие привыкнуть к болтанке в колеях грунтовой дороги, вновь недовольно заголосили.

На Рыночной площади пассажиры распрощались с возницей. Следуя указаниям купца, от ипподрома они прошли к театру, с любопытством озираясь по сторонам.

Полис накрыл Геродота звуками.

Крики играющих в чет-нечет мальчишек. Шорох ручной мельницы. Треск разваленного колуном полена. Плеск воды в нимфее – вода переливается через край наполненной гидрии, а женщина и не замечает за разговором с соседкой…

Шелест подошв. Вот призывно закукарекал обнаруживший червяка петух. Утки крякают возле пруда. Испуганные кошкой голуби сорвались с крыши сарая…

А там заточник с неприятным скрежетом водит лезвием топора по точильному камню. Коринфянка окатила голого карапуза из ведра. Тот с ревом трет глаза…

Осел кричит. Подвода с хрустом дробит уличную насыпь. Хозяйка рубит на разделочном столе капусту. Уличный меняла бренчит монетами. Слепой музыкант на перекрестке перебирает струны лиры…

Каменщик стучит молотком по зубилу. Скрипит гончарное колесо под ногой горшечника. Из кузни доносится дробный звон – то гулкий, то мягкий и тонкий. У торговца рыбой в корзине вдруг забилась ставрида. Так он с рахзмаху колотит ее головой о жердь навеса…

И запахами.

Пахнет горелым деревом – это дым кухонных костров. Если дух противный, вонючий, значит, от свежего навоза. Едкий – уксус, приятный – жарят мясо. А еще то, что можно легко различить – запахи яблок, рыбы, резаного лука…

Но вдруг ноздри забились пылью от только что прогрохотавшей мимо телеги. Прочихавшись, путники двинулись дальше. Обогнули полукруглое здание, дошли до храма богини удачи Тихе, а затем свернули на Морскую улицу.

Расположенный в начале улицы дом купца представлял собой большое двухэтажное здание со складом на первом этаже и жилыми помещениями на втором.

Геродот снова начал различать запахи. От агоры потянуло сладковатым дымком горящих в тимиатерионах благовоний. Из соседнего сада ветер доносил аромат зрелых персиков.

Вот и ворота.

По огороженному сараями внутреннему двору, тяжело переваливаясь, бродила пара свиней. Привязанный к кольцу в стене чалый конь добирал остатки корма из торбы. Пес в тени амбара увлеченно облизывал изгрызенную до белизны кость. Из овчарни доносилось блеянье суягной овцематки.

Чернокожая рабыня мыла возле колодца большой керамический пифос. Стоило прошелестеть шальному порыву бриза со стороны Коринфского залива, как яблоня согласно закивала ветвями в углу двора. Котенок при этом попытался лапами поймать солнечный блик на колесе ручной мельницы.

Когда во двор вошли чужаки, пес зарычал. Однако домашний раб, убиравший лопатой навоз в овчарне, прикрикнул на него, бросил лопату и быстрым шагом направился к воротам.

Выслушав Геродота, он тут же позвал хозяина. Вскоре галикарнасцы зашагали по дорожке из тростниковых циновок в андрон. Еще влажные от омовения ступни холодил гуляющий по анфиладе комнат сквозняк. Из кухни доносился запах свежеиспеченного хлеба.

Мосхион встретил их радушно. Приказал одному из рабов принести вина, закуски, воды для рук. Геродот первым делом подложил несколько лучин к тлеющим углям очага Гестии, чтобы сделать приятное хозяину дома.

Затем повернулся к нему и многозначительно сказал:

– Белый тополь… С Акрополя… Мне их продал знакомый жрец. Я специально взял с собой вязанку для особых случаев.

Польщенный коринфянин поднял тост в честь гостей.

Потом поинтересовался:

– Ну, с Харисием все понятно – он моряк. Даже не буду спрашивать, сколько раз он тут побывал… Ну а ты – первый раз в Коринфе?

– Второй, – ответил галикарнасец.

– С какой оказией? – продолжал расспросы купец.

– Вообще-то я логограф, автор сочинения о разных странах и народах. – Геродот развел руками. – Вот путешествую… Собираю материал. Труд уже написан, но всегда можно что-то добавить, изменить.

Мосхион с выражением уважения на лице закивал головой.

Бесхитросно спросил:

– Женат?

– Был… Вдовец.

– Давно? – осторожно поинтересовался купец и, не дожидаясь ответа, добавил: – Я почему спрашиваю… Ты в трауре или нет.

– Давно, – спокойно сказал Геродот.

Мосхион оживился:

– Тогда вот что… От моряка отказа не жду. У вас по жене в каждом порту… Так?

Он хитро посмотрел на Харисия.

Тот с улыбкой согласился:

– Да вроде того.

– У нас тут одна бывшая гетера держит диктерион… Очень рекомендую. Девочки – просто медовые пряники. Все как на подбор. Да и их мамаша элидийка Никарета еще сама – ого-го!.. Рванем туда?

Галикарнасцы переглянулись. В глазах друга Геродот прочитал немую просьбу. Он молча кивнул. Тогда Мосхион поднялся. Поднялись и собеседники. Компания под руководством торговца сладостями отправилась за сладким.

– Только – чур! Никарету не провоцировать, – предупредил Мосхион. – Она, может, и не прочь сама подзаработать, но муж Сималион с нее глаз не спускает. А мне неприятности в Коринфе не нужны.

От агоры до заведения Никареты было недалеко. Геродоту показалось, что с того времени, когда он побывал здесь в первый раз, на площади прибавилось скульптур.

Агора пестрела мраморами: желтым и розовым из Лессинии, безупречного белого цвета с острова Парос, зеленым из лаконской Крокеи, цвета слоновой кости с Гиметтских гор, черным тартесским…

Вот этой статуи Артемиды Эфесской он не помнит. А ведь точно запомнил бы. Голова и кисти рук богини – черные. На голове высится калаф в форме башни с аркой как у фригийской Кибелы. За плечами – широкий диск, будто это не Луна, а щит-гоплон.

По рукавам белого пеплоса карабкаются львы. Ноги обтянуты длинной юбкой с изображением львов, грифонов, коней, пчел… А главное – груди, символ плодовитости. Не меньше двух десятков оголенных полных грудей свисают из-под пекторали до пояса. Так и манят присосаться.

К двум статуям Зевса – Подземного и Высочайшего – прибавилась третья. Геродот хотел прочитать надпись на стеле, но, увидев, что пока он любовался скульптурами, друзья успели отойти на приличное расстояние, поспешил за ними.

Такое количество изображений Зевса в Коринфе Геродота не удивило. Где, как не в городе сына, должны почитать отца. А кто первым поселился в этой области – Коринф, сын Зевса, Эфира, дочь Океана, или Марафон, сын Эпопея – пусть разбираются коринфяне.

«Сколько же лет прошло? – подумал он, потом мысленно подсчитал: – Сейчас мне тридцать девять. Тогда было пятнадцать, значит… Двадцать четыре года!»

Наконец, Мосхион остановился перед нимфеем в виде наиска с рельефной головой горгоны Медузы, из распахнутого рта которой в круглый бассейн под нишей била струя проточной воды.

Диктерион Никареты занимал похожее на дом Мосхиона двухэтажное здание, но только без склада. От нимфея к дверному проему в стене вела аккуратная вымостка с цветочными кадками по краям. Бронзовый дверной молоток в форме фаллоса недвусмысленно намекал прохожему, какие именно услуги здесь можно получить.

Быковатый привратник окинул гостей колючим взглядом, мгновенно определив их денежный статус. И безоговорочно распахнул дверь. Взгляду Геродота открылся световой двор, в центре которого зеленела лужайка в обрамлении кустов шиповника.

Над распустившимися цветами вились пчелы. Галикарнасец живо представил себе, как хорошо в теплый летний вечер лежать здесь на подстилке с готовой к любви диктериадой.

От шиповника исходит тонкий аромат. Девушка расслабленно откинула голову на подушки. Обнаженная грудь покраснела от поцелуев. Глаза кажутся сумасшедшими в томной неге. Ноги призывно раздвинулись, раскрыв розовый бутон. А он склонился над ней и опыляет, опыляет, опыляет…

С двух сторон двор был окружен длинными однодноэтажными пристройками. Третья – двухэтажный портик в антах. Противоположная с выходом на улицу – стена. Скорее всего, решил Геродот, каждая дверь бокового флигеля ведет в отдельную комнату, где диктериада принимает гостей.

Италики называют такие постройки «инсулами», а комнаты «кубикулами». По опыту он знал, что приоткрытая дверь означает предложение зайти. Если дверь плотно закрыта, значит, девушка не одна.

Мосхион уверенно двинулся к портику с двумя дорическими колоннами, в глубине которого пряталась дверь вестибюля. Омыв ноги, гости вслед за рабыней поднялись по скрипучей деревянной лестнице в гинекей.

Никарета возлежала на подушках. Вечер только начинался, поэтому она встречала посетителей во всеоружии. Стянутые в пук на затылке волосы элидийки отливали масляным блеском.

Щеки были нарумянены, ресницы подкрашены тушью, брови отчернены. Бледность тщательно скрываемой от солнца кожи подчеркивал темно-коричневый хитон.

Тыльную сторону ладоней, которые, как ни старайся, от загара не уберечь, бывшая гетера искусно замазала свинцовыми белилами. В ушах и на шее блестело что-то золотое. В ложбинке откровенно полуоткрытой груди висел финикийский стеклянный арибалл с благовонием.

Перед Никаретой стояла миска ароматных пастилок из смеси миртового масла, смолы мастиковой фисташки и муки. Геродот такие уже пробовал – очень способствуют освежению дыхания.

– А, Мосхион… промурлыкала она, одарив гостя ослепительной улыбкой. – Спасибо за чудесные позолоченные сандалии из Сикиона. Они отлично подходят к моему хитону.

Потом изучающе посмотрела на его спутников:

– Кто это с тобой?

Польщенный похвалой элидийки купец представил друзей:

– Галикарнасцы… Харисий – навклер, привез отличный мед из Афин. Геродот здесь проездом, говорит, что путешественник… А еще пишет заметки обо всем увиденном в дороге.

– Так ты и обо мне напишешь? – заговорщическим тоном проговорила Никарета.

– Почему бы и нет, – легко согласился Геродот. – Конечно, если будет о чем вспомнить.

– Будет… Будет… – заверила его элидийка.

Поманив рабыню, приказала:

– Приведи Лаису.

Вскоре рабыня вернулась вместе с девушкой, которой на вид было чуть больше двадцати. Одетая в полупрозрачный хитон из косского льна, благоухающая смесью масел с ароматом айвы, аниса и можжевельника, в венке из свежих луговых цветов диктериада казалась нимфой, спустившейся со склонов хребта Оней в заведение Никареты.

Окунувшись взглядом в ее глаза цвета незабудки… Или нет, скорее садового вьюнка, но не по ярко-синему краю распустившегося бутона, а в самой сердцевине, там, где от желтой ямки с пестиком белизна постепенно превращается в голубую нежность… Геродот понял, что пропал.

– Мина, – полушепотом сквозь зубы сказала Никарета, вглядываясь в лицо галикарнасца.

– Что? – не понял тот, глупо глядя на нее.

– Я говорю: мина… И она – твоя до утра. Может развлекать тебя разговором, а может вылизать с ног до головы, как готовая на все порная.

А… – спохватился Геродот. – Хорошо… Только у меня с собой столько нет.

Он повернулся к Мосхиону:

– Одолжишь?

Но купец лишь развел руками в поддельном сожалении:

– Не могу… Ты же знаешь, я с Харисием расплатился.

Харисий пожевал губами. Хотел уже предложить другу часть денег, заработанных на перевозке меда, однако Геродот принял решение.

Он с отчаяньем в глазах посмотрел на Никарету:

– Поверишь в долг? А я прямо сейчас пошлю твоего раба к другу за деньгами. Если ты позволишь…

– Позволю, – с хищной улыбкой ответила элидийка.

Нацарапав на глиняном остраконе несколько слов, галикарнасец передал его смазливому кудрявому парню с подкрашенными глазами, который, похоже, в диктерионе был не только посыльным. Затем объяснил, как найти дом Кобона.

После того как раб убежал выполнять поручение гостя, Геродот переключил все внимаие на Лаису. А коринфянка только этого и ждала. Тряхнув распущенными белокурыми волосами, она дерзко уставилась на симпатичного чужеземца.

Подкрашенные кармином губы еле заметно изогнулись в лукавой улыбке. Глаза заискрились словно сияющий ореол солнечного бога Гелиоса. Галикарнасцу показалось, будто крохотная бородавка в правом уголке губ – это не бугорок темной кожи, а ползущая вверх по стеблю мятлика божья коровка…

И он задохнулся от нежности.

А потом был длинный, но вместе с тем такой короткий вечер. Устав от любви, оба лежали, прижавшись друг к другу щеками. Он много и интересно говорил, она внимательно слушала.

Когда Лаиса рассказывала о себе, он почти ничего не понимал, лишь согласно кивал, наслаждаясь звуками голоса, жестами коринфянки, выражением ее лица и пытаясь исподтишка поймать пряди ее волос губами.

Ночью он вскидывался в тревоге, что вдруг она уже ушла. Нащупав рядом ее горячую руку, начинал покрывать поцелуями пахнущую кедровой смолой кожу.

Лаиса от этого тоже просыпалась, блаженно потягивалась и почти сразу закидывала ногу на его бедро, где уже напрягался и багровел готовый к беспощадной борьбе гоплит страсти…

Утром любовников разбудила рабыня. Наклонившись к коринфянке, она торопливо зашептала. Едва пришедший в себя Геродот понял только одно – явился какой-то знатный гость и требует к себе Лаису.

Он хотел выйти к наглецу, чтобы отчитать его и прогнать из диктериона. Однако Лаиса повисла у него на руке, отговаривая от необдуманных порывов. По словам коринфянки этот гость дарит Никарете много подарков, да и к самой Лаисе у него теплое и щедрое отношение.

Если ему сейчас нагрубить, то он обидится, а это заведению невыгодно. Она попросила галикарнасца обуздать свое негодование. Отнестить к положению бедной девушки с пониманием. Она же, в свою очередь, готова впредь принимать его по сниженной ставке.

Геродот, невыспавшийся, на нетвердых ногах, со звенящей пустотой в голове от многократно совершенных за вечер и ночь любовных атак – но вместе с тем счастливый и с надеждой на скорое свидание со своей возлюбленной – направился через поросший шиповником световой двор к выходу на улицу.

Из-за колонны портика на него ненавидящим колючим взглядом смотрел человек. Длинный шрам над верхней губой изогнулся в мстительной ухмылке.

Ноздри мясистого носа раздувались как у быка перед рывком на обидчика. Оттопыренные уши чутко ловили звуки шагов врага, его дыхания, шороха сандалий по гравию. Чтобы мгновенно опознать при следующей встрече… И уже больше не отпускать.

Шамаим узнал Геродота сразу. Пока он буравил спину галикарнасца глазами, в его памяти пронеслись воспоминания шестилетней давности. Тогда, в храме Инанны в Арбеле, он почти умер. Лишь две крохотные искорки жизни бились где-то в глубине под висками.

Удар о каменный пол лишил его сознания, дыхания, почти остановил сердце. Сикофант превратился в безжизненное и недвижимое тело, которое выжившие после камлания Элькоша жрицы посчитали трупом.

Похожий на мертвеца Шамаим пролежал вместе с настоящими мертвецами перед зиккуратом Инанны весь следующий день. А когда ночная свежесть захолодила кожу, он пришел в себя.

Но уходить не торопился. Утром он соорудил себе из палки костыль и вернулся в храм в надежде найти куклу. И нашел. От того падения у него осталась память – сломанная нога плохо срослась, поэтому теперь он хромал.

Шамаим вернулся в Пелусий, пряча от хозяина глаза, как провинившаяся собака. Руббайон не скрывал своего разочарования в когда-то удачливом и исполнительном боевике.

Выслушав порученца, он молча уставился на него мутными от меконина глазами.

Потом проскрипел:

– Не этого я ждал от тебя. Иди пока… Я подумаю.

И указал рукой с негнущимися пальцами на выход.

Шамаим знал – это приговор. На семейном совете он предложил жене бежать из Пелусия в Ассирию. Признался, что в Ниневии у него хранятся большие деньги и пообещал безбедную жизнь для нее и дочери.

Она заявила о своем твердом решении остаться, так как собиралась стать одной из работниц храма богини-кобры Уаджет, покровительницы Нижнего Египта. В храме ее никто не тронет. А он пусть заботится о себе сам.

– А дочь? – спросил он.

– Останется с твоей матерью. Так я смогу с ней видеться. Табниту нужен ты, а не ребенок.

Но Шамаим все для себя уже решил. Ночью, пока жена спала, он забрал дочь и, умоляя ребенка не плакать, бросился в порт. Еще до рассвета египетский барис отплыл на Родос. Стиснув зубы от злости, сикофант смотрел на удалявшиеся огни гавани.

На Родосе он пересел на келет, который направлялся в Коринф с амфорами рецины из местного белого винограда. Шамаим рассудил, что в независимом городе, расположенном между Спартой и Афинами, легче всего затеряться чужестранцу.

Прибыв в Коринф, он сначала зарабатывал на жизнь привычным ремеслом штабелевщика. Пока он дневал и ночевал в Лехее, чтобы заработать авторитет у портовых распорядителей, за дочкой присматривала многодетная коринфянка из соседнего дома.

Постепенно Шамаим зарекомендовал себя трудолюбивым и безотказным работником, оброс знакомствами, выплатил долги. Вскоре нашлись и соотечественники.

Однажды во время пьянки в портовой харчевне сикофант сболтнул лишнего о своем прошлом. Сидевший рядом с ним коринфянин не поверил ему и поднял на смех. Подкараулив обидчика среди штабелей деловой древесины, он хладнокровно его зарезал.

После этого о нем пошли слухи как об опасном человеке. Что на самом деле было чистой правдой. Сколотить шайку из таких же, как он сам, головорезов, бывшему порученцу Табнита не составило труда. Теперь его называли за глаза «Колченогий», а в лицо «Пелусиец».

Банда грабила подводы с товарами, направлявшиеся из Лехея в Коринф. Расстояние от причалов до Лехейских ворот полиса составляло всего двенадцать стадиев, поэтому некоторые слишком уверенные в себе купцы предпочитали не тратиться на охрану. А зря…

В одном месте дорога проходила через оливковую рощу. Обходя скалу, на которую по преданию Марафон, сын Эпопея, забрался, чтобы спастись от насилия отца, она резко виляла в сторону. При этом терялась из виду и со стороны Лехея, и со стороны Коринфа.

Вот здесь-то банда из пяти человек и нападала на беспечного торговца. Свидетелей грабители убивали, товары забирали себе. Труп купца до утра оставался висеть на дереве. За бандой закрепилось мрачное название «ночных вешателей».

Довольно быстро у Колченогого появились деньги. Он нанял для дочери сиделку. Завел в диктерионе Никареты постоянную любовницу – белокурую коринфянку Лаису. Заваливал ее подарками, баловал, ласково называл Снежком за цвет волос…

В тот злополучный день он решил после ночной смены снять напряжение хорошим перепихоном, а потом вздремнуть в объятиях Снежка. Явился в заведение – и что же: его Снежок занят каким-то галикарнасцем.

Шамаим начал качать права, однако Никарета твердо заявила: гость заплатил крупную сумму. А значит, вправе распоряжаться диктериадой до утра. Таковы правила заведения! Но после полудня девушка – его. Пусть подождет, если хочет. Или выберет другую диктериаду.

Шамаим решил подождать. И что он увидел! Из покоя Лаисы вышел Геродот. Человек, за которым ему пришлось гоняться по Финикии и Междуречью. Из-за которого он чуть не погиб в Арбеле, поставил под угрозу смерти свою семью в Пелусии. И теперь вынужден скрываться от мести Табнита.

Колченогий отметил, что фортегесий мало изменился за эти годы. Все такой же высокий и широкоплечий. Лишь походка стала немного усталой, да лицо покруглело. А борода все такая же – иссиня-черная. Хотя утомленность движений можно понять – он ведь только что вышел от Лаисы.

Побледнеший от гнева Шамаим лихорадочно думал, что делать. Но для себя решил: теперь фортегесию конец. Покинув двор, он осторожно двинулся вслед за жертвой. Наконец Геродот вошел в дом на Морской улице.

Шамаим сжал кулаки: «Есть!»

Для верности он выждал до полудня. Геродот из дома не выходил. Оставалось собрать банду и придумать план похищения жертвы. Колченогий мог бы просто зарезать фортегесия в уличной толчее. Но он так долго ждал момента, когда жертва наконец испустит дух, что ему хотелось для нее не мгновенной и легкой, а длительной и мучитальной расправы…

Утром следующего дня Геродот отправился на Акрокоринф. В заведение Никареты он собирался заглянуть только вечером. Деньги от Кобона галикарнасец получил еще вчера. За долгом сразу после обеда в дом Мосхиона явился тот самый кудрявый паренек с масляным взглядом.

Душа Геродота, конечно, рвалась к Лаисе, а при воспоминании о восхитительной ночи его вновь охватывало вожделение, да такое, что приходилось драпировать складками гиматия выпирающий спереди хитон.

Но он намеренно не торопился в диктерион, давая телу отдохнуть, напитаться жаром, подготовиться к любовной схватке. А главное – ему нужно было посмотреть на лагерь лакедемонян, который они разбили на западном склоне Акрокоринфа неподалеку от источника Пирены.

Для этого было необходимо войти в крепость через Фенеатикийские ворота, подняться на скалу над святилищем Илитии и сделать вид, будто он любуется видом на Стимфалийскую долину и гору Скиатис.

Проезжая грунтовка, больше похожая на прогон для скота, петляла по склону. Геродот вышагивал по дороге, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на змею.

На крутых отрезках он помогал себе посохом. Морщился, если между пальцами ноги застревал камешек. На лежащий в долине Коринф афинский разведчик не смотрел – еще успеет налюбоваться прекрасным видом города с вершины.

Впереди над кронами олив виднелся треугольный фронтон храма Кибелы. Между стволами мелькнул жертвенник Гелиоса, получившего некогда этот холм в подарок от гекатонхейра Бриарея. Цитадель закрывала вершину холма стенами, как поля петаса закрывают лоб крестьянина.

Сзади раздался дробный перестук. Теперь он обернулся. Со стороны города его нагоняла четырехколесная подвода, груженная хворостом. Возница с замотанной по самые глаза головой нахлестывал пару ослов.

Рядом с подводой вышагивали двое крестьян, тоже закрывая лица краем головного платка. Каждый держал на плече мотыгу. Галикарнасцу бросилось в глаза, что один из них сильно хромает.

«Странно, – удивился Геродот, – пыли нет, а они лица прячут».

Галикарнасец заподозрил неладное только тогда, когда подвода поравнялась с ним. Он даже не понял, что именно его насторожило. Не то гнетущее молчание обычно говорливых коринфян, не то злобный взгляд, брошенный на него хромым крестьянином. Однако за время, проведенное в странствиях, Геродот научился распознавать знаки своего внутреннего доброго даймона.

Он широко шагнул в сторону. Вроде бы остановился, но зачем-то сделал еще один маленький шаг. Торопливое неосознанное движение его и спасло, потому что именно в этот момент мимо его головы пролетело лезвие мотыги. Да с такой силой, что галикарнасцу показалось, будто кто-то дунул ему в лицо.

Геродот мгновенно перехватил посох обеими руками. Ближайший к нему крестьянин налетел на него, как карийский боевой петух. От следующего удара мотыгой посох треснул посередине. Поэтому когда крестьянин ударил третий раз, в руках галикарнасца остались лишь два бесполезных в драке куска дерева.

Геродот резко попятился, глазами шаря по грунтовке в поисках подходящего камня. Ступня зацепилась за крупный обломок, нога подвернулась, и он повалился спиной на дорогу.

В следующее мгновенье на него налетели уже двое крестьян. Перевернув галиканасца лицом вниз, они заломили ему руки за спину, связали кисти веревкой, а на голову набросили черный мешок.

Вскоре он лежал в подводе под рогожей. Сверху на грудь давили ветки. Плотная материя мешка почти не пропускала воздух. Геродот почувствовал, что задыхается.

Он закрыл глаза и погрузился в забытье.

Геродот пришел в себя, когда его окатили из ведра.

Вода стекала по бороде на хитон. Весь перед был мокрым, будто он обмочился. Галикарнасец сидел на клисмосе, обхватив вывернутыми назад руками спинку.

Сразу вернулись ощущения. Кисти резануло болью, суставы плеч тупо заныли. Зато он дышал полной грудью. Геродот облизнул губы, с испуганной радостью отметив, что зубы целы, да и привкуса крови во рту нет. Значит, его не били.

Галикарнасец осмотрелся.

На стене висит связка потертых ремешков оголовья, под ней стоит прислоненная к стене пара колес. Еще одно колесо с треснувшим деревянным ободом валяется на полу.

Рядом лежит кипа сыромятных шкур. На деревянном столе разложены металлические инструменты шорника: пробойники, нож, шила, скребки, ножницы, кромкорез…

По глиняному полу разбросаны клочки сена, рассыпано зерно. В дальнем от него углу стойла два привязанных к столбу осла равнодушно жуют траву. Пахнет навозом. Лопата, вилы…

Подняв голову, он увидел на кровельной балке голубя с надутым зобом. Оттуда доносилось низкое призывное воркованье. Под соломенной крышей сгущались сумерки.

«Я в стойле… Уже вечер… Кто меня облил?»

Внезапно сзади чья-то сильная рука схватила его за волосы. И резко потянула на себя. Геродот сидел с задранной головой, а над ним склонилось лицо.

– Ну, привет, – сказал человек на койнэ с сильным восточным акцентом.

Галикарнасец вздрогнул, будто увидел духа из детских ночных страхов – мучноволосую старуху Алфито или вампиршу Эмпусу. Однако на него смотрело земное существо. Хотя он был готов поклясться, что когда-то оно было трупом.

– Ты?! – хрипло выдохнул он.

– Я, – мстительно подтвердил Шамаим. – Вот мы и встретились… Хотя встречались раньше. Только ты вряд ли это помнишь.

Но Геродот помнил: колючий взгляд человека на причале в Библе, освещенное луной лицо погонщика сидонцев в Халабе, этот же человек в караване, который движется по пустыне Аш-Шам, потом он же с оскаленным лицом и ножом в руке в храме Инанны и, наконец, теперь уже знакомое, но измученное и бескровное лицо трупа на священном участке перед храмом.

– Кто ты? – спросил он.

– Мое имя – для тебя пустой звук. Все равно ты скоро умрешь. Но тебе может быть известно имя того, кто меня послал… Табнит.

Геродот задумался, однако через мгновение снова поднял на Шамаима глаза:

– Руббайон финикиян Пелусия.

Тот кивком подтвердил.

Потом прошипел:

– Из-за тебя мне пришлось бежать из Пелусия. И забрать дочь… Что с моей матерью – я не знаю. Жены у меня теперь нет… Табнит не может мне приказывать, потому что я больше не его цепной пес. – Его глаза налились кровью, когда он рявкнул: – Но во всем виноват ты!

И снова спокойным шипением закончил:

– Поэтому ты умрешь медленно и страшно.

Геродот содрогнулся: этот не то безумец, не то прирожденный изувер не шутит.

Он сглотнул ком в горле: «Так вот как мне аукнулся тот дурацкий разговор с Табнитом в Пелусии… Но винить некого – сам виноват… Неужели все зря… Путешествия, наблюдения… Записи… Что теперь будет с „Историей“? Кто ее продолжит? Кому передать накопленные знания и опыт? Ассирийский логос не закончен… Сейчас я умру в муках… Какой-то бред».

Шамаим колченого подошел к столу с шорными инструментами. Выбрал шило с деревянной ручкой. Криво ухмыляясь, вернулся к пленнику. Зашел за спину, схватился за связанные кисти рук, рывком поднял их выше.

Геродот застонал от боли в плечах, пытаясь помешать мучителю. Но эта боль была ничем, по сравнению с той, которая накрыла его, когда Шамаим вогнал ему шило под ноготь большого пальца.

Брызнула кровь, запачкав хитон бандита. Геродот снова застонал, на этот раз громко и тягуче. Один из ослов равнодушно покосился на него. Второй так и не перестал жевать.

Галикарнасец бессильно откинулся на спинку клисмоса. А Шамаим обошел стул, чтобы посмотреть ему в глаза. Увидев в них страдание, довольно улыбнулся.

Геродот дышал быстро и тяжело. Со лба на брови, по вискам, по переносице стекали струйки пота. Ему стало жутко от того, что он в руках у изощренного палача. Беспомощный, жалкий… А спасения ждать неоткуда.

Шамаим снова подошел к столу. Теперь он выбрал скребок с широким полукруглым лезвием и расположенной под прямым углом ручкой. Попробовал острие пальцем. Улыбнулся улыбкой крокодила, зажавшего в зубах поросенка.

Вот он снова возле Геродота. Снова зашел ему за спину. Опять рывком поднял кисти рук. Приставил скребок к большому пальцу. Еще рывок… И окровавленная роговая пластинка полетела на грязный пол.

По стойлу разнесся вопль невыносимой боли. Геродот опустил голову и обмяк – боги из сострадания снова отняли у него сознание. Давая передышку перед следующей мучительной пыткой.

И в этот момент…

Кобон, публично рыночный надзиратель в Коринфе, а негласно связник Перикла, забеспокоился, когда Геродот не вернулся с Акрокоринфа. Галикарнасец отправился туда по его поручению для осмотра лагеря лакедемонян.

Задание не казалось ему сложным. Сам бы сходил – да годы не позволяют. Утром подняться в цитадель, к обеду – спуститься. За это время побродить по священному участку перед храмом Афродиты, для отвода глаз зайти в храм Геры Бунаи, потом принести бескровную жертву на алтаре Гелиоса. Описать лагерь лакедемонян лично по возвращении.

Для катаскопа – все просто. Даже если придется вычислять количество отрядов-эномотий в лагере. Наверняка Спарта прислала не больше лоха из пятисот гоплитов, так что подсчет палаток не должен занять много времени. А коней подсчитать и того легче, потому что в лохе их должна быть сотня.

Неужели галикарнасец попался гарнизонному дозору… Конечно, любой человек, открыто наблюдающий со склона холма за лагерной жизнью и передвижением гоплитов, вызовет у ополченцев подозрение.

Но Геродот – опытный разведчик. Изучивший десятки, если не сотни вражеских лагерей и крепостей в тяжелых условиях. Можно сказать: поднаторел в слежке. Он сумеет даже на людях восторгаться храмом или памятником, краем глаза высматривая то, что ему нужно.

Чужестранец всегда как на ладони. Однако в Коринфе афинский торговый преставитель, пусть и говорящий на ионийском диалекте, должен чувствовать себя, как дома, потому что он – тоже эллин.

Геродот просто не мог проколоться. Но тогда почему его до сих пор нет? Кобон задумался. Возможно, до Акрокоринфа он так и не дошел. С ним могло что-то случиться по дороге.

Обычные бандиты на Фенеатикийской дороге в пределах хоры Коринфа не орудуют из страха перед конными дозорами. Боевики подпольной ячейки Спарты? Могут… Но о прибытии в Коринф афинского разведчика знали только он сам и Перикл.

Личные враги Геродота? Вряд ли… Он здесь всего второй раз. Ссора в порту? Обидел кого-то на улице? Но он никогда не был грубияном… Надо выяснить, чем галикарнасец занимался в предыдущие дни.

Первым делом Кобон дал указания двум домашним рабам. Одного послал в Акрокоринф разузнать, не был ли вчера арестован крепостным дозором какой-нибудь подозрительный человек. Другой отправился в Лехей.

Из Акрокоринфа раб вернулся растерянным. Ополченец в воротах обол взял, при этом божился, что с утра в крепость заезжали только телеги с провиантом. Одинокого путника он бы запомнил.

Посланный в Лехей раб доложил о разговоре с портовым распорядителем. Тот подтвердил – да, Харисий отгрузил мед Мосхиону в день прибытия.

Корабль стоит у причала со свернутым и притянутым к верхнему рею парусом, швартовочные концы прочно обмотаны вокруг тумб, на палубе никого нет. Куда именно команда пошла из порта, ему не известно.

Кобон знал, что Геродот и Харисий остановились у торговца сладостями с Морской улицы. И теперь все ниточки вели к нему. Озадаченный рыночный надзиратель отправился к Мосхиону.

Тот не скрывал удивления:

– Последний раз мы с ним виделись сегодня утром. Он позавтракал и отправился на Акрокоринф. А я пошел по своим делам… Случилось чего?

Кобон ответил вопросом на вопрос:

– Что он делал вчера?

– Отдыхал… После диктериона. Мы там два дня назад были – я, он и Харисий. Только я там не ночевал. Еще вечером вернулся домой… Мне теперь много не надо. Искупал красного коня в нарастающий месяц – и свободен до убывающего. Еще и жена своего требует…

Торговец сладостями хохотнул. Однако Кобон не разделял его благодушия. Опыт подсказывал опытному связнику, что Геродот в беде. Но если он раскрыт как разведчик Совета Пятисот – это одно. Если подвернулся под руку разбойникам с большой дороги – другое. А месть личного врага – третье.

Поэтому он решил сначала отсечь случайные обстоятельства:

– К кому ходили?

– К Никарете.

– В диктерионе не было ссор? Каких-то неприятных ситуаций? Опиши, что помнишь…

– Так это… – Мосхион задумался. – Мы пришли… Никарета сразу Лаису вызвала. Геродот, как ее увидел, весь аж в лице изменился. Так она ему запала. Глаз с нее не сводил. Ну, вот… А потом он послал к тебе за деньгами мальчишку-андрогина… Геродот с Лаисой ушли. Я пошел к халдейке Цире. Харисий тоже остался. Утром пришел.

– Утром? – взвился Кобон. – Где он сейчас?

– Спит, наверное… Он после диктериона не просыхает. Еще там начал.

– Позови!

Пришел заспаный и помятый мореход. Но сон у него как рукой сняло, когда Кобон обрисовал ему ситуацию.

Харисий сразу заявил:

– Да – был шум… Какой-то постоянный любовник Лаисы громко возмущался, что она занята. А Никарета его к ней не пускала. Даже громилу привратника позвала. Я почти не спал… А утром вино глушил в гинекее, когда он явился. Поэтому все видел.

– Пошли к Никарете! – прервал морехода Кобон.

Бывшая гетера сначала все негодующе отрицала, но когда Кобон пригрозил ей закрытием заведения, сменила тон. Узнав, где живет покровитель Лаисы, он отправил сопровождавшего его раба собирать своих боевиков.

Напоследок расплакавшаяся Никарета попросила Кобона не говорить Шамаиму, кто его выдал, так как о нем ходят дурные слухи. В подтверждение своих слов коринфянка призналась, что штабелевщик расплачивается не только коринфскими серебряными статерами, но и афинскими тетрадрахмами. Бывает, что и золотом… А откуда у портового работяги такие деньги?

Кобон сразу заподозрил штабелевщика в двойной жизни. По словам бывшей гетеры, тот появился в городе не так давно. Если бы он имел связи или занимал высокую должность, Кобон о нем бы уже знал.

Но этот таинственный незнакомец сорит деньгами и качает права. И эти слухи… Золото, работа в Лехее… Неужели он напал на след «ночных вешателей»? Пока рыночный надзиратель ждал своих рабов, пришла уверенность: штабелевщик – один из банды грабителей, возможно, главарь.

К дому Шамаима отряд из шести боевиков подходил со стороны яблоневого сада, чтобы не спугнуть хозяина. Кобона несли в форейоне четверо рабов. Солнце уже садилось, добавляя багрянца ослабевшим от тяжести плодов ветвям.

Часового перед воротами снял лучник. Но тот успел вскрикнуть. На шум выбежал еще один бандит. Однако кравшиеся вдоль стены рабы Кобона времени зря не теряли. В короткой схватке он был зарезан.

Дальше драка проходила уже во дворе. Неожиданность нападения играла Кобону на руку. В ход шли не только ножи, но также все, что могло колоть, резать, оглушать.

Одного из бандитов боевики свалили с ног дубиной и забили насмерть. На другого накинули рыболовную сеть, а пока он выпутывался, искололи ножами.

Выскочивший из стойла Шамаим не сдавался. Его окружили, но он упорно отбивался вилами. Ранил одного боевика, за ним второго. Лучник в схватке не участвовал, так как боялся попасть в своих.

Колченогий метнулся к воротам. Еще мгновение – и он выскочит на улицу. Но метко брошенный камень сделал свое дело. Шамаим зашатался, выпустил из рук вилы. Потом осел на землю, обхватив окровавленную голову руками. Подбежавшие боевики связали его и швырнули на землю возле стены.

Кобон вышел из стойла, поддерживая Геродота под руку. Галикарнасца бережно усадили на землю возле колодца. Дали напиться прямо из ведра. Кобон положил на его изуродованный палец лист подорожника, после чего забинтовал его оторванным от хитона куском ткани.

– Ничего, – попытался он утешить друга. – Новый отрастет.

Геродот грустно улыбнулся.

Затем спросил, кивнув в сторону Шамаима:

– С ним что?

– Еще не придумал.

– Может, туда? – Один из боевиков показал рукой на гончарную печь.

– А что, – согласился Кобон, – хорошая мысль.

Пока боевики растапливали печь, штабелевщик сидел, опустив голову. Но когда в топке затрещали дрова, он вскинулся.

Мрачно посмотрев на Геродота, процедил:

– Просьбу выполнишь?

Геродот хотел промолчать, но внутренний даймон в который уже раз подсказал, что ответить стоит:

– Говори.

– Дочке не дай пропасть.

Геродот кивнул:

– Сделаю, что смогу.

Шамаим так же хмуро добавил:

– Она в доме… Нельзя ей смотреть…

Он хотел еще что-то сказать, но боевик заставил его замолчать ударом ноги в лицо.

Вскоре от печи уже веяло жаром, а из топки рвались искры. Шамаима уложили на гиматий, привязав концы к двум жердям. Чтобы он не орал, Кобон всунул ему в рот кляп, туго перетянув щеки тряпкой.

Четверо боевиков подняли носилки. Пока они шли к печи, Шамаим не переставал рычать и мотать головой. Геродот отвернулся, не в силах смотреть на чудовищную казнь.

Афинский разведчик бездействовал, предоставив правосудию Афин вершить свое дело.