Роман русского сибирского писателя лауреата литературной премии имени В.Г. Распутина Андрея Антипина посвящён людям старшего поколения. В основе книги лежит судьба супругов Колымеевых, их отношения между собой и с соседями, их потаённые, то грустные, то светлые думы о жизни и тризне. Три части романа – «Отсрочка», «Заделье», «Исход» – достаточно самостоятельны, но, сведённые в сюжетную нить, отслеживают и запечатлевают важнейшие вехи в человеческой судьбе – от мучительного счастья пребывания на этом свете до вдохновенной радости скорого ухода. Также в издание включены рассказ «У самого синего моря…», сборник миниатюр и эссе о современной литературе.
v1.0 – создание FB2 из издательского текста (Scriba)
© Антипин А. А., 2024
© ООО «Издательство „Вече“», 2024
Тракт нарождался вдалеке, за стеклянным, ветрами резанным горизонтом, и живой аортой тянулся через сердце Округа.
Похожий на след громадного, бог весть кем запущенного и за какие пределы устремлённого колеса, Он долго бежал по жёлтой степи, захлёстывающей за белки и теряющей очертания.
Он верил в себя и в обкусанные саранчой будылинки, накренённые к земле дующим на запад ветром.
Он был горд своим предназначением – покорить степь! – когда держался строгой линии, ни одним неосторожным коленцем не позволяя себе вильнуть, уйти от намеченного полынью пути.
Он знал себе цену, не признавая ценности других.
Он смеялся над тем, что другие тракты обречены на безысходность, ибо сам Он никогда не должен был иссякнуть.
По дороге встречались вросшие в землю окошками деревеньки с собаками на поленницах, реже – маленькие города. Сквозь иные Он проходил как старик-шарманщик, наполняя старинные улочки печальной музыкой мчащихся в ночь автомобилей. В другие врывался, как завоеватель, как бунтарь и убийца. В третьих селениях задерживался, обрастал закусочными и ночлежками. Но всё равно бежал и бежал – без оглядки, без мысли об обречённости предпринятого Им рывка, оставаясь самим собой.
Однажды за горой, развороченной тротилом, встретился Посёлок, один из тех, что примелькались за сотни сотен километров. Он ворвался в него, одержимый чувством собственной силы, красоты и удали, как врывался во многие другие. Он не держал сердца на него, пересёкшего Ему путь средь степного раздолья. Но вот и время, отведённое таким посёлкам, чтобы быть на Его пути, отстучало своё, и Тракт внезапно для себя упёрся в похожую на рыбий кукан Дорогу. К Дороге примыкала мелкота домишек. Белела известью больница в несколько корпусов, убранных общим заплотом. За больницей лепились почта и библиотека; лязгало железо на машинном дворе; запахи ржаного, жжённого на квас хлеба отпахивала вместе с дверью булочная; особился домик метеостанции с голубыми ставнями… А в центре возвышалась трёхэтажная, красным кирпичом выложенная школа, к которой со всех концов тянулся Посёлок.
В этом месте Тракт умирал.
Нет, срывая ошейники заборов, Он ещё бежал дальше в степь, встречал на своём пути мелюзгу городишек и деревень, но все понимали – и Он лучше других, – что это уже не Он, а иной Тракт.
Но Он всё помнил.
Старик Колымеев возвращался домой с того света. С недавней поры установилось недушное майское тепло и в считанные дни оборвало с затенённых крыш последнее шипучее серебро, нежным суховеем сваляло в кучи у заборов подсохшую прошлогоднюю листву и длинные, в колючий шар скатавшиеся травяные стебли. Но вот с ночи наползли морока. Часам к восьми утра, когда Палыч стоял у двери в процедурную, в коридорное окно ударились первые дождинки. Однако большого дождя не вышло. Шёл обычный майский дождик. Неуверенный и робкий, он чуть налил дорожные яминки, как уже отплясал в большой эмалированной кастрюле, поставленной под жёлоб больничного крыльца. В золотистой от глянувшего солнца мокроте воспрянули запахи земли и наворачивающейся зелени, перебиваемые тяжёлым духом контейнеров с мусором в глубине двора. И жизнью ещё прошибало – острее нашатыря. И запах этот истреблял всё: и бензинный выхлоп с дороги, и аромат наивного дурнотравья, и зловонье мусорных баков, не выгребавшихся с того дня, как рассёкся в дорожной аварии главврач больницы Виктор Бажеевич Мадасов. Место главного до сего пустовало, но Колымеева нынче это мало беспокоило. И когда он с нехитрыми манатками выперся на крыльцо, то скорее облапил стену, чтобы не скоситься от разящей свежести…
Больница осталась позади, и Палыч переложил котомку из усталой руки в другую.
– Ёкко санай! – обронил незлобное ругательство, давным-давно привезённое в Сибирь с матерью-чухонкой. Мать умерла после войны, а присказка жила. Что она таила, старик не знал, понимая под нерусскими словами душевную недомогу…
Без обычной в таких случаях радости брёл Колымеев – как с прогулки шёл. Откуда было взяться веселью? Два раза белые халаты уносили в ночь, оба раза вертали к жизни, но так, словно отпускали под подписку о невыезде. Третьего числа копнулось под сердцем, и наученная старуха кликнула «неотложку». Весь апрель Палыч провалялся в стационаре под капельницей, всеми думками настроился к скорой пропасти. Дела его были неважнецкие, хоть утешали халаты да врала старуха, что хорошие, но Палыч и сам кумекал: худо. «Надорвались мои паруса…» – однажды заплакал среди ночи, когда чухнул, что умирает и отсрочке не бывать. Жизнь старик понимал как переменный ветер: сегодня дует, а завтра нет. Проснувшись как-то под утро, он скорей почувствовал, чем разглядел, как надувается синей опухолью. День ото дня выше и выше, врачебным загородкам вопреки, разливалась от ног смертельная волна. На пятый ноги отекли до колен, старуха принесла с базара обувку на три размера больше; кожа на ногах напряглась, задубела, и Палыч не спал ночей. В довесок, чтоб уж совсем раздавить его, взыграла мужская болезнь, и навесили катетер. «Как… не знаю… со шланчиком-то?!» – взмолился старик. Совсем невмоготу стало, белый туман, как белый халат, застил взгляд, а в груди, то замирая, то пускаясь в галоп, достукивал незримым копытом красный конь его жизни…
Одним из первых на пути старика к дому стоял синий двухэтажный флигелёк почты. Он ещё издали призывно замаячил ярким жёлтым транспарантом, растянутым от окошка до тополя через дорогу. Транспарант принадлежал фотосалону «Улыбка», что разместился в верхнем этаже, окнами на улицу. Тяжёлую ткань колебал ветер, встретив на своём весёлом воздушном ходу заграждение. Стальной трос захлестнул ствол тополя, принуждённого к посильному развитию капитала, и уже успел, въелся в пухлую по-весеннему кору. Старик сощурил глаза на громкую надпись: «Улыбайтесь чаще!» Мысля ещё по-больничному, Палыч хотел плюнуть, прочитав это воззвание, но пошуршал выпиской в кармане и, действительно, улыбнулся… Приветно раскинулся в шляпках деревянных грибков песочниц детский сад. Но пусто и безлюдно было в дворике. Одинокая ворона снялась с качели с появлением человека, также нахохленного и до недавнего времени изгоняемого жизнью, и захрипела простуженным карком.
– Видишь, родню нашла, пакость! – не испугавшись тишины во дворе, возмутился Колымеев, но вспомнил, как ещё недавно сама смерть летала над ним чёрной вороной, и успокоился. – Я да смерть – две вороны, – обеим жизнь даёт нагоняя! Но всё ж таки я поменьше всех буду: меня и смерть задирает, а жизнь бежит.
На зелёных воротцах висело объявление о капитальном ремонте, оно окончательно ободрило Палыча: стало быть, везде ремонт, и материал из строя выходит, а не он один.
На всякое встречное учреждение старик глядел как внове, будто никогда не наблюдал их в своей жизни. Но когда за рощицей тополей и берёз замелькала старая двухэтажная школа, сердце вспухло затаённым нарывом – щепотка детворы по сбитой прошлогодней траве гоняла наполовину сдутый футбольный мяч. Колымеев для большей надёжи ухватился руками за штакетник. Ребячьи крики тревожили ему сердце, как прощальная песня лебедей, и долго слушать её он не мог. Брёл, приваливаясь на правый бок, дальше – по тракту…
– А дети-то? – вслух бормотал и корил кого-то: – Почему ж детями-то попрекнул?! – Тот, другой, видимо, возражал, и старик яростно спорил: – А Гутя?! Нет, Гутю взять? Хорошая женщина! Любящая. То-другое…
За пекарней дважды окликнули. Палыч услышал и первый окрик, но суеверно не обернулся. Суеверие, считал, нажил в больнице – раньше он таким не был.
– Володька! Колымеев!
Чебун – бузотёристый, ухватистый старик с крупным красным носом – торопко катил впереди себя тележку с флягой, уверенно и крепко ставил на землю ноги. «Здоровый ещё сосед!» – они жили с Чебуновыми через дорогу.
– А я смотрю: Володька Колымеев идёт! Кричу-кричу, а он и ухом не пошевелит…
Он поставил тележку, красные от ледяной воды большие руки положил на поручни с надетыми вместо ручек кусками резинового шланга.
– Здорово! Выписали, значит?
Палыч разжал занемевшие сухие пальцы – но Чебун руки, по своему обыкновению, не подал.
– Та-а… – неопределённо повёл в сторону занесённой рукой Колымеев, а Чебун прихоронил в себе твёрдую мысль.
Пытливо, сквозь тяжёлые веки рассматривал Колымеева, словно в тощей, болезнью обсосанной фигуре вынюхивал единственно крепкую помочь, которая не давала рухнуть шаткой городьбе.
– Так, говоришь, спровадили домой? – Чебун знал определённо, что – спровадили. Допытывался: – А что сказали-то? Может, умирать спихнули! Чё ты… как этот! Надо было разузнать всё по порядку…
– За отсрочкой иду, – кротко ответил Палыч и прикинул: сам он такую флягу с колонки не допёр бы уже. – Отсрочку же дали в честь Первомая!
Вместе посмеялись: беззвучно – как рыба – Палыч и громко, напрягая до самого горла выскобленное бритвой лицо, – Чебун.
– Давай кошёлку-то! Повешу на поручень – всё легше будет! А то… светишься весь, как бритвочка. Не кормят в больнице-то?!
– На три блюда дают!
– На три… блюда! На три, говоришь?! – Чебун утёр рукавом влажные от смеха глаза. – Вешай да пойдём… Ты домой ведь?
– Мне тут зайти надо в одно место. Просили после выписки показаться… в аптеке… – неожиданно соврал Колымеев и заиленными болезнью глазами посмотрел на Чебуна, мучительно соображая, зачем бы ему нужно в аптеку.
– Лекарства, что ли, какие выпишут?
– Однако так.
– Ну, давай тогда кошёлку – довезу! – Чебун не поверил про аптеку, но великодушно смолчал о своей догадке. – Старуху напугаю! Скажу, вещи Володькины забрал – мол, врачица велела, – ехай теперь за самим Володькой, он уже у подъезда лежит, приготовленный…
Палыч аж задохнулся от возмущения, ворохнул красную шерстяную кепку, обнажив перерастающий в лысину высокий лоб и клок сухих реденьких волос, свалявшихся от долгого лежания в больнице.
– Иди свою напугай! Чё ты привязался с этой кошёлкой?! Сам донесу, не надорвусь! Думаешь, совсем немощным стал Колымеев?!
– Никто не думает! Чё ты, взбеленился-то? Давай, мол, помогу – всего и делов… Аж зашёлся весь, чудак!
Чебун с силой толкнул тележку.
– Баню завтра буду топить, приходите с Паловной…
С утра Августина Павловна чувствовала себя как раздавленная улитка. Одеревенелая в мускулах спина не ощущала грубых плах, настеленных поверх панцирной сетки (старуха так и не привыкла к сетке: «Ляжешь, как в пропасть ухнешь!»). Едва шевельнулась, как по всем жилам, точно ртуть в термометре, разошлась невыветренная усталость, кажется, таившаяся всю короткую ночь в специальном отстойнике. Ответно завыли руки. Старуха с отчуждением, словно не признавая, смотрела на них, не по чину взгромоздившихся на белый пододеяльник, – разбитые, с обломанными ногтями, по заусенцам и морщинам забитые чёрной угольной сажей…
Одно радовало: давление, разыгравшееся с вечера, больше не скакало и голова не валилась с плеч. Сказалась польза капустных листов, которые извлекла из подвала, где они хранились, обвалянные в крупной соли и придавленные в бачке тяжёлым камнем, и приложила к больной голове, да так и уснула с ними. Проснулась до света, но не поднималась. Лежала, с первых минут настигнутая неумолчными заботами; уже утомлённая ими, в наивной простоте старалась не дать тревожным думам ходу. Но как это возможно, чтобы живой человек был свободен от мысли?
О старике боялась даже помянуть в своих одиноких бдениях, но по всему выходило, что воротись – не воротись от беды, а к одному идёт дело.
– Однако помрёшь, Колымеев! – Хрипловатый со сна голос глухо отозвался в пустой квартире, и старуха обмерла: а что если и правда – умер?
Старуха соскочила с кровати, босиком добежала до двери и пинком распахнула её в зал, чтобы услышать, если постучат или затрещит в прихожей телефон. В комнату шмыгнула бусая кошка с невысосанными сосками. Не обнаружив котят, просительно потёрлась о старухины ноги, заглядывая хозяйке в лицо. Старуха не выдержала зелёных укорительных глаз (вчера за стайкой в ведре с водой утопила она котят – Маруська через весь огород шла следом), пихнула кошку ногой:
– Змея! Повадься ишо таскать, дак я тебе задам шухеру!
Выпроводив кошку, старуха дозналась у самой себя, что ночью, кажется, звонил телефон. Можно было брякнуть в кардиологическое отделение и справиться о старике, но старуха боялась. Пока Колымеев на больничной койке, каждый стук в дверь, каждый телефонный звонок нагоняет на неё ужас. Чудится: открой дверь, подними трубку, как впустишь в дом глашатая печальной вести. Она даже на улице не показывалась без особой надобности, второй день лежали газеты в почтовом ящике – за почтой идти через дорогу…
Сквозь плотные занавески щерился рассвет. Сияние его было ещё жидким, не набравшим силу. Под окном будто горел костёр из сырой талины, и сизый дым накатывал к стёклам. Как головы призрачных существ, глядевших с улицы в дом, стояли на подоконнике горшки с длинными усами рассады. Небо с вечера заволокло тучами. Но дождь не шёл. Только рассветный дым становился белее. И настойчивее: вот он уже высветил часть комнаты, ту, что ближе к окну. Как из небытия, выплыла старая, жёлтого дерева горка, а за ней лакированный колпак швейной машинки… Старуха стала гадать, сколько машинке лет: «Хозеиха когда переехала в Улан-Удэ? В тот год и брала…» Установив возраст машинки, Августина Павловна осеклась: в шестьдесят девятом умер Карнаков, в семьдесят втором – средний братишка Ванечка, в семьдесят третьем… Первые искры солнца упали на пол, осветив даже дальние углы комнаты, и старуха вздохнула. В окне домика-будильника, стоявшего на столе, часовая стрелка целила в цифру пять.
Дремалось или нет старухе, только явственно обозначилось, как уже мёртвый лежит старик посреди избы в зловеще-красном гробу, поставленном на табуретки. Старуха, вся в чёрном, сидит у изголовья и молчит: все слёзы давно сказаны. Скрестил ноги в кресле татарин Тамир. Иногда он встаёт и на цыпочках идёт на улицу курить. Скорбны старухи, кивают в согласие смерти. По лавкам да табуреткам вдоль стен – соседи с ближнего околотка… Особнячком, положив руки на колени, косая Саня. Деловито поглядывает на часы директор гипсового рудника, молодой бурят, краем уха наслышанный, что умерший старик когда-то работал на карьере. Маруська ловит когтистой лапой чёрные ленточки приставленных к стене траурных венков… Ближе вынос, изба полна народу. Старик Чебун громко шепчется с мужиками, и вот они – Мадеев Колька, Тамир, сам Чебун да его сын Борька – уходят. Пошли набросать в кузов бортовухи пихтовый лапник. Тут открывается дверь: незнакомая старуха в чёрном платке. Ни слова. Садится против Августины, через гроб, в головах. «Люба – ты? – спрашивает Августина. – Из Бохана которая, Вены Карнакова сестра родная?» Пришедшая – молчок, а сердце Августины вспухает обидой. «Либо из Джаваршанов кто? Троюродна сестра Колымеева?» И на это ни слова незнакомка, а пуще того – упала головой на гроб и плакать не плачет, и причитать не причитает. «Да кто ты хоть – скажи! – восклицает Августина. – А то пришла и сиди-ит, а чё сидит?! Коль знакома, дак так и говори, а то… как-то…» – «Очень он меня любил – Владимир Павлович! – отлипла от гроба незнакомая старуха. – И я его… всю жизнь…» Августина, не веря своим ушам, смотрит на старуху полоумно, потом переводит взор на мёртвого старика, задрав белый нос лежащего в гробу. «А ну-ка. – Августина вздымается грозовой тучей. – Проваливай! Вот Бог, а вот порог. А то щас как швырну с крыльца – белого света не взвидишь!» Слёзы в горле, но и злость тоже. «Нашкандырка чёртова! У людей горе, а она пришла! Да как тебе не стыдно?!» Старуху обступают кружком другие старухи. «А-а, забирай его к чёртовой матери! Прямо с гробом бери! Не жа-алко! – И глухо рыдает: – Всю жизнь прожили, а она, вишь, пришла, се-ела! Думаешь, не знаю, кто ты?! Всю душу ты Колымееву изъела…» Заходит Чебун и громко сообщает, что всё готово. «Подняли, подняли!» – говорит Чебун, и вот уже гроб со стариком медленно покачивается в руках мужиков, словно в клешнях огромного ската. Кто-то подхватывает Августину под локти и ведёт из избы, и половицы плывут, качаются у неё перед глазами, а старуха в чёрном платке выскакивает в сенцы наперёд и уже там, на ветру, рассеивается дымом и пеплом…
«О Господи! Спаси и сохрани! – Старуха очнулась. – Надо нонче на родительский день съездить в Нукуты, который год оградки не крашены… Да и то – вскарабкайся в гору-то!»
Опустив на пол ноги, долго искала тапочки; это её разозлило:
– Да что ты, ети вашу мать! Сука старая! Как рюмочки на столе, дак она видит, а как топалки, дак…
Умываясь над раковиной, отряхнулась от страшного видения, и все мысли её, принадлежавшие старику, обратились к угольной куче.
Дом, в котором жили Колымеевы, из четырёх квартир. На две клетушки – одна ограда и общий угольник. С Мадеевыми и Акиньшиными – соседями через забор – жили в ладу, а от молодых Упоровых не знали спасу. Упоровы въехали на один двор с Колымеевыми и сразу же навесили на угольник замок, которого на нём сроду не было. Уж старуха раз-другой пристыдила нахальную семейку, оставляя надежду на лучший исход, но у крепкозадой Тамарки от этих ссор только краснело в нервическом припадке лицо, а старуха, всякий раз уничтоженная, валялась на диване. Старик в перепалки не лез, мирно вёл себя в общей ограде, дружески беседуя с опальным Алдаром. Только благодаря куриному нраву старика между старухой и Упоровыми на короткое время наступал мир. К таковому, впрочем, Августина Павловна не стремилась, как не признавала миротворческой роли Колымеева. После того как старик попал в больницу и по посёлку гремучей змеёй зашуршала молва о его скорой отставке с этого света, бурят купил грузовую машину и определил мёртвым капиталом, занявшим добрую половину ограды. Осенью вышла незадача с углём, до снега держали посёлок впрохолодь. Нынче ещё ранней весной старуха сползала в контору коммунального хозяйства. И вот три дня назад привезли уголь. Экскаваторщик потыкался рядом с грузовухой да, обогнув ограду, свалил ковш за стайкой, под горой. Оставив старика на попечение врачам и Богу, старуха наутро не пошла в стационар. Вёдрами, как прокажённая, стала носить уголь в ограду, поминая старика недобрым словом. Колымеев, по её мысли, был виноват перед ней вдвойне: тем, что надумал умирать, когда уголь валяется беспризорно, и тем, что каждую минуту отнимает у неё время и силы думами о себе…
Поскору вытерев полотенцем посвежевшее лицо, старуха зубы чистить не стала. Хотела выпить кружку чаю, но в отместку за долгое лежание на кровати отказала себе и в этом. Сдёрнув с надпечной верёвки штормовку в белых пятнах пота и обув резиновые сапоги на суконном чулке, пошла в кладовку за лопатой и верхонками.
Моргая слезящимися глазами, точно ей сыпанули в них пригоршню соли, застыла на крыльце, поражённая светом низкого майского неба. Справившись с ослепью, увидела у ворот, рядом с собачьей будкой, кирпич белого хлеба. Цепной упоровский кобель огромной лапой мячкал булку в своих зловонных кучах.
– У-у, змеи! – Старуха затряслась, тело её вытянулось в нервную струну. – Креста у вас на груди нету! Бросить хлеб в говно-о?!
Подвернувшимся камнем Августина Павловна швырнула в дворового. Бренча цепью, пёс уполз в будку, оскалил потёкшие обильной слюной клыки.
После разговора с Чебуном жалел Палыч, что ни с того ни с сего накричал на соседа, когда тот только предложил помощь: «Надо быть добрее, а то правда, как мегера… Был ли, был ли ты раньше таким, Владимир Павлович?!»
С женой Чебуна вышло погано. Та померла много лет назад, ещё годной женщиной. Осенью, в сушь бабьего лета, у соседей загорелись стайки, пошло клохтать драньё. Огонь кинулся на чебуновский забор, а там к постройкам. Заблеяли овцы, в белый сугроб сбились гогочущие гуси, свиньи заскреблись рылами в пол. Только Буян – здоровенный бычара – не растерялся, саданул башкой дверь и убежал в степь – после пожара манил его Чебун хлебной коркой. А тогда, увидев за окошком зарево, Чебуниха схватила детей, увела к дальним соседям. Сама прытью обратно, где Чебун ломал забор, освобождая подъезд для пожарной машины. Народ, крики, мельтешня передаваемых вёдер, синяя сирена. Чебуниха зевнула, встала под струю ледяной воды, а уже к утру захрипела. Как береста на огне пыхнула и в неделю сгорела… «Тоже жизнь прожил Серьга! – сокрушался Колымеев, переживая склоку. – Понимать надо: хоть и разные дорожки, а не одни сапоги износишь, пока ковыляешь… Однако он в кирзе по жизни, а я босиком наяриваю! Вот и исшаркалась моя душенька…»
У магазина присел отдохнуть на крыльце, обогретом солнышком. До открытия годить полчаса, и старик без дела щурился по сторонам. Больше половины пути одолел, а дыхание едва зашлось…
Старухи, с рассвета занявшие перильца банками с творогом, молоком и желтоватым свиным жиром, клевали из сухих ладошек подсоленные семечки. Шептались:
– Это Гути Карнаковой старик!
– Здрасьте, Карнаковой! «Колымеевой» надо говорить.
– Так оне расписанные разве?
– Нет, по-моему, так живут…
– Бедный, сдал как! Ну да ишо ничё, говорили – помрёт…
– Умирать спихнули, по всему…
– Видно, что так…
– Гутю жалко, мы с ней в ФЗО учились. Всю жизнь хоронит и хоронит бабонька. Недавно увидала её на улице: она не она? Так кое-как узнала! «Гутя – ты?!» – говорю. Заплакала…
– Через вот таких вот наше здоровье в гроб и уходит! – злым громким голосом сказала одна старуха, обмотав голову шерстяным платком. – Куда вот прётся, поганец?! Уж умирал бы, если жить не может! Так нет же, надо же несчастной старушонке все нервы измотать напоследок! У-у, алкаши ненапивные!
Со всех сторон на неё зашипели, и старуха заткнула маленький грубый рот.
Старик не обиделся панихиде по себе. Однако жалость окружающих стала привычной, а вот ненависть нахлестала по глазам. Он пошарил в карманах курево, чтоб хорошей затяжкой унять волнение, но ещё утром сунул последнюю листовуху мужикам…
С первыми тёплыми деньками, когда Палычу можно было уже ходить, он выполз из постылого больничного корпуса на улицу. Деревянный посошок соседа, тихо умершего минувшей ночью, прислонил к стене и робко, словно собственную жизнь, оглядел большой двор. Широко, как крылья аэроплана, расставив руки, чтоб ставшее чужим тело не кренилось, он таки одолел первый после долгого прозябания под капельницей путь по бетонной дорожке, плюхнулся на чурбан у забора. На лбу выдавился мелкий бисер. Старик смахнул с взопревшей головёнки кепку и приспособил на коленке. По дорожке полз большой коричневый муравей, тащил посильную клажу – длинную тоненькую соломинку, проступился и кувыркнулся назад, когда пришлось скрестись в горку. «На жёлоб, видно, удумал, соломинку-то, – рассудил старик. – Правильно, дожди скоро, волоки давай, а то загрызёт старуха…» Муравей долго скрёбся в громадную для себя круть, но старик не пособлял ему – пусть нюхнёт горькой жизни. «Поди с муравьиного склада умыкнул, когда главный муравей за медалью в область поехал? Смотри, наваляют тебе по первое число, а попрут по тридцать третье!» Муравей поупирался-поупирался, да выволок драгоценный трофей в гору, дальше поволок – в сухую крапиву, пока не растаял на фоне ноздреватой, лишь сверху оттаявшей земли…
«Что человек, что букашка! – определил старик и завернул газетную нарезку, соображая козью ножку. – Все жить хочат кого-то…»
Пряча махорочный огрызок в рукаве, он курил тайком от медсестёр и скупо сеял слезу на ввалившиеся в рот щёки. Кругом галилась, приплясывая, новая жизнь, гнала со своих улиц всё отжившее, как зелёная трава прокалывает и выживает летошнюю. С дороги несло запахи бензина и пыли, а пуще – кваса: третьего дня угромоздили напротив квасную бочку.
Хлопнула железная дверь – врач Алганаев, с недавнего заправитель всего отделения, цивильно закурил сигаретку. Из каменного чёрного зева, едва Алганаев открыл дверь, дохнуло знобящим, мёртвым холодом и тем тошным настоем, что надурил от запаха лекарств, белизны и пота.
– Курите, Владимир Павлович? – пожурил Алганаев. – Ай-я-яй! А ведь сколько я вам говорю? И всё без пользы…
– Та-а… – Старик отмахнулся, безучастный к своей пропащей судьбе. – Тут всё, попятной не будет! Был, да вышел…
Желтокрыло билось меж землёй и небом солнышко, как малая птаха меж оконных стёкол, и Палыч считал, что уж теперь-то даст болячкам прикура, вертелся на чурбачке, подставляя пеклу то пузо, то бок, а то костлявую спину. С отвычки морило на свежем воздухе; старик очухивался и водил соловыми глазами, когда на крыльцо с громким коротким матерком вываливался, как из парной, кто-нибудь из выписанных. Иные уходили без слова, а то, мельком оглядев Колымеева, небрежно кивали и исчезали за тяжёлыми воротами; третьи словно винились перед немощным стариком за своё здоровье.
– Выписали вот, дядя Володя! Пришёл к врачице сегодня, а она мне: так и так…
– Чё сказали? – принимал участие в спасённой жизни Палыч и освобождал место на широком чурбаке. Никто не присаживался, точно боялись начерпать от него смерти.
– Больше рюмки, говорят, не подымай!
– Это брехня!
– И я говорю! – оживлялся счастливчик. – Приду – у своей кикиморы литру стрясу: поправить здоровье! – И уже нетерпеливо рвался на улицу, на волю – прочь, за ворота! – Ты-то как, дядя Володя? Когда выписывают?
– Скоро уж! Когда ана-то-ми-руют.
– Ну-у! Поживёшь ещё…
Прощаясь, уходившим вслед смотрел старик, и в сопли расхлюпывался дряблый нос с синей точкой на конце.
Из-под яра через огород всё утро носила старуха уголь. Круть была для её лет немыслимая, а под гору грузное тело бежало наперёд ног. Шерстяной платок взмок от пота и сбивался на глаза, седые прядки волос липли к лицу, тоже мокрому. Из горла рвались сиплые звуки – вот-вот тугой кадык накроет дыхание. И когда обмякшие руки уронили скользкий черен лопаты, губы Августины Павловны задрожали от горя и обиды. Не осталось ничего, кроме как встать на карачки и так собирать уголь. Она уже не накладывала, а с остервенением запихивала в вёдра проклятые камни, до синяков исстукивая о них колени…
С очередным высыпаемым ведром старуха и сама повалилась на землю, и произошло это столь внезапно, что первые мгновения она мучительно соображала, кто бы это мог толкнуть её. Лежала, стараясь определить, жива ещё или уж нет. Ссадина на руке была пустячной, и всё же старуху взяла досада: «Да пропади всё пропадом! Соседей позвать разве? Эх, Колымеев мой, Колымеев! Беда и выручка…»
И тут старуха чухнула знакомый запах табачины. Пригибаясь под нечаянной радостью, она посеменила к крыльцу, однако на полпути замерла от догадки, что Колымеев всё равно бы явился в огород… И уже сосущая мысль, много тяжелее начальной радости, пригнула старуху к земле, ибо более всего она боялась увидеть стороннего человека.
На лавке, положив большие руки на толстые колени, сидела наглая здоровая баба, первая в округе кулачница. Дымящаяся папироска прилипла к чуть отвислой нижней губе, но Мадеиха позабыла о ней.
– Хэлоу, тундра! – поздоровалась Мадеиха. – А и где ваши олени?!
Старуха плюнула на вбитый у крыльца железный лемех, о который счищали сапожную грязь.
– Чё это ты, Галька… ни свет ни заря?!
Решительно не замечая этого досадливого кряканья, Мадеиха высвободила из-под жирной ляжки угол лавки, указывая, где старухе сесть.
– Ты никак поддатая? – помягчела Августина Павловна. – Что молчишь?!
Мадеиха утёрла губы желтоватыми пальцами, кулаком подпёрла подбородок. Вздохнула пропаще и скосилась на маленькую старушонку, в немом ожидании ткнувшуюся под боком.
– Гутя, – доверительно позвала Мадеиха, когда вытомила долгую паузу, которая настроила старуху к обороне. – Вы меня слышите?
– Слышу, чё ты? Не совсем глухая ишо! Колымеев иной раз тоже – станет насмешничать…
– Нет, вы меня не слышите, Гутя! – дурой-бабой возвысила голос Мадеиха и повторила с мокрым носовым шмыгом: – Вы меня не слышите! И я сама себя не слы-шу!
Она отвернулась к окну, где на подоконнике по сию пору лежали чёрные осенние мухи: старуха марафет ещё не наводила.
– Ты что это, Галочка? – забеспокоилась старуха. – Чего расквасилась-то, м-м?
Размазывая ладонью спрятавшуюся в морщинах прозрачную крупу, Мадеиха кротко икнула.
– Гутя, если я умру – плакать будешь?! – И повела, поправляя платок, шеей: – Е-е?
– Ты чего это?! Ты давай-ка брось эти разговоры, Галька! У меня тоже иной раз на душе… А ты ж, однако, не равняйся со мной!
Галька ёрзнула, лавка шатнулась, едва не повалив старуху.
– Нет, вы можете ответить на илиментарный вопрос?!
– Могу! – утвердительно кивнула старуха, и до неё дошло, откуда дует ветер. Старуха почернела. – Чего тебе надо?!
– Будешь плакать или нет?! – Мадеиха соскочила с лавки.
– Буду! Отвяжись только, Христа ради…
Галька покорно села, спытала осторожно:
– А если глаз открою?..
Сотенную, ради которой Мадеиха устроила представление, старуха скрепя сердце и надув губы выпростала из заветной чёрной сумочки.
– Как там дядя Володя? – Широко раззявив ворота, Мадеиха живо обернулась. – Чё эти кролики говорят? Правда, нет ли… Я дак не верю!
– Иди-иди, Галочка! Вам бы только над чужим горем…
На ходу скинув штормовку, старуха повалилась на диван. Печь решила топить погодя. Поодаль сидела Маруська, смотрела с укором, и Августина Павловна сгребла её к себе под бок, будто живую грелку.
– А всё равно сука! – слыша кошачье сопение, в адрес Маруськи высказалась Августина Павловна. – Вся избегалась хуже шалашовки…
Она почти задремала, когда хлопнула дверь. Прибежал Хорунжий Тамир – сосед с правого боку. Склонив лобастую бритую голову, он закружил по комнате и о чём-то усиленно толковал старухе, выкатив страшные белки и путая татарские слова с русскими, так что понять его не было никакой возможности.
– Чё ты говоришь, Тамирочка! – слабым голосом взмолилась старуха. – Я нисколь понять не могу, куда целишь…
– У меня – лук! Э?! Понимаешь, нет?! – разъяснял татарин, складывая пальцы в доказательство своим мыслям. – Огурцы! Редиска! Вам полить мылом, они будут расти? У вас огурцы-редиска есть?! Они будут расти? Так, нет?! Э?!
Усилием воли Колымеева сообразила, что татарин ругает её за мыльную воду, которую она льёт за ворота. Старуха, верно, сносила ведро из-под умывальника к хорунжиевскому забору, но вреда от этого не видела. Правда, вода убегала в огород, но и то – ведь не одна старуха – вредительша. Вчера Упоровы, закончив постирушки, бухнули туда же полную ванну…
Однако ничего этого татарин и слышать не хотел.
– Тётя Гутя! Разве так можно?! Тамир так делает, а?! За потраву – знаете статью УК?! – Тамир дышал тяжело и крупно.
– А куда я должна лить?! – тоже и старуха взбесилась, соскакивая с дивана, чтобы дать татарину бой. – Мне скоро… восемьдесят лет, а я буду бегать по́д гору с ведром? На вот, выкуси!
Посрамлённый татарин испарился, а старуха по новой наладилась уснуть. Не удалось и этот раз: змеёй скользнула в дом высокая и тощая невестка старика Чебуна. Она каждое утро закапывала старухе глазные капли.
– Чё-то поздно сёдни, Лара, – послушно откидываясь на подушке, посетовала старуха. – Я уж сама два раз пробовала закапать, дак только полфлакончика разлила…
Ларка пожимкала пальцами резинку пипетки, набирая из флакончика в стеклянный стержень.
– Свёкор всю холку перегрыз… – Ларка хладнокровно выжала под старухино веко серебристую каплю. – Всё ему… не двигайся, баба Гутя! Всё ему не так… Вчера выгнал меня с ребятишками на улицу: иди, подлюка, куда хочешь, и выблюдков своих забирай!
– А Борька же? Чё же он ему, грибу поганому, не заткнул рот как следовает?!
– Борька в смену был! Да и возьми с него…
– И где ты ночевала?
– У подружки за лесополосой…
– Сдурела?! Пришли бы ко мне… Ты что, Лара?!
Проводив цыганку из сенцев, старуха накинула щеколду на петлю изнутри, чуть приотворив дверь, поддев пластину лучинкой.
Щеколда, накинутая на петлю, означала, что старуха не уходила за ворота и находится в огороде. И только с отсутствием Колымеева она стала хитрить, набрасывая щеколду не снаружи, а из сеней, чтобы никто не тревожил притворной жалостью. Кроме того, Августина Павловна суеверно считала, что в незапертые снаружи двери скорее заявится горе, а так, отманив в огород, казалось, можно и вовсе отвадить беду от дома.
Звонким колокольцем ударился над стариком знакомый голос. Колымеев разволновался, как школьник, прогулявший урок, когда увидел поселковую учительницу.
– Да сидите, что вы! – удержала Рената Александровна, и он послушно осел на тёплые доски.
Ему нравилась тихая татарочка, по его меркам – совсем девчонка, шальным шурум-бурумом скрестившая судьбу с неуёмным Тамиром Хорунжием, давно выплакавшая в жизни с ним глаза и как-то вся осевшая душой за те годы, что учительствовала в посёлке. Но и по сию пору она словно бы исходила не пустым цветением, а щемящей женской красотой, развернувшейся напослед в дивное и горькое соцветие кроткого материнского счастья и обильного бабьего горя…
– Выписали, Владимир Павлович? Или… на выходные?
– Дали жизни, когда со смертью все договорные бумаги заключил, а зачем дали – не объяснили!
– Значит, есть причина, – улыбнулась учительница.
«А поёт!» – вспомнил старик неожиданно сильный голос, которым изредка, во время застолий, учительница выпускает на волю нерусские, но всем понятные грустные и светлые песни.
В руках учительницы кожаный портфельчик: в школу торопилась, на урок, а увидела его – и не прошла мимо.
– Заждалась вас Августина Павловна. Третий день что-то не видно её. И я, грешным делом, не загляну никак…
– Уроки, конечно, опять же – тетрадки надо проверять, – согласился старик, думая о том, что бы такое могло стрястись со старухой. – Я ведь тоже учился… – Не сказал, что всего четыре класса. – До этих пор помню про деда Мазая и этих… зайцев…
– Да не то чтобы уроки, а… Как в жизни получается… Не то… Совсем я сбилась, ничего сказать не могу!
Учительница всплеснула руками и покраснела, но старик уже не чувствовал себя перед ней виноватым учеником: ему было о чём поведать.
– Запурхалась с тою жизнью, – подсказал Колымеев. – Вы не обижайтесь, что я так просто…
– Да нет, ну что вы! Я ничего… Ой, уже почти девять!
– Вечером встречины устраиваем со старухой, – внезапно придумал старик, соображая, как бы уговорить старуху на очередной разор. – Дак приходите, проведайте старика.
– Я постараюсь! – И поцокала каблуками…
Сообщение о старухе смутило. Но солнце било приветливо и светло, и через миг Колымеев опять увидел себя в больничном дворике.
И снова печаль-тоска ужалилась в том, сновиденческом, недавнем Колымееве. Старик кое-как поднялся с чурбака и поковылял в палату. На лестнице задержался, не осиливая десяток ступенек. Наконец, цепляясь за перила, покорил эту жизненную преграду на пути к смерти, доволокся до палаты и рухнул на своё койко-место.
Зашевелились на кроватях мужики, обступили, шумнули врача.
– Ты чего, Колымеич? – потрясли за рукав…
К вечеру его откачали. Старик даже похлебал несолёной пшённой каши, наелся до отвала, одолев несколько ложек.
– Не приходила моя старушонка? Придёт, – уверил Палыч себя. – Никуда не денется…
Старуха таскалась в больницу через весь посёлок. Уж он иной раз и прикрикивал, чтобы годила, через день ходила; старуха сердилась, зарекалась ногой ступить, а наутро заваливала… Палыч представлял, как она узнает о нём. Придёт, например, завтра, а медсестра молча проведёт её в палату и, наверное, выйдет. Или стоит у ворот, ждёт, когда старик её появится на конце улицы – как бог! как гладиатор! – а соседка ей в этот момент и брякнет: была, Гутя, в больнице, твой-то сёдни ночью… А вот же – третий день не шла.
– Не буду больше принимать ваши системы! – когда медсестра, катя впереди себя столик на колёсиках с ампулами и шланчиками, вошла в палату, твёрдо сказал старик. Медсестра убежала за Алганаевым…
В понедельник, после Пасхи, наконец нарисовалась старуха. Но старик не укорил её за долгое отсутствие, ибо и сам камень держал за пазухой. Не стал юлить:
– Березняки мне скоро, Гутя!
Старуха вынимала из тряпки банку с тёплым куриным бульоном, когда страшные слова прозвучали словно бы сами по себе, отстранённо от Колымеева. Склянка, выпав из её рук, ударилась об пол и раскололась, а капроновая крышка покатилась по коридору.
– Ты что это, Колымеев, удумал?! – Старуха рухнула на кушетку, сваленная общим, непосильным и для двоих горем.
Старик промолчал, а старуха полезла в сумку, и они не к месту и не ко времени робко похристосовались и стукнулись золотистыми яйцами, крашенными в луковой шелухе.
– Нет, Колымеев, – вздохнула старуха. – Недоброе ты затеял. Я сколь перехоронила, дак у меня уж силушки нет, кто бы меня саму поскорей спихнул в домовину… Может, ничё ещё, дак чё раньше времени умирать? Сколь умирал уж, а не умер же. Может, пронесёт, чё ты прям сразу…
– Щас, пронесло. Или я не чувствую, Гутя?
– А системы?
– Эти шланчики-то? Они для здоровых полезны, а мне уж ничё, бабка, не поможет. И больше ни рубля не давай живодёрам! А то они деньги сшибать только… Нет, Гутя, дохлое дело моё. Алганаев обещался вырезать паховую грыжу, дак я отказался…
– И правильно, Володя. Вена Карнаков, тоже, лёг под нож против раку лёгких, а много ли прожил после? Нет, Колымеев, сколь есь, столь всё твоё…
– И я говорю – березняки… – соглашался Палыч. – Только ты это… не плачь у гроба, жалеть ещё… И не пей много! Отведи всё чин по чину и в больницу ложись – подлечиться…
Старуха повздыхала-повздыхала, да не стала тешить ни себя, ни старика.
– Где похоронить-то тебя, Володя? В Нукутах либо здесь, на руднике?
– У стайки зарой, чтоб далеко не ходить! – грустно шутил Палыч. – И поросячье корыто сверху положи, вроде памятника…
Кивала согласно в ответ старуха, а сама думала: «И чего городит? До шуток ли…»
– Нет, я на полном серьёзе, Владимир Павлович. Мне тоже… нет резону…
– В Нукуты не вози, – помолчав, сказал серьёзно старик. – Ты помрёшь, дак я там зарасту совсем, а тут всё ж таки и знакомые есть, и соседи, и работал с кем… Неужто я не заслужил, чтоб меня похоронили?
– Это уж не беспокойся! – невольно хмыкнула Августина. – Что-что, а на земле не оставят. Так считаю…
– Только бы не парализовало! И сам измучаюсь, и тебя ухандакаю. А так ударило бы сверху чем-нибудь вроде рельсы – и всё…
По коридору нафуфыренная – в ромашках ресниц – медсестра, заложив уши наушниками от телефона, бойко прокатила скрипучую каталку с человеком, задёрнутым белой простынёй. С оттягом ударились внизу входные двери, взревел мотор, к которому Палыч давно привык и только ждал, когда же металлический волк взвоет по его душу.
У старухи задрожали скулы:
– Золото мужик ты был, Володя! И руки золотые, а вот рот, извини меня, говяный! Тоже, погулял в своё время! Может, не пил, дак не валялся бы теперь тут, не умирал раньше времени…
Надоедливо зазвенела на окне большая чёрная муха. Старуха, точно в наказание кому-то, размазала муху по стеклу и, насупившись, поглядела на красную точку.
– Тоже – кровь! Нашей не чета – а всё-таки…
Тревожно в тот день смотрел он из окна в спину старухи. Сгорбившись, она уходила домой, пыля первой пылью, шаркала по резиновому голенищу болтавшейся у ноги кошёлкой. Старуха приносила ему сменную пару белья, а не сгодилось.
– Завтра чёрное принесу… – пожумкав на прощанье его руку, сказала старуха и торопко сошла по лестнице.
О чём думала она?
Перво-наперво, он наказал ей, чтобы нашла в диване его старые, но ещё добротные туфли, сама ли натёрла их гуталином, ему ли доставила вместе с баночкой. Почистила бы пиджак и пришила бы пуговку, которая болталась на одной нитке. Деньги откладывались с обеих пенсий, считай, не первый год. Так… Волосы зачесать назад, как любил, и ни крестов, ни прочей дребедени в гроб. Руки сложить на груди… но это само собой. Отвести девятины, сороковины, полгода и год – и баста, не поминать лишний раз, не тревожить его душу. На кладбище без дела не соваться, а то започает бить ноги. Нет, на родительский день навестить, покрасить оградку, чуть пригубить – ему, разумеется, отлить в рюмку тоже… Памятник мраморный ли, ограду ли железную витую – это старика не волновало…
«Лишь бы на земле не оставили», – сомневался в словах Августины, и тяжесть стояла в груди. Тяжесть в сердце несла старуха. Тяжёлой, муторной духотой изнывала закудрявившаяся зеленью больничная аллейка, белея обрывками газет и другим мусором, который выбрасывали прямо в окно. Всё было тяжело: и жизнь, и смерть.
И когда старуха проковыляла в переулок и скрылась из виду (не углядел, как вдруг пропала), сорвалось с языка:
– В последний раз! Эх, Гутя!
В ответ забасил толстый голос уборщицы, прерываемый учащённым сопением и свистом, вылетавшим из мясистого рта.
– Чё ты… скуксился-то? – Подперев бока руками, уборщица прикрикнула на него строго: – Не робей, дед! Смотри на жизнь проще…
Рядом зашуршала швабра, отвоёвывая занятую им территорию, и Палыч побрёл в палату. Он сразу лёг на кровать и, повернувшись к тусклому вечернему окну, стал ждать своего окончания…
И вдруг словно внутренний винтик открылся в нём, стравило наружу ржавую жижу, как в старом полубочье, закисшую от долгого стояния. Опухоль сошла, жёлтая кожа обтянула кости, а там отменили системы. За какие светлые дела явилось ему с неба отпущение? Когда все ходы-выходы были заказаны, когда сам уверовал в березняки, а старуха, поди, надраила ботинки гуталином!
– …Огурчики солёные, сало, капустка с подвала! – зашумели старухи, зашуршали плащами. Лязгнула стальная плашка на двери магазина…
Навещая, старуха ссуживала ему мелочь на буфет. Старик же денег не тратил, бережно хранил в коробке из-под камфорного спирта…
У водонапорной колонки Палыч надавил металлически скрипнувший рычажок, и струйка воды брызнула в его сухую ладошку. Вода была холодной, из дальних недр стремилась наружу по железному горлу, и пить её он убоялся, а лишь смочил лицо и голову. В сандалию завалился камешек и бренчал.
С жадностью уловил старик запахи бензина, натягиваемые ветром из гудэповских гаражей. В ремонтном цехе стучали в чугунную рессору.
Под окнами конторы вжался в стену жёлтый, потравленный дождём снег. Торчала из сугроба приставленная к крыше лестница, исклёванная дождями до рухляди. А под крышей, во всю давно не белённую стену, тянулась красными ностальгическими буквами советская установка, искусно подновлённая к нынешним майским праздникам:
Если будут дороги, значит, будет и жизнь!
Заручившись поддержкой ГУДЭПа, старик вытряс из сандалии камень и, утолкнув обратно в котомку высунувшееся на волю бутылочное горлышко, степенно поковылял по тракту – чтобы жить.
Крупный уголь старуха берегла для зимы. Затопив печь дровами, она нашвыряла несколько совков околышей, а вскоре заметалась по кухне: из установленного над печкой бункера местного отопления вскурился сухой обжигающий пар.
– Да что ты, все напасти на меня нонче! Ладно, если бы пакости строила соседям, дак не делала ничего! И за чё карает Господь?!
Она всё-таки совладала с собой, принесла с веранды ведро воды и с табуретки, грозящей швырнуть на раскалённую печку, наполнила стремительно выкипающий водосборник…
После войны с водосборником старуха завела из гречневой муки тесто на блины. Натерев сковороду крупной солью, дабы замес не приставал к днищу, сварганила большое блюдо – толстых, сытных; для старика. Фронтовым конвертиком сложила в кастрюльку, бросила на горячие кусок масла и завернула посудину в шерстяной платок, чтобы принести в больницу будто только с печки. Ещё отварила картошку в мундире, слазила в подвал за баночкой солёных огурцов. Огурцы могли испортиться от долгого стояния (самой-то кусок в горло не шёл, а початую трёхлитровку когда осилишь?), сунуться же вторично в подвал, убрать соленье с вольного духа – морочно, да и неладно раз за разом ползать в хранилище, когда всё одно доставать потом. И старуха, отобрав несколько огурцов старику, отцедила из склянки половину рассола, добавила ложку сахара и залила по горлышко кипячёной водой.
– Так-то оно дольше сохранится…
Всё уместила в сумку, надела плащ и повязала платок, до короткого сипа запыхалась и шлёпнулась в прихожке на лавочку – отдохнуть в полумраке недужного утра.
Зазвонил телефон; старуху словно чёрт копнул.
– Но-о?!
На другом конце полетели длинные журавли.
И сызнова завертелось в голове: всё-таки звонил ночью телефон, а не приснилось ей.
– Помрёшь, Владимир Павлович… – Старуха со вздохом кивнула, точно не она – кто-то другой сказал эти слова, а она дала согласие.
Звякнуло в сенцах, и на пороге, как старичок-боровичок, вырос Колымеев, а голова старухи, будто срубленная, поклонилась к полу, чёрный гребешок, воздетый на макушку, – сорвался.
– Чё-то темно у тебя, бабка! – Старик нашарил за спиной выключатель и хозяйски запалил свет. – Никак чертей гоняла?
В скупом огоньке шестидесятки (лампочки мощнее старуха не брала из соображений экономии) старик предстал во всей своей болезно-корявой, но милой давней красоте.
– Где тапочки?!
Старуха, через «ой!» помалу возвращаясь в себя, извлекла из-под лавки завёрнутую в газету обувку, которую на днях купила Колымееву взамен стоптанной. Но старик не глядя сунул ноги в обнову и, заправив по привычке брюки в носки, пошёл в кухню. Пока не было ясно, по какой причине он вдруг свалился, о худом же старуха не хотела думать.
На кухне Колымеев выудил из-за пазухи бутылку и твёрдо, как точку в затянувшейся истории, стукнул посредине стола.
– Сдурел?! – наконец понесла словом старуха, и руки её, прижатые к груди, застыли всплёснутыми. – Одной ногой там уж, а всё бутылочки на уме!
Старик ещё порылся в кармане и сунул старухе плитку шоколада, ощутив на мгновение томительный запах дегтярного мыла, которым Августина мыла голову.
Ещё больше удивилась Августина Павловна, вертя в руках подаренную сласть и с грехом разбирая буковки на золотистой бумаге.
– Пенсию, что ли, получили, Владимир Павлович? И когда Зинка-почтальонша успела?! – Старуха невинно пожала плечами. – Ишо в больнице, наверно? А чё? И в больнице выдают – на системы-медикаменты надо тормошить из стариков? Будь здоров какое предприимчивое государство! Даром помереть не дадут…
Уперевшись в колени костистыми, туго обтянутыми сухой кожей руками, старик задумался, пугая отрешённостью своего лица. Всю дальнейшую судьбу старухи, неотделимую от жизни и судьбы Колымеева, дни и ночи неустанных, одной ей ведомых раздумий, слёз и переживаний должно было окрылить или окоротить плюгавенькое, меньше мухи, словцо.
– Всё… – в глубокой тоске обронил старик; старуха ладошкой перехватила побежавшие в ужасе губы. – Всё хотел спросить: Чебун приходил?
Сплюнув в сердцах, старуха выдохнула из лёгких набранный в тяжёлом предчувствии воздух:
– А ты как думал?! В ту же ночь пришёл!
Колымеев постучал ногтем по столу:
– Вот так и оставляй молодух без присмотра…
Он поднялся, ладонью погнал к затылку белоснежные стружки на голове. И Августина Павловна робко подвинулась ему навстречу, уронив набрякшие жилами маленькие кулачки.
– Здравствуй, Гутя!
Стоя на фоне крестовины окна, они неловко обнялись и по-птичьи клюнули друг друга в бледные губы.
К сорока годам жизнь Колымеева накренилась: ни родины, ни флага.
Отец под Ленинградом лёг, а Палыч с матерью скочевали в Сибирь, куда давно звала-тянула тётка Агафья, отцовская сестренница. Приехали – два фанерных чемоданчика. Тётка работала в колхозе учётчицей, на скотный двор спровадила золовку. Села мать под коровье брюхо, а Палыча к заду коровьему приставили – ворочай лопатой изумрудно-жёлтые лепёхи… Под матрасом у матери лежало пять рублей. Он углядел это дело и не сдержался, умыкнул бумажку. С деньгами пришёл на базар, купил куриное яйцо, за Ворот-Онгоем разжёг костёрчик, сварил яйцо в железной банке и слопал… Умерла тётка Агафья, изнасилованная беглыми людьми, и на место учётчицы взяли Марию Колымееву. Не то чтобы сытнее зажили, но кусок хлеба и молоко не переводились. Тут Палыч прикончил четыре класса и двинул в город с колхозной справкой, а вернулся трактористом с хрустящей корочкой. Кое-какая копейчонка завелась в кармане, где раньше хлебной крошки не наскрести. В срок спровадили мать на пенсию, пригласили вечерком в сельсовет. Дойщицам за выслугу вручил Алексашка-председатель ленинские часы, а Марии – газетный свёрток. Дома сковырнули бумагу – рейтузы шерстяные. Хотела бежать, отчихвостить Алексашку при районном начальстве, да убоялась за сына. А там как пропасть навалилась, скрутило Марию в бараний рог. И жиром собачьим отпаивал Палыч, и таблетки приобрёл – специально в район смотался… Банка воды стояла на табуретке рядом с кроватью. Стала попивать, прятала фанфурики в снег, в поленницу. А он и так ничего: намучилась мать, хлебнула горького с горкой. И всё пока была жива, мало-мало придерживала его от ошибок:
– Ты, Вовка, стремись к людям поближе, не позорь мои седые волосы… Первым делом ступи в кансомол. «Кансомо-о-льцы, дружные ребя-я-та!..» – поднимала пьяным голосом, но, как бродягу в подворотне, её тут же забивал кашель. – Им счас… все пути-дороги открыты… Потом женися, выбери себе каку-нить… активиску, а то так и будешь болтаться, как коровий шевляк в проруби… Уж она тебя обуздат, чтоб не ерепенился. Уважаю таких! Как пойдут языком чесать, дак слушать сладко… Потом сам в партию ступи… Хотя куды тебе в партию, пролетарий сраный…
Мотал на узкий юношеский ус Палыч, а как схоронил старуху, так решительно поменял выработанный покойной жизненный курс. В то время и страна становилась на новые рельсы, перевёл Хрущёв историческую стрелку. Пять лет отслужил Палыч в Монголии, а сразу после армии схлестнулся с инженеркой из города, избу родную заколотил. Пожил по уставу с первых дней, да головой пошевелил… Закатился в Ворот-Онгой, распоясался:
И чихвостили его тридцать раз на тридцати коллективных собраниях, и бивали по пьянке рогатые мужики… Наконец, попросили из колхоза. Подался сокол на гипсовый рудник, поспевая наперёд злой бумаги, которую Алексашка выслал директору карьера.
Директор не поворотил морду набок, посадил на бульдозер в цех погрузки. Подались в руки рублишки, благо вкалывать был горазд. А где деньги, там и… Не успел дух перевести после разгульной воротангойской жизни, как пять раз женился да десять развёлся. Уже и волос полез из башки, яйцом проклюнулась на макушке лысинка. Сорокалетие справлять не стал, ибо всё меньше тянуло на выпивку, чернота мыслей обсела душу, как стая ворон столовскую помойку. Вот и окружающие вроде бы со смешком стали называть его Палычем, а сопля малолетняя всё чаще кликала «дядькой». Прогнал Палыч от себя последнюю шушеру, выбросил пустые бутылки, вымыл ноги и лёг спать. Но червячок завёлся, точил ходы-норки для болезненных думок.
Как-то зашёл в пивнушку (завезли свежее пиво), за одним из столиков хищно выхватил взором незнакомую привлекательную женщину. Молочно-белая пена лопалась в её отставленной кружке тысячами пузырьков. Кепчонку набок:
– Спиваемся в рабочее время? А то давайте встретимся вечерком в свинарнике – я буду с газетой «Правда» в руках…
Но подняла незнакомка лицо, выхлестанное, как моросным осенним дождём, горевым горем, – и словно ведро бутылочного стекла ссыпали ему за шиворот.
– Я два дня тому сына отдала в землю… – Сказано было просто, как старому знакомому. – Семнадцати не было. Водитель тронул машину – Алёшка вылетел из кузова. Убился о бортик… Судиться подзуживают, да я не хочу нисколько. Нужно! Парня не воротишь всё одно, а я отродясь даже в свидетелях не была… А ты мне такие слова…
Бочком, комкая кепку, уходил Палыч из пивной, сломленный в своей холостяцкой бесшабашной крепи, после которой нет возврата к прежнему – только вперёд, к светлому будущему.
На годовщине со дня гибели сына Августины Павловны объявился, прежде разузнав про житьё-бытьё наборщицы из районки. Оказалось – дважды земляки, оба из-под блокадного Ленинграда, только Августина из Харагиничей – четыре версты ходу от него… Хохмили в курилке мужики:
– Куда тебя, Колымеич, потянуло! Ну давай устремись к этой величине, вместе будете передовицу складывать!
Шёл как на казнь: кто же знает, как встретит его Августина, когда в пивной виделись да пару раз на улице. Правда, с памятного дня Августина, улыбаясь кратко, здоровалась первой, но ведь не станешь принимать это на свой счёт…
На трельяже, рядом со стопкой водки, с черно-белого портрета глядело юношеское лицо с чёлкой, гладко зачёсанной вправо.
Августина вышла из кухни со стопкой тарелок – и не удивилась, как будто с часу на час ждала. Всё-таки оговорила ситуацию со своего, женского, бока:
– Вот уж на кого бы не подумала! Ну проходи в зало, что встал?!
За столом – корреспондент газеты Сашка Сапожников; редактор Аширов; Даниил Андреевич, директор рудника; Алка Шелихова – эта больше хвостом вертит; косая баба… Притулился с краешка. Августина сообразила, поднесла штрафной; заглотил и стал осматриваться на вражеской территории.
– Сталин болел, перед смертью уже… – рассказывал Аширов, отирая платком жирные красные щёки. – Двадцать четыре часа в сутки не выходили из редакции… Помнишь, Гутя?
Отставив от стола табуретку, она сидела в отдалении от поминальной тризны – со своим горем.
– Да помню! И дневали и ночевали в типографии…
– Августина помнит. Мы с ней хлебнули мурцовки! Каждые три-четыре часа новые сообщения о состоянии здоровья вождя… Из столицы в область, оттуда – в район… Само собой – тайно, закрытые каналы. Вот каждые четыре часа новый выпуск с последними новостями… Ты-то не помнишь, Сапожников!
– Я тогда ходить тренировался.
– Ты не помнишь, – подтвердил Аширов. – А мы с Гутей помним. Мне как редактору из района: так, мол, и так, – а уж я с листочком в типографию – Гутя с девчонками набирают…
– Плачем, а набираем… – Августина сделала Сашке знак, чтоб обносил по рюмкам. – А ведь не знали тогда, сколь он обиды нанёс людям. Откуда было знать правду?
– Неоткуда…
– Мы и не искали правды, – полез в карман за куревом Даниил Андреевич. – Если разобраться? Одна правда была, о другой и подумать не моги. Если бы кто сказал: тут, ребята, подвох! – так задумались бы. А так…
– Свинцовый набор, в пыли всю дорогу… А надо – куда денешься? И жалко, главное, было. Не за деньги – а по состоянию души жалели… Как щас помню, что сидим, плачем с девчонками…
Заскрипел зубами охмелевший редактор:
– Я-то не плакал – по прошествии лет могу признаться! Тоже, не пустое ведро – голова была на плечах, понимал уже кое-что…
– Ну-ка, Гавриил Викторович! Ты меня извини, но такие слова… Хоть и не прежнее время, а всё одно воздержись, пожалуйста…
В разгар поминок через стол, цепляя тарелки с салатами, полез к Палычу крепкий на морду мужик с крупным носом. Он давно не сводил с него бычьих глаз.
– Интересуюсь: на какой именно должности состоите в редакции? Сотрудник отдела писем? Сторож-истопник?! – И потянулся к горлу Палыча широкой клешнёй.
Не дали разгуляться, осадили буяна.
– Остынь, Чебун, надоел хуже смерти! – пригрозила Августина; мужик засмеялся дурковато и сел. – Не смей проводить в моём доме своей политики! А то я, знаешь, быстро…
– Действительно, Сергей! – прикрикнул Аширов. – Ты на поминках, по-моему, а не… Ну-ка, приведи себя в порядок!
Когда разошлись гости, как на аркане утянув за собой Чебуна, который всё порывался замутить драку, – в кухне, среди беспорядочно сваленной грязной посуды, нашла коса на камень. Жёлтая лампочка, засиженная мухами, освещала две сгорбленные фигуры, уголками табуреток приткнувшиеся друг к другу.
– Оно бы не мешало, конечно… – отвечала на его намёки Августина. – Но, опять же, у мужа родного ноги не остыли, сына только проводила, а тут на тебе! Не-е, Владимир Павлович, погодить нам нужно с тобой, дружок, а то нагородим сдуру…
Через месяц всё с тем же фанерным чемоданчиком заявился опять. Была осень, только откопались, и Августина намывала в ведре свежую картошку. Возле окна, поставив маленькие ноги на поперечинку табуретки, сидела косая баба, которую Палыч видел на поминках.
– Какая у тебя крупная картошка, Гутя! У меня в тот год такая же была, а нонче одни балаболки…
– Хватит тебе, Саня! Куда тебе одной? Меня также взять. Много ли нам надо теперь?
– Так-то оно так, да только не всё одно – крупную чистить или мелочь… Ты зо́лу кидаешь?
Не успела ответить Августина – не брякнув щеколдой, нарисовался нежданный гость. Саня мигом оценила обстановку здоровым глазом и вскинулась. Августина осадила:
– Сиди, Саня!
Палыч посчитал рвение, с каким Августина уговаривала Саню остаться, полезным для себя знаком, степенно прошёл в новых носочках по чисто выстиранным к зиме половичкам, чинно поставил на стол вино.
– Пойду, Гутя, – мельком глянув на бутылку, отнекивалась Саня. – Печь протоплю, да в шесть Валюху из школы встречать – боится мимо чебуновских ходить из-за собаки…
С Саниным уходом Августина излишне рьяно заворочала в ведёрке мешалкой. Она догадалась о цели его визита и, не то польщённая, не то разгневанная этой целью, с заметным борением в душе этих двух чувств наконец вытерла руки о фартук и, буркнув, чтобы шёл в зал, не стоял истуканом, забрякала дверцами шкафа…
С третьей рюмкой развязался язык – пошёл чесать, как Алексашка-председатель на собрании:
– Зарплату аккуратно получаю, плюс премиальные! – Палыч подумал, чем бы ещё можно было уверить в своей надёжности, и брякнул: – Опять же, на чёрный день кладу в сберкассу… А вы? Так и живёшь… живёте?
– А чего мне? Я хошь столь не гребу, как некоторые, а с протянутой рукой не побираюсь…
Метнула камешек.
– А я ить давно к тебе приглядываюсь, Гутя! – ахнул Палыч, не в силах больше терпеть эти шашки-поддавки. – Хорошая ты женщина. Ничего, что я так, по-свойски?
– Дак чё? Слежу за ситуацией пока что…
– Ага! Давно, говорю, приглядываюсь…
– То есть капитально устроиться хочешь?
– Но.
Вдова невинно бровью повела, а уж он сбегал в сенцы за чемоданом.
– Вот носки… три… не, вру – четыре пары!.. Две сменные рубахи, кальсоны…
– Кальсоны?!
За хозяином вылетел чемодан – только фанерки затрещали.
– Туда тебе и красный путь, кот паскудный! – стукнулся кованый крючок.
Палыч потрогал ушибленную голову – с голубиное яйцо вспухла шишка.
– Вот же, накаркала мать! Та ещё активистка попалась, хрен ей в душу, два в печень…
В чемодане таилась бутылка красного – энзэ, а в парнике при свете спички отыскалась пара жёлтых огурцов… Скоро опьянел, развалился на крыльце, подпёр дверь ногами.
– А я ей подарок привёз! – орал Палыч, стуча в дверь. – Да знаешь, ты кто после этого?!
Всякий раз, как стук становился настойчивей, Августина выбегала в сенцы – ругаться через выставленное в раме стекло. Стекло убиралось для отдушины, вместо него натягивалась сетка от мух. Но через сетку – ругайся сколько влезет.
– Женишок, а женишок?! Вынь-ка деньги из кишок! Мне – деньгу, тебе – кишку: вот и польза с женишку!
– Не-ка! – глупо хихикая, задирался Палыч. – Летошний снег ты с меня получишь! А то размечталась на дармовщинку: и зарпла-ату, и пре-емию…
Долго дрожала оконная занавеска.
– Ступай-ка, Владимир Павлович, домой по-хорошему… – застыла – бирюзовая, в цветках.
«Алкашка! – себе в оправдание охаял Палыч. – Ты меня на гвоздь поддеть хотела, как кошёлку какую, чтобы пользовать в своё удовольствие, а я не дался… Не-ка, не дался Колымеев!»
Он ещё раз постучал. И, на удивление, ему открыли…
Чебун громко высморкался. Он битый час поджидал соперника у ворот.
– Села муха на стекло, а Ивану в рот стекло! Ну-ну.
– Господи, дай нам, грешным, и деточкам нашим…
– Ну вот, – поморщился Палыч, стыдливо отстраняясь от старухи. – И сразу причитать!
– …и деточкам детей наших…
– Гутя?!
– Эх, Колымеев ты мой, Колымеев…
Под чистым небом пришёл Палыч, а вот накрутило в вышине, наволокло иссиня-серых облаков. Они стремительно бежали в сторону гипсовой горы, падая за ней, как мокрые простыни с лопнувшей верёвки. В огороде, на оттаявших грядках, копошилась парочка скворцов, выискивая длинными клювами сонных весенних червей, громко, во весь птичий голос, ратуя за мир и согласие на земле…
«Кому согласие и понимание, а кому в клюве сидеть!» – относительно противоречий жизни помыслил старик.
Августина Павловна тоже выглянула в окно, да и плеваться: одинокой грудой валялся на грядах уголь.
Тихо пел перемотанный пластырем приёмник. Просыпаясь, Августина Павловна бежала в кухню врубить радио: «Всё живая душа!» Приёмник от старости ворчал, хрипя и стреляя электрическим нутром. Обычно одного тычка хватало, чтобы сквозь яростное дребезжание ностальгически позвался «Маяк». Но и, откашлявшись, приёмник справлял свою работу неважно. Если передавали музыку, то слышно было лишь мелодию, ибо слова покрывал треск. Хорошо, если крутили русские народные песни, которые Августина Павловна знала назубок и могла бы подхватить с любого коленца, напойте мотив. С новыми дело обстояло хуже; не понимая толком слов, старуха кляла поседевший от пыли приёмник, называя его «бессловесная мула», а заодно поносила современных горлодёров. С годами слух у неё притупился, поэтому колёсико громкости раскручивалось до отказа. Радио жило словно бы отдельно ото всех. Оно то могло замолчать внезапно, и старуха крестилась: «Ну слава богу, замолкло!» – а то вдруг ни с того ни с сего воскресало и, вспомнив, что с накрученным колёсиком ему дали полную волю, ужасающе дребезжало. «А-а, чтоб тебя! – как ветром, подкидывало Августину Павловну. – Как ш-ш-шурану щас в печку!»
– А сейчас хор… хр! хр!.. по многочисленным просьбам жительницы… хр! хр!.. ской области исполнит русскую народную песню «Ой, мо… хр-хр!» – вещал тоненький голосок дикторши, но когда он пропал, старуха стала вертеть колёсико.
– Пой, кому говорят!
Только потом Августина Павловна догадалась, что укрутила колесо в другую сторону. Погнала ногтем обратно. И захрипело-завыло из запорошённого серой пылью зева:
– Недопили… – пояснил старик.
Августина Павловна потерянно воскликнула:
– Я какая в молодости певунья-плясунья была! Скажут: «Сделай, Гутя!» – и спою, и спляшу! И куда моё здоровье делось? Нонче как гвоздь проглотила. Не знаю, что-то будет, Колымеев…
Ждала Августина Павловна слова от старика, а в ответ молчок. И, только выйдя в сени набрать из фляги воды, углядела на гвозде больничную сумку Колымеева… Скособочился от боли и обиды рот. Забыв про чайник, вбежала с сумкой в руке – как воришку, за шиворот приволокла, – швырнула в ноги:
– Это ты что же удумал – в гроб меня вогнать?!
Нутряной камень, укатившийся с приходом Колымеева в печёнки, снова подоткнул снизу горло – застрял в груди вздох, темень в глазах. Закрыв лицо руками, старуха убежала в прихожку…
– Годы мои годские! Там зола выгребена в печи? Угорим… А-а, к чёрту всё!
– Выгребена, Гутя, – поспешно отозвался старик.
– Ты мне скажи одно, не трави, Христа ради: на выходные отпустили, что ли? Я не пойму… Ну?!
– Совсем, Гутя!
Старик приковылял в прихожку, сел на уголок лавки.
– Очки не сломай.
– А?
– Очки положила где-то здесь, дак не сломай!
Старуха вспомнила и сходила за чайником, включила конфорку, сетуя, что даром топилась печка и теперь «сколь намотает на счётчик – неизвестно».
– Интересно девки пляшут – по четыре штуки в ряд… Уколы-то все проставили? А то я позвоню…
– Все. Обстоятельно ремонтировали! Алганаев по имени-отчеству со мной, другой раз за руку поздоровается…
– Хорошо, – согласилась старуха. – Но знаешь, как бывает? Скажут: жив-здоров Иван Петров – а лишь бы с глаз долой…
После чая старуха стояла в прихожке с кошёлкой в руке.
– Чем кормить-то тебя? Отощал! Рыбки хошь, м-м?
– Блины же есть?
– Это когда поллитру взял?! Раньше и чекушки хватало…
– Когда это было? – Старик напряг память, но пришёл к выводу: – Всегда ещё бегать приходилось!
Щемяще билось солнце в окне; старик щурился от света. Щурилась и Августина Павловна, но от другого светила, которое, сообразно с её жизнью, то заходило за тучку, то сияло в воздушной синеве. Ей предстоял торжественный момент, она его дождаться не чаяла: идя сейчас по улице и заходя в магазины, всем встречным-поперечным утрёт старуха носы, сообщая, что старик «жив как никогда» и «дай бог вам так»…
– Соседей придётся звать, как думаешь? – Старуха покосилась на бутылку, которая всё ещё стояла на столе. – Вдвоём-то не осилим.
Палыч нынче был хозяин. Велел позвать Ларку с Борькой, старика Чебуна, Мадеевых… Намекнул, что неплохо бы и учительницу.
– Дак бутылки мало! Одна цыганка пьёт, как чайка. Глыт, глыт, – и не пьянеет! Вот тебе и сухостоина!
– Ну, две бери! Две-то завсегда лучше одной, Гутя.
– А денежки? Пенсия когда-а ещё?! – Августина Павловна решительно громыхнула дверью.
Горе – это волна без часов прилива и отлива.
Вот и у старика Колымеева было горе. Случалось, что оно затихало, а вскоре наваливало – лишней рюмкой, колким словом, косым взглядом…
– Пустым стручком жись прожил! – горевал Палыч. – А в пустоте – какая надежда? Так, одно эхо…
Сыскались, верно, родственники через тётку Агафью, так, седьмая вода на киселе. Он их называл – племянники. И уж как они вызнали о нём, но однажды наехали – здоровые и весёлые, мордами – в колымеевскую породу. Судомеханиками работают на корабле в Приморье, зашибают прилично, пока холостякуют.
– Главно, на всяких там шаляв рты не разевайте! – строго учил Палыч, а они, дурачки, посмеивались. – Жись, племяши, во здесь вот держать надо!
И указывал на сильный ещё кулак.
А племяши опоили его вином да укатили. Открытки одно время слали поздравительные, и Палыч ответно делил деньги с получки, а потом и с пенсии. Но как бзыкнули сбережения и шиш пророс в кармане, замолчали и племянники, завалящего письмеца не пошлют старику ко святому дню.
– Пиво ко-ончено, ресторан закры-ыт! – привыкнув валить правду в глаза, хрипло кричала старуха, бывая навеселе.
Старик вздыхал, но не принять старухиной правоты не мог.
– А ведь и у нас, Гутя, могли бы пойти детишки, если б в своё время шель-шевель! – пьяненько грустил Колымеев.
Старик переживал одиночество в огороде под черёмухой.
– Эх, Колымеев ты мой, Колымеев! – без слёз причитала Августина Павловна, наблюдая из окна сутулую фигуру. – Носки одел ли?
И вот однажды зимой ещё с порога прокричала первая телеграмма.
– Ну, закрутитесь теперь, хлебнёте мурцовочки! – в адрес зятя с дочерью прокаркала Августина, тут же собрала сумку и упорхнула к дочери в Усть-Илимск.
И пошло-поехало, несколько внуков выскочили на свет, как из стручка горошины. Летом сопливая шайка-лейка объявлялась в стареющей обители Колымеевых.
Довольным кочетом бродил Палыч по двору, шаркал ногами: дед да дед.
– Полная катавасия у тебя в хозяйстве, Колымеев! Лежали бокорезики на крыльце тридцать лет, а теперь найди их у этой бражки…
Старик шастал от кладовки в огород и обратно без дела, дабы лишний раз удостовериться в том, что внуки неотступны от него. Он любил их чистой любовью, не разбавленной другим чувством. Эта любовь не кичилась, со стеснением заняв в детской жизни скромное место и больше смерти страшась, как бы ей не щёлкнули по носу.
В этой своей боязни навредить Палыч готов был за всякое баловство целовать в маковку детей, и старуха опасалась, как бы старик не испортил дела:
– Чё ты… как этот?! Дал бы мешалкой куда следовает! Я дак, примерно, нисколь не робею на этот счёт…
И со шнуром кипятильника наступала на пугливо сбившихся в стайку проказников.
– Змеи! Фашисты! Всю малину изурочили! Хотела сварить к Спасу, а они… У-у! Кто первый в малинник залез?! Ну, вот вам, а не варенье! – собрала в кукиш три пальца.
Но ударить, опустить грозное оружие на тонкокожего ребёнка старуха не могла.
– Твоя работа! Вот кого пороть-то надо!
Нечем было крыть старику: два бидончика минувшим утром, пока старуха ползала в комхоз оплатить энергию, нащипали с ребятишками ради эксперимента.
– Ешьте, мужики, ешьте! Бабка себе на базаре купит! – кривясь лицом, передразнивала старуха.
На защиту ему выступала Полина, мягко смотрела всегда, будто влажными тёмными глазами, движением головы сметая с плеча тугую, но заметно редеющую косу, говорила надсадным хрипотком, и слова гуляли в её устах, как ветер в пустой рюмке:
– Да ладно, мама. Много ли они у тебя съели, а ты уже и шумишь на дядю Володю.
Младшенькая, Лида, такая же чёрная, как и мать, вцеплялась:
– Правильно: мать старалась-старалась, а всё насмарку! Ты, Поля, зря их защищаешь в этот раз. Дед, конечно, мог бы и удержать. Сколь они у тебя, мать, сдёрнули с куста? Много, нет ли?
– Подходяще попользовались услугами! – давала справку старуха. – Спасибо, ростила-ростила…
Мелко сеял ресницами старик, а Августина Павловна демонстративно ускакивала в дом – лежать на диване и пугать отрешённым лицом.
– Все люди как люди, а эти… на блюде! – выносила окончательное решение по малинному делу.
С отъездом внуков дом словно умирал. Сухая крапива у плетня шелестела суше, зряшно наливалась сладостью малина, а вечера были длинные и безрадостные.
Злее бился над черёмуховым кустом винт махорочного дыма.
– Эх, жись! – шуршали раскурки из вчерашней газеты. – Хреновая ты какая-то штука. Упущенье сделал главный конструктор: слёз много, а сухого в магазине мало…
– Как там Костя с Валюшей? – когда внуки оперились, всё томил Колымеев старуху, не в духе являвшуюся с переговорного пункта. – А Игорёк, а Сёмка?
Про Полину, любимицу свою погибаемую, и заикнуться боялся…
– Пусть с родителями живут! – обыкновенно отмахивалась Августина Павловна, что должно было означать: живут себе, стали взрослыми, мы им не нужны.
Вечером в доме Колымеевых – застолье. Накрыли в зале и стали ждать гостей. Палыч побрился, над тазиком ополоснул шею и голову (старуха поливала из кружки), надел свежую рубашку. Поверх рубахи пришлась старенькая, но ещё добротная – с горловиной уголком – шерстяная безрукавка, от долгих лет носки ставшая пушистей и мягче. Безрукавку старик надевал в исключительных случаях, да и тщательная процедура с мытьём и гардеробом совершалась точно перед важной официальной встречей.
Старуха с иронией наблюдала за ним, комментируя происходящее:
– Надухарись, ага! Ой, любит одеколоном мазёкаться! Переводит только…
Послеобеденный дождь проел в тучах трещину и посыпался на тёмные ладошки крыш. Он застал старуху по дороге из магазина и, словно хищный ворон, исклевал её душу. Ещё у порога она швырнула тяжёлую сумку, выгнала старика из кухни и стала подбивать бабки. Подведя баланс, старуха пришла к неутешительным выводам:
– Четыреста рублей ухандакали с тобой, дорогой товарищ! Клади зубы на полку…
Теперь старуха сидела на диване и не сводила глаз со стола.
– Рыбу надо было не брать! – задним числом явилась к ней маленькая экономическая хитрость. – Направила бы солёных огурцов – и только. Никого не удивишь! Водочка была бы…
В половине восьмого закашляло в сенцах.
– Ну, прутся! Попомни моё слово: ничего не оставят! Говорила: давай направлю свойски, посидим вдвоём. Дак нет, где же?! Всю ошатию надо собрать!
– Чё мы, нищие?!
Старуха зажгла на веранде свет, чтобы гости в потёмках не опрокинули со стола кастрюлю с тушёной картошкой.
– Проходите, гости дорогие! Только вас и ждём с Колымеевым! – чудно преобразился её голос. – Владимир Павлович говорит: давай, бабка, собери на стол мало-мало да посидим вдвоём. Что ты, говорю, Володя! Соседушек дорогих надо угостить, ведь не куркули какие-нибудь!
Чебуновы стряхнули у порожка мокрые куртки. Старик Чебун, вытирая лысину, первым угромоздился за стол.
– Давай угощай, Паловна! – потребовал Чебун, радостно озираясь по сторонам, всё больше на чашки-кружки. Такой человек если – Чебун. – Проставляйся за Володьку.
Невестке было неудобно.
– Вы, папка, сразу к чашкам! – всплеснула руками цыганка, уже поцеломкав Палыча в обе щеки. – Ажно противно как-то.
– Цы-ыть, сявка! – урезал Чебун. – Знай свой шесток.
– Пусть сидит! – согласилась Августина Павловна. – Сами давайте садитесь, и так припозднились.
Младший Чебун – вылитый отец плюс светло-пшеничные усы, которые старик никогда не носил, – возразил:
– Как не припозднишься, баб Гуть? – Шершавой ладонью Борька зализывал перед зеркалом волосы. – Две коровы, свиньи, куры… Пока уберёшься! Из-за этого убора вообще скоро из дома ни ногой. На днях сговорились с Ларкой сбегать в клуб, по-культурному один вечер провести. Так нет: корова место стала искать, телиться надумала…
– Культурный, посмотрите на него! – сразу взъелся старший Чебун. – Только бы на гулянки и шлялились! А кто, я вас спрашиваю, за скотьём ходить должен, пока вы, культурные, по клубам будете рассиживаться?! Я?!
– Что им, дома сидеть, тебя караулить, чтоб с печки не убился? Ты в их годах не был?
– Я по клубам не летал!
– Тю-ю, расскажи кому-нибудь другому! – хмыкнула старуха, замолкая на этот раз. Однако всем стало понятно, что за компот был в своё время старший Чебунов.
За Чебуновыми робко толкнулась в дверь учительница. Щёлкнула кнопкой, сворачивая красный зонтичный бутон…
С приходом учительницы Августина Павловна прониклась важностью затеянного и после отлучки в комнату предстала облачённой в синюю кофту с крупными ромбиками-пуговицами.
– Однако пора, Владимир Павлович? – осведомилась деликатно, но тут в дом не вошёл, а ворвался Тамир, и вместе с ним ворвалось ощущение спеха неведомо куда и зачем.
Заорал ещё с порога:
– Э! Тётя Гутя! Я там молоко со сметанкой принёс, в сенцах поставил! Банки потом отдадите! Только помойте, а то Рената Александровна ругается на меня, когда немытыми отдают! А у меня – тётя Гутя?! – у меня рука не пролазит в банку!
– Неправда! – заалелась учительница. – Никогда и слова не сказала. Это уж ты наговариваешь на меня…
– Сколь я, Тамирочка, тебе должна? – спросила старуха. – Только не ори, ради бога! У меня без тебя головная контузия от жизни.
Не слушая, Тамир выкатил страшные белые глаза:
– Тётя Гутя! А то мы, может, пойдём, а? Э! Рената?! Идём отсюда!!!
– Ой, да сиди, Тамирочка! Извини меня, пожалуйста, дуру старую! Безо всякого даже сказала…
Приклепала старухина бессменная подружка, муравьём проползла в дальний угол.
– Садись, Саня, к столу, чё ты как неродная?
В ответ Саня закивала, сухо покашливая в скомканный у рта угол шерстяной накидки, в которой Саня и зиму, и лето – какая-то непроходимая хворь с лёгкими.
– Да не, Гутя, я тут. Чё, госьподи?
Всякий раз Саня являлась в дом как впервые. Её колотила то ли старческая, то ли нервная тряска, так и подрагивала головёнка, как поплавок на волне. Вот и сейчас – кивает седой головой, словно воробей зёрнышки клюёт, покашливает да позыркивает по сторонам: свыкается с переменой обстановки.
Последними ввалились Мадеевы – с шумом и треском.
– Какая чума дверь не найдёт?! – вскинулась старуха.
В сенях происходило вот что: Мадеиха вышибала мужа обратно на улицу и уже сбила Колькину кепку, но Колька упорно не уходил.
– Нажрался, свинья… – когда Колька на тяжёлых ногах запёрся в зал, пояснила Мадеиха, перемалывая во рту ириску. – Теперь весь банкет трещать будет – да-а! Он же у меня, как телевизор: бу-бу-бу! Рот заткни – задницей рапортовать станет. Телевизор-то выключить можно, а эту ходячую радиостанцию как? Кочергой вырубить только!
Колька был такой же низкорослый, как и Галька, с огромными руками, неутомимыми в работе и в совместных с Мадеихой гулянках, которые заканчивались дикими драками. После одного такого застолья Мадеев потерял глаз, а Галька сохранила на животе автограф ножа.
То ли подчёркивая особое отношение к старику, то ли ради потехи, Галька иногда звала Палыча на вы и – дядей, а старуху всегда просто Гутей, но потом путалась и несла с пятое на десятое.
– Здравствуйте, дядя Володя! Давно приехал?
– Откуда это? – полюбопытствовал старик, спешно прижимая к животу ладошку, в которую Мадеиха сунула горсть ирисок.
– Дак а с курорта. Как там в Сухуми? Пьют «Анапу»? Е?
Палыч поддержал весёлую Мадеиху:
– Пьют! – Он подумал и развернул одну ириску, но пососал и запечатал обратно: не брали зубы крепкую сладость. – Больше нашего понужают.
– Во черти! Да, дядя Володя?
– Давай к столу! – хмуро буркнула старуха. – Водка киснет.
– Дак а я разве против?! Тьфу! – Галька в сердцах плюнула в сторону Кольки: он уже сидел за столом, оглядываясь исподлобья. – Зараза – она уже здесь!
– Где это он так? Либо аванс давали к Первомаю?
Чебун от пояснения воздержался.
– А у соседа у вашего, у кролика. Мадеев же водку на спор стаканами пьёт – да-а! Ему скажи, дак он вместе со стаканом сглотнёт. А тут позвали шифер стаскать и подали, видимо…
– Как же, баню ведь кроют! Шаповаловы съезжали – пачку шифера оставили. Нам с Колымеевым – чё? Лежит да лежит. А этот… в первый же день стаскал шифер в стайку, а дверь на замок закрыл. Шаповалов вскорости приехал: шифера нет. Покрутился-покрутился, да и укатил ни с чем. Недавно встречаю его у магазина: дознался, говорю, Вадим, где твой шифер? Сразу, говорит, понял, тётя Гутя, только связываться не хочу…
Старуха долго думала, что сказать людям. Нужно было сказать что-то важное, но Августина Павловна терялась: всё было важным, и она не имела права (да и не могла, как ни силилась) забыть ничего из своей долгой и трудной жизни, кому-то, верила она, очень необходимой. А иначе зачем же она несла свою боль, свой полынный опыт?
Когда все устроились, Августина Павловна повела застолье невесёлыми словами:
– Что я вам хочу сказать? Человек один раз живёт на земле, поэтому поймите меня правильно и не осудите… Я много в жизни повидала. Война, как целая жизнь. Тот, кто пережил её, может считать себя вот так пожившим! – чиркнула по подбородку. – И внукам, и правнукам ишо с отрыжкой достанется этой жизни! А что я, спрашивается, видела? Детство взять?..
…А из детства помнила старуха: в амбаре, в углу, стояла под деревянной крышкой большая кадушка с брусникой. Мать поднималась до света, чтобы растопить печь, заводила мешанку из гречневой муки и, краснея лицом, стряпала во всю сковородину блины, заправляла брусникой.
За матерью вставал отец, босой сидел на лавке.
– Что, мать, есть ещё брусница?
– Есть, – отвечала мать, отираясь рукавом. – До Ильина дня должно хватить.
– Ладно. Провод сегодня будем менять на втором участке, собери с собой – к обеду не приду…
Августина с младшенькими спала на печи, но едва белёный кирпич наливался жаром, она вскидывалась и сверху глазела на мать, как та натирает сковородки крупным солёным камнем. Отец одевается, мать отдаёт ему первые блины, и он уходит на работу, а Августина лежит и ждёт, потому что не скоро поспеют новые блины.
Но вот блюдо пополняется, и Августина спрыгивает с печи, а за ней сигают младшенькие и сползает всклоченный брат Фёдор. Всех мать усаживает за стол, пододвигает дышащие блины. И младшенькие давятся от азарта, а брусничный сок бежит по щекам, а мать смотрит и утирает малиново-красные щёки.
– Фёдор, дядя Митя ругается: второй день спишь на косилке. Нонче снова до зари гулеванил с девками?
– Ну.
– Смотри, чё батя скажет.
– А я вчера видела, что Федька салом чирки натирал и зо́лой посыпал, – доложила Августина.
– Ешь, Гутя, ешь…
Убирая пустое блюдо, вздыхает мать, а вечером идёт в амбар и приносит тарелку брусники на завтрашнюю выпечку, и тарелку обвязывает тряпочкой, чтобы не залезли тараканы.
Августина ночью встаёт и на цыпочках крадётся к столу, пьёт кислый брусничный сок, который дала ягода. Мать из спаленки окрикивает:
– Слихотит, Гутя, дак не возрадуешься!
– Я малехо, самую чуточку! – напившись, Августина карабкается на печь и сосёт пальцы на руках, потому что на пальцах капли сока.
Так продолжалось до середины лета, а потом брусника выскребалась до донышка и мать подавала блины пустыми. На излёте августа в амбарной кадушке вновь загоралось красно солнышко… Ягоды не варили, а так, перебрав на противнях, сдув листья и хвою, ссыпали в кадку и заливали сырой водой. С первыми заморозками замерзала вода в кадушке, ножами долбили красные льдинки.
В амбарном углу, сразу над кадкой, сплёл большую сетку жирный паук, а сам сторожил добычу за банкой с керосином, и когда Августина сунулась за чем-то в холод и темноту, то паук, шевеля страшными ножками, выполз из своего укрытия.
– Паук-паук, не ешь меня, а съешь Фёдьку! Он нонче опять всю ночь шорохался с девками, а теперь спит, как убитый, – скороговоркой взмолилась Августина, отступаясь и рукой нащупывая позади себя дверную скобку. – Мать хотела залезть на чердак, а Федька убрал лестницу – теперь сам чёрт не разбудит его, разве дом загорится…
…В тридцать девятом корова упала в обрыв. С прутом в руках бродила Августина по перелескам, а Фёдор с отцом шукали в дали.
– Красуля, Красуля! Либо ты домой не хочешь идти? Дак иди – Фёдор не будет крутить тебе хвоста…
Нашли, когда вздулась животом. Августина встала за спиной у Фёдора и долго смотрела, как корова не дышит.
– Фёдор, она оживёт?
– Дура, она же сдохла!
– Насовсем?
– Нет, до Первомая.
– Надо батю звать… – Мать утёрла рукавом расхлюпавшиеся губы. – Гони, Федька, до станции…
У Красули зубы все чёрные, обточенные о твёрдый дёрн, застыли во вздохе шершавые губы, под языком – неперемолотая жвачка.
Ушёл Фёдор, и Августина стала ждать отца, чтобы он оживил Красулю.
– Сейчас папка придёт… Мамка, папка сильнее всего?
– Молчи, Гутя…
– А председатель над ним власть?
Но отец принёс моток верёвки, оплёл корове рога и ноги. Скашливая от надсады, гуртом сволокли на верёвках домой и за зиму съели корову. Августина не касалась, но Фёдор сказал, что она умрёт, как Красуля, и Августина обглодала косточку, чтобы жить.
А вечером другого дня пришёл с работы отец и сказал, что Красуля открыла всем коровам смерть и теперь они тоже вымрут. Августина подумала, что смерть вроде амбарного паука, плетёт свою невидимую сеть, а сама поджидает за банкой с керосином.
– Не пойду больше в амбар! – когда мать была одна в кути, заплакала Августина. – Ты, мамка, Фёдора за меня посылай – он Варьку-Люпшиху обнимал в коноплянике…
Августина бежала тайных углов и переулков, а если случалось зайти в тёмное, то прутиком рассекала впереди себя липкую паутину.
– Паук-смерть, не ешь меня, а ешь кого-нибудь другого, я тебе блинка с брусницей принесу – вот мамка состряпает…
Заболели на ферме коровы, утробно охали и давились жёлтой слюной. Мёртвые туши вытягивали за скотный двор, а ночью разделывали.
Прошёл слух – гурьбой, словно мураши, наваливались и, крякнув, ставили коров на ноги и – на растяжки. Думали от бессилия жизни, что не умрут, если растянуть на верёвках. Но коровы всё равно закусывали языки, а на кончики их садились жёлтые мухи, и бабы опять волокли коров на скотомогильник, где вороны хуже паука. Ночами, как призраки, бродили люди по сорищу, пугали палками ворон, и тревожный карк стоял над селом, и Августина не ходила дальше конного двора, а из огорода смотрела на чёрных птиц и чёрную землю вокруг…
…Незадолго до войны умерла мать, свалилась не от смерти – от жизни. Верёвочкой не успели кистей связать, как в распятье застыли руки, с хрустом складывали на груди. Положили в необтянутый гроб, в сырую от мокрого снега могилу опустили и зарыли.
– Вечная память товарищу Гавриловской! – сказал одноногий председатель, которому ногу оторвали на финской. Председатель пожал отцу руку, Августину потрепал по щеке, хоть она и не плакала, потому что, наученная старухами, кинула в могилу монетку с чеканным Лениным и знала, что Ленин в обиду мать не даст, так как он всюду сеет свет.
Совсем прижало. И как-то отец сел в деревянную лодку и выгреб в Ладожское озеро. Долго стоял в лодке – грубый, тяжёлый. Неловко оглянулся: следом прибежали к озеру дети. Сидели, ждали его на берегу. Смотрели за ним. И он глядел на них. Затем быстро погрёб к берегу. Не стерпел, выскочил прямо в воду, сграбастал одного-другого, немо и мокро тычась в детские головки губами. С ним и Августина с младшенькими зарыдали…
Он хотел утопиться.
…По весне отец привёл в дом рыжую женщину без платка, портрет матери со стены снял и в амбар унёс, где паук. А война началась – к Августине в школу пришёл. Августина сосала кусок ржаного хлеба, по сто граммов выдавали на большой перемене.
Говорит:
– Вот повестка, призывают служить.
Взял её за руку и повёл к сельсовету, где на траве и брёвнах сидел уже народ. Бабы ревели в голос, а мужики сморкались с матерщиной. Августина, на баб глядя, тоже стала реветь в голос. Потом спросила, почему ревут бабы, и отец сказал про войну.
Выступил председатель, про линию партии сказал. Посадили мужиков в машину и повезли. Августина с другими ребятишками бежала следом, цеплялась за кузов.
До своротки на Алексеевское добежала, когда отец из кузова прикрикнул на неё, махнул на прощанье да и упылил фронтовой дорогой.
Августина побрела в село, но домой не захотела. В школу сунулась, а на двери замок – учителя тоже забрали на фронт. Бабы на перевёрнутых вёдрах подле колодца сидят, толкуют оживлённо и кончики платков, как листы подорожника, к больным глазам прикладывают.
Августине стало скучно жить, и она опять ушла за село.
Долго чиркала сандалиями по дороге, по которой увезли отца воевать против немца. Уж и Алексеевское минула, но не задержалась в селе, потому что у конного двора на неё закричали голодные собаки. А она всё шла и шла – в сторону, куда уехал отец, легко было идти, а назад не несли ноги. Когда утомилась, свернула в лес и оказалась у матери на кладбище, чтобы рассказать про войну и про алексеевских собак.
У матери на могиле пророс лопух, а под лопухом свернулся розовый дождевой червь. Августина хотела сорвать лопух, но пожалела червя, которого могло изжарить солнце. Тогда Августина заложила червя холодными кладбищенскими травами, чтобы он жил на верху земли и не точил гроб и кости, однако червь выбрался на волю из зелёного гроба и умер на солнце. Августина пальцем проковыряла дырочку в земле, схоронила червя и заплакала, потому что у неё теперь было две могилки – материнская и дождевого червя.
Но долго плакать она ещё не умела. Вскоре в глазах пересохло, и Августина стала смотреть на солнце, чтобы умереть, как умер одинокий червь.
В небе колготились облака, и мелко, рябя в глазах, дрожали в поле венчики ромашек. Верно, они дрожали от дальнего гула войны, и Августина приникла ухом к земле, но ничего не услышала. Чёрные тучи, как вздымаемая вражескими сапогами пыль, взлетали высоко, застя синий разворот неба, и оседали за холмами, куда уехал отец…
До вечера просидела у деревянной оградки. Солнце не изжарило её, и Августина легла в лопухи. В лопухах копошились муравьи и не дали ей забыться, Августина натолкала в сандалии сухой травы, надела на смозоленные ноги и отправилась в Харагиничи.
Закрапал дождь, потому что червяк вылез из земли и умер; Августина вымокла до нитки и проголодалась. Пришла домой, мачеха оладьи стряпает. С лавки сёстры и братишки Августины глядят на мачеху. А мачеха не даёт им есть, гонит из дому.
– Где шляешься с обеда? – не оборачиваясь от огня, спросила мачеха, утирая рукой такие же свекольно-красные щёки, как у покойной матери. – Полы в сенцах вымой да воды кадушку впрок принеси…
– А дашь оладушку?
– Сделай сперва!
– Я есть хочу!
– Не выпадет прежде работы.
– Сама и делай! А придёт Фёдор с работы, так и заберёт у тебя оладьи…
– Хватилась! Федьку ещё утром, когда ты в школе была, увезли с первыми подводами!
Августина с младшенькими забралась на печку и согласно затихла, чтоб их не согнали со двора, а убралась мачеха в сенцы – спрыгнула с печки и украла с тарелки горячую оладушку. Оладушку поделила на всех, а себе не хватило. Августина опять слезла с печки и украла ещё одну оладушку. Вернулась мачеха, сразу всё увидела и выгнала её из дому.
Снова Августина шаркала сандалиями, на этот раз – в сельсовет к председателю, и наклепала на мачеху. Пристучал на деревяшке председатель, и мачеха дала ему оладушку. И Августине с младшенькими дала по одной, а когда председатель убрался, оттаскала Августину за волосы, но из дому больше не выставляла…
…Однажды осенью председатель собрал всех в сельсовете и сказал, что фашисты пришли к Ладожскому озеру. Вскоре немцы заняли Алексеевку, а ночью мачеха спрятала последнюю муку в колодец, потому что вода в колодце пересохла и немцы туда не полезут.
Что вот-вот займут Харагиничи, говорило всё село, и бабы не стояли у заплотов, а прятали дочерей в погреба и на чердаки. Августина заодно со всеми спряталась под крышей амбара, просидела полдня, глядя в щёлку на дорогу, но никто так и не пришёл, она спустилась и пошла на улицу. С ребятишками убежала за огороды ждать и смотреть, как их будет порабощать фашистская Германия.
После обеда наползли чёрные танки, сломали мостик через ручей. В огород к Евсеевым прилетел снаряд. Потом появились немецкие повозки и машины…
Немцы оказались такими же людьми, как и они, только с крестами на зелёных касках. Выучили несколько слов и долбятся в каждую дверь:
– Матка! Открой!
Оцепили территорию и расстреляли председателя – он был русская свинья и коммунист и хотел умереть за глупую идею.
Приехал какой-то генерал и стал сомускать их сдаться великому рейху. И они сдались, так как бабам нечем было защищаться, а председателя расстреляли.
Ближние пять деревень определили под командование немца Альберта, который днём вырезал для ребятишек свистульки из дерева, а вечером расстреливал за огородами пленных партизан. Он и Августине вырезал свистульку и сказал, чтоб она за ней пришла к нему в сельсовет, но мачеха идти не велела. Тогда Альберт увёл мачеху, потому что мачеха была красивой женщиной…
Бабы пугались немца, а ребятишки ходили за ним по пятам, смотрели на кожаные сапоги и белые зубы. Альберт, боров здоровенный, задерёт гимнастёрку:
– Рус! Рус!
Августина и другие ребятишки искали на нём вшей, но вшей не было, и Альберт смеялся. Он Августину больше к себе не приглашал, только зыкал ночью в окошко, и мачеха, плача, уходила со двора, а утром являлась и бездыханно лежала на кровати…
…Партизаны взорвали немецкий продуктовый состав. Утром немцы рыскали по домам, искали тушёнку, мёд и печенье. Перерыли всё и в доме у мачехи, залезли даже в погреб. Тогда немцы вскрыли амбарную дверь и сломали портрет матери, так как была уже зима, и паук спал где-то в своей норке. У старика Евсеева нашли фирменную немецкую колбасу и пропороли Евсеича штыком.
Вечером согнали всех стариков, даже тех, кто уж ходить не мог, на конный двор. Баб и ребятишек тоже собрали, чтобы они, увидев, как умирают советские люди, поняли всё и встали на сторону великого Гитлера.
Выстроили стариков вдоль стены и велели скинуть обутки. Старики скинули обутки и встали голыми ногами на снег.
Вышел Альберт и долго говорил, но его никто не слушал, а только делали вид. Тогда он махнул, и старики упали.
Из стариков кого убили, кого поувечили – всех в неглубокий ров спихнули. Бабы выли и долбили землю ломами, а Августина и другие ребятишки бросали мёрзлую глину на стариков.
Варька-Люпшиха родного деда, живого, зарывала. Бабы потом врали, что дед Матвей будто бы говорил Варьке:
– Бросай, Варюха, не жалей! Наши их до кишок этой землёй накормят!
…В марте, когда полетело с крыш серебро и Августина, почернев лицом, сосала в огороде холодную сосульку, пришли советские солдаты и погнали немцев.
Августина тоже взяла прутик и пошла выгонять немчуру, но мостик через ручей разрушили, а дальше Алексеевское, а собаки там хуже фашистов, и она вернулась ни с чем.
По дороге шли родные русские солдаты, и Августина отдала прутик доходяге в грязной шинели. Доходяга улыбнулся разбитым ртом и сказал, что теперь-то фашистам капут, и на прощанье потрепал Августину за плечико…
– Недавно читал в газете: все эти цифры, которых убитыми, – брехня! – сказал Чебун тяжело, едва старуха замялась со слезой на реснице. – И вряд ли, говорят, когда дознаются, сколь на самом деле, какая цифра…
– А что – какая? – не глядя на отца, тут же вскинулся Борька, и усы его шевельнулись вместе с нервно задравшейся верхней губой. – У нас население в Союзе до войны было? Сколько численностью то есть? Кто знает?
– Ну кто, кроме училки нашей?! – удивилась Мадеиха, уже выкручивая из копчёной курицы жирную ножку. – Рената Александровна, объясни этим недоучкам! Я бы раскинула на пальцах, да вот с этим страусом схлестнулась…
Учительница засмеялась.
– По данным переписи, на момент нападения на нашу страну фашистской Германии в Советском Союзе проживало…
– Хэ! Вот и ответ! – оглушив цифру, сказал Борька громко и победно. – Вот и считайте: почти на каждую семью похоронка, да не одна… То и выходит, что много.
– Ежу понятно, что много! – обозлился старший Чебун. – Это и через полвека вывалить всю правду на народ – как в кипятке обварить… Надорвётся народ, особенно душой болеющие, наших с Паловной годов. Чё мы знали? Да ни хрена мы не знали!
– Не сорвёт пупок, вы уж, папка, не переживайте! – Ларка мягко – будто погладить лысину – повела на свёкра рукой. – Ему теперь всё равно. Как у нас с перестройкой стали говорить? «Это ваши проблемы!» и «Мне эти часы не оплачиваются!».
– Э! Кому-то, значит, надо цифры сбивать?! Так, нет?!
Тамир замолчал, не встретив встречного напора, кроме кротких влажных глаз жены.
– С Западу ветер дует – считаю… – подытожил Чебун.
– Нет, я своим деточкам не раз и не два говорила: случится опять война, затоплю печь, все окна-двери затворю, потом закрою заслонку, чтоб всем разом угореть к чёрту! Никто не должен знать с моё – во вам слова!..
Старуха замолчала, оставаясь где-то там, не то в далёком прошлом, не то в тревожном настоящем, одна со своим горем, которое надломило, но не сломало её.
– После войны – голод… – снова зазвучал её окрепший в тишине голос. – Мачеха за год замантулила тысячу трудодней. Председатель все трудодни свёл в пользу государства… И люди мёрли, но не воз-му-ща-ались! Ели: крапиву, лебеду, прошлогоднюю картошку… Дрались из-за неё, как звери… Мололи на жерновах, камнями тёрли, пекли драники… Есть хозяйство хошь в две-три куры – пятьсот ичек в год государству. Корова есть – тыщу литров молока. Даже дерево мало-мало плодяще в огороде – плати налог! Плюс холостяцкие гони… Во как!
– Правильно, подымали государство! А для кого? Для алкашей этих?! – Чебун строго посмотрел на Борьку.
– А мне мать кирзовые сапоги купила перед армией – счастье! – вспомнил Палыч. – До того босиком больше ходил… Зимой в лаптях с суконным голенищем, а весной ручьи бегут, а я наяриваю босиком!
Старуха выкрикнула, чтоб вытянуть на себя внимание, сказать, чего ещё не сказала, но к чему била ступени:
– Но, может, главного-то и не видала! Всё хоронила, хоронила, хоронила… Мать до войны ишо, отца затем… Старшую сестру… Братишку Васечку из Вихоревки мёртвого в гробе привезла, за ним – Ивана… В шестьдесят девятом Карнакова, первого мужа своего… Потом Алёшень-ку-у!
Голос старухи дрогнул, но она стиснула зубы, разорвала рыдание на всхлипе.
– За Алёшенькой Полиночку-у! Спилась с этим змеем… Как говорила: не выходи, Поля, за него, нет на него надёжи! А-а! Собралась и ушла. Я прихожу, Лида плачет: «Ма-ма! Полинка с Гришкой убежала!» Записку оставила, гадина… А теперь уж почти десять лет лежит… От старшего братишки – Фёдора – ни ответа, ни привета… Не знаю, жив ли, нет ли… Ему больше всех-всех досталось от этой войны! В танке горел, всё лицо обожгённое, контуженный… Нет, однако, в живых моего Фёдора, одна я из Гавриловских на белом свете…
Речь её становилась глуше, ибо какая-то внутренняя жила, давным-давно оборвавшаяся в ней, искала-искала старухино горло и вот нашла, засеклась петлей и не давала дышать.
– И вот сегодня встретились мы по грустному поводу… В апреле Колымеева увезли в больницу – приступ… Я уж думала, оставит меня Колымеев, а каково в старости одной-то? А! – отмахнула, будто досадную муху. – Налива-ай!
Одним из первых опомнился Борька и впечатлённо засмеялся:
– Ну ты, баб Гуть, даёшь! Мне даже как-то… не по себе.
Старуха пожала плечами:
– А чё? Пью – говорят и не пью – говорят, дак напьюся, свалюся – пу-у-скай говорят! Всё равно – говорят одно!
После первой разговелись.
Старик Чебун, усиленно работая желваками, всё поглядывал на Палыча, ловил каждое его движение, чтобы обнаружить поруху. Чебуна интересовало теперешнее положение соседа: жилец или уж нет?
– Как, Вовка? – Чебун энергично хрумкнул солёным огурцом. – Не скрипит ничего?
Пропустив рюмочку и теперь ожидая, как организм аукнется, Палыч тихо засмеялся:
– Больше рюмки, говорят, не подымай!
– Это брехня! А вот насчёт баб скажу: не занима-а-йся! Я вот тоже всё хочу от своих дармоедов отделиться, завести себе старушку. У меня же хата своя есть, двухкомнатная… Не говорил я тебе? На улице Партизан – Кузин дал из ветеранского фонда…
Старуха подняла на Чебуна голову.
– А они, – Чебун кивнул на сына с невесткой, – подселили в мою фатеру хорётских мужа с женой…
– Бать! – позвал Борька.
– Чего тебе?
– Завязывай.
Чебун показал на сына вилкой:
– Во, слова не дают сказать!
– Тебе не дашь, ага, – подковырнула старуха. – Замудохал своими речами…
Старик заткнулся, пошёл нанизывать на вилку звенья копчёной рыбы, пока Ларка не убрала тарелку.
– После первой и второй – промежуток небольшой! – Мадеиха лязгнула по тарелке. – Кто не пьёт, тот на хлеб мажет. Подняли посуду, кролики!
Татарин обошёл гостей с бутылкой.
– А эти кролики чё не пришли? – держа рюмку в больших пальцах, сказала Мадеиха. – Не помирились?
– Щас, ага! Буду перед ними, молодыми, унижаться!
– Нет, Гутя! – крупная, некрасивая Мадеиха поднялась из-за стола. – Можно я скажу?
– Говори! – заблестев глазами, сказала цыганка, уловив под скатёркой Борькину руку. – Скажи что-нибудь за жизнь, Галка!
Учительница поддержала:
– Галина Дмитриевна, мы вас внимательно слушаем!
– Давай скажи какую-нибудь сказку, – хокнул Чебун. – Ты их складывать мастерица…
Мадеиха утёрла тыльной стороной ладони толсто напомаженные губы.
– Тишина! Все закрыли хлебальники, лошадь не скачет и жук не летит! – Галька нашла взглядом глаза Палыча. – Дядя Володя! Дай тебе Бог здоровья, родной ты наш! Ты был в больнице, ты не знаешь… Но эти кролики… – Мадеиха снова указала на стену, но старуха запротестовала:
– Э нет! Угомонись, Галочка, Христа ра-а-ди! До того ли Колымееву? Из больницы человек…
– Нет, Гутя, дядя Володя должен знать! Эти кролики – это же… это же… – подбирала нужное слово. – Это же… Ну, ветерана войны-ы и тр-руда-а, больную, стар-рую женщину-у… заставить носить уголь в такую даль! Разве мо-ожно?!
– А ты что же не помогла?! – Чебун не морщась опрокинул стопарик в большой рот. – Говорить вы мастаки! Вам бы в телевизоре выступать…
Загомозился Борька, высвобождаясь из тайных объятий жены.
– Ты мне не тычь, я не Иван Кузьмич! Эта Гутя… Она в натуре Гутя! Что бы, я не знаю, поорать через забор! Мы бы с кроликом тут же пришли… Вот ты что не был?!
– А давайте, я вам татарскую песню спою про любовь?
– Советовали мне добрые люди обратиться куда надо. Да-а! Связываться…
– Правильно, тётя Гутя, говоришь, – осмелел и высказался Колька. Его никто не услышал, и Колька повернулся к Палычу, ища поддержки. – Она правильно говорит, дядя Володя! Тётя Гутя жизнь видела, она не станет…
– Понюхала жизнь и сзаду и спереду – ёкко санай!
– Нет, баб Гутя, почему вы так рассуждаете?! – нахмурился Борька. – Это их обязанность…
– Дак разберутся в милиции, чё? – разговорилась бабка Саня, робко цепляя на вилку огуречные кружки. – На то они и власти…
– Они разберутся! Бурят, бурятки – взятки гладки! Ты ли, соседка, не помнишь, как они моих сыновьёв убивали?!
Ларка сверкнула на свёкра чёрными глазами, и Чебун послушно замолчал под этим властным змеиным взглядом.
– Не сунешься с деревянным рублём! – за всех и обо всём разом вздохнула учительница.
– «Нам русские глаза открыли, а мы им закроем!» – так они теперь говорят, не стесняются… Слышь, Паловна?!
– Бросят собаке булку хлеба – лежи-ит хлеб, собака не жрёт даже! – Старуха в упор не замечала Чебуна. – А у нас дядя в войну работал на мельнице, мы пыль сметали с полу да со стенок… Так с грязью и пекли…
– Э! Э! – заорал внезапно Тамир, сворачивая с бутылки жестяную пробку. Всё это время он молчал, сосредоточенный своей работой, и никого не слушал. – Тёть Гуть? Щас захожу к вам в ограду – да? А Упоров – э, слышь?! – говорит: «Ты к кому?» Я говорю: «Ну не к тебе же!» Э! Тёть Сань?! Так ведь было? Так?! Тамир врёт, нет?!
Саня от сумасшедшего рёва татарина вылила наполненную рюмку себе на кофту.
– Било, било! – с белорусским акцентом зашептала, втянув голову в плечи, словно прячась от штормовой волны.
– Мне бы угольник свой построить – вот печаль! – думала о своём старуха, по обыкновению не закусывая. – Да где доски возьмёшь?
– Я тебе дам! Вместе и построим. Мне должны несколько кубов привезти… Как ветерану войны!
– Кто тебе должен?
– Кузин сказал!
Прошелестел над столом смех.
– Это когда рак свистнет с горы! Рамы он тебе привёз заместо сгнивших?! Ну дак и сиди! Он своим детям домищи отгрохал, а нашему брату и гнилой доски не даст!
– Правда, правда! – согласно заговорили. – Нашим старикам только за деньги, и то – побегай!
– На гроб дадут три осколяпка – я так папке и говорю… Е!
– Ага, за свои тити-мити не хошь?! – Ларка щёлкнула над Мадеихой пальцами, намечая для всех смертных грядущие траты.
…Застолье раскололось. Колька Мадеев в одиночестве уснул за столом. Саня мелко-мелко, как белка, грызла хлеб. У стенки Рената Александровна изучала фотографии. Пьяный, с покрасневшей лысиной Чебун пальцем выводил по скатёрке:
– В огороде, Паловна… На хрен она вам сдалась, эта черёмуха?! Добро бы картошкой засадили, а так стоит без пользы… Я тебе помогу, построим!
Старуха, подперев голову кулачком, следила за пальцем Чебуна.
– Доски мне Кузин… Я завтра в администрацию пойду, скажу, что ты тоже ветеран войны! Хотя завтра суббота, баню буду топить… Приходите с Володькой в баню, а уж я в понедельник схожу…
– Да пошёл ты к чёрту, трепач! – изредка отзывалась старуха.
Но главное действо происходило в кухне. Туда незаметно для старухи перетащили из зала добрую треть стола. Сидели, выпивали, курили около печки.
– А Зою Космодемьянскую пытали?
– Э! Я сейчас книжку читаю – у Ренаты Александровны взял, – дак там по-другому описывается. Короче, так…
– Мать говорила, что в старом фильме показывали: на груди звезду вырезали… У живо-о-ой, не у мёртвой!
– Выжгли, по-моему…
– Я не знаю, но, в общем, угробили девку…
– У неё же брат был родной! Тоже Герой Советского Союза…
– А может, и не было никакой Зои Космодемьянской. Сейчас… не особенно…
– Была! – опрокинула табуретку Мадеиха. – Должна была быть, а то я у всех по глазу на анализ оторву, как Мадееву!
Потом взялись бороться на руках: кто кого. Выставили в центре кухни табуретку. По одну сторону табуретки, посмеиваясь, сели мужики. Цыганка закатала рукав и первой вышла отстаивать честь женской сборной.
– Плечом не наваливаться, только рукой! – загадочно предупредила Ларка, схватившись с Борькой. – А то я ночью на кого-то навалюсь!
Мадеиха с грустью смотрела, как сначала Борька, а потом и Тамир победили цыганку. Галька хотела наплевать Ларке в глаза, но передумала и наплевала себе в руку.
– Подходить в порядке живой очереди! – И перетянула своим рычагом сначала младшего Чебуна, а потом и Тамира. Мужики ушли к печке, чтобы прижечь табаком кровную обиду.
Тяжело отпыхиваясь, Мадеиха положила на колени вспухшие в жилах руки.
– Я – Поддубный! – объяснила свою силу.
Старуха, заглянув на громкие крики, согнала всех обратно в зал.
– Я всех кроликов сделала, дядя Володя, – похвасталась Мадеиха. – Восстановила историческую справедливость…
– Дак на справедливость одна надежда, Галка. Я тоже… со смертью в борьбе состою, тягаюсь с ней, покуда силы имеются…
– А ты её вот так, дядя Володя. – Мадеиха показала рукой, как она переборола недавних соперников. – Но! Я так всегда делаю…
Ближе к полуночи ушли татары Хорунжии. Только за ними стукнулась дверь, как сидевший в уединённой задумчивости Чебун отставил налитую рюмку, стал рассказывать всем давно знакомую историю.
– Приходит этот ментяра Тамир! Так, мол, и так: помогите гараж построить. Ну, какой разговор?
Старик говорил спокойно, без нервов. Давняя обида за сыновей с годами улеглась, но совсем не ушла – слежалась, как в апреле снег за стайкой.
– Колька с Ванькой пошли. Неделю строили от зари дотемна! Такой гараж отгрохали! А он, гадина, водкой отделался. А водка-то оказалась палё-на-я!
Чебун назидательно поднял указательный палец.
– Её во время рейдов отбирали у торгашей, а не уничтожали – на свои нужды брали. Тайком, всё шито-крыто. Татарин им сам сказал. А эти дурачки поддали хорошенько да распустили языки: так, мол, и так, водка ментовская, нам её Тамир дал… Кор-р-рупция! – прокаркал старик страшное и непонятное слово.
– Бать, хватит! – попросил Борька, нервно копаясь в карманах в поисках сигарет. – Ты ни о чём другом поговорить не можешь?
– Молчи, щенок! – взревел Чебун и рванулся с места, опрокинув рюмку, стал ловить сына за горло.
– Эй! Дома вам мало? Пластаетесь так…
Лысина у старика побагровела, клочками пакли разметались недожатки волос.
– Я его задушу! Вот этими самыми руками задушу, гадюку!
– Выпей, дед, – посоветовала Мадеиха. – Где рюмка? Щас выпьешь, а потом я тебе расскажу за жили-были. Е?
Чебун выпил залпом.
– Ночью фары окошко обожгли… – снова поднялся его глухой голос. – Собака залаяла. Стук. Я открываю. Три легавых. Меня к стенке: уйди, старик, прибьём! Ванька с Колькой пьяные на диване спали… За шкирку – и в уазик. Я за ворота. А куда побежишь? К кому?
– Да, это так. Не к кому…
– Одинь заступникь нашь – отець святой, – задрожала головой бабка Саня. – На него вся надежда, на самодержца небеснаго…
Не к месту заворочался Мадеев, зашептал пьяными губами.
– Уж рассвело, сижу на кухне, места не нахожу. Вдруг слышу, как кто-то скребётся в дверь. Открываю: Колька. Весь в крови. Я к телефону, хотя понял уже – не жилец… Ну, скорее в сарай – за мотоциклом. Под мосток свели следы, а там – Ва-а-нька…
Чебун сдавил рукой большой лоб. Широко расставив локти, так и сидел, глядя в пустые тарелки.
– Из-за водки! – Мадеиха положила руку на сердце. – Нет, ну из-за водки?!
– Да не из-за водки! Языком не надо было трепать…
– Вот так и живи, озираясь…
– Без войны война! – осевшим голосом сказала старуха. – Умереть только достойно… А что сделаешь? Ничё ты, Ларочка, не сделаешь. А раз родилась – терпи. От мамки до ямки…
…Происходящее окольными путями доходило до Палыча. С отвычки он захмелел, одолев рюмку-вторую. И вот уже, как из другого мира, выплывали и настигали его разум дребезжащие голоса, среди которых он узнавал хриплый старухин и мягкий Санин:
Вплетаясь в общий строй, на втором куплете зазвучал острый голос цыганки. И вскоре далеко укатилась песня, унесла старика в синие дали…
Ограда забрызгана тонким заревым светом, забыто горит над крыльцом лампочка. Ещё минута-другая – и умрёт стеклянный мотылёк ночи, замелькав электрическими крыльями, сгорит на костре светлого майского дня.
«Лучше умереть, чем на подсосе состоять у жизни!» – догадался старик о своём предназначении, расчувствовавшись: он первый нынче увидел утро.
Дремлют под горой деревянные птицы-дома, засмотревшись дюралевыми клювами желобов в ржавые бочки. В бочках в ладонь высотой холодная, от угольной сажи чёрная, как дёготь, вода: ночью снова перепал дождь. Палыч весело крикнул в бочку. Замер, ожидая, что вот-вот сорвутся деревянные птицы. Но птицы не зашумели крыльями, и старик успокоился. В воде ему померещилось лицо какой-то старухи, он качнул бочонок – и лицо исчезло.
– Прибластилось на вчерашнее.
Маруська греется на перильце, отражается в зелёном оке пятиконечная звезда солнечного луча.
– Маруська, Маруська! Исти хочешь, Маруська?
Кошка, мурлыча, выгнула хвост крючком и попросилась к хозяину на плечо, и он погладил её по искристой спине, а затем отворил дверь в дом.
– Иди, старуха что-то даст.
Несколько раз стукнул ногами в землю, утверждая себя на ней.
– Ничего, подходяще укрепился, – объявил результаты утреннего медосмотра.
Из рассеивающейся ненастной хмари выплыло степное небо. Загорался второй после больницы день. Только где-то на западе ещё торчал ватный клок, будто зацепившись за отворённую дверцу чердака.
– Либо знак для меня?! – забеспокоился старик, сходил в огород и принёс старое удилище, которое висело на вбитых в стену дома гвоздях. – Дак мы выправим ситуацию, дадим должное направление полёту…
Снизу потыкал чердачную дверцу кончиком удилища, и облако понеслось дальше.
– Освободил небо – и то причина! Теперь ему что же остаётся? Только светить да радоваться…
С шумом расправляя сизые крылья, на крышу опустилась голубиная стая, пошла бродить по коньку, воркуя и переваливаясь с ноги на ногу, цепляясь острыми когтями за ветхое от времени и дождей дерево.
– Должно, какую-нибудь разнарядку сверху принесли?
Розовогрудые вестовые не ответили. Потревоженные отрывистым стуком с гипсовой горы, они снялись с крыши и улетели на чердаки гудэповских гаражей.
– Нет, однако что, весточки для тебя, Колымеев. Живи так – на дармовщинку…
В огороде Упоровых взмыл к небу дымок; поджарый сосед-бурят встащил на печь закопчённое полубочье, с пустым ведром, которым носил в полубочье дождевую воду, пошёл в дом, зябко кутаясь в лёгенький для весеннего утра пиджачок.
– О, дядя Володя!
– Здорово, Алдар! – жал руку Палыч. – Всё в заботах?
– А как больше, дядя Володя? Поросям жрать надо, коровам, курям надо, собака тоже исти просит… Даже мне надо, дядя Володя! – засмеялся круглым лицом. – Вот и завёл бардумагу…
– Надо, надо. Тоже пойду щас… займусь чем-нибудь… Калитку подправлю либо другое чё…
Он поймал себя на мысли, что минуту назад так не думал. Действительно, взять и починить забор, залатать ведро, выбросить из парника землю и заложить перегной; устав, сесть на чурбак под черёмухой и подумать о чём-нибудь давнем, от чего тепло на душе и немного кружится голова, как от выкуренной натощак махорки…
– Сесть, пока моя не видит… Давай сядем, дядя Володя.
Катая пальцем по колену катышек приставшей грязи, Алдар пожаловался:
– Устал, дядя Володя! Как ишак… Нет, здоровье есть, а… Руки опускаются. Веришь – чай заварить для себя лень!
Старик понял, тайком от старухи – в рукаве – вынес недопитую вчерашнюю чекушку.
– На-ка, Алдар, прими! Первое – ёкко санай! – средство!
Выпили из горлышка. Последним, жадно глотая прозрачные брызги, приложился старик.
– Дай-ка, дядя Володя. Пару раз… Как ты это говоришь? Ёкко санай?! Это бурятское выражение? Не слышал никогда…
Старик протянул струящийся дымом мундштук с вставленной сигаретой.
– Дерьмо табак этот покупной! Свой буду садить нынче…
– Но. Язык щиплет… Выписался, дядя Володя? – И, возвращая мундштук, Алдар подытожил: – Молодец!
Из дому, разматывая резиновый шланг, вышла Тамара – костистая, белая, как снег, остриженная коротко, в больших, с толстыми стёклами очках.
– Здравствуйте, Владимир Павлович! – Тамара не удивилась Колымееву. – Я думала, ты включил воду… Напоминать надо?! – Это Тамара добавила уже для мужа.
Ко всем людям на свете чувствовал разное старик, но к Тамаре Упоровой не лежала душа. Уж на что характерной была его старуха, а она не обнесла бы его чекушкой в святые праздники, как делала жена Алдара. Оттого и высох бурят, что на воробьиных правах обитал в доме, разве урвёт украдкой, как сегодня вот, а больше-то и не было удачи в его судьбе.
«Какая это жизнь? Волком завоешь…» – сопереживал старик; из огорода донёсся недовольный голос:
– И печь прогорела! – Тамара, подобрав у коленок халат, раскорячилась перед печкой и вздувала прогоревшие угли, пихала щепу. – Сиди-ит…
Алдар – тише воды.
– Пойду, дядя Володя…
На крыльцо, с силой распахнув двери, вывалилась старуха – в галошах на тёплый зимний чулок, в штормовке и в шерстяном платке. Оценила обстановку, о которой ей просигнализировала чекушка, но смолчала: чекушка была истреблённой и на вред неспособной. Долго возилась у двери, открывая ржавый замок; вышла с граблями и вилами в руках.
– Пойду на большой огород. Лыч-то с осени не сожгли! Пахать не сёдня завтра… А ты пока замок смажь, чё-то плохо открываться стал… Да, всё рушится к чёрту!
– Смажу сейчас, – руководствуясь старухиной установкой, соскочил Палыч. – Не сырой он, лыч-то? Дождь ведь, Гутя, пробрызгивал?
– Небось не намочило… не знаю… – засомневалась Августина Павловна, опустила закинутые на плечо вилы. – А когда потом? Завтра воскресенье. Опять же, Ларка вчера говорила, что Колька Засецкий пахать им будет…
С ведром свинячьей болтушки качнула бёдрами Тамара. Храня гробовое молчание, Августина Павловна проводила молодую соседку презрением.
– Гляньте на неё, нашкандырку! Норку задирает вышке вровень, а сама гвоздя не толще!
Больше всего на свете, больше старика Чебуна и фашистов не переваривала старуха Колымеева гонористую Тамару, которая кидала костяшки счётов в местном казначействе. За пару лет упорного сидения в конторке Тамара накидала этих костяшек кубометра три-четыре, само собой, в свою пользу. На старую ещё квартиру под покровом ночи свезла на машине хитро списанную добротную мебель, определила на вечное стояние. За мебелью ушли два рулона линолеума, которым «все полы в доме закрыли, теперь не дует с щелей!» – да несколько байковых одеялец. Канул бы, наверное, и финский шкаф – стоял такой жёлтенький в кассовом отделе, – если бы в жизни Тамары не установился антициклон, не подул в сторону каталажки попутный ветер. Её попросили; она вышла замуж, охомутав и подмяв под себя Алдара, сменила фамилию и несколько мест работы, попутно прогорела в двух местах, но наконец ткнулась в заветную бухту и вот уже лет десять прохлаждалась в коммунальном хозяйстве, в отделе расходов. По подсчётам баб, плохо разбиравшихся в дебетах и кредитах, Упорова наэкономила за десятилетие, без отпусков, присутствия в комхозе на сытую старость себе и детям. Насколько верны были слухи, старуха не знала, от разговоров на эту щепетильную тему воздерживалась, но мысль при себе имела.
Раз, по весне, кандыбая с банкой солёных огурцов из подвала, старуха мимоходом зыркнула на упоровскую кладовку, отворённую настежь, и сквозь дверной проём узрела на гвозде связку туалетной бумаги, рулонов тридцать-сорок. Право называть соседей кулаками возымела позже, когда Тамара втридорога загнала приезжим ведро пожелтевших сливок и нутряное свиное сало, с которого непосредственно перед продажей соскоблила ножом зелёную накипь плесени.
– Сливки копила, копила… Ну, скопила – даже свиньи жрать не стали! – наблюдала старуха в окно, как с первыми тёплыми деньками Упоровы вскрывают закрома и выволакивают кастрюли с задубевшими сливками и в катышки свалявшимся творогом. – Куда коробчить было?! И всё на замках, даже баня! Думают, украдут у них!
За несвежие сливки и сало Тамара выторговала две пары добротных унтов, чем повергла в уныние старуху Колымееву, которая социалистически переживала:
– Ходить, щеголять будет по посёлку! Как же, воздержится! Один день в лисьих, на другой собачьи оденет! Хоть бы уж кто сдёрнул с неё!
Вослед молочной продукции на торг стали уходить другие продукты животноводства. Тогда-то Августина Павловна и определила международную политику:
– Кулачьё нещасно!
Барыш был очевиден всем, в первую голову старухе и самой Тамаре. На вырученные тити-мити Упоровы справили грузовуху, и комхозовским работником была разработана экономическая хитрость, благодаря которой затраты должны были окупиться малой кровью. В качестве предупредительной меры Тамара запретила мужу курить, пиво после бани, а водку в праздник… Старуха возрадовалась:
– Так тебе и надо, бздуну проклятому! На двух работах ишачишь, а копейки в праздник не видишь!
Впрочем, Алдар скоро освоился в подневольной жизни. Не раз, пока бдительное око супруги рылось в приходно-расходных документах, тыкался Алдар то к старику Колымееву за куревом, то к старухе налить рюмку-другую. Колымеевы до поры выручали, но как скоро Тамара повела против них империалистическую войну, последние раскрытые для бурята двери захлопнулись. В довесок ко всему Тамара (не без подачи Августины Павловны) узнала о позорных мыканьях мужа, и за стайками меж ними состоялся деловой разговор. Об итогах проведённого бухгалтером выездного собрания старуха Колымеева догадалась, обнаружив посреди ограды четырёхколёсную гробину, загородившую подъезд для ссыпки угля…
Сейчас, увидев Тамару, рассердилась старуха, словно майский свет потух для неё. Сколько крови испортили ей Упорова и эта машина, знали только Создатель да привозивший уголь бульдозерист.
– Лучше бы гадюка проползла, чем ты, сука, мимо прошла! Ишь как скоробило! Ну ничё, это ишо соцветие, а ягодки будут потом!
Завязав платок потуже, Августина Павловна поплелась под гору, а старик пошёл в сарай за бутылочкой машинного масла, стоявшей там лет двадцать. Рядом с бутылочкой он обнаружил дюралевые пластинки, вырезанные полукругом: ранней весной мастерил рамку под фотографию на своё будущее надгробие.
– Нынче Колымеев совсем другой стал! – удовлетворился Палыч, вертя пластинки в корявых руках: уж почти готова рамка, только подпилить углы да сточить напильником…
Ему пришла в голову мысль, он взял лопату-ведро и торопко, спеша обогнать волнение от мелькнувшей догадки, посеменил в огород.
Отворив калитку, Палыч стоял без движения, соизмеряя пришедшую на ум идею с будущей жизнью. Опробовал рукой лезвие лопаты и потащился под гору, куда ушла старуха.
– А старуха… она поймёт! – полез через захлестнувшую переулок сухую полынь, оглядываясь на огород, где раскинулся под зальными окошками густой куст черёмухи. – Не без разуменья баба у тебя, Колымеев!
…И полуметра в рост не был черёмуховый саженец, когда он приметил его, возвращаясь из соседних Хорёт, куда его таскало по старой памяти к знакомой разведёнке… Ушёл на рассвете, погладив на прощанье сонную ночнушку с тяжёлым бременем крепких грудей. Пылил прибитой росою утренней пылью, зарился на зарившееся в степи солнце, смолил без устали да лучил влажные глаза, настраивая их на чистый лад скорой встречи с Августиной. На своротке в посёлок заметил: стоит середь степи, покачивается не от ветра, а от слабости жизни. Круг-другой сделал, а потом срезал вместе с дёрном, примостил в ковш и так, выпятив железную горсть, катил до рудника, пел невесёлые песни, прощаясь с вольной жизнью. Подрагивала в ковше смуглянка, как будто спрашивая: «Куда ты меня везёшь?» – а он гнал да гнал, чтобы раньше петухов и Чебуна поспеть в посёлок. С заднего двора подкрался, как вор, в старой шайке приволок саженец и высадил рядом с домом. Орудовал скоро, не дожидаясь, когда Августина проснётся, плеснул на смуглянку ведро воды из бочки и бегом на работу…
Утром Августина, вынося через огород помои, заметила сиротливо притулившуюся черёмушку и сразу догадалась, чьих рук это дело. Она ждала Колымеева и к обеду, и к ужину, выбегала на каждый машинный гудок за ворота. Намекала Саня, посмотрел при встрече Чебун, да не верила Августина, чтобы повадился на старое Колымеев. Но мысль не стреножишь, и мелко подрагивали щёки у Августины, когда, не зажигая света, сидела до полночи у незанавешенного окна.
Однажды осенью Августина понесла в огород одеяла, чтобы выветрить и просушить на прощальном солнце, и случайно наступила на черёмуховый стебелёк. Смуглянка хрустнула и накренилась, лопнула в переломленном месте нежная кожица…
– Оклемается – её удача, а нет, дак не велика барышня!
Однако хрупкий заморыш не только выжил, но и вымахал в стройный куст, зелёными ветвями подпёр крышу, перерос её до самой трубы. К сроку завязывались белым кружевом упругие ветки, в конце мая распускали в коричнево-красных прожилках зелёные листья, а к середине августа выметывали чёрные горсти и, как тушью облитые, в осеннем горестном дожде без ветра жались к окошку…
Нынче зимой Колымеев лежал в спаленке ни живой ни мёртвый с похмелья. Душа его отрывалась от тела и, заглянув в сенцах за дверной наличник, стремилась за чекушкой.
– Слышь-ка, Колымеев? – позвала старуха, сидя у окна. – Либо пробка ухо забила?!
В кишках у старика завозился дрожащий червь.
– Не слышу! – слабо отозвался Колымеев, когда старуха повысила голос так, что не слышать её стало неприлично.
Зацепилась Августина Павловна, подвела крючок под губу и радовалась улову.
– Иди-ка сюда, дорогой товарищ!
Палыч завздыхал, захватался за сердце, безуспешно ища под кроватью стоявшие у порожка тапочки, чтобы продлить своё существование.
– Звала, Гутя? – в байковой рубахе до колен выволокся из спаленки. – Либо, верно, пробка в ухе застряла и я не ту волну словил?
На шарканье топалок обратились толстые линзы старухиных очков.
– Сотку ты грабанул из сумочки, Володя? – вкрадчиво спросила Августина Павловна, и так же мягко Палыч соврал:
– Не, Гутя, не я!
– Мадеиха утащила! – Только из жалости к его немощи старуха приняла слова Колымеева на веру. – А приходила звонить…
Всё-таки его настигло отмщение:
– Черёмуху надо спилить!
– Зачем, Гутя?
– Все рамы сгнили у окошек! Глянь, ветви чуть не в дом лезут. Как дождь, так все рамы в воде… Так и стена порушится! У Сани, вспомни, было в одном годе…
– До лета ещё, как до Москвы раком!
– Не развалишься, щас спилишь если… Пить, дак он первый!
Он утопал валенками в январском снегу, ширкая пилой по мёрзлому дереву, которое вспухало под металлическими зубцами затаённой весенней пряностью.
– Взбредёт же в голову! – От волнения пот выступил на лбу, но старик не прекращал работу, проникаясь ею с разрушающим жизнь остервенением. – И всё, главно, мне назло делается! Соберусь да уеду в Хотхор, в дом престарелых…
Дрогнув на прощанье вершинкой, первый из трёх черёмуховых отростков рухнул в сугроб. Палыч, не отдыхая, чтоб не разнежить души, подступился ко второму – и вторая ветвь, хватая воздух ветками, полетела в окно, едва не выставив стёкла.
– Осторожней, чёрт криворукий! – забрызгивая стёкла слюной, зашлась в крике старуха, а когда старик сунулся к последней ветви, зыкнула в стекло: – Эту не пили, Колымеев! Обтеши топором, высохнет к весне – тогда уж…
Старик с боков подтесал черёмуху, ломкие чёрные щепки упали из-под лезвия… Неужто на его век не хватило бы рам?
– Вот и хорошо, – без уверенности в своих словах рассуждала Августина Павловна, когда старик стаскивал с опухающих ног валенки. – Сразу светлее стало. Правда?
Не отвечая, Палыч направился к трюмо, где в ящичке, среди отвёрток, шурупов и молотков, хранились в непочатом пузырьке сердечные капли.
Ведёрко красной рассыпчатой глины принёс Палыч из-под горы, аж тонкая дужка врезалась в одубевшие пальцы. Пеньки ещё не успели почернеть, а подтёсанная с боков ветвь ещё не умерла. Палыч осмотрел зимние зарубки: вполне излечима болячка. Промедли он неделю-другую, и было бы поздно, а нынче майское солнце да нутряные соки земли сделают своё, раз уж выскребли его, старика, с того света. Не давая себе отдохнуть, он набрал из-под крана ведро воды и в старом битом тазу стал месить глину.
Старик ещё не утвердился в своём решении и не понимал, важно ли для него затеянное. Он то присаживался на завалинку и торчал без дела, то с жаром кидался на работу, а когда развоевался, то уже не осталось в нём сил гадать да выгадывать. Руки его теперь существовали точно отдельно от головы; мысль ещё не родилась, а старик уже гомозился, предвосхищая её. Они, эти руки, точно пресытившись бездействием головы, которая всеми думками настроилась к пропасти, как будто сами пытались найти выход к жизни, затерянной для старика в дурнине судьбы, как тропинка в будыле за стайками. И выход был вот здесь, в этой работе, и суть его была в беспрерывном благодатном движении вперёд.
Вот-вот вернётся старуха, восстанет над его подступах к жизни и свету! Замесив раствор, он устремился в кладовку, выбрал два почиканных мышами капроновых мешка и разрезал на длинные широкие полоски, а после, от усердия запрокинув голову так, что упала кепка, стал обмётывать глиной срезы на боках черёмухи.
Вот он нанёс раствор; долго и тщательно, как в больнице ему обматывали бинтами опухшую, специальными мазями намазёканную ногу, обкрутил покалеченный ствол мешковиной. Замазка из-под швов текла по стволу, капала на галоши, а Палыч жалел о каждой капле, точно это было бог весть какое чудодейственное зелье. Убедившись, что всё крепко, он из ведра полил черёмуху остатками воды и замер, ожидая, что будет в следующий миг, как примет старания старика красный конь его жизни. Он как-то сразу выдохся, как будто кто-то всё это время насильно удерживал в нём воздух, но отступился от старика, и тот неистовый запал, что в нём горел, притух и лишь чадил горьким: для чего, для кого всё это?..
Корявая ветвь безобразной тычиной торчала из общего корневища, но черёмуха была спасена. За гипсовую гору, за отступившую смерть вслух бросил Колымеев, итожа наполовину израсходованный первый день дарёной жизни:
– Будем жить! Никуда мы, Колымеев, с тобой не денемся! Есть повод, значит. А повод – что? Та же упряжь у коня… А в России дерево посадить труднее, чем поднять человека… – Любимая мысль Колымеева. Как рыжик в бору светлым сентябрьским утром, он нашёл её однажды в озарённом печалью сердце и с тех пор нежно хранил – как лыковое лукошко бережёт грибной аромат. – Людей много, а лес один… Но детей-то зачинают и по пьяному делу, и от бесхозяйства в душе… А сколь мы знаем случаев, когда деревья садились по пьянке или от бесхозяйства?! Нет, было, конечно, что подсадил черёмуху в этим состоянии, но ведь это… как бы сказать… пьяная моча ударила по мозгам…
Не успел дух перевести, как из-за горы наползла старуха, с раздражением воткнула вилы в твёрдую, ещё и в пол-ладони не оттаявшую землю. Она не искала сострадания, утираясь рукавом и с тоской посматривая на уголь, который был похож на чёрную, загадочной рыбой вымётанную икру, ибо знала, что это никакая не рыба, а она ведром натаскала, добывая себе надсаду…
– Ничего, кажись, не делала, а устала хуже некуда! А хотя теперь от любой мало-мальской работы болячка… – От старухи крепко пахло дымом сожжённой картофельной ботвы. – Пока живёшь – всё надо, а сгинешь – четыре доски, два метра земли! Как считаешь, Колымеев?
– Того же курса придерживаюсь, Гутя. Приняли за нас решение в главном правлении…
– Пошёл собирать! Я дак серьёзно…
Во вторник намечался родительский день, и мысли об этом обуревали старуху. Нынче она загадала съездить в Нукуты, покрасить оградки да убрать могилки. Кладбище стояло на горе; в прошлый родительский день прошли дожди, развезло дорогу, Вадим Шаповалов побуксовал на своей машинёшке да и укатили ни с чем. Поминали со стариком дома, а и дома исклевала душу горем. Оно не уходило, это горе, жило совместной со старухой жизнью, в которой уж не властвовала Августина Павловна, как в жизни с Колымеевым, а сама обреталась на птичьих правах. Это горе было словно песок в старинных часах: весь год утекало старухе в сердце, наливалось материнской обидой, бабьей болью, но вот переполняло красный сосуд – и время для старухи останавливалось. Для жизни тогда требовались дни, а то недели, чтоб в неустанном копошенье по хозяйству опрокинуть переполненную колбу да растрясти горестный песок, пока он не утечёт в ноги, в руки, которые можно измочалить работой и заставить замолчать – но дать ли заделье сердцу и душе?..
На пальцах старуха завела невесёлую арифметику, с которой начинала и заканчивала почти каждый день, как пережила мужа и Алёшу с Полиной.
– В этим годе Карнакову будет… Сколь ему будет? Считай, в шестьдесят девятом… Это сколько, Володя?
– В шестьдесят девятом?
– Но.
– Так, в шестьдесят девятом… Тридцать один… тридцать три года в этом году будет Михаилу!
– Тридцать три года лежит в земле, сердешный! Алёша через четыре года убился… Он, стало быть, тридцать шесть лет уже лежит…
– С чего тридцать шесть-то?
– А сколь?
– Тридцать один только!
– А почему у меня тридцать шесть вышло? – недоумевала старуха, прижав руки к груди.
– Дак ты в обратную сторону считала!
Отцветал майский день, но Палычу было не жаль его, ибо вослед ему должны были прийти другие дни. К вечеру воздух налился весенней синевой, с неба било молодым светом, золотыми крыльями полоскало крыши. Подувало ветром, в тихом шелесте дрожали у забора ветки малины и смородины, а за уборной жадно шептали тонкие прутья будылы. После длительного больничного удушья так чисто и свежо дышалось на земле, словно кто-то не выдержал и выставил главные окна прямо в небо, и оттуда, из глубины темноты, хлынула живительная кислородная лавина, заполняя всё поднебесное пространство…
– Болел, системы ставили, втравливали жизнь, то-другое, – осмысливал своё положение старик. – Я уж думал, скоро запущусь в небо, как спутник, буду там мигать старухам по ночам, чтоб не зарывались, не лезли на рожон…
– Дак ворчи больше, – без понятия отзывалась старуха. – Давай возмущайся, быстро своротку сделают на старое…
Колымеев не соглашался:
– Не, Гутя, дело решённое! Я у них для какой-то цели назначен главным бессмертным на земле…
– Кощеем?!
– Но!
– Ну да это, слушай, хорошо, Володя!
Дом стоял на бугре, и было видно, как в огородах готовились к пахоте, сжигали кучи сухой, от лёгкого нажима вил лопавшейся ботвы, развешивали бельё… Из ограды Хорунжиев доносился рёв татарина, который купил мотоблок и вершил на своей земле немудрёные крестьянские дела. Что есть у человека своя земля, чувствовал всем сердцем Палыч. Над заборами поднимались вверх белые лебеди и уплывали в синюю даль – умирать. Но когда небесная синева слизывала остатки дыма, старик не расстраивался: сам он бесследно рассеяться не мог, недавно бывший таким же бестелесным лебедем, который дожидался последнего ветра…
Палыч насмелел и, думая обрадовать старуху, сказал с твёрдостью:
– Я ведь не дым, Гутя! Меня не так просто рассеять нынче! Раньше – да, другой разговор. Хоть вчерашнее утро возьми! А сейчас – баста! Прикрыли заслонку…
– Кури – чё? – не оценила порыва Августина Павловна. – Хочешь – кури, вот тебе и дым…
Каждую субботу Колымеевы ходили к Чебуновым в баню. Мылись после всех, случалось – задерживались за выпивкой…
– Чебуны дважды уже звонили! – из сенцев буркнула старуха. Затушив самокрутку, старик поковылял в дом за бельём.
Своей бани у Палыча не было. Кантовались с Августиной в крохотной избёнке, с оградой не оградой, но участочком земли вокруг дома – хотел рубить баню, со дня на день собирался, брус уже приобрёл. Но редакция отвалила Августине двушку с такой же маленькой оградишкой, уже на две семьи. Зато был огород, плавниками заборов уплывавший под гору. Огород сразу глянулся старику как место для постройки. Брус в скором порядке был доставлен на новое место, где и сопрел под снегом и дождём, а частью ушёл на мелкие нужды, потому что ни к чему стала баня: и лет Палычу сделалось больше, и здоровье с переездом порушилось, апрельский инфаркт – второй на его счётах…
– Скочевали в эту квартиру – Колымеев как гвоздь проглотил! – жалилась встречным-поперечным Августина Павловна. – И я сама не своя стала… Чёрт копнул меня переехать в эту хату, будь она трижды проклята!..
Пожалуй, из всего, что старик Колымеев мог сотворить собственными руками – а умел многое! – только баню не довелось сложить. Летом они ходили мыться к соседям – разопреть в пару, постегать друг друга веничком по пояснице – болячки замазать, но зимой чаще мылись в цинковой ванне, поливая друг другу из ковша.
…Баня была яростная.
Восседая на горячем полке, где, опасаясь за сердце, давненько уже не мылся, Палыч бил себя веником по всем направлениям, так что доставалось жару передам и тылам. Мокрые скукоженные листья сорились кругом, как в берёзовой роще в октябре. Сухой белый пар мял дряблое тело, и оно блаженно отзывалось на едкие покусывания тончайших жал. Сидел, как греческий бог меж облаков. Ухал, оплывая солёным, разъедающим глаза по́том. Гнал из себя всю хворь, грязь и камфорную вонь больницы, ладил душу и тело.
– Шух! Шух! – пел хрипатый веник, пока не превратился в обглоданный голик: ломал Чебун берёзы после Петрова дня, а такие веники быстро роняют лист.
– Ух! Ух! – сбивался в уголок рта язык.
Вторя венику и старику, вскурилась под потолок каменка, когда Палыч опрокинул на неё ковш холодной воды:
– Пшу-у-у-у!..
Скулила где-то внизу, в адище тумана, старуха, нытьём поганя общую песню:
– Давай-давай, Колымеев! Смертушки моей захотел? Так вот она, у печки лежит! Кинь ишо угля да плесни на каменку – я и готовая буду…
– Ух! Ух!
– Я щас дверь распахну! – грозила старуха и макала голову в тазик с водой. – Ты у меня в миг охолонишься! Что тебе Алганаев говорил, как тебя, дурака, наставлял?!
– Пшу-у-у-у! – напоследок блаженно вздохнула каменка…
На лавочке под окном веранды их стерёг Чебун.
– Заходите, выпьем по одной. – Глаза его были соловы. – После бани, кажись, сам Бог велел.
– А чего ты? Разгулялся-то? – недовольно спросила старуха.
Чебун стукнул себя кулаком в грудь, где, по его представлениям, должны были висеть ордена.
– Триста рублей дал же мне Кузин к Девятому маю – как участнику войны!
Зря стучал Чебун – консервной крышки на груди не видал, не то что ордена, ибо ни на какой войне не был, а только что, верно, в послевоенное время ел в Монголии сусликов. Все знали об этом, но Чебунов уверял, что воевал.
– Молодец – чё? Он хорошо заботится о стариках… – И не стерпела старуха: – Калинину машину обязался выдать к празднику…
– Неужто? – усомнился Чебун.
– Не знаю – дал, нет ли. Врать не буду. Но говорил! Так, мол, и так: будет тебе, дед, машина. Он ведь, Калинин-то, повоевал… И ранения, и ордена, и прочее. Идёт на Девятое мая – любо-дорого взглянуть: весь при параде…
Чебун быстро соскочил, словно сел на шило.
– Пошли, пока Борька с Ларкой не припёрлись. Они, твари, только на всё готовое! Пока жив дед…
– Поменяй слова в песенке, а то эти приелись! – Старуха с трудом сдерживалась, чтобы не вывалить в глаза зарвавшемуся соседу правду о его героическом прошлом. – Пошли, Володя, а то опять скажет: «В баню ходят, а чтобы хоть раз зайти!»
– Да что ты уж так, Гутя? – обиделся Чебун. – Когда кто тебе говорил?! Мойтесь на здоровье! Жалко, что ли?
– Зна-аю, да связываться не хочу!
…Вскоре пришли от Чебуна, да не то слово – прилетели! Старуха едва не до погибели расплевалась с красноносым, чуть разговор коснулся угольника. Что мёрзлое железо губами хватил – сболтнул вчера о своей помощи Чебун: без крови не разойтись. И когда он повернул пятки, Колымеева не стерпела:
– Гриб поганый! Да что бы ишо…
– А хотели на дармовщинку! – орал Чебун. – И молоко, и доски?! Вот вам!
– Себе возьми! – с растрёпанными мокрыми волосами и багровым лицом налетала старуха. – Тьфу, сволочь!
До самых ворот Августина Павловна переваривала событие.
– Надо было всё ж таки разодраться! А этот, – шептала в спину Колымееву, – размазня! Чтобы хоть слово молвить в защиту старухи?! Нет, сел и молчи-ит…
…Лежали на своих кроватях: спали давно врозь, чтобы не мешать друг другу. Отпыхивались не то после банного пару, не то после дебатов с Чебуном. Старухе не терпелось обсудить с Колымеевым совместные действия на вновь открывшемся фронте, а тот, наухавшись в бане, ни слова не проронил. Она бросила заветный козырь:
– Купить, Колымеев, чекушку?
Старик ответил хриплым свистом полураскрытого рта…
«Эх, жизнь! Однако подвал я ещё поправлю…» – В мелких заботушках шебаршился остаток дня старик и неизвестно чему улыбался, вызывая вздохи Августины Павловны, которая в молчании возлежала на диване и отслеживала перемещение Колымеева по квартире.
– Мула чокнутый! – Губы вскипели от обиды. – Чурбан бессловесный! Хоть бы башку себе о косяк расколол, шатаешься зад-перёд! Только и можешь…
Потемну забрела Мадеиха. Припухшая, долго наблюдала за стариком и старухой.
– Нынче с Мадеевым… – ёрзала в жалобно скрипящем кресле. – Тук-тук! Кто в доме есть?! Сёдни хоронили одного еврея, дак две гармошки порвали…
Только радио шепелявило в кухоньке да за стенкой стучали молотком, с позвоном стёкол выставляя вторые рамы. Отступая от греха, бормотала в сенцах Мадеиха, ворочая тяжёлым языком:
– Сектантское общество! Один ходит, как… кот учёный, другая молится ничком… Бежать, а то заставят ноги мыть!
Дождь чиркнул по стёклам на стрелке весны и лета, зазвонил в колокольцы поставленных под желоба тазов и вёдер. Однако никакая посуда не могла удержать небесную мокреть. Раскисла земля, свиными мордами зачавкала под сапогами. В короткие минуты распогодья стояло над степью прелое марево. Но снова мелькали иглы, пришивая туман к земле. Слизывая корабли берёзовой щепы, заворочались по посёлку шоколадные языки. Громкая кипящая лава, летя под гору, падала в речонку. Шесть дней нарывала речонка, а на седьмой вспухла, ловчим арканом захлестнула луга. На рукотворном море вздыбили шлюзы, стравливая излишки воды. Взбешённый до пены вал настиг речонку, ордой ворогов рассыпался по степи, и если бы не она, пожравшая слив в немереных просторах, не устоять бы посёлку на горе, а так лишь крайние дворы шаркнуло по изгородям…
Вместе с пришлой водой забурлила в речонке дармовая рыба.
Сковородовые лещи, тупые от тяжести караси и сонные сомы забились в реке. Русла ей уже не хватало. Рыба пошла в степь, где её поджидали. Но столпотворение началось, когда перекрыли шлюзы и вода так же быстро покатилась из степи. А рыба оставалась. Тут не до бредней и сетей – рыбу били палками, кололи столовыми вилками, примотанными к черенкам…
Сибирь! Сибирь!
Равнодушным оставался один старик Колымеев. Как ни в чём не бывало он сидел на крылечке, наблюдая, как стремительно набегают чёрной водой подставленные под жёлоб чепарухи. Заточённый в четырех стенах, старик не маялся от скуки, без дела находя себе заделье: правил куском точила затупленные без присмотра топоры-ножи, на чурочке обстукивал молотком гнутые гвозди, до которых раньше не доходили руки, долго и кропотливо расфасовывал по размеру в отдельные баночки, прибранные старухой под рассаду. За нехитрой работой пробегали дни унылой мороси, и гудрон осаженных крыш, клокотавший в вёдрах, заметно посветлел…
– Это на сто пятьдесят… Где у нас, Владимир Павлович, на сто пятьдесят?!
В перерывах между войной с водной стихией притуливалась на скамеечку старуха. Думки её были известные: стенка подвала скосилась, вода просочилась в яму, залила морковь и свёклу, которые хранились в ящиках под лестницей. На стайке лежали куски кровельного железа, можно было бы согнуть жёлоб, навесить на кладовку, отвести напасть. Утром, позавтракав, старик без слова уходил на улицу и торчал там до вечера, а ей одной света белого не было видно.
Вошкотно было со стариком, а тут ещё шелудивая кошонка хлестнулась с упоровским котом, приобретённым Тамарой во вред старухиному огородному хозяйству. Бинтетовали на колымеевской стайке, а старуха караулила внизу, пыталась карабкаться по лестнице на чердак: хуже смерти не хотела родниться с экономическим работником. В страхе убиться киськала Маруську, но проклятая не шла. Августина Павловна, задрав голову, пробуждала в ней сознание:
– Он тебя изнахратит, наглючий такой, ты, гадина, домой прибежишь пузата! Как швырну с крыльца!
Даром постращав, старуха отступалась, но только для того, чтобы набрать с грядок мокрой земли. Пуляла ею на чердак, мысля привести отступницу к травме. Тогда упоровский кот, руководствуясь природным инстинктом, увёл невесту на свой законный чердак. На баньчонке, гори она синим пламенем, загудела свадьба. Старуха прохаживалась вдоль пограничного штакетника, заложив руки за спину.
– Емелькина семейка! А-а, собраться да уехать к Хозеихе в Улан-Удэ! Либо в Бохан податься?..
Впрочем, и старуха не сидела сиднем, а, как раньше, неустанно копошилась в заботушках. С первыми погожими деньками побелила стены и потолки, отстиралась до снежной белизны в доме, протёрла в зале и в прихожке зеркала, разобрала, погладила и по новой сложила два комплекта одежды – своей и Колымеева, приготовленной на чёрный день, через не могу направляла на стол и звала Колымеева вечерять, а сама, лёжа на кровати, прикусывала чёрствую ладонь, чтобы старик не услышал её слёз.
– Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! – билось не то в груди у старухи, не то старик мелко сеял молоточком…
Вечером того дня, когда прошёл слух о рыбном буме и в степь хлынул третий, людской, вал, Чебун приволок жирных карасей. Запрокидывая на затылок тяжёлый капюшон, с укоризной посмотрел, как Палыч совал шилом в банку из-под солёной рыбы, соображая ситечко для протруски табака.
– Рыбы – во! – Садясь на ступеньку, Чебун шаркнул пальцем по крепкой шее. – С Борькой несколько кулей наловили… Ты не ходил, Володька?
– Не-е…
В тарелке с отбитой эмалировкой подпрыгивали ещё живые караси, хватали сухую пустоту круглыми бледными ртами.
– Не ходил, говоришь… Банками вот какими-то, как… не знаю… Хэ! – Чебун взял в руки продырявленную банку, повертел. – Совсем ты какой-то стал, Володька, как я ни посмотрю! Такая, можно сказать, удача…
Вышла старуха; Чебун оживился.
– Вот, Гутя, хочу твоего молодого на рыбалку забрать! Мы с Борькой порядком хапнули рыбёшки, сёдни они с Женькой поехали в Черемхово, сдадут в детсадик…
– Позови, конечно! – не очень-то веря в годность Колымеева для таких дел, согласилась старуха. – А то он скоро чокнется: целый день – тук-тук! тук-тук! Всю бошку мне истукал за эти дни!
– И я говорю! Рыбы та-ам! Эх, если б не мои годочки!
– Куда тебе столько-то?! Добыл на жарёху – и ладно…
– Зайду утречком! – закрывая за собой ворота, крикнул Чебун. – Отоприте, а то мне корячиться…
Две сгорбленные фигуры, оступаясь, крались в сумраке. Сырость связками склизких змей лезла за шиворот и в широкие рукава брезентух. Кипела у затороченной коряги речонка, натягивала луки ольхи. Натыкались на полоски воды – но это была ещё не река, а её отголоски. Пересекали одну такую лужу, когда чёрный гребень взбурлил под сапогами. Брызнули фонариком: крупный сом. Чебун бросил мешок и жадно засопел, ловя сома задрожавшими руками, но только намочил фонарик, который тут же и потух. Сотворилось совсем темно. Проухала сиплым горлом сова, просекли воздух утки. Железной песнью колёс аукнулся вдалеке не покорённый степью поезд… Сом ушёл на хвосте, тяжёлой корягой хлюпнулся в воду. Шли дальше, батожком ощупывая впереди. Речной рокот удалялся и словно проваливался в яму, и тогда делали передышки, чтоб очистить с обуток вязкие комья…
За изгибом реки газанул мопед, и Чебун надсадно высморкался, зажав нос одной рукой, а другой опершись на толстую палку.
– Обступает, сволота! – Чебун повернул в другую сторону.
Вскоре из-за горы, угадываемой по ломаным линиям в воздухе, засветилось тонко и оловянно. В тяжёлом дождевике Палыч семенил что было сил.
– Не спи, Володька! – подбадривал Чебун, правя до богатого, ещё не исчерпанного рыбачьей ордой улова.
Ноги в белых от старости кирзачах Чебун ставил крепко. Скользя по глине, Палыч сетовал, что по примеру Чебуна не взял в руки хотя бы черен от метлы и не надел лёгенькую штормовку, а теперь путается в одёже не по росту. Впрочем, с вечера было сухо. Дождь просвистел под утро и, лязгнув в стекло, сорвался чёрною птицей, роняя мокрые перья. На зяблом ветру обыгали крыши и последние капли оборвались с бельевых проволок. Старуха, собирая его в дорогу, как на войну, сунула брезентуху, а то бы Палыч и горя не знал…
– Либо папироску засмолить? – извлёк завёрнутое в целлофан курево.
Чебун попрекнул:
– Сам стоит – соплёй перебить можно, а туда же! Чё это, конфеты, что ли, грызёшь, папироски-то свои?! Мне хоть тыщу рублей кинь – ни за что не возьму в рот эту пакость!
Курно вздымились протравленные ливнями почвы, вперемешку с облаками упали в речонку обрывки тумана, а старики вышли к высокому забору стадиона. На столбах беззубо раззявились и застыли в сдерживаемом сурхарбанском выдохе чёрные зевы репродукторов. Одиноко глядели пустые трибуны, и только вороны на скамейках жались друг к другу мокрыми, точно мазутом обтекающими телами и воинственно раскрывали загнутые книзу клювы, созерцая ранних путников. Когда, чертыхаясь оттого, что ноги расползались на подточенной ручейком тропинке, шедшие поравнялись с трибуной, со свистом крыл и сухим карканьем сорвались с даровых сидищ и загреблись далеко в небо одетые в траур птицы, чёрным кольцом замкнулись в вышине.
– У, сучья порода! – палкой взмахнул в неудержимой досаде Чебун, а Палыч с тоской следил за взволнованным, прочь от людей устремлённым полётом…
Один за другим попятились многие повороты, давно рассинилось, и легли крупными и малыми пятаками отмели, но чумовой рыбы Колымеев так и не увидел.
– Наверное, врут…
– Чего?
– Мол, врут люди, что рыбы много…
– Должно остаться, Володька, если эти ханыги не вычерпали!
Из установленной на ольховых жёрдочках палатки вылез нестарый бурят и остывшим голосом попросил закурить. От зноби слепо тыкался сигаретой в расставленные ладоши Палыча, который прикинул, что человек напротив, скорее всего, из соседних сёл, приехал на рыбалку и заночевал на берегу. Глаза его были разъедены костровым дымом; засалилась у карманов телогрейка, из которой местами – там, куда попал искрами костёр, – торчали куски ваты; поперёк обвязал туловище ремешок с ножом на левом боку; на голове – сбитая на затылок кроличья шапка, ноги в закатанных броднях. Из бродней выбились портянки, ибо наматывались, как видно, в спешке, когда бурят заслышал за палаткой голоса. Одну за другой затушив шумным дыханием несколько спичек, он в досаде сплюнул.
– На-ка, подкури сам – не могу…
– С похмелья, что ли? Ну и здоровы же вы пить! Ишь куда убёг! Шаман, ёлки… От бабы, что ли? Будем теперь знать, куда от них бегать, где скрываться!
Жадно затягиваясь, бурят замахал на Чебуна рукой.
– Да рассказывай! – хмыкнул Чебун, через голову перевалив мешок с сетями с одного плеча на другое. – Рассказывать он будет! Ты не закулейский?
– С Хорёт я буду, мужики.
– Рыбы, наверно, натарил со всех делянок, а?! Мешков десять?!
Чебун был недоволен заминкой, поглядывал на небо, вычисляя время.
– Сколь щас? Часов семь?
– Семь и пятнадцать минут… – посмотрел на часы бурят и сплюнул окурок в воду. – Мальчонку не видели нигде? Мальчонка же у меня утонул! Пошёл на рыбалку – и вот…
Колымеев задрожал, как в быстрой воде белая от старости ольха.
– Не-е, не встречали! Так-то бы мы тебе сказали, конечно…
– Может, выпустили из вида?
– Я бы заметил, – серьёзно сказал Чебун. – Я всё время на реку смотрел. Да где его теперь найдёшь? Смотри, вертит как!
Он кинул ветку в пенную шапку воды, ветка, теряясь в напоре струи, понеслась по течению.
– А горе – да…
Бурят сразу сдался, забормотал еле-еле:
– Возле моста получилось, приехал на велосипеде рыбачить… Мы с братьями сразу разделились: один пониже моста стал искать, другой – где коровий брод, а я уж здесь всё облазил. Третий день живу в палатке, продрог, как собака. Ниже, на повороте, трёхстенку капроновую натянул. Стерегу, может, поднимет со дна…
Он сгрёб на лице вышарканную шапчонку и так, не разбирая дороги, полез в гору.
– У тебя ещё-то дети есть?
– Е-есть, – сдавленным горлом всхрипнул бурят. – Доча в Иркутске на экономистку учится, сын одиннадцатый класс нынче кончает…
– Ну вот! – оживился Чебун. – Видишь, полная обойма у тебя…
– Конечно, тянись для них! – поддакнул Колымеев, но жалость его была особая, одному ему ведомая. – Ребёнок – это жалко, конечно…
Большие, с консервную банку, пенопластовые поплавки чутко мырили в хлёсткой воде за поворотом, готовые затонуть, если в закоряженной глубине в сеть ткнётся нерадостная добыча. И снова воронье, словно тоже ожидая, когда поплавки захлебнутся и пойдут на глубину, с кустов наблюдало за несомой течением пеной…
Чебун молчал, косясь на Колымеева. У брода из него полезло:
– Жалко ему! Да ты знаешь, что такое хоронить детей?! – Чебун передразнил ответно замершего старика: – «Мы тебя, парень, понима-а-ем!» На хрен ты вылез со своим языком?!
– Чего разошёлся-то? – обомлел Колымеев. – Неужто я мужика понять не могу? Ты уж совсем меня… за малахольного держишь!
Чебун громко заскрежетал зубами, давя в себе голос.
– Откуда ты знаешь об этом? Кто… кто?! Это понять может, когда… – Он махнул в воздухе посохом и с силой стукнул им в землю. – Ты мне лучше, Володька, не заикайся! Я на дух этого вынести не могу…
Выругавшись у брода, остатнюю дорогу шли молча. Заломали не менее двух вёрст, и цифра эта напугала и вместе удивила Колымеева: он уже не помнил, когда пёхом одолевал столько. Вокруг провалищем лежала степь, на отшибе мелькая берёзовыми подмышками перелесков, бугрясь шишаками каменисто-глиняных взгорий. Заглядевшись на один из таких холмов, старик вздрогнул: дальний бетонный столб высоковольтной линии сравнялся с холмом, а там вознёсся над ним, как могильный крест. Страх был недолгим, речка и старики с ней повернули вправо – столбы стали к ним поперёк, а не вдоль линии, и видения исчезли. Степная ширь звала за горизонт, сначала за один, потом за другой холм, а за третьим восставал четвёртый, тоже манил узнать, что там, впереди, есть ли ещё холмы или один нищенский, ветровой, полынью пропахший простор. Непостижимое, вековечное восставало над степью, роились над курганами плачущие птицы, и в одиноком, серебряными стрелами дождя обстрелянном кусту таился века назад замерший на лошади черноликий монгол. За ярком, сбежавшим в отлогий бережок, речушка растеклась мелкими плёсами в рукавах узких перемычек. Пришлая рыба ушла из речонки, и только в плёсах, потерявших связь с основным водотоком, кое-где булькали карась и елец – сомы и карп «уходили» по траве, перепрыгивая перешейки. Здесь наметили первую тоню.
Чебун потянул из мешка длинную трёхстенную сеть, досадливо цокая языком – в снасти встречались дыры.
– Починить надо – да…
Штрихи колёс испестрили степь и берег, но Чебун уповал, что не всю рыбу выгребли.
– Здесь же она, я же чую! Ну-ка, Володька, отцепи со своей стороны…
– Как?
– Отцепи – грузило в ячею завалилось! Щас если хапнули на этих плёсах – всё, зря ноги ломали! Эх, ну паразиты – а?! Есть техника – поезжай дальше, дай старикам половить!
– Они нас не шибко-то уважают… – откликнулся Палыч, держа конец хитро скрученной и надраенной гудроном – чтоб не расплеталась – жёсткой верёвки. – Мы им – всё, пережиток уже! Не задумаются даже…
– Заводи оттуда, а я со своей стороны… Как думаешь, есть тут рыба?
Пенной брагой в кадушке взбурлила у берега вода, и стая тяжёлых, точно свинцом налитых карасей, сорвавшись с травы, ушла на глубину.
– На-ка, лови мой черен!
– Ловлю!
Батожок, описав дугу, ткнулся в береговую грязь.
– Теперь дело пойдёт… – постановил Чебун будущую удачу, а затем приволок из кустов рогатую длинную палку, чтобы прижимать ко дну поднятую тетиву, если рыба попрёт под нижней верёвкой.
Засетили первый рукав, и возбуждённый Чебун сбил шапку на макушку:
– Погнал, Володька!
– Даю жару!
– Не хвались, – укоротил Чебун.
Удар провалился в пустоту. Озябшие пальцы не держали склизкий черен. Палыч ударил ещё, но палка упала в воду, и старик, черпая в сапоги, покарабкался за ней.
Чебун задохнулся от петушиного клокочущего смеха:
– Вот так, Володька… по бабе… кх!
– Сейчас, Серьга, разберусь!
И точно: как только у Колымеева стало получаться, Чебун жадно засопел.
– Пошла? Пошла, говорю? Чё ты молчишь?!
Торпеды врезались в раскинутую ловушку.
Светлым занималось утро, но праздника на сердце не было. Ни былых красок, когда в глаза бросался разноцветными окружьями каждый цветок, ни нежного дымка от мокрых заплотов, а уж тонкого аромата сирени тем более не видела и не чувствовала нынче старуха.
– Живу, как муха бескровая, всё чёрно-белым кажется! – каялась Августина Павловна, с ведром помоев выходя на двор. – Либо уж купить цветной телевизор?
Вылив за дорогу помои, старуха поплелась в дом. По пути проверила замок на кладовке, но замок висел скважиной к стенке, то есть как она с умыслом оставила его с вечера. Каждый день Августина Павловна проверяла кладовки, ибо со вселением Упоровых исправность замков была одной из мер по сохранению их со стариком имущества. Старуха всё ж таки отвоевала своё право на половину ограды – по крайней мере, считала, что только боем взяла эту высоту, и Алдар свёл цепного пса на скотный двор, а грузовуху перебазировал в ограду тестя. Только старуха по ошибке считала, что угольник да вот ещё машина встали на её дороге. Эта думка упорхнула из головы, как птица из гнезда, тотчас же, как упоровские коровы потеряли молоко, а до ушей старухи дошла с третьими устами новость: на неё грешит Тамара, будто бы сглаз и прочее. Колымеева первое время не опускалась до слухов, но потом и не верить стало нельзя. В единочасье сгинула Маруська, старуха без толку звала её и у стаек, и возле упоровской бани. Алдар постреливал из малопульки голубей, гревшихся на крыше сеновала, скармливал мягкие тушки собаке. На него-то и упали подозрения. «Фашист недобитый! Бандера!» – с крыльца слыша винтовочные хлопки, выругалась старуха, но в ссору не полезла: как доказать, если по воде вилами писано. А там старуха подсмотрела, как бурят утром выпускает Маруську из кладовки, и догадалась, что кошка, храня в себе зачатки будущих пушистых комочков, продалась за кружку молока ловить упоровских мышей. Но старуха и в себе, и в окружающих упорно поддерживала мнение, что Маруську запирали силком: «Вижу: выпуска-ает втихаря! Испугался, конечно, что к прокурору пойду!» Она не стеснялась маленького наговора и даже была уверена, что никакого наговора с её стороны нет. Впрочем, и соседи не оставались в долгу, и однажды Тамара в глаза старухе вывалила то, что до этого было пищей сплетен. «Я вредительством занимаюсь?! – опешила старуха. – Да я даже не гляжу на твоих пустых коров!» От незаслуженной обиды Августина Павловна подходящего слова не смогла сказать себе в защиту, а вспоминая об этом, корилась весь вечер и с горя нахватала лишнего давления – головой не пошевелить, только круги летают перед глазами, хоть палец продевай…
Проснувшись сегодня до света, она твёрдо решила встретить день на ногах и до прихода старика справить какую-никакую работёнку по дому, однако же махнула на немытую посуду и грязное бельё на лавке и, проводив Колымеева, забралась в постель: лишний час полезную службу не сослужит теперь, когда хоть век жизни ещё нарезай, а всё идёт ко праху. Лёжа на скомканной постели, бесцельно смотрела на стену, точно стараясь увидеть что-то вне, и огорчилась, когда взгляд упёрся в бурые бугры извёстки, отставшей там, где подтекала крыша, по новой меси известь да карабкайся под потолок…
Напоровшись на мысль о побелке, старуха отвернулась к другой стене, той, что отделяла спаленку от зала. На этой висел фотографический календарь с кошкой. Столбики циферок по прошествии лет старуха заклеила тетрадным листком с ручной датировкой церковных праздников. Цифр, указывающих год, уже не было видно, но Августина Павловна и так помнила: в то лето убился Алёша – и временная стрелка словно зарочилась в её часах…
– И не думала не гадала, что когда-нибудь вот так жить буду! Надо было штук пять-шесть нарожать, тогда бы, может… Либо Бог наказал? Приснись хотя бы, Алёшенька, а то сколь годов прошло – и ни ра-а-зу! Я уж забывать стала, какой ты есь из себя…
Календарь висел над горкой, а в нём покоился от глаз подале выпуск «Огонька». Серая обложка отвалилась со скреп, бумага пожелтела. Журнал был неумело спрятан под тряпьём, и, открыв пенал, старуха тут же нашла его. С журналом в руках села на колпак швейной машинки… и открыла первую страницу. Там она увидела праздничные стихи. Старуха помнила лесенку слов наизусть, хоть так давно это было, – нет, не в другой жизни, а в той единственной, что была у неё и прожив которую старуха вошла в смерть, в её предчувствие, с недавних пор ставшее формой её земного существования. А другой жизни у неё не было.
– Тот день был самым радостным на свете, сама весна несла великий дар: подписывал в Централь-ном Ко-ми-те-те билет наш Гене-ра-льный секретарь… Се-кре-тарь, – по слогам, чуть слышно перебирая губами забываемые слова, повторила раздумчиво Августина Павловна. – Вишь, как получилось…
На следующей странице красными буквами было пропечатано о советских постановлениях, и тем обиднее было ей читать о том, когда для самой старухи одно постановление – мирно дожить свои дни.
– О между-наро-о-дной де-я-тельнос-ти Цэ-Кэ Кэ-Пэ-СэС по осу-се… по осу-щес-твле-ни-ю реше-ний XXIV съезда па-а-ртии… – Августина Павловна с удивлением смотрела на кирпичи букв, из которых так ничего и не вышло. – Постановле-е-ние Пле-е-нума Цэ-Кэ Кэ-Пэ-СэС, при-нятое 27 апреля 1973 года…
Дойдя до этих цифр, которые произнесла с особым значением, она остановилась, как у огромной ямины, налитой чёрной водой, страшась и в мыслях всколупнуть следующую страницу, растрёпанную больше других и по углам потемневшую от частых прикосновений пальцев. Но журнал своей волей раскрылся там, где из вороха плохонько отпечатанных фотографий, а пуще из воспоминаний, рождённых ими, глядели восковые лица в красных рамах домовин и, как будто зазывая, щерились глиняные пасти могил, а бабы в чёрных одеждах падали на свежие бугры с заломленными руками. И слёзы, точно листвяные черви, заточились из старухиных глаз в голубых прожилках…
Пришла Саня; пили чай на кухне, сидя без света – в окне уже стояло солнце.
– Всё ж таки хочешь ехать к дочери на лето? – макая затверделую баранку в кружку с кипятком, спрашивала Августина Павловна. – Она у тебя где живёт?
– В Нижнеудиньске.
– Ты говорила, да я забывать стала…
– У меня тоже голова, как дырявый карман: что ни положишь, то обязательно выронишь…
– Года, чё ты хошь.
– Ну дак чё? Конечно…
– У меня Фёдор, братишка-то мой старшой… Тоже, Саня, – годы! В прошлом годе послала ему письмо, а до сего ни ответа, ни привета. С другой стороны, если б чё, дак Алька телеграмму бы отбила…
– Мы все повидали на веку, Гутя, – мучительно думая о другом, вздохнула слабой грудью Саня и застыла с полураскрытым зевом, медленно, точно боясь упустить последнюю помочь, выпуская свистящий воздух. – Ты, чё ли, меньше пурхалась в жизни или я?
– Так оно, я разве говорю…
Саня, когда говорила, мелко хлопала веками в какой-то нервной болезни. Что могла быть у неё болезнь с нервами, вполне допускала Августина Павловна: Саня мыкалась не утаённо, а общей со всеми жизнью, которая, не скупясь, нахлестала её по глазам своими терновыми ветками.
– Сижу на чемоданах! – тихонько засмеялась Саня, но смех этот был невесёлый: за помощью и советом пришла к Августине. – Туберкулёзь у меня, кажись, признали, Гутя!
– Да ты что?! Кто это тебе сказал такое? Я дак, примерно, не замечала за тобой…
– Я сама не знала, никогда не кашляла…
– Дак не было, я же помню!
– …а тут прошла в нашей больнице рентгент, снимок показал неладное с лёхкими… Направляют на капитальное обследование в Иркутьск. Доча звонила на днях, говорит: приезжай, мама, об деньгах не бесьпокойся…
– Открытая? Форма-то?
– Не-е…
– Ну это, Саня, ишо ничё!
– Закрытая, по всему. Дак и то, не установлено окончательно…
– Там установят… Это ты, значит, сперва к дочери поедешь… А потом вместе до Иркутска?
– С дочей поедем, а там нас Иринка встретит…
– Дочь, ага. Мало ты ей, Саня, помогала?! И мясо, и молоко, когда держала хозяйство… Я-то помню…
– Но на билет мне отправила, на дорогу. Вчера или когда, позавчера? Получила. Девки почтовские звонят мине: иди, баба Саня, тебе перевод от дочи…
– Конечно, молодец Валюха. Ты ей Ирку ростить крепко помогла, а самой откуда было ждать помощи? И тот – боров! Валькин мужик-то?
– Юрка…
– Ага! Недавно увидела его возле магазина: пья-яный в дрезину, небритый, ой гря-язный! Какая от него могла быть помощь?!
– Дак деньги первое время приносил…
– Это когда в ДРСУ работал?
– Тогда. Приносил деньги вовремя, месяца три, однако. А потом бегать, искать его…
– Глотка поганая, а руки золотые! Колымеев, когда на руднике работал, тоже принёс аванс… Это ишо, кажись, году с ним не прожили… Как сейчас помню – семьдесят пять рублей подаёт. Я говорю: «Не может быть, Колымеев: либо семьдесят, либо восемьдесят – одно из двух!» Отдал остальные деньги…
Посмеиваясь, старуха наполнила кипятком пустые кружки.
– Ирка-то, поди, нонче кончает уж?
– Кончила уж, двадцать шестого в главном корьпусе диплом выдали. Значок – я-то не видала, она пересказывала по телефону – дали такой синенький. Ей да ещё одной выпуснице…
– А пошто не всем?
– А тем только, кто круглым отличником вышел.
– Ты смотри-ка! Молодец девчонка – чё скажешь? Лидкин средний тоже должен кончить обучение, дак не знаю… Ни письма, ничего бабушке нет! Да и сама раз в полгода позвонит – и ладно. Тут хоть сдохни мать…
– Не-е, Иринка мне иной раз каждый день звонит. Чё делаешь, баба, да как у тебя здоровье…
– Заботится, конечно. Ты ей как мать была! Щас бы только какой-нибудь хлюст не подвернулся, а то не будет счастья…
– Ой, не дай бог! – затрясшись головой, согласилась Саня и виновато покашляла в кулачок. – Какое счастье, если мужик пьёт?!
– О том и печаль… – вздохнула Августина Павловна, но ломала её иная кручина.
…Нынче на родительский день всё-таки съездила с Шаповаловыми в Нукуты, наведала своих. Вырвала сухую траву и подровняла могилки, а вот с покраской вышло неладное. Брала в магазине банку голубой, да не досмотрела, на кладбище чухнула – краска-то синяя! Оно бы ничего, всё лучше, чем совсем не крашено. Но у всех, как нарочно, голубенькие, словно с неба напитанные оградки, а у неё, Августины Павловны, – синие! Кто ни пройдёт – либо уж это чудилось мнительной старухе? – обязательно посмотрит с укором…
Это-то и собиралась обмозговать с Саней. Однако Саня просидела недолго, как уже заторопилась домой перепроверить чемоданы да дневать у телефона: ждать распоряжений от дочери.
– Врач сказал, можеть, операцию делать будут… – не то жаловалась, не то отрешённо говорила Саня, переставляя суконные боты, заскорузлые от присохшей грязи. – Не знаю, чё будет с того, если всё-таки призьнают у меня туберкулёзь…
Августина Павловна шла позади, заложив руки в карманы тёплой кофты.
– Не советовала бы я тебе, Саня, ложиться под нож! Сколь проживёшь, столь и ладно. Колымееву предлагал Алганаев сделать операцию на паховой грыже, дак Володя отказался…
– Как доча скажет…
– А чё дочь?! Тебе жить, не ей…
Проводив Саню за дорогу, старуха наведалась к Чебуновым по молоко. Брала по склянке два раза в неделю: чай забеливать, либо в пюре, опять же – на постряпушки. В конце месяца аккуратно выплачивала установленную Чебуном сумму, а чтоб старик не объегорил – в кухне, на обратной стороне дверцы шкафа, метила фломастером, сколь банок взяла и по какой стоимости. Чертя очередную закорючину, удивилась: на двести рубликов набежало за май! И определилась брать молоко раз в неделю, когда и так киснет, не выпивается впору. Парное, конечно, и есть парное, но по тридцатке отвали-ка за литру! Разобраться, дак оно с кислинкой вкуснее…
С Ларкой покалякали на крыльце. Цыганка обожгла на пекарне руку, бюллетенила третий день, к неудовольствию свёкра. О нём и шла речь.
– Наловил, говорит, рыбы – Борька с Женькой поехали в Черемховую продавать… – Старуха в лицах обсказывала вчерашний разговор с Чебуном. – Ага, так и сказал! Ну, говорю, будешь с ба-альшим барышом! Глядишь, внучатам подкинешь… Так, с намёком ему…
– Жди, подкинет! Два раза подкинет, а десять раз не поймает…
– Хоть сколько-то даёт, поди? – не верила старуха.
– Даёт копейки… Да он больше пропивает!
– Крепко пьёт, ага! Ну да он не пьянеет, здоровый такой. Ему хоть флягу страви! Это Колымеев у меня – да, ханурик, со стопки сковырнётся…
– Зато незлой…
– Ласковый мужик вообще-то. Я уж на что злюча баба, дак он никогда не занимается со мной, уйдёт в сторонку да похохатывает…
– Ребятишки бы не держали – собрала манатки и уехала к отцу! Он же у меня в Зиме живёт, мама умерла…
– Я помню, ты говорила…
– Надоело всё, баб Гуть!
– Дак, слушай, сколь сил надо терпеть этого дьявола лысого! – поддакивала старуха. – Коров кто доит?
Ларка кивнула на вымазанные навозом огромные галоши:
– Сам.
– Вишь ты! То и грызёт…
Придя с молоком, старуха заложила дверь, чтобы уже никто не помешал её планам, и первым делом полезла в подполье, побелила стены, дабы выморить сырость, от которой болотный дух в кухоньке. Попутно проверила разложенную в ящики картошку – подходяще проросла, можно бы высадить, да всё незадача: то погода подведёт, то другая прорва случится. Нынче у Сани взяла картошку на посад – у Сани жёлтая, рассыпчатая; в прошлом году у неё хорошо вышло: с трёх соток пятнадцать кулей… «Каково у нас с Колымеевым будет?» – вертя в руках банку с огурцами, ставя её на свет, жидким лучиком долетавший из кухни сквозь щели в полу, размышляла старуха. Склянка солёных огурцов помутнела, и старуха от щедрот вознамерилась отдать соленье упоровским коровам, но тут же и раскритиковала себя:
– Жди больше, поймёт она твоё добро! Щас бы обмишурилась со своим характером. Нет, здесь нужно другой политики придерживаться, Августина Павловна!
Навоевавшись в подполье, с грехом одолела по разболтанной лесенке вылаз наверх, когда в сенцах отскочил крючок. Старуха замерла в догадке: кто бы это мог войти в затворённую квартиру? Либо только подумала, что надо закрыть, а на самом деле оставила дверь полой?..
– Колымеев, ты? – поворотилась старуха, но голос ушёл, как в пропасть. – Либо ты, Саня? Или уж Фёдор?!
Пришедший проскрипел половицами…
С первого плёса взяли прилично. Рыбу вместе с собранной на деревянную рогулю мокрой сетью запихали в куль, который взвалил на плечо Чебун; Палыч нёс палку и другие мешки.
…На одном из плёсов Чебун заорал:
– Сеть лопнула! Мать-то твою так!
Сеть была старая, просчитался Чебун, когда вымётывал её на заплот, и капроновые нитки пересохли на солнце, а теперь лопнули под рыбьим напором, и сеть держалась на верхней тетиве. Запасливый старик извлёк из кармана кусок верёвки и, встав коленями на сухую землю, стал связывать тетиву, продевая верёвку в ячейки.
– А хорошо поймали! – Палыч довольно похлопал шевелящийся капроновый мешок.
– Давай сглазий ещё! Оттого и сеть, наверно, лопнула, что радовался всю дорогу: пошла! пошла!
– Да не… Чё ты? Я ж знаю, что не надо радоваться!
Починив снасть, брели к последнему плёсу. Радостной живой тяжелью налитый мешок гнул спину Чебуна, который неискренне ойкал. Палыч тоже был рад, хотя ноги с отвычки выли голодными волками. Небо хмурилось над степью, не суля хорошей погоды, но и не разрешаясь дождём. К полдню прохрипел по ржавым ковылям ветер, погнал по воде стружку, но и он иссяк.
Идти было славно, и даже грузная от влаги сеть, перекочевавшая на спину Колымеева, несильно томила, как не отягощали подковырки Чебуна.
– Володька!
– А?
– Кисет на камне забыл. Как теперь без курятины будешь?! Бежи, я подожду…
Палыч шарил по карманам.
– Здесь он!
– А чей на камне тогда лежал? – пряча ухмылку, деланно недоумевал Чебун. – Такой вышитый золотом? Я думал – твой, старуха вышила!
Обыгивала степь, в потаённые ложбинки, в сусличьи норы укатывалась вода, мягко и зелено курчавилась на солнце трава. Брести стало легче, Палыч скатал дождевик в комок и определил в мешок с сетью, залепленной чешуёй.
Над привольно раскинутым плёсом, роняя на воду тряпичную рухлядь, взметнулись в небо чёрные птицы. С палкой в руках обходя плёс, Колымеев нашёл его. Он лежал у воды, опрокинув лицо в зелёную жижу, словно вязкой землёй хотел заткнуть в смертном ужасе отпахнутый маленький рот; крупный песок набился в облепленные водорослями волосы, в чёрный рот, в фиолетовые раковины ушей, и вороньё уже выщипало синее мясо на спине…
Чебун как ни в чём не бывало распутывал сеть, когда вдруг услышал:
– Э-э-э-э!
Вздрогнув, Чебун замер с неразмотанными метрами сети в руках.
– Чё ты? Орёшь-то?! – Бросив сеть, он резво потрусил к Палычу, предполагая богатый улов. – Ну, чего ты тут? На гвоздь, что ли, наступил? А?!
Палыч кивнул под ноги.
– Глянь, Серьга! Вот…
– Чё ты как дурак-то?! – закричал Чебун и замахал руками, как раньше Палыч. Отбежав в сторону, Чебун долго отплёвывался.
– Не мог предупредить?! Или ты не знаешь, что нельзя на них смотреть?! Чур! Чур! Пойду скажу ему… А ты не уходи! Только не смотри на него, ну его к чёрту! Сядь вот сюда и сиди. Я скоро… Не уходи, сиди тут… Мы скоро придём… Да не смотри, говорю!
Чебун пятился, пока не сообразил, что опасности нет, и только тогда развернулся и быстро ушёл вверх по реке…
Солнце покатилось за гору, иссиня-жёлтые капли дождя замелькали в потухающем свету. Прибежали Чебун с бурятом, который тут же уронил шапку и кинулся оттаскивать сына от воды. Протащив мёртвого по земле, он рывком встал и уже твёрдо, понимающе посмотрел на утопленника.
Чебун одёрнул его за рукав:
– Он же мёртв!
Место, где лежал мальчишка, темнело в зелени степи. Это выкипела на солнце человеческая соль, и кислота прожгла приютившую человека землю…
На одной ноге вертанулся Чебун – на тракт, за попутной машиной, а бурят сел возле сына и уткнулся лицом в колени.
Поспела бортовуха, и они на растянутом дождевике загрузили тело в кузов, покидали туда же мешки, сами умостились рядом, держась за дощатые бортики. Чебун напросился в кабину. И машина с траурной ношей медленно и важно поползла в посёлок, покачиваясь на кочках и зарываясь капотом в реку на студёных бродах.
Спустя несколько дней Колымеевы обедали в кухне.
– Вот тебя не было тот раз – сколь я дум переворошила, Колымеев! – обсасывая рыбье сваренное мясо, рассказывала старуха. – Ты как выписался из больницы – пятая неделя идёт, я и привыкла уже, что ты всегда рядом… А тут увидела твою кровать заправленной – будто чё-то опрокинулось у меня внутри. Честно слово! И чего бы, казалось, дуре переживать?! Подправили человека за наши гроши, лицо такое здоровое стало, румянец опять же… И знаешь что, Колымеев? Вздохнула так, а из сенцев какая-то подлюка – не я, а другая старуха – и отвечает мне: «Одыбать-то он одыбал, да для чего одыбал? Клубок-то, говорит, уж завертелся…» Во как! Спрашиваю: «Кто это там вякает?!» Молчит! Я схватила кипятильник, выскочила в сенцы – ни-ко-го-о! Или уже ушла, дак двери закрыты с этой стороны… И то-то мне страшно стало, Колымеев! Да если бы говорила ишо – бог с ней, какие ни есть худые вести! – мне бы всё спокойней, а то кинула словцо, как собаке кость, – и вон. А что имела в виду, какой такой клубок – поди-ка теперь узнай-ка! Я всю бошку себе ископала, гадая об этом, даже к реке ходила, звала тебя. Избегалась хуже шалашовки, а тебя всё нету: и где мой Колымеев?!
Тягучая капля пота катилась к виску старика.
– Не верь ты! – психовал Колымеев. – Задумалась – вот и показалось, что кто-то откинул крючок. У нас в палате был такой Иван Золотов – барабашек гонял по ночам…
– Нет, Колымеев, не погрезилось мне! – сложив масленые руки на груди, божилась Августина Павловна. – Я вот даже прикинула… Помнишь, я уголь таскала, а меня кто-то толкнул в спину?
– Ну?
– Так я вот сперва решила, что это Алдар, а сегодня смикитила: нет, не он!
– Дак это и так ясно было, Гутя! Зачем бы он тебя, в самом деле, толкнул?
– Он и не толкал, хотя тыщу раз мог!
– А кто же тогда?
– Она и пихнула, старушенция эта!
– Выпей, там в трюмо такие капельки есть…
И вдруг старик обнаружил белые макаронинки.
– Сковороду-то надо было мало-мало ополоснуть, Гутя!
Беря из сковородки жирную сорогу, затесавшуюся в карасёвый ряд, старуха перестала жевать.
– Здрасьте! – сплюнула сорожьей костью. – Я ли не мыла?!
– Не знаю. – Старик пожал плечами и на глазах настороженно следившей за ним старухи подцепил вилкой ещё одну макаронинку. – Вот…
Старуха сбегала за очками. Тычась окулярами в услужливо расшиперенные желудки, стала разглядывать находку. Результаты исследования оказались неутешительными, о чём старик догадался по неловкому покашливанию Августины Павловны. Тогда он тоже надел очки… и бросил взгляд на помойное ведро.
– Это… это что?! Это ты… ты так рыбу потрошила, прямо с червяками?!
Кто-то, маленький и скользкий, копнулся острой головкой в кишках.
– А где я их увижу? – защищалась старуха. – Цыганка капала в глаза полезные капли – я и видела, а как не стала ходить – не налиём – дак чё?! – дак я и слепну, как собака!
– Нет, но промыть-то можно?!
– А ты чё не мыл?! – К старухе вернулась уверенность, голос её обрёл прежнюю властность и готов был заглушить своим дребезжанием в зобу вышедшего из-под контроля старика. – Как рыбу исти, дак он пе-ервый, а как чистить, дак…
Остановившись нос к носу с Колымеевым, который мелко задрожал губами, старуха змеино надула измазанные рыбьими потрохами щёки, чтобы достойно расквитаться за позор, но в этот момент в дверь троекратно постучали.
– Да-а-а?! – с изготовленной в душе яростью заорала Августина Павловна.
Тот, кто был в сенцах, не сразу потянул на себя ручку. На пороге объявились два человека. С их появлением Колымеев сел на табуретку, к которой его притянуло неведомой силой. Бурята он узнал, а в женщине угадал его жену. Вошедшие негромко поздоровались.
– Здрасьте! – буркнула старуха и посмотрела на Колымеева. – Проходите, пожалуйста, не стойте на пороге…
Бурят по-мужски крепко забрал в широкую горсть руку Колымеева.
– Спасибо, старик.
Он выставил на стол бутылку водки.
– Похоронили?
– Два дня назад, Владимир Павлович, – отозвалась женщина. – Как ваше здоровье?
– Та-а… Не хуже, чем вчера! Я не задумываюсь теперь.
– А откуда вы про болезнь Колымеева знаете? – встряла старуха. – Извините, не из любопытства – ради общего интереса спрашиваю…
Старик с трудом засмеялся.
– Ты, бабка, как на допросе!
– Да нет, всё нормально! Никакого недоразумения нет… Меня Ирина зовут! – поспешно добавила женщина и, покраснев, развязала на голове платок. Чёрным веером рассыпались волосы, на самой макушке, у разведённого гребёнкой пробора, снежно-белые.
Жёлтая тень летнего дня легла на окошки. Все разом, точно по сговору, засмотрелись на этот радужный высокий свет в синем небе. Пришедшим было неловко распоряжаться в чужом доме, но старик догадался:
– Что ли неси, Гутя, стопки? На стол направь, то-другое…
Старуха, со вздохом закружив по кухне, а оттуда – в сенцы и обратно, покорно собрала на стол, сама проникнутая общей бедой. О том, что стряслась беда, она догадалась по мелькнувшему в разговоре тревожному и как никому знакомому ей слову «похороны».
– Ешьте огурцы, ешьте! – подсказывала старуха, сделавшись грустной и усталой, как будто ветер с дальних мест пахнул на неё нездешней тревогой, которую в этом доме учуяла только она. – У меня хорошие огурцы, хрустящие…
– Действительно хрустят, – деликатно откусила Ирина. – Как вы их солите, Августина Павловна?
– Как солю? – Старуха подумала, что женщина откуда-то знает и её имя-отчество тоже. – Не знаю… Солю – да и всё, только ни для кого не жалею… Нам-то много ли со стариком надо?
– Не много, конечно, требуется для жизни…
– Это уж святая правда, самая что ни на есть она!
– Мне без моего парняги и жизнь… как старый валенок нужна! – Бурят ткнулся головой в расставленную ладонь. – Зачем она мне, спрашивается?!
Ирина тронула мужа за руку.
– Алексей?!
…Сидели на этих грустных не то поминках, не то встречинах.
– Вам-то легше двоём, – слегка охмелев, с укоризной говорила Августина Павловна. – Всё ж таки живая душа, а так посиди-ка вечером одна?
– Не надо, Гутя.
– Чего, Володя?
– Тут такое дело – ребёнок…
– Это – да, жальче всего! Жалко старика болящего, пропойцу жалко, собаку переедут машиной – я не могу смотреть… А вот за ребёнка и вовсе огнём горит душа! Я ведь двух схоронила ребятишек, сначала Алёшу, а потом Полину. Так что не пустые слова говорю…
Часы с подоконника отстукали шесть, а проулком, вздымая сухую пыль, пробрели раздобревшие на зелёном духу коровы. Разгоняя стадо, профукал хлебный фургончик, качнулся на бугорке – и распахнулись дверцы, дохнув свежим пламенем хлебов. Коровы заломили морды на запах и замычали, а липкие слюни свесились с их розовых губ.
– Му-у-у! – прокатилось по околотку, но воздух уже просёк сухой росчерк кнута.
Выскочил водитель в дурацкой соломенной шляпе. Вдвоём с рыжебородым пастухом камнями, пинками в тугие, молоко несущие животы повернули от фургончика взбунтовавшееся стадо.
– Да, жизнь! Как на этот хлебный запах, идём на неё, а нас гонят чем попало…
– Не говори, дядя Володя…
Сизой тучей обрушилась с карниза голубиная стая и с шумом уселась на забор упоровского двора.
– Сейчас курам в кормушки полезут, – между прочим вставила старуха. – Я видела, она задала курицам корма… А что вы хотите? У всех вечерня кормёжка, у ваших и наших…
Выпили по третьей рюмочке, и гости засобирались на автобус.
– Как будете в Хорётах, спросите Аршановых… Я работаю в сельскохозяйственном отделе агрономом, Алексей – механизатором, там же…
– Где – там же?! – вспылил Алексей. – Я-то в пыли целый день, а вы, конторские работницы, на мягких креслах привилегии справляете…
Ирина покраснела.
– Бутылку-то заберите, – примирил Палыч. – Там есть ещё на два пальца…
– Вы что! У нас не принято…
– Чебунову отдать разве? Он ведь тоже… Не ходили вы к нему?
– Были, – кашлянул Алексей, взявшись за дверную ручку. – Мы ведь сперва к нему пришли, а он нас сюда направил, даже до ворот проводил… Поставили ему бутылку – и вот…
– И в дом не пригласил? – хмыкнула старуха, однако гости промолчали. – Уж это такой человек, не обижайтесь на него. У него двух сыновей убили разом, жена ишо молодой умерла…
Под крылечным коньком автовокзала, окрашенного в зелёное, под стать весне, гомозились пёстро ряженные девчата. Их звонкий стеклянный смех сосал сердце старика, словно он лицом ткнулся в нежные россыпи подснежников. Терпким, как бражная пена, теплом выдуло ветки тополей, и вчерашний дождь не истребил, а пуще восславил жар и солнце короткого, что спичечный высверк, сибирского лета. Уже подсушило дороги, закурчавилась новая трава, затягивая старую, торчащую из земли, как шилья…
Прикатил заляпанный грязью автобус. Шофёр с такой же пузатой, как и он сам, сумочкой на брюхе пошёл в каморку контролёра – пробить путёвку.
Забираясь за Ириной в полупустой автобус, Алексей оглянулся.
– Ты, дядя Володя, не верь, если люди скажут…
Оттиснув его, в салон вспорхнули галочьей стаей весёлые выпускницы, улетавшие из тёплых гнезд в холодные дали жизни. И старик опечалился, ведь его-то голубой автобус давно скрылся за холмом.
– Я даже ничё… – ухватив носом дремотный запах вечера, с волнением прошептал старик.
– Нет, я вообще говорю. А то ведь у нас, у бурят, какая примета есть: кто найдёт утопленника…
Алексей надвинул на лоб замшевую клетчатую кепку.
– Есть у тебя сигарета, дядя Володя? Мои кончились…
– На. Последняя.
– Э, не буду тебя обижать! Последнюю у нас брать не принято.
– Бери! – приказал старик. – Кури на здоровье. У нас, у вас… У кого – у вас-то?! Все мы люди… Или так и будешь до Хорёт пухнуть?
– Ладно. Я тогда тебе должен останусь! Хотя я тебе и так по гроб…
Возвратившийся из каморки шофёр несколько раз требовательно посигналил.
– Пое-ехали! – адресуясь боковому зеркалу, в котором отразилось неторопливое в своей лени лицо водителя, и к школьницам, что затихли на задних сиденьях, едва родная земля поплыла из-под ног, а вместе со школьницами обращаясь и ко всей своей жизни, старик повёл рукой – и автобус укатил за гипсовую гору.
Ради усмирения молодости говорится, что старость настаёт незаметно. Нет, к Колымееву она подступила не с бухты-барахты и даже не так, как в конце месяца прилетают квитки на оплату коммунальных услуг, ещё у почтового ящика повергая старуху в финансовый обморок. Он встретил старость задолго до её прихода, в мучительных размышлениях о том, каким он будет после. Можно сказать, он и не побелел-то сразу, разменяв чеканные медяки зрелости, а ещё несколько лет прозябал в предчувствии непоправимых изменений в своём обычном существовании. И не хрустнувшая на изломе и пахнувшая свежей типографской краской книжечка пенсионера, за справками для которой смотался даже в Воротангой, пригнула его, не казённая лиловая печать скрепила принятое за правило обращение «старик», а ощущение того, что срок сему настал. Последние годы Колымеев как будто брёл по узкому мостку без перил, который кинули через красную реку, наверное, верховные строители. Два раза он опрокидывался на захлёстанный волнами настил, но в бурлину под плахами не скатывался, вставал с раскорячки да правил дальше. Он ведал наитьем, что к часу мостик одолеет и старуха не докричится его назад. Бережёного хранит Бог – а кто же его, Создателя, накроет от бед ладошкой? С просьбами хранить его на этом пути старик в небеса не колотился, чтобы не разрушать Господнего сердца, и принял бы свой излёт без ропота и хулы. Тихо, собственным ходом и собственной верой, шёл да шёл по мосту туда, где уже виднелись чёрные камни, под один из которых он, скорее всего, и должен был ткнуться снулой рыбёшкой. Чем дальше к высокой стороне, тем уже делался мосток, и приходилось отмерять каждый шаг. Шагать оставалось немного; иссякали под ногами метры деревянной радуги, давно перевалившей за небытиё, которое в земной форме для всех живущих и страждущих олицетворял скрипящий поселковый катафалк…
После больницы жизнь Колымеева превратилась в бесконечную планировку, в просчёты дня и сил согласно объёму работ, предписанных к исполнению старухой. И Палыч как мог крепился. Чтобы ни одного драгоценного мгновения зря, ни одного лишнего выдоха, когда нет веры, вздохнёшь ли ещё или горячая спазма навеки сдавит горло, как после войны заливали баббитом дула трофейных пистолетов. Старик опасался, как бы его прикидки не оказались неверными, мелко сеял дрожью пальцев и, закуривая, долго смотрел на продвижение красного огонька самокрутки. И только недавно он обрёл отдохновение от всяких дум, точно какая-то приходно-расходная конторка взялась чертить за него графики и таблицы протекания его будущей жизни. Тот, кто взвалил на себя этот труд, был, наверное, существом могучим, знающим все ходы-выходы космической экономики, ибо кредит жизни, в который старик залез после второго инфаркта, был для него уже неподъёмен. Но он честно, раз уж кто-то оказал ему доверие и выделил ещё света и воздуха, тянул лямку.
Зорьки его начинались с поливки черёмухи. Вернее, они загорались от мысли, что нужно встать и полить черёмуху, так как старик, просыпаясь до света, обыкновенно валялся с открытыми глазами и «кумекал». Смысл такой утренней планёрки вогнал бы в трепет любого здорового человека, но только не ледащего старика, которому больше всего нужно было доискаться, есть ли ещё смысл, чтобы встать нынче с кровати, или уж остаться до первых признаков гниения? Тот разгон, что он взял по выписке, не пошёл на снижение, ибо стоял не вскопанным огород, завалилась стенка подвала и крыша протекала у трубы… И много разных забот приятно тяжелили душу, как в бурлящий маленькими событиями мирок, выходил Колымеев во двор. Первым делом он проверял, как заживает покалеченный бок черёмухи. Ствол почти одыбал, а тем паче гибкие черёмушки проклюнулись из земли и с жадностью молодости полезли вдоль материнского тела выше – к солнцу, оранжевым гнездом висевшему на дальних ветвях. Выглянув по весне из коричневых копытец, мягким кружевом распустились зонтики листьев, и старик стравливал в жилы корней воду с белым кольцом извести на дне ведра. Это была особая минута, которую он ждал с нетерпением, что-то тревожное и дальнее томило его, что он осязал душевно, не зная назвать и лишь обмирая вызвенившим в струну телом: не то, а иное манит. Священный восторг причастья к судьбе дерева брал Колымеева за плечи и тихо-тихо тряс, когда вода, всхлипывая, мало-помалу просачивалась к корневищу сквозь дырки, палкой накрученные в земле. Словно не жёсткая известняковая вода, а вышняя благодать настигала поражённое болью деревянное сердце, напаивая и его, Колымеева, красного коня жизни, и старик сидел у поленницы, счастливый и утомлённый до вспарины на лбу. От осознания счастья и покоя вольно дышалось на лёгком ветру, и росы мерцали на траве, а берёзовые дрова пахли августом и кладбищем…
Заспанная, в белой ночнушке с россыпью чёрных крапинок, напоминающих мушиные точки, Августина Павловна стерегла Колымеева в окно.
– Воды набухал по-олно ведро! Мне бы на сколь делов хватило? И постирать, и голову помыть, да ишо и полы подтереть!
И грозила, отцепленной от ночнушки пинкой насверливая в заросшем волосом ухе:
– Я её срублю, твою черёмуху, чтоб ты с ума не сходил! А то встанет и первым делом в огород бежит! Как… не знаю… Может, ты ишо целуешься с ней? Дак давай, я посмотрю с ба-альшим удовольствием!
Не находя сил терпеть подковырки, Палыч с глаз долой убирался из огорода. Но и потом, занятый чем-нибудь, благо старуха за завтраком давала разнарядку на текущий день, нет-нет да подходил к черёмухе, любуясь её ладом и строем.
Однако после прошедших дождей когда было простаивать? Едва обыгала земля, вдохнув отголоски ливней, и дымным прахом задымилась под сапогами, а старуха, вынося ночное ведро, чертыхнулась на ровном месте и улетела за уборную, прямиком на пролившиеся помои, – Палыч наточил лопату и, вытаращив её перед собой, словно боевой штык, ринулся в первую самостоятельную атаку – на огородчик. Два световых дня пластался, забывая про обед, махру и те въевшиеся в тело недуги, что подпиленным древом уронили его на больничную койку далёкой весной. Собрал несколько вёдер пырея и банку жирных, ко гниению всё сущее подвигавших червей. Сорняки снёс на сорище, а червей, сыпанув в банку земли, чтоб она стала для них памятью былого, оставил для неведомой цели. В глубине огорода стояла проржавленная бочка; каждую осень рачительная старуха напихивала её сухой ботвой, травою и мёртвыми ветками смородины, чтобы по весне выжечь золу на подсыпку огорода. К этой-то бочке после всех баталий и подступился старик. Раскачав и до времени не снимая покрышки, выкатил её на серёдку, подумал, толкнул и рассеял по огороду седое облако. Струясь в воздухе, оседало облако на блестевшую в лопатных срезах землю, на обвисшие и словно облитые ядом кисти крапивы у тропинки, на мокрое бельё, вывешенное старухой на верёвках…
Августина Павловна, поролоновой губкой натирая оконные стёкла и до поры не замечая потравы белья, не одобрила:
– Копила, копила зо́лу, думала огурцы, картошку ли подсыпать от вредителей хуже Упоровых, а он бухнул разом на ветер, и теперь ищи-свищи!
– Не в этом дело… – с пустыми вёдрами и лопатой ковыляя в кладовку, миролюбиво признался старик.
Отряхивая с фартука пенные шапки мыла, старуха решила узнать:
– А в чём тогда дело, дружок?
– В причастности! – Старик водворил инвентарь в кладовку и теперь довольствовался мыслью, что даже у лопаты есть своё место, а уж у него, Колымеева, должно быть наверняка.
В первое воскресенье июня загадали посад картошки. Надо было справить эту главную работу давно, как все путные люди, но в мае промешкались, а там зарыдали крылечные желоба. К тому же опрокинувшаяся в огороде старуха лежала при смерти, ожидая, когда крошечный синяк на коленке убьёт всё её существо. Хуже не становилось, и старуха постановила идти на дальний огород. Палыч с вечера заплёл проволокой днища прохудившихся вёдер, сползал в подпол и с Божьей помощью мелкими частями стрелевал наверх ящик изросшей картошки. На этом не угомонился – разобрал колесо тачанки и, угостив подшипники горстью солидола, стал собирать наново. А пока он возился, старуха сползала до Мадеевых, на помощь им со стариком призвав Гальку, которая беспрекословно согласилась, помня о занятой у старухи сотенной.
В назначенное утро Мадеиха была на сборном пункте. Старики ещё спали, но стук в дверь напомнил о погубимости всего живого.
– Какого там ишо лешего принесло?! – запричитала Августина Павловна, ковыляя до двери.
С появлением Мадеихи старики забегали, ибо огромный синяк под глазом ранней гостьи хмуро взирал на задравшуюся ночнушку старухи и некогда голубые, а теперь белые от стирки, с раскрытой распоряхой кальсоны Палыча.
– Кто это тебя так? – выволакиваясь с бутором в прихожую, на приветствия Гальки буркнула старуха. – Проходи, чё встала на пороге?!
– Огнестрельный фонарь! – высматривая себя в зеркале, пояснила Мадеиха и воинственно выпятила нижнюю челюсть. – Натурально – осколочное ранение…
– Чего ты городишь? С Колькой, наверное, поцапались опять?
Мадеиха, не отвечая, сунулась в кухню, хозяйской дланью коснулась чайника на печке. Сморщилась: чайник был холодным.
– Солнце к закату идёт, а вы всё с дядей Володей спите?
– Дак почто с ним? Давно поврозь спим, Галька…
– Меня ваша интимная жизнь не чихрыжит! Нужно чайник подогреть. Я у вас чаю выкушаю пять чашек.
– Чё ж, выпей! Я там блины вчера настряпала, думала, Колымеев пожуёт, а он два блина умял – и только…
– Я не спрашиваю, а ставлю в известность, что буду с вами пить чай, – предупредила Мадеиха и потрогала сливовую мякоть синяка.
Старуха вскипятила чайник, а затем стала греть блины, уронив в сковородку кусок сливочного масла. Вынимая из шкафа пакушку с чаем, не утерпела:
– Скажи честно: Колька обстоятельно звезданул?
В ожидании обещанных блинов Мадеиха припухала на жалобно скрипящей табуретке.
– Мёртвого поднимешь, Гутя! – вздохнула Галька, а затем эпическим голосом – как древнерусский сказитель – стала повествовать, помогая тяжёлой поступи своих мыслей расшиперенными пальцами: – Вчера стала папке ногти на ногах стричь. «Ногти, – говорит, – подстриги мне, Галя!» Самому-то нагнуться – мамон мешает… Е! А у папки ногти – как у Машки Гусевой: сначала ноготь, потом нога. Я корплю, ножницами грызу ноготь на большом пальце. Полчаса грызла! – воскликнула Мадеиха. – Отстригла уже, а он ка-ак заеб…
– Но-но! Укороти-ка язык!
– …залепит мне в глаз! Чуть кривой не осталась, Гутя. Е! Бросила ножницы, говорю папке: «Завтра Мадеев придёт с бензопилкой, отфигачит твои ногти». Твои ногти, мол, только бензопилкой пилить – даже двухручка не возьмёт… Скипел чайник, Гутя? Мне три ложки сахара!
– Сейчас! Мы с Колымеевым по пол-ложечки кладём!
Мадеиха обмерила старуху увечным глазом.
– Я тебе не рассказывала, как мы с Мадеевым сторожили винный завод? Мы же с Мадеевым винный завод сторожили в ночь с пятого на четырнадцатое – да-а…
– Без твоих сказок тошно! – отмахнулась Августина Павловна, шевелением губ подсчитывая количество ложек, выгребаемых Мадеихой из сахарницы.
– Сторожим, значит, с Мадеевым винный завод…
После завтрака, сшибая с кустов малины росу, потащились на огород. Дымные коровьи лепёхи, в которые сослепу наступала старуха, чавкали под галошами, обнародуя направление мыслей Августины Павловны. Впереди поспешала Мадеиха, катя одноколёсную тележку. Палыч тащился по пятам, тонким прутиком рассекая спутанные травы. После похода с Чебуном на рыбалку это была его вторая длинная отлучка из ограды, и Колымеев крепился в тихой радости от вернувшегося здоровья.
С первыми лучами солнца отвалив севшие ворота, три сотки засадили до обеда. Да не то слово: пролетели, как на мотоблоке! На лопату встала Мадеиха, и старуха, думая простимулировать её труд, загодя пообещала ей чекушку, а потом едва поспевала бросать картошку в лунки, которые стремительно рассеивались по полю, как воронки при бомбовых ударах. Старик, пользуясь вешним теплом, насыпал картошку из кулей, от межи носил в вёдрах и тоже умаялся, пару раз увалившись на землю.
– И куда ты, Галька, торопишься?! – завизжала старуха, когда Мадеиха сломала черенок. – У нас бы с Колымеевым сколь продюжил черен?!
– Соцсоревнования были в разгаре, – в тон Августине Павловне кричала Мадеиха, делая вид, что читает по памяти выдержку из газеты, – когда комбайнёр Карнакова Гутя задавила председателя колхоза, порушила технику, благодаря чего сорвала план по посеву зерновых к едрене-фене. Необходимо…
– Лунку не зарыла! У-у, змея! – От волнения платок свалился на глаза старухи. – Уж либо родилась такая, либо от жизни чё с тобой сделалось – не знаю…
На счастье, Мадеиха вскорости уткнулась в забор, вещавший о том, что поле закончилось и дальнейшему разору инвентаря не бывать. Старуха дала отмашку, а старик выбил о столб пустые мешки. Мадеиха, утерев рукавом спёкшиеся губы, погрузила в тележку вёдра и полетела навстречу светлому будущему. Тележонка подскакивала на кочках и, воспарив, оглушительно стукалась о землю, а старуха замирала, ожидая своего или тележонки неминуемого краха.
– Полегше, сатана, гони! Последнюю технику угробишь!
Отзывалась Мадеиха, мелькая под горкой, среди зарослей репейника, через который она решила скостить дорогу.
– Я Шумахер! Я щас готовлюсь к международным соревнованиям по гонкам на тележках в Гватемале… Садись, Гутя, я покажу тебе свои наработки. Финт колесом вправо, ручку газа до отказа…
– Ну тебя к чёрту! – крестилась старуха, подпрыгивая в безразмерных галошах. – Уронишь, дурак, а спросу нет…
Наконец все приусадебные работы были завершены. Заложили парники перегноем (с подворья выделил Чебун), из-под горы натаскали свежей земли, натянули плёнку, а вскоре высадили переросшую оконные задергушки рассаду. Средь пышных и сочных стебельков старуха выбраковала огуречный побег на кривой ножке, но Палыч пожалел его, определил в уголке парника и окрестил сыном полка. Теперь, полив черёмуху, он шёл к приёмышу с остатками воды в ведёрке. Сытые и гладкие старухины огурцы марки «Настоящий полковник» пёрли под самую нагретую плёнку, а тщедушный новобранец клонил к земле квёлую головку, но спустя неделю засветился в парнике маленьким зелёным солнышком.
К радости Колымеева, добавилось охотное фырканье старухи, которая тем же часом поплелась в огород, чтобы зафиксировать неожиданное чудо и в случае чего дать делу укорот.
– Вишь ты, и вправду оклемался на дармовщину, – добрым словом среагировала старуха. – Пручий, как танк! То и гляди – путным огурцам энергию затемнит…
Палыч подсчитал:
– Солнца, Гутя, на всех хватит, оно ж большое!
Обнадёженный ещё одной, в ногу с ним установленной жизнью, с большим рвением взялся Палыч за домашние хлопоты. Уголь, что старуха по весне натаскала из-под горы, огородил заборчиком; подстриг и подвязал кусты малины и смородинника, мёртвые ветки проком для будущей золы скидал в бочку. Отдельно от общей плантации, у цыплятника, в прежние годы произрастал горох; нынче старуха провела ядерное разоружение и кинула грядку под пары, но старик с боем отстоял этот клочок земли и в виде мелкособственнического элемента высадил на нём табак. Главное было сотворено, однако Колымеев не разгулялся и перекопал четверть огорода, ибо пьяная Мадеиха после картофельного сабантуя била тропинки ходьбой вприсядку, так что грядки напомнили протрезвевшей наутро старухе могильные курганы.
В один из дней на площади остановилась животноводческая фура, сманила шумные толпы. Тоже и Августина Павловна три часа кряду выбирала поросят, бдительно вертела-обнюхивала каждого и беспричинно пытала продавца о цене.
– Сколь, говоришь, хапанёшь за такого доходягу?
Чернокудрый продавец устал от старухи:
– За двухмесячного?
– А то за какого ишо?! Не за столетнего же!
– Двухмесячные – вот они, в этом загоне, хрюкают себе, – они по две с половиной…
– Две тыщи?
– Две с половиной! – не путался в старухины сети карась капитализма. – Две голубеньких и одна такая розовая…
– Две голубеньких! – ворчала Августина Павловна, нащупывая в кармане приготовленные бумажки.
– Хошь бы скостил нам со стариком на пиво!
– Не могу. Не мой товар…
– А-а, частник – не участник! – оставляя попытки найти лучший для себя исход, рассудила старуха. – Это нам досталось лиха, а вы-то наших слёз не видали…
Со стыда сгорающий старик укатил поросят на тележке.
– Теперь, Колымеев, закрутимся по распорядку! Сильно-то не разлежимся на белых простынях… – Сзади поспевала Августина Павловна, держа в руках картонную коробку, в которой пищали и скреблись цыплята, прицепом купленные у дагестанца.
Поросят водворили в стайку, над которой корпел старик, латая двери и полы подручным материалом, а старуха самолично навесила на дверь замок. Шебутные цыплята куковали в тёмном затхлом курятнике и однажды, устроив подкоп под зверосеткой, бежали в соседнюю ограду, намереваясь получить у пьяной Мадеихи политическое гражданство, но тем же вечером были схвачены длиннорукой старухой и с позором возвращены на родину.
– Нормально, Володя? – Августина Павловна подразумевала нагрузку, возложенную на старика с увеличением численности их подсобного хозяйства. – Не давит ничё?
Укладывались ко сну поздно, когда в окна слепили яркие звёзды, заворожённые светом красного ночника.
– Потянем! – наблюдая родство звёзд и светильника, улыбался старик. – Тащимся помаленьку!
– Дай бы бог, Колымеев! – сквозь сон вздыхала старуха.
Тёплым и солнечным выдался месяц-запев, жёлтым пауком опутал посёлок в липкую паутину, и старику Колымееву свято верилось, что против прежней нынешняя песня выйдет чище и звонче. А и с чего бы ей сплошать? Как на опаре, лезла на грядах разная зелень, такая густая и сочная, какой Палыч отродясь не видывал. С хрустом наминая молодые салаты и пошамкивая от удовольствия, не подозревал старик о секретных приворотах Августины Павловны, а иначе ложка в рот не полезла бы. Но он провожал жизнь в простаках, не обижаясь на непунктуальные действия старухиной ложки, устремлённой к единоличному распределению салата.
– Ешь! Ешь, Колымеев! – подбадривала Августина Павловна, унося околыш смачной редисины. – У меня её ишо – не переесть. Поспевай резать да направлять…
– Муху, Гутя, зачерпнула!
– М-м?
– Проехали…
Небывалый рост зелени старик первое время суеверно приписывал самому ходу жизни. Но в глубине двора, за нескошенной крапивой, куда старуха рано утром сносила ночное ведро, он обнаружил зловонные баки, сокрытые от посторонних очей дырявыми тазами. Чёрная магия была разоблачена, но от причастности к тайне не легчало.
– Куда, Колымеев, огурцы девать будем нонче? – загодя переживала старуха, придя из огорода и устраиваясь в кресле для сакральных размышлений. – Посмотрела щас, дак зародышей кишмя! У меня столь банок в кладовке нет…
– Ты сглазий ещё!
После истории с баками присмотр за огородом старик взял под крыло.
Тем более требовался глаз да глаз, что Августина Павловна держала в чёрном теле «сына полка», уже принаряженного в жёлтые венчики цвета. Пройдётся лейкой по «настоящим полковникам», а прикормыша обнесёт. Что отщепенцем жил едва-едва оклемавшийся всход, остро переживал старик, понимая праздник лета общинным.
– Счас поахаем, а зимой палец сосать будем! Давай заполошничай по посёлку! Сане своей скажи, она найдёт – куда-а…
– Нет, я вообще говорю, Володя.
– Ну дак вот же, – пользуясь расположением старухи к миру и добру, поучал Палыч, и Августине Павловне касательно перемен в Колымееве приходилось разевать рот. – Заморозок, Гутя, пропасть какая-нибудь…
– Скажите пожалуйста! – удивлялась старуха. – Твой-то, главно дело, голодранец… Ну, молчу!
Однако долго молчать старуха не умела, тем более что ругаться и воевать в скором времени представился случай.
Как-то старуха нацелилась в аптеку, что в другом конце посёлка. У ворот, однако, вышла заминка, тем больше огорчившая Августину Павловну, что походы в муниципальную аптеку не приносили покоя. Выписанные по справке лекарства разбирались теми старухами, которые жили ближе к аптеке и уже с утра дежурили у дверей, а пенсионеры с дальнего околотка, к обеду кое-как покорявшие неблизкий путь, дожинали остатки. Завозили из города нечасто, в основном копеечные препараты, специальных порошков в обрез. Уже не одна неоприходованная выписка на отпуск лекарств зябла под клеёнкой, приходилось разначивать затайки на чёрный день да бить ноги в коммерческие ларьки. Передовые старухи давно смикитили и, написав отказные на получение льгот ещё в конце того года, уже в этом отмеряли привилегию чистыми денежками. Августина Павловна за хлопотами о старике проморгала удачу и теперь ждала новогодия, чтобы уже пользоваться льготами фактически, а не на бумажке. Всякий раз, подсчитывая, сколько за эти неотоваренные месяцы кануло дармовых казённых рублишек и сколько ещё обратилось в прах с махонькой пенсии, старуха вздыхала, но поделать ничего не могла – поцеловав пустые полки, ползла на поклон к торгашам, от которых прилетала с тяжёлой мыслью: стареть нынче не в пример ранешнему потратно.
Эти-то больные думки и проели душу, будто моль колымеевскую ушанку, а тут ещё, пихнув ворота, Августина Павловна неожиданно встретила сопротивление. Старуха для порядка поддала ногой, но кто-то словно навалился с той стороны плечом.
– Опять поруха в моёй жизни! – с беспокойством об удивительном шлагбауме, который судьба выставила на её жизненном пути, громко выругалась Августина Павловна.
На её крики завозились с улицы, и ворота отворились. Оказывается, это поставленный на железные колёса сварочный аппарат мешал её продвижению. Тут же, рядом с забором, валялись штыковые лопаты, гранёные ломы и другой инвентарь. На брёвнах возле Хорунжиев сидели в робах оранжевого цвета белозубые узбеки…
Вернулась старуха из аптеки, когда синенький тракторишко с чёрной заводской краской на ковше неистово, как крот, взрывал длинную глубокую траншею от водонапорного колодца и уже отрезал подступ к ограде. Небольшой бойкий кран вскрывал бетонные плиты теплотрассы, а пыльные узбеки со сваленными на сторону мокрыми волосами, как мураши, копошились в траншее, нанизывая на железные петли плит толстые крючки тросов. Потоптавшись у рва и раз и два, тоже без толку, спытав проскользнуть в ограду по кромке рядом с забором, под нависшими над головой и чуть раскачивающимися плитами, грозившими пришлёпнуть её, как мышь в плашке, Августина Павловна убрела через дорогу и швырнула сумку на землю. Добрых полчаса, пока рабочие перекидывали мосток из досок, куковала на свежей траве, оттёртая от остального мира. Однажды в раскрытых воротах объявился Колымеев, со знанием дела уставился на бурные раскопки, но сквозь облако пыли и бензинного выхлопа засёк на соседнем континенте кислую старухину мину и поспешно исчез, к вящему неудовольствию Августины Павловны. Наконец мосток сообразили, и старуха, закрыв от опасности мероприятия глаза, миновала проклятую рытвину и с раздолбанной стуками и машинным рёвом башкой ушла в дом.
В следующие дни меняли трубы. На эти нужды из районной казны отслюнявили часть денег, а часть потянули с жителей улиц, где гремели работы. Кто-то пускался в долги, клянчил ссуду, бил быков на мясо… Благо Колымеевы сварганили своё отопление, а холодная вода зимой беспокоила постольку-поскольку, на мытьё-готовку хватило бы и фляги, привезти которую с колонки старик бы ещё осилил, но скопить несколько бочек для полива летом было так тяжко, что от этой идеи отступились сразу. И коль скоро прошелестела весть о паевых началах, старуха погневалась-поплевалась, да оплатить новые подводы для воды сочла возможным. Сама оставаясь внакладе, она поддерживала проводимую комхозом политику, спиленным деревом рухнувшую на хребет ненавистных соседей, тогда как их с Колымеевым всего-то стегнуло административной веточкой.
– Закрутитесь теперь, уж верьте слову! – не по злому умыслу, а по долгу памяти ликовала старуха. Старик либерально припухал. – Хотя им чё? – с другого боку подъезжала Августина Павловна. – У них бойлер в подполье стоит. Думают, я не знаю, а я всё знаю! Прошлую зиму штрафить пришли, а он, мула несчастный, как нюхом чуял… Ну, спря-атал бойлер, а на следующий день опять подключил. За зиму несколько раз котельная вставала, все люди печки топили, а у них и дымка не было. Тепло без того – дак чё?
Новость о необходимости уплаты возбуждённая старуха приняла умом, но не сердцем, и чем глубже весть растворялась в её мозгу, тем шумнее становилось в голове Колымеевой от успехов. Что было делать, с кем поделиться радостью? Саня укатила к внучке, Мадеиха скрывалась при встрече в переулке, а с Чебуновым путного разговора не выходило. Справляя дела по дому, старуха мало-помалу забывалась, но нет-нет да одолевала старика:
– Однако правильно Плишкин сделал! Да, Володя? Я дак путаюсь, примерно. Был бы рядом братишка Фёдор, он бы мне дал ответ. Он ра-зумно-мы-ы-слящий, жизнь повидал поболе…
Палыч ногою играл с Маруськой и был чрезвычайно увлечён этим.
– Это конечно… – глубокомысленно отвечал старик, поспешно заправляя на носке распушённую Маруськиным когтём петлю. – Фёдор – да. Чё мы? Деревенские обалдуи! А Плишкин по разуму поступил…
Старуха фыркала, снова прилипая к окну:
– Конечно, прав! Тут и дураку понятно. Па-аддерживаю! С ними, с кулаками, так и надо, пусть плотят… Вон она, белобрысая, ползёт с помойным ведром, не знает, наверно, что платить велено. Или пойти, сказать ей? Пусть норку не задирает! А-а, провались она со своими унтами!
Ремонтные работы с шиком-блеском затеяли враз на нескольких улицах, раздулись в посёлке бабьи вздохи, стук молотков и другой подсобный шум. В квартире Колымеевых засверкали сполохи электросварки, вырезали и выбросили на улицу сгнившие трубы и, начихав едким дымом, на этом ограничились. Разбомбив трассы и квартиры, власть заморозила строительство: зашатались жители, не потянули тягловой суммы. Однако же на улицу Красного Террора пришёл обещанный праздник. Сходили кто порасторопней, выведали – так… Старуха краем уха слышала, что Упорова ведёт агитационную политику в соседних домах, побуждая людей к раскошеливанию, и что будто бы Акиньшины, Мадеевы, само собой, Упоровы уже внесли складчину. Слухи Августина Павловна трактовала как очередной плевок в свою сторону (как будто за Колымеевыми дело встало!) и не торопилась кинуть на бочку давно отложенные бумажки, ожидая, до каких пределов умственного истязания дойдёт комхозовский работник. Между тем и у забора Хорунжия Тамира с грохотом ссыпали блеснувшие на солнце трубы. А там и старик Чебун, потея лысиной, раззявил перед грузовиком ворота…
У дома Колымеевых сидели скучные рабочие, потом и тех перебросили на другой объект, угнали технику, а инструмент утартали на тележке. Принёсшая молоко цыганка обсказала последние известия:
– С Бажигеевым, директором рудника, началось у него, у Плишкина-то. Чуть не в районных судах схлестнулись!
– И с чего у них, слушай, хай пошёл?
– Бажигеев оттягивает полномочия на обеспечение населения коммунальными услугами, – длинно и учёно отвечала Ларка. – И, разумеется, на сбор налогов.
– Вор у вора котомку украл… – оформила старуха.
Рудниковское предприятие давно уже было не то, в котором наживал чахотку Колымеев и откуда ушёл на пенсию. Ладный, по современным меркам, скроенный директор развернулся вширь и зорко глядел вдаль, взяв на себя обязанности райпо и откупив «Маслопром», и вот замахнулся на управление комхозом. Директор комхоза, в свою очередь, накатал на Бажигеева кляузу, но удача в народе была не на его стороне. Прошлый год середь зимы замерли котельные, вскурились над посёлком дымы печей, а из комхоза сыпались и сыпались в почтовые ящики квитки об уплате. Опять же, Плишкин сплёл хомут – двести рублей в квартал за пользование колонками, до этого бесплатными. Вскоре, на всё тех же паевых началах, Бажигеев подмогнул комхозу, совсем цену за колонки не упразднил, но крепко сбавил – до шестидесяти трёх рэ…
Известия об этом, в метаниях тонких смуглых рук живописуемые цыганкой, раскрыли старухе глаза.
– Ну, будет дело, попомни моё слово! – Августина Павловна, и без того не сильно-то стремившаяся к выдаче сбережений, с уходом Ларки наново обмозговала ситуацию и решила дождаться окончания катавасии.
Раз или два приходил Чебун, с матерком сообщая старухе о непредвиденных тратах, ударивших по его карману.
– В субботу буду боровка колоть, сдам в рудниковскую столовку, рассчитаюсь с дармоедами!
– Дак ты же говорил: некастрированный боровок-то?
– Интеллигенты всё сожрут!
Рассказы Чебуна укрепили старуху в избранном курсе. Кроме того, оказалось, что ни Акиньшины, ни Мадеевы платы не вносили, а новость об этом, как коровью струю по ветру, развеяла Упорова.
В один из вечеров в дверь Колымеевых постучали. Одетый в тёмную синтетическую рубаху и чистые домашние штаны, Алдар тут же заявил, стоя за спиной у стариков и отражаясь в выпуклом стекле работающего телевизора:
– Тётя Гутя! Уговор: не ругаться! Прошлое, как говорится…
Старуха, как того и ждала, щёлкнула кнопкой телевизора, и блестящий квадрат вместе с отражённым в нём бурятом измельчал в точку и пропал с экрана.
– Ну проходи… – И повела гостя в кухню, где, немея сердцем, услышала из уст соседа свою судьбу, на скрижалях истории написанную расторопным бухгалтером.
Речь шла всё о той же теплотрассе. Правда, дело повернулось удивительным образом.
– Тётя Гутя! – горячился Алдар. – На четырёхквартирный дом, то есть на четыре семьи, правление комхоза возложило – возложило! – обязанность выплатить… сорок тысяч.
– Сколь?!
– По десять тысяч на семью. Теперь-то понятно?!
– Понятно, не кричи! Ты вот что мне, дружок, скажи: мы все должны кинуть по десятке – или как? Я не пойму.
Убеждая в своём неведении, старуха искусно врала. Она давно сообразила, куда клонит Алдар, если взять в усмотрение, что у Колымеевых своё – печное – отопление. Понимал и старик, не в силах смотреть в глаза соседа.
– А с чего, слушай, цифра подпрыгнула? – поправив очки, интересовалась Августина Павловна. – Помнится, по шесть тыщ запрашивал комхоз?
Алдар подвинулся раскрасневшимся лицом к лицу старухи, переходя на шёпот:
– Так вот в чём и дело, тетя Гутя! У них… а-а! Сожрали, можно сказать… Придёт Бажигеев – ему чё? Своей выгоды искать надо, даром, думаете, он встрял?
– Нет, а почему мы вообще-то должны платить? – по примеру соседа пожимала плечами старуха, до поры отруливая в сторону в этом щекотливом вопросе. – Которые трудящие и не ханыги, которые вносят каждый месяц квартплату? Вот вы, например. Есть у вас задолженность по воде, по отоплению?
– Откуда, тёть Гуть?! Тамара каждый месяц платит. Да же, дядя Володя?
– Но! – поспешно согласился старик. – Всегда платите. Хозяйство, то-другое… Выйдешь когда, а у вас лампочка над крыльцом горит. Утро, а она всё горит…
– Это Ирка, наверное, забывает выключить, – вдохновился Алдар. – Я ей сделаю, дядя Володя, она у меня помнить будет!
Старик пожалел, что упомянул про лампочку, которая, верно, день и ночь горела над крыльцом Упоровых, не прогрызая в их бюджете дыры, ибо шнур воровским способом тянулся не в квартиру, а к общему счётчику энергораспределения.
– Я тоже об этом говорю! Всегда платят, – кивала старуха. – Мы также с Колымеевым каждый месяц вносим, дак почему же нам платить? Будь ты хоть Плишкин… да хоть кто! Нанялся – продался! Или это не их обязанность – трубы новые класть?
– Так вот! Я, тёть Гуть, о том же: почему мы должны? Придёт этот Бажигеев… Новая метла всегда шибко метёт! Но, с другой стороны, если без отопления – тоже как-то…
– Не говори: без отопления – как? Замёрзнешь! И Плишкин не отогреет. Ладно, у кого бойлеры есть в подполье, Алдарушка! Дак у нас ни у кого здесь нету их…
После этих слов старик не знал куда бежать от стыда.
– Может, чё перепутали? – коль скоро молчание затянулось, робко предложил Палыч. – Сидят в конторе, дак голова пухнет…
– Перепутали, ага! – переводя тяжёлый взгляд на Колымеева, осмеяла старуха. – Не понял: десять тыщ клади на бочку! Так, сосед?
Получив твёрдый ответ, старуха круто обратила разговор к главному предмету, то есть к деньгам, платить которые в означенном размере она при всяком раскладе не собиралась.
– Вот скажи. У нас своё отопление. Так? Дак нам теперь тоже с вами одинаково раскошеливаться? Нам-то эта теплотрасса…
– Я, что ли, это придумал? Ба-жи-ге-ев сказал…
– Разве Плишкин говорил, что вот вы, Колымеевы, платите наравне с Упоровыми и с другими? Это у вас новость, а мы со стариком не слышали даже.
– Они ж не будут проводить в полцены! Вы, когда собственное отопление проводили, должны были за свой счёт отрезаться от Шаповаловых и Акиньшиных и по новой состыковать трубы, в других уже местах. А вы перекрыли свою квартиру – и всё, другие трубы пустили у себя… Согласитесь, тётя Гутя? Так теперь нам самим надо резать да по новым гнёздам пускать… это ж сколько мороки! Они ж всё равно будут ваши старые трубы вытаскивать…
– Ну не столь много делов! Долго ли перекинуть в другую квартиру?
– Морочно вообще-то, Гутя, – прикинул мужским взглядом старик. – Там и у Акиньшиных и вот у них, Упоровых, перестраивать маленько надо… Так-то запурхаешься…
Старуха замолчала.
– Проводите! – крякнула спустя миг, за который нажалила старика глазами и этим высказала ему своё трудовое презрение и гордый смех. – Либо у вас капиталов нет?
– У них не предусмотрена дэ-кон-струкция подводов! – внушительно, как гвоздь вбил, и чеканно произнёс Алдар. – По плану они заменяют старые трубы, так, как они шли сначала, – и всё… Я же разговаривал с рабочими…
– Я не отговариваюсь платить, но давай-ка, дружочек, рядить по-честному. Вам отопление нужно? Нам – нет. Заявляю реши-ительно! Хоть ты что говори и про планы и прочее. Как видишь, печное есть… Теперь: вам холодная вода нужна?
– Ну?!
– Имей в виду, я даже не говорю ничего, хотя у вас и хозяйство какое, и огород, и вообще… А нам со стариком много ли надо? Полить только летом, а зимой и на дух не надо… Дак за подвод для холодной воды платить я буду – само собой, не всю сумму, потому что мне за обои квартиры… тоже… Это как получается? Я чё-то запурхалась с этими вычислениями…
– Ну как? Сорок тысяч на четыре квартиры… Так я понял?
– Так, Володя, – забыв про короткую перебежку Колымеева на сторону врага, старуха пальцем ткнула в залатанную скотчем пёструю клеёнку на столе, словно в военно-стратегическую карту, на которой просчитывала ходы секретного наступления. – Давай, у тебя голова светлая, мало что необразованная. Считай, а то они нас опять облапошат…
– Это ладно, – сказал Палыч. – Не перебивай…
– Мг-мг…
– Сорок тысяч делим…
– По десять на семью! Говорили уже. Ты считай, сколь нам платить надо, когда нам подвод для воды – и только…
– Десять тысяч – да? Так… Ёкко санай! Пять тысяч нам платить, Гутя!
– Это как? – Алдар с тоской вспомнил о Тамаре, которая ждала его дома. – Нам тогда сколько платить?!
– Десять и платите, – подсказала старуха.
– Пятнадцать – с чего десять?! – Старик толкнул старуху в бок. – Если определили по двадцать тысяч на две квартиры, значит, Мадеевы – десять, Акиньшины – десять…
– А Упоровы, как козлы отпущения, – пятнадцать, да?! За себя десять и за Колымеевых пять?! Славно подсчитали, что и говорить!
– А как ты хотел?! – распетушилась и старуха. – Чтобы мы наравне с вами пупы рвали, когда нам это отопление… Оно же у вас в квартире, не у нас же!
– Ба-жи-ге-ев ска-зал, а не я! Идите к нему и разбирайтесь!
– Нет, погоди, дружок. – Старуха осадила соседа за рукав. – Это уж вы как-нибудь сами разбирайтесь, что там Плишкин чирикнул! Я пять тыщ как-нибудь заплачу – не отка-азываюсь, но ходить по ним, по кабинетам… Я – ветеран труда, он, – старуха указала на старика, – почти что тоже… И мы будем бегать?! А это не хочете?!
Бурят дули не хотел.
– Тёть Гуть! Будь что будет, да? Но только не обижайтесь потом…
– Ты меня пугать, сволочь?! – По горлу старухи тяжёлым камнем прокатился желвак. – Пошёл вон из моего дома!
Из свежей районки стало известно – Бажигеев всё же сбил шапку с Плишкина.
– Будем с водой, Володя. Не переживай… – придя из конторы, куда она ходила внести их со стариком пай за трубы, поспешила заверить старуха. – Там есть ишо на полив?
– Полбочки.
– Разве Чебуновых-ребятишек попросить привезти раз-два с колонки? Разбомбили трассу, хоть бы скорее делали…
И в срок новая труба заблестела под окрашенным порожком Колымеевых, а там пробно пискнуло в трубе и заколотилось, о чём возившаяся в кухне старуха догадалась в том числе и по тем вёдрам, что Алдар выносил в огород.
– Кажись, воду дали! Этот гад уж носит ржавую, трубы чистит, чтоб не забились…
В комхозе старуха узнала, что Тамара внесла какие-то деньги – но сколь числом? Это, впрочем, не особенно тяготило воображение, ибо своё старуха отдо́лила и была с жизнью в расчёте. Казалось, всё встало на рельсы и потекло по установленному порядку, который нарушило строительство…
Однажды, задумав поутру постирушки, Августина Павловна свалила в цинковую ванну свой и колымеевский бутор и с ведром пошла к раковине. Повернула барашек, но из трубы – гробовое молчание. Завернула барашек, а через мгновение отпустила снова, ожидая, что за это время вода, вызванная её усилиями, скопилась в трубе. Но если с первой попыткой ещё глухо шипело, то после и вовсе ни звука. Старуха чиркнула пальцем по отверстию крана и долго глядела на сухой ноготь. Однако телефонный звонок в комхозовскую контору ситуацию не разъяснил: распоряжений отключать воду не поступало. Колымеева перестраховалась и обзвонила соседей, но у всех вода была. Огорчение её усугубилось тем обстоятельством, что в сенцах старуха обнаружила пустую флягу.
– Чё ж, Колымеев, иди на колонку!
Бренча флягой, Палыч потащился по тракту, словно муравей, увлекая за собой каталку.
– Сильно не утруждайся, налей полфляги – и будет…
– Чё там, Боря?
Старуха в нетерпении стояла за спиной Борьки Чебунова, который сначала ковырял отвёрткой в латунном клювике, потом решительно схватил разводной ключ и свернул крану голову.
– Чё там, Боря? – заглядывала в раковину, где лежали безжизненные железки.
– Не говори под руку, баб Гуть!
Борька, щурясь, глядел в тёмное отверстие трубы.
– Не пойму… Воды нет!
– Может, какая соринка попала? Кто их, трубы-то эти, чистил?! Ржавые кинули, наверно, у нас и забило… Ни у кого не забило, а у нас забило. Вот чудо-то где!
Закрутив набалдашник, Борька убрал отвёртку и ключ за голенище, вытер руки о поданную тряпку.
– Нормально, баб Гуть! Нигде не забито. Это просто у вас в трубе воды нет.
– Это я и без тебя знаю! – рассердилась старуха, на всякий случай проверяя, закручен ли барашек. – А почему так? У них же, – кивнула на квартиру Упоровых, – есь, я сама видела, как он бочки сёдни в огороде наливал…
– Не знаю, баб Гуть! – задумавшись, Борька вышёл на улицу.
Старуха за ним.
– У вас через Упоровых вода бежит? – остановившись на крыльце, спросил Борька.
– Но! Через них… А почто спрашиваешь?
– Так… Пойду, баб Гуть, в колодец слажу…
– Я тебя на крыльце подожду! – крикнула старуха, когда Чебунов вышел за ворота. И села ждать.
Но сидеть и ждать она не могла. Колодец находился через несколько домов, к нему старуха и побежала.
– Дела-дела! – отвечала любопытным. – Какая гулянка! У вас воды нет? Есь? А у меня нету…
Из переулка с двумя сумками в руках выползла старуха Акиньшина, тяжело, как раненая рыба, глотая со всхрипами в груди горячий воздух. Старуха Акиньшина ещё зимой схоронила старика и до сего ходила в чёрном платке. Но пару раз к ней за какой-то надобностью наведывался старик Чебунов…
Заметив соседку, Августина Павловна отвернулась, будто в упор не знает, но Акиньшина уже окликнула.
– А-а, здорово! – удивлённо встала Колымеева. – Либо в магазин ходила? И чё там, слушай, нового?
Акиньшина, дохнув кислым запахом подмышек, с оханьем опустила притомившую её поклажу.
– Да ничего путного! Завоз каждый день, а посмотрела по полкам, дак и брать-то нечего…
– Барахло возят одно!
– Ничего нету, – подтвердила Акиньшина. – Пряников с конфетами взяла по кило… Да хлеба, да пачку чая…
– Ну дак всё ж таки к чаю будет тебе.
– …масло не стала брать, думаю: несвежее…
– Бывает, что несвежее пихнут, я тот раз взяла…
– Не стала брать масло, – рассказывала Акиньшина. – Хлеба да пачку чая взяла. А масла брать не стала, хоть мне девчонки говорили: возьми, баба Люба, масло вот это. Хорошее масло, мы тебе, баба Люба, плохого не дадим, ты в совхозе работала всю жизнь, гроша не скопила, как эти куркули, которые по курортам щас мотаются. Мы, мол, знаем, баба Люба, можем в газетку написать…
На мокрой от пота и словно разваренной груди Акиньшиной болтался на засаленной верёвочке серебряный крест.
– А я ведь горю меж пяти огням! – переводя взгляд с крестика на чёрный платок, призналась старуха. – Змеи кругом, фашисты!
– Это кто же? – оживилась Акиньшина.
– Имеются в штате!
Помолчали.
– Ты, слушай, выручишь меня? – надумала Колымеева. – У тебя вода есь?
– Есть, – насторожилась Акиньшина. – Ты спрашивала уже нынче, по телефону…
– Я тогда у тебя воды возьму на полив! Колька Мадеев перекинет от тебя шланг ко мне в огород…
– Ой, не знаю! – засомневалась Акиньшина, берясь за скрученные ручки котомок. – Трубы только покрашены, а щас будем воду гонять, дак быстро отпачат и краска слезет… Не знаю, Гутя, не знаю…
Борька, как крот, до половины торчал из колодца, курил.
– Нету, Боря?
– Чего?
– Воды-то?
– С чего нету-то?! – выбираясь из колодца и закрывая за собой чугунный пятак крышки, буркнул Борька. – Тут-то есть… А чё ты, баб Гуть, прибежала? Вода пошла?
– Где пошла! – старуха сосредоточенно глядела на колодец. – А чё тогда смотрел?
– Может, думал, заслонка… – Борька отплюнул крошки табака. – Пошли-ка в одно место… У вас как вода бежит? Поступает из колодца в квартиру к Упоровым – так?
– Так! – Не поспевая ни за мыслями, ни за быстрыми в ходьбе молодыми ногами Чебунова, старуха семенила сбоку, спотыкаясь о камни и ловясь за рукав Борькиной брезентовой сварочной куртки. – Потише иди-ка, оглашенный!
Не слушая старухи, Борька разматывал мучительный клубок соображений.
– Значит, от трассы заходит к Упоровым. Да? Дальше – к вам…
– Но!
– От вас…
– К Мадеевым! – подсказывала старуха.
– Это уже не то, – отмёл Борька. – Там уже опять в трассу и к другим домам… В них-то есть вода!
– Есь! Я весь посёлок обзвонила. Только у нас нету…
– Скажешь Ларке, что я у тебя был, а то она мне потом…
– Скажу, Боря, скажу! – уверила старуха, на очередной кочке цепляясь за чебуновский рукав. – Ты что?! Конечно, скажу! Куда мы щас?
– К Упоровым, – коротко, как выстрелил из пугача, сказал Борька.
Августина Павловна встала посреди дороги.
– Сдурел?! Я отродясь к ним не ходила… в змеино гнездо!
– Когда трассу делали… – стал нервно рассказывать Борька, – дней так десять назад… Приходит он как-то ко мне вечерком: дай заглушку под трубу на пятнадцать. А я… баб Гуть! Дело прошлое…
– Ну, загнал, было дело! – Опережая рассказ, старуха хохотнула. – Стыбрил у старика из кладовки и загнал за бутылочку!
Борька, шаря чуть дрожавшими от волнения руками по нагрудным карманам, искал сигареты.
– Щас, «за бутылочку»! Поди купи её за бутылочку, заглушку эту… А зачем она ему, спрашивается, когда у рабочих этих – я подходил, видел – были заглушки?
– Может, куда надо… – слабо соображая, куда метит Борька, представила старуха. – Он, это когда мы ишо общались, всё жаловался, что заглушку на отопление поставить надо. А то, говорит, чуть чего – беги в колодец. Зима, говорит, ночь-полно́чь, а… Мадеевы нонче гуляли у Галькиного отца, там же ночевали… В своёй квартире трубы заморозили – печку не топили-то! И у него поморозили: они на праздники ездили куда-то, тоже, стало быть, не топили… Приехали к разбитому корыту! Бегал потом по посёлку, искал Мадеевых…
– Дак у них-то, у рабочих, были заглушки! Труба у нас какого получается диаметра?!
– А я откуда знаю! – отцепляясь от рукава, в тон Борьке закричала старуха, уставшая от бесплодных попыток понять мелочи сантехники. – Чё я, мужик, что ли, ты меня спрашиваешь?! Ты смыслишь, ты и объясни…
– Даю справку, баб Гуть! Труба, как ты говоришь, «под отопление», – на двадцать пять! Вот такая… как бы тебе объяснить?
– Поняла-а! – Они снова пришли к дому Колымеевых и сели на крыльцо. – Я уж смикитила… Лежали они тут – ни пройти ни проехать…
– Во! Видела – какие? Это на двадцать пять. А он просил заглушку под трубу на пятнадцать… Вон, как черенок у лопаты…
– И чё?
– На пятнадцать, баб Гуть, это под холодную воду. Соображаешь теперь?
– Не соображаю! Ты орёшь, как… Вон, Колымеев, наверно, воду катит… Говори ему, у него шарабан варит насчёт этого…
Запыхавшийся старик ввалился в ворота, налегая на каталку с отпотевшей флягой.
– Сдурел?! – ахнула старуха; старик с Борькой занесли в сени флягу. – До крышки набухал!
Мужики закурили.
– Щас тебе Борька объяснять будет, – предупредила старуха. – Я-то клуша: понять ничё не могла… Слушай, а то выйдет нехорошо…
– Дядя Володя! Тут вот как с вашей водой…
Борька снизил голос, словно опасаясь, как бы кто не подслушивал. Старуха, задыхаясь от дыма в две папиросы, стала внимать.
– В колодце заглушка открыта – так? – как карты выкладывал, оставляя, однако, главный козырь при себе, терпеливо объяснял Чебунов. – Вода на ваш дом, стало быть, поступает. К вам в квартиру – через Упоровых… Так? Упоровы с водой, у Мадеевых и Акиньшиных – тоже есть. Так? А у вас нету!
– Думаешь, он перекрыл нам воду? – выпуская дым, Палыч прищурился на лампочку, горевшую над упоровским крыльцом. – С другой стороны, если в колодце… Или – врезался в трубу, где-нибудь в подполье у себя, и установил собственную заглушку на наш подвод?!
Порывисто вскочив, словно собираясь в пляс, Борька хлопнул себя по колену и закричал, старухе, замершей с приложенными к груди руками:
– Во-о! Дядя Володя – дядя Володя! – тот меня всегда-а, при любой погоде поймёт! – Чебунов ласково похлопал Палыча по плечу. – Раз – и всё! А как ты хотела?! Мужская солидарность!
– Ага-ага! Политически грамотный – дак чё?!
Старик заалелся от похвалы, сыпавшейся со всех сторон, как искры от сигареты.
– Я видел, как рабочие сварочный выкатывали из ограды, – признался Палыч. – Вроде бы давно сделали всё, а вот опять…
Борька насторожился.
– Когда это было?
– Ну, когда? Дней десять, разве что боле…
– Баб Гуть! – снова заорал Борька. – А?! Я-то тебе говорил?! Это надо обмыть!
– Поставлю, Боря, поставлю! – заверила старуха, поражённая новостью. – И на стол направлю, только уж ты помоги мне этого гада двуглавого одолеть! Одна беда: как мне к нему в подполье попасть? Он ведь не пустит!
– Да… – Чебунов примял окурок о подошву сапога. – Об этом я как-то… если честно…
– Не будем пороть горячку. – Старуха первой снялась с лавки. – А то она, Тамарка, выставит нас дураками, нам потом с Колымеевым жизни не будет. Я дак – умру просто от позора… Пошли в дом, покумекаем.
Старик с Борькой, переглядываясь, поспешили за старухой.
В кухоньке Колымеевых – собрание. Шум, гам, дым. На столе – чашки с закуской, стопки, опорожнённая бутыль…
– Убери, Лара, смотреть не могу на неё… пустую!
Мадеиха, реабилитированная старухой по случаю войны с Упоровыми, Ларка и сама Августина Павловна сидели возле стола: Мадеиха – навалившись плечом на стену, цыганка – поставив ноги на перекладинку табуретки, острые колени замкнув цепкими пальцами, старуха – ткнувшись локтем в стол и подперев кулаком усталую простоволосую голову. У печки курили Борька, татарин Тамир да Палыч. Особняком торчал на табуретке Чебун-старший, пришедший из любопытства. Все – в яблоках румянца от лёгкого, разогнавшего кровь хмеля.
– Дохлое дело! – наставлял на путь старик Чебунов, посмеиваясь в крупные зубы. – Так они вас и пустили к себе в подполье! Выгонят всю вашу делегацию… хэ! И по-своему будут пра-а-вы! Не по закону – чё ты хошь?
Старуха терпеливо созерцала широкую спину Чебуна, крупную лысину и сугробы белых вихров на висках, пунктуально выгадывала моментик, чтобы, пользуясь правом хозяйки сборища, наложить вето на чебуновскую резолюцию.
Наконец дождалась:
– И что ты предлагаешь, святоша? Чтобы мы с Колымеевым без воды сидели?!
– Я не говорю, чтобы без воды, Паловна! – защищался Чебун. – Надо решать вопрос. Только вот так идти к ним… Ты бы пустила?
– Я мошенством не занимаюсь! А раз на принцип пошло бы – лезь и проверяй. Не жа-алко!
– Ты, дед, не разрушай ко-а-лицую! – орала Мадеиха, стараясь заглушить оживлённый разговор у печки. – Ровно в восемнадцать ноль-ноль мы выступаем в поход… Я так робко, что затрясутся чашки в шкафу, постучу в дверь…
– А они ментовку вызовут! Станут они с алкашнёй разговаривать! У неё брат в ментовке работает!
– Давай братовьёв бояться! Я фашистов пережила, а из-за этих стану трястись?!
– Надо поговорить нормально, без шума и прочего, – высказалась Ларка. – Ты, Галька, уйми свой темперамент, а то опять… драться на дармовщинку потянуло?
Тамир, который навеселе явился на общий шум, – старуха, не желая вносить разлад в жизнь Хорунжиев, на заседание с накрытым столом татарина не звала, – внезапно закричал:
– Тётя Гутя! Так же не делается?!
– Конечно, Тамирочка! Добрые люди разве стали бы так издеваться над стариками?
– Почему вы, тётя Гутя, не мои соседи?! Я бы так никогда не сделал! Хотя вы сколько живёте – извините, тётя Гутя! – но хоть бы раз ко мне в баню пришли! К Чебунам мыться ходите с дядей Володей, а ко мне – нет. Почему так, тётя Гутя?
– Придём, Тамирочка! – думая о другом, заверила Августина Павловна. – Вот погоди немного, разделаюсь с паразитом, а тогда умоюсь святой водицей…
– Я ему говорю: зачем тебе заглушка? У вас же там есть на двадцать пять! – рассказывал Борька, справляя роль человека, который вывел чертей на чистую воду. Он нисколько не тяготился своим новым положением, но и особенно не важничал. – А он рукой так: мол, для дела… Пошёл, короче, вилять…
– Я его повергну наземь! Как Мадеева… Рассказать, как мой оказался в нокауте? Сидим раз с этим кроликом после бани…
– Галя, моя хорошая, поспокойней только!
Мадеиха с тоской посмотрела на старуху.
– А кого ждём?
– Нету их! Вишь – тихо, а то только топот стоит. Они же без тапочек, голыми ногами по дому ходят. Везде ковры, ковры!
– Говорят, даже не потолке ковры!
– Ну, это врут. На полах есь, а чтобы на потолке… Побежит Тамарка на кухню, дак пятками всю бошку мне исстучит!
– Сейчас сколь? Полшестого? Комхоз до шести работает, а он, я видела, за коровой ушёл на гору…
– Залезти самим да посмотреть?
– Вы знаете, нет, что такое УК?!
– Не приведи Господь самому злому татарину жить с ними на одной ограде!
– Как залезете, так и сядете! Не со-ве-ту-ю!
– Никто и не собирался! – расплескалась руками Ларка. – Так сказали, папка, а вы уж рады прицепиться…
– Я вас, дураков, учу! Чё вы знаете?
– Тихо! Загомонили! – постукивая ложкой в пустую рюмку, урезонивала старуха делегатов от соседних квартир. – Ишо не решили ничё, а время идёт! Шебуршать только!
Палыч в разговоры не вступал, не чая перекричать общую бузу. Его копали сомнения, о которых он до поры молчал, но когда возникла пауза, повёл свою миротворческую линию:
– Может, не ходить всем-то? Я бы один поговорил. Алдар бы меня послушал…
– Иди-иди! – иронично поддакнула старуха, вылавливая со дна тарелки огуречный пятак. – Давай унижайся! Им двоим столь годов нету, сколь тебе одному, а ты будешь стоять у них в дверях как просящий… Не смей, Колымеев, или я драться с тобой буду!
Мадеиха потрясла в воздухе кулаком:
– Не унижайся, дядя Володя! Я этого малахольного…
– Осторожней ты, Галька! – стряхивая с плеча мадеевскую руку, воскликнула цыганка. – Распустила клешню…
– …буду делать! Ты смотрел вчера документальный фильм о советском боксёре? Валерий… как он?..
– Мы не за ихним идём, а за своим! – На подбородок Августины Павловны скользнуло огуречное семечко. – Скажу: либо ты, гад, подключаешь наш… нас, либо я иду к прокурору!
– Понпен… По-пен-чен-ко?!
– Правильно, баба Гутя! Семечко убери вот здесь… Какое он имеет право?
– Правов не имеет, Лара! Вот они и пускай тогда подумают… А я могу! Я, кошёлка старая, не пошла, когда они меня с угольником подкузьмили, а надо было. Тогда бы прижучила хвост, они бы, может, щас так не зарывались…
– А с чего началось?
– Началось, Боречка, с угольника! Заграбастали в свои руки, а нам с Колымеевым как? Потом машина эта проклятая…
– Он вроде нормальный мужик был. Раньше мимо идёт – за руку поздоровается, а сейчас и кивнуть иногда забудет… Да, Ларчик?
Цыганка прыснула.
– Алдар-то?! – усомнился старик в Борькиных словах. – Не замечал никогда. Он – ёкко санай! – всегда со мной за руку…
Тамир, сидя на корточках у раскрытой на улицу двери, куда он перебазировался, дабы надышаться даром воздухом из колымеевской ограды, услышал и закричал:
– Труха – не мужик! Тамир так делает?!
– Тихо бздит, да вонько пахнет! – подтвердила старуха.
– Стал строить баню впритык с моим забором, я ему говорю: или скат делай в свою сторону, или вешай жёлоб! Сделал он, нет?! – Татарин согнул правую руку в локте. – Вот он сделал! Теперь как дождь – вся вода с крыши катится на мой забор. Это как?! Доски, поперечины гниют – так?!
– Много сгнило у тебя от дождя! – подковырнул Чебун. – Что, у нас каждый день дождь?!
– Старик! Тебе бы на забор лило?!
– Я бы…
Чебун осёкся, ибо старуха вдруг проворно соскочила и огромной мухой ужалилась в оконное стекло.
– Вон они возвращаются по огороду! Сзади она идёт, а впереди он, как пленник!
– Щас мы их уделаем!
– Только спокойно! – оправляя искомканный от сидения подол, усмирила Колымеева, а с улицы хлопнула упоровская дверь. – Зашли в плашку! Я буду с намёком подъезжать, а вы деликатно молчите…
Гуськом, похохатывая, выкатились из дому.
На крыльце Чебун завозился, будто притворить дверь.
– Ну, чего ты там?! – напяливая на ноги галоши, нетерпеливо окликнула старуха. – Брось ты её! Или чего ты?
Чебун взвился:
– Чего?! Пойду, мол…
– Ну дед! – присвистнула Мадеиха.
– Вы тут, гляжу, и без меня! – отсекая попытки соблазнить его на сомнительное дело, строго сказал Чебун. – А у меня убору много… Бычку сена надо задать…
С уходом Чебуна чувствовали себя не так уверенно, словно старик, уходя, внёс злорадную порчу. И сама старуха уже не совсем надеялась на успех задуманного, однако и отступать не собиралась. Она первой сошла с крыльца, а уж за ней потянулись остальные. Позади, робея, как Чебун минутой ранее, плёлся Колымеев – на великий позор.
У двери Упоровых замешкались.
– Ну, Господи, благослови! – Старуха с силой нажала на пупок звонка. – Не робейте перед ними. Это не мы, а они стыдиться должны. Мы такими делами не промышляем…
В квартире мягко проухал электрический голос совы. Потом кто-то пробежал через весь дом, стуча ногами по полу. Открыла сама Упорова, запахиваясь в домашний халат. На лице Тамары – плохо смытые белила, а брови с размазанной чёрной тушью вблизи показались старухе узкими и жалкими, словно крысиные хвосты. В кудряшки закрученные волосы запали за душки таких же больших, как у Колымеевой, очков. Тамара, не выпуская дверной ручки, с опаской глянула на стоявших за спиной старухи. На старике Колымееве, точно выделяя его, задержалась, и тому помнилось, что в сей исторический момент между ним и миром рухнул последний важный мосток.
– Здрасьте! – вежливо сказала старуха, на всякий случай, чтоб Тамара не захлопнула перед её носом дверь, схватившись за скобку с внешней стороны. – Вы нам воду случайно не перекрывали?
– Какую воду? – Глаза Тамары свелись в нули. Начиная что-то понимать, она позвала: – Алдар! Пойди сюда сейчас же… – И снова повернулась к старухе. – Так какую, говорите, воду мы у вас перекрыли?
– А холодную. – Августина Павловна выдержала тяжёлый оловянный взгляд. – Которая по трубе на пя-тнад-цать бежит!
Тамара окончательно оправилась от изумления.
– На пятнадцать? Или на ноль пять?!
– Тамара! Давай по-хорошему! – выступила наперёд старухи Ларка. – Зачем вы так делаете? Взяли и перекрыли воду старикам. Это ж не дело!
– А ты видела, что мы перекрыли?!
– Думаешь, Тамир дурак?!
Негоже было дышать в чужие затылки, когда такая заваруха, и старуха оттиснула чебуновскую невестку, снова становясь против Упоровой.
– Я тебе нисколь зла не желаю, Тамара! Хоть ты и наговариваешь на меня, что я у тебя коров сглазила… Мне, между прочим, прокурор сказал писать заявление. «Если, – говорит, – не подтвердится, что вы её коров сглазили, мы ей накрутим хвост…»
– Хоть два пишите! – отреагировала Упорова. – А только у Зорьки как упало молоко в конце мая, так до сих пор – литра-две за день. А у меня никогда коровы меньше ведра не давали!
– У нас батя тоже больше двух… ну пусть трёх литров не надаивает, – негромко сказал Борька. – Так нам теперь всех обвинять, что ли? Ты интересная, одноклассница!
– А у нас с Ренатой Александровной не так?! Я уж и титьки солидолом мазал, думал, от рубцов больно… А она всё равно не много даёт мне!
– Кто? Корова или Рената Александровна?!
– Да тихо, Галька! Мы куда-то не туда завернули… – Ларка, требуя порядка, подняла руку. – Давайте по существу вопроса…
– Дак никто не спорит, давайте…
– И я не спорю! Я только говорю, что, если нас будут немного обыгрывать, я что-нибудь сломаю…
– Только попробуй! – натянулись жилы на горле Упоровой. – Я тебе быстро оформлю проживание в одном месте…
– То есть на казённых харчах?
– Ну тихо же, Галька!
– Действительно, погоди-ка, дружок!
– Я ей, видно, анекдот не рассказывала, – огорчилась Галька. – Сёдни утром свежий из Москвы получила. Короче, подходит Бугай к Очкарику и без слов бьёт его по роже. Очкарик – в нокаут! «За что ты его?» – спрашивают Бугая. «Ничего, – говорит, – при его умственной занятости полезно!»
Наконец вышел в кухонном клеёнчатом фартуке Алдар.
– Мы у вас воду не перекрывали, это вы что-то путаете! – начал с места в карьер (он подслушивал из сеней). – Недопили, а теперь бегаете…
Борька всполошился, пробуя освободиться от рук жены.
– А ты нам наливал?!
– Я чё тебя, Чебун, поить буду? Видишь, ты какой… деловой!
– Кому какое дело до чужого тела? – удивилась Мадеиха и дала Упоровым установку на жизнь: – Есть своё – и чешись!
– В общем, так. – Августина Павловна отпихнула ручку. – Или вы включаете воду, или я пишу заявление. Выбирайте одно из двух. Мы уйдём, но если через пять минут…
– Воды не будет ни через пять, ни через десять минут! Потому что я тут ни при чём! С чего вы взяли, что это я перекрыл?!
– Да ты ж у меня заглушку брал! – вскипел Борька.
– Я её для бати брал, можешь у бати спросить!
– А почему тогда воды у них нет?! – закипел Тамир. – Что с твоей бани на мой забор льётся… Но у них-то почему воды нет?!
– А я откуда знаю! Звоните в комхоз…
Мадеиха, успокаивая цыганку, не отпускавшую мужнин локоть, подтолкнула Борьку в спину, и тот вышел против Алдара, который возвышался над Борькой на полголовы, поскольку стоял на пороге.
– Я скажу, почему нет!
– Ну?
– Ты заглушку у себя в подполье вварил в систему и перекрыл им воду. Потому что из колодца-то на ваш дом поступает! И у Мадеевых есть…
– У нас есть! Я могу провести популярную искурсию…
– И у Акиньшиных есть!
– Только у Колымеевых нету! Вот так да!
Алдар внимательно слушал Чебунова, переглядываясь с женой. Эти переглядывания, как вражеские письма, перехватывала старуха.
– Ну, что ты на это скажешь? Я дак просто горю желанием послушать…
– Объясни им, дорогой! – надменно сказала Тамара, а старуха хокнула: «Дорогой! А холку перегрызла хуже, чем псу шелудивому!» – А я пойду воду на полив включу…
– От же змея! – не утерпела старуха.
Словно горсть песка бросила Тамара в глаза старухе:
– От змеи слышу! Вы же старая маразматичка!
– Ну, Тома, тоже… Зачем же такие слова?
Когда за женой захлопнулась дверь, Алдар, точно всё это время только и ждал ухода благоверной, по-свойски напустился на Борьку:
– Ты чё, Борька?! И себе мозги паришь, и другим! Если бы я перекрыл воду тёте Гуте, как бы вода тогда поступала в другие квартиры?! Ведь есть вода у Акиньшиных с Мадеевыми?
– Дак есь, мы не спорим…
– Ну вот, тётя Гутя. Там ведь она дальше в трассу идёт и – к другим домам… По-вашему, выходит, что трасса на моей квартире заканчивается?!
Все разом притихли, сражённые увесистым, как дорожный камень, словом Алдара, которым он разбил всю их бражку. Только Колымеева не пробрала его речь. Он вспомнил, как однажды, поздним вечером, носили в квартиру Упоровых трубы, когда все подводы уже были подсоединены. Верно, сварили новую перекидку и, проведя под полом в обход колымеевской квартиры, врезались в акиньшинскую трубу. А на их квартиру – тут Борька прав – сосед сделал заглушку, которой и перекрыл воду. Вот и оказывались они со старухой на крючке…
…Стали расходиться, косясь на Борьку, который не знал, куда запропасть от стыда. Мадеиха, огорчённая мирным решением конфликта, душевно пожелала:
– Телеграфируйте, когда станете людьми! Нет телеграфа – по башке друг другу стучите!
Наголову разбитая, старуха погибала на диване, задув по всей квартире свет и завесив к чёрту окошки, когда «зевнула» дверь и через порог полетели голубые бумажки:
– Подавитесь своими деньгами!
Не разбирая, в честь чего возвращены деньги, старуха хотела швырнуть бумажки обратно Упоровой, однако решила: проклятье не дым – глаза не выест. И убрала в горку.
Огненным тележным колесом, опрокинутым ребятнёй под гору, прокатился по посёлку месяц июнь, одарив напоследок дымным чихом грозы, которая прошла над степью отголоском бурно и пьяно отгремевшего Сурхарбана. На бурятских гуляньях Галька Мадеиха, подвязав пузо шарфом, посрамила хвалёных закулейских борцов, однако в финале, после бокового броска толстомясого бурята из Хорёт, уступила призовое место и от обиды крепко набралась в первой попавшейся на её пути шашлычной, откуда её вскорости попросили и даже сопроводили под руки. Старик Чебун втридорога спихнул два стегна коровьего парного мяса и бочонок невыложенного сала, которое разгневанные буряты вернули ему с позором, – не только в степь, где проходило пиршество, но и за ворота не казал носа купец. Два дня ревела музыка на все лады, покрывая иные звуки, две ночи трещал штакетник у клуба, куда, одурев от жары, сползались под вечер разморённые от солнца и выпитого толпы, то и дело сцепляясь собачьими сварами от скуки и безыдейности существования. Кто-то шустрый под топанье бурятских национальных танцев и говор пьяных мужичков отцепил и укатил в неизвестном направлении жёлтую пивную бочку. Её вскоре сыскали, но, разумеется, уже пустую. Заветные деньжата, скопленные за год с прошлого Сурхарбана, спустил народ подчистую. Наелись в деревянных ларёчках дымно пахнущих шашлыков и варёной, с репчатым луком, баранины; на длинных палочках сахарной ваты, похожей на воздушное облако; и петушков-леденцов в простых бумажках; уплывшего на жаре шоколадного, вишнёвого и сливочного мороженого в приплюснутых вафельных стаканчиках; жарких пирогов с малиновым, черёмуховым ли вареньем либо с картошкой и свежей зеленью; пышных, помазанных маслом булочек с чёрными крапинками мака; густого горячего киселя; копчёных сосисок; мёду и прочей дребедени. Пчелиным роем гудел стадион: кто резался в волейбол, кто в футбол гонял, а иной кидал двухпудовые гири; из луков лучники лупили по мишеням, так что спринтеры, от греха, быстрей нарезали свои круги. Но едва разошёлся народ, только повалили забор у одной из привольных забегаловок, по случаю праздника воскурившихся мангалами, как ша – лавочку прикрыли. Разъехались по столицам именитые певцы-музыканты, горными козлами отпрыгав по дощатой сцене, отпатрулировали милицейские уазики, увозя за решётками особо неугомонную публику, и даже сопливая мелюзга, сыскав последнюю оброненную в траву копейку, слонялась теперь по улицам, вяло и забываемо рассуждая о виденных дивах. Клочки бумаги и пустые бутылки на берегу речонки напоминали о пиршестве, о том же говорили свежеокрашенные зелёные ворота и забыто полощущийся по ветру синенький транспарант «С праздником жителей района!» да ещё бревенчатые перекладины в степи со свежими расщепами от быстрых копыт.
Но унесла мусор речонка, скрутили транспарант, а примятые травы одыбали в росах, и пугливая пичуга без страха лезла на ночь в умолкнувший рупор. В степи воцарились мир и спокойствие. Величавое и громадное, отразившее саму степь, зелени степных пожаров противопоставив голубое марево дня, стояло над посёлком к вечеру вишнёво набухавшее, просевшее на изломах от густоты красок небо, притянутое низко к обжаренным крышам с зачиханными до чёрного ноздрями труб. Уже с раннего утра в остриженной коровьими стадами траве верещали, распуская тонкие подкрылья и роняя тягучие, как смольё, капли росы, зеленоголовые кузнецы, на пружинистых ножках порхая через радуги прясел. Солнце, продымлённое курным табаком дурнотравья, вставало из-за гипсовой горы по заводскому звоночку, ворочая охапку золотой проволоки, зачинало плести дневную корчагу, улавливая степь и посёлок в обожжённые прутья лучей. К обеду кипящей лавиной растекалась по степи духота, напревшая на травных ароматах, и в округе словно всё засыпало, только одинокое облачко краснопёрой сорожкой болталось в солнечной ловушке. С цветка на цветок в звенящем полёте застывали в воздухе черноглазые коромысла стрекоз, лучивших прозрачными, чуть зеленоватыми прожилками крыльев. Последний муравей затихал на гребне нарытой сусликами земли, и выцветшая газета, ветром принесённая от посёлка, собирала на себе десятки разноцветных бабочек. Лишь где-то в траве, точно лесной ручеёк точился в ветках и камнях, затекая в сусличьи норы, шипящим пуншевым роем возились в медовых чашках цветов сосредоточенные осы и пчёлы. К предвечерью со стороны далёких лесов подувало ветром, в прянь степи приносившим запахи огня, раскалённой смолы и кедрового дыма. Далёкий ястреб простирал на ветру крылья с белым околышем на окончаниях и так, полудрёмно, как на верёвке, висел, а крохотные, глазом не отличимые с земли птички, отгоняя хищника от впутанных в травы гнёзд, парили за ним на воздушной волне. Огненно-рыжий в закате, пробегал лошажий табун, на яминах и овражках, как в зелёную пенную воду, по животы заступая в заросли спутанной травы, и вслед удалявшемуся топоту последним всплеском разливались птичий щебет, шорох змей и дыхание цветущего иван-чая с лепестками розовыми и воздушными, как земляничное мороженое. И тихий этот шум одним вдохом вбирала в себя степь, когда неясные, как первый отблеск огня, звёзды начинали мерцать далеко в небе…
– Понятно, лето… – стоя у заплота и глядя, как умирает день, рассуждал Колымеев, в ответ алым окуркам заката запаляя неизменную самокрутку, чтобы лето помнило себя продолженным в старике.
В первых числах июля Палыч с серпом в руках и пустым мешком через плечо наведал дальний огород. Отомкнув замок на воротах, ахнул: обугленная на солнце земля схватилась коркой, закаменели до крепости глиняных черепков непропаханные комья, белые и фиолетовые колокольчики картофельного цвета стремительно вяли, отдавая отмершие лепестки на растаскивание крематорщику-суховею. Нарезав жгучих ядовитых перьев крапивы, по избитой коровами пыльной дорожке поволокся домой, досадливо цокая языком. Вечером напильником с крупной насечкой выправил затупленную тяпку, пощупал пальцем, бритко ли, и сверил с глазом, направив лезвие на догоравшее в огородах, до головёшковой багри раздуваемое ветром закатное солнце. За паужинком сообщил старухе, что завтра идёт на дальний огород, на что старуха вздохнула. С исчезновением воды Августину Павловну одолевало беспричинное нездоровье, весь день лежала пластом, каменея лицом, как в сушь земля. Всего и хватило – наутро навела для старика земляничный морс в бутылку да проследила, повязал ли на голову белую косынку. Уже с рассветом задними дворами шёл старик, вызывая лай собак в глубине спавших оград. Часам к шести капли на крапиве засверкали огнём, а вскоре в изрезанный морщинами затылок Палыча мягко клюнул жёлтый петух…
В два утра одолел огород, разбил земляные черепки обухом тяпки, а иссечённые стебли пырея свалил на межу, где они истлели под солнцем. Не давая себе передышки, перекинулся на домашний огород, с болезнью старухи густо заросший. Острой лучиной протыкал грядки, тоже подёрнутые земляной коркой, извёл сорняки, проредил морковь и оборвал у закучерявившейся капусты изъеденные гусеницами листья. Зелёные липкие тельца, как старик ни воевал с ними, ели молодые сочные листья поедом. Тогда старик, мобилизовав в себе опыт старухиного колдовства, навёл раствор из махры и марганцовки, маленькой леечкой опрыскал капусту смертельным зельем, будучи уверенным, что его-то махру никто не переживёт. Но гусеницы не падали духом; более того, с каждым часом они пухли всё больше и больше, не сегодня завтра обещая вспорхнуть бабочкой-капустницей, от которой жди хужего. С баночкой в руках старик обирал капустные листы, и весёлый клокот стоял в цыплятнике, когда большие уже питомцы Августины Павловны рвали в клочья через зверосетку кидаемых насекомых, а Палыч радовался справедливости, глядя, как уничтожается мировое зло…
К середине июля в огороде установилось долгожданное затишье. Одна забота вязала руки: каждый день на полив приходилось тартать воду с колонки – в трубе по-прежнему молчало, хотя старуха каждое утро, как службу справляла, бежала к крану и с надеждой накручивала барашек. Старик мучился не меньше старухиного, сам, как труба, пребывая в молчании, словно незримой заглушкой от внешнего мира раз и навсегда перекрыл в себе нечаянную догадку о происках Упоровых. По утреннему холодку он возил с колонки флягу-другую, а больше и не требовалось: прошедшая гроза наполнила бочки. Теперь на черёмуху, опасаясь гнева старухи, Палыч много не тратил, разве малый котёлик плеснёт, но и без того дерево здорово развернулось, затемнив окна зала. Со временем старик снял с себя всякую опеку, доверяя черёмуховый куст самой жизни. Ей же предписал охранять и тот огуречный побег, что, выметав один зародыш за другим, подпёр зелёной верхушкой плёнку и томился подвязанным на тычке. По вечерам он поливал грядки и оба парника, тяпкой сбивал с тропинки космы прохладного мокреца, чтоб не перекинулся на огород, и жадно курил после всего. Старуха мало-мало вошкалась по дому, на улицу выползая с отходом духоты. Врач Алганаев, которого на второй день недуга вызвал старик, не нашёл в старухе никакой болячки, а на вопрос Палыча, почему здоровому человеку худо, пожал плечами. Молодой был доктор, соку не набрал. Ни старик, ни старуха ему не поверили.
– Полежу маленько и встану, – глухим голосом сказала старуха, когда доктор ушёл. – Не совсем же я ишо пропащая?
Осмелев на войне с огородом, Палыч прицелился на подвал. Он давно готовился к этому, сгребая в себе душевные и физические силы. Здоровье как никогда было нужно теперь: неделю, а то и другую ковыряться в темноте, и Колымеев хотел спуститься в яму с памятью света, чтобы солнце, признав его за своего, всегда мерцало ему с высоты и указывало путь обратно. В заветный день он поднялся ещё потемну, с писком шарнира отворил шифоньер и надел чистую, как это утро, рубашку. Стая голубей, дремавших на сарае, взметнулась с рассекающим воздух свистом, когда старик, не чаёвничая, вышел на улицу; на бельевых верёвках, словно летучие мыши, висели лёгкие сумерки. Окончательно изгоняя их со двора и из своей жизни, сухим и отрывистым чирком запалённой спички и трескучим шёпотом махры Колымеев провозгласил приход нового дня.
Прежде работы замесил два ведра болтушки и снёс поросям. На обратном пути бросил цыпушкам несколько пригоршней зерна, налил в поилку воды. И только удостоверившись, что хозяйство в норме, отомкнул кладовку и взялся за отточенную штыковую лопату. Отвалив разбухшую крышку, как в подземелье, спустился в подвальную сырость и затхлость. «Ныне Колымеев земляному червю ровня!» – сидя на лестнице, осмотрелся, распугивая фонарём метнувшиеся тени. Работа предстояла нешуточная. Старик даже подумал от слабости сознания, что не справить эту прорву, выбросил через люк лопату и совсем было покарабкался наверх – но заегозило в душе чего-то. Слез обратно, сметая кепкой паутину, и стал кумекать. Та сторона подвала, что выходила в огород, завалилась под натиском дождевой воды; хрустнул объятый белой гнилью стояк, один из четырёх; сопрели кое-где доски, но их можно было заменить без особой надсады. Край необходимо было сровнять стену, выгрести осыпавшуюся глину, врыть новый стояк и кинуть поперечную балку. Что и говорить, одному можно надломиться; однако ж решился. Как и в случае с черёмухой, чувствуя поднимающуюся изнутри силу, старик выполз наружу, ратуя за то, чтобы восставшее солнце так бы и светило ярко да не подкузьмила бы погода, не пролила бы дождей. С появившейся степенностью и важностью в шаге вернулся в дом, набил брюхо вчерашними щами.
– Всё ж таки ладить хошь? – глухо спросила старуха, лёжа в завешенном шторами зале. – Я же видала из окна, что ты крутишься в подвале, как мышь в плашке…
«Как мышь в плашке! – гоготнул мысленно старик. – Ну Гутя! Скажет, как в лужу… Но ладно».
– Хочу рекорд взять, Гутя! – сметая со стола в ладонь хлебные крошки, чтобы продукт не пропадал и расходовался по назначению, уверенно сказал Палыч. – Я ведь как? Молодым жил для дела, стариком для жизни заделье ищу… Тьфу!
– Ага-ага! Давай, устремись к этой высоте… Вот Фёдора только не хватает тебе. Он бы тебе помог…
Всё чаще старуха поминала Фёдора, от которого по-прежнему не было весточки, но Августина Павловна оставляла за собой право считать, что брат жив и только по забывчивости, равно как и сама сеструха, не напоминает о себе. Облюбовав эту спасительную мысль, Колымеева перевалилась на бок, лицом к окну, стала отрешённо смотреть на солнце, исключённое из её жизни плотной шторой. Из спаленки в лазейку незакрытого окна воровато кралась в зал, ломаясь в дверном проёме, жёлтая рука света. Вот она нашаривает диван, на котором лежит старуха, но достать её не может. Потом не то лёгкое облако накрыло солнце, не то Тамара вывесила на проволоки бельё, однако светило потухло и рука исчезла.
Старуха, отлежав бок, снова запрокинулась на спину, стала слушать, как Колымеев шуршит топалками по кухонному линолеуму.
– Одна печаль: не угробься, Христа ради, с этим подвалом. Нет дак нет, если не пойдёт работа. Много ли нам требуется? Мне дак – на дух ничего не надо…
Несколько дней кряду ковырялся в подвале, словно крот, ибо торчать дома с больной старухой тяжко, хоть в поле беги. Сначала, как и плановал, обрушил лишки накренённой стены, вёдрами выгреб глину наружу; на это растратил летний день – поднимать полные вёдра по лестнице не мог, трелевал по половинке. Но и тут запурхался, запросил у смерти мира. Старуха, невзирая на недуг, приходила караулить старика у спуска в подвал, опасаясь, как бы не убился с лестницы. Помощница из неё была худая, а сторонние руки, к которым она поминутно склоняла его, были встречены штыком лопаты:
– Я ли не подправлю его? Когда я сам его копал-строил?!
Старуха воевала необычно слабым голоском:
– Тебе тогда сколь годов было?! А-а, делай как знаешь! – И убиралась в дом: долго держаться на ногах не могла – словно горячей банной шайкой накрывало голову, и глазам делалось темно.
Обтесав стену, Палыч взялся подводить новый стояк, но вышла закавыка. За стайкой лежали на баню брусья. Те, что были из сосны и успели погнить, он перепилил на дрова; однако оставался пяток листвяков. Ещё весной брус был на месте: сам, чуть припекло и полетело серебро с крыши, откидывал снег… Он и подумать страшился на кого-то, но догадка, пришедшая старухе, крепко стояла на гольных фактах: скотный двор Упоровых воротами глядел в проулок.
– Он, сволочь, взял! – оживилась Августина Павловна и даже привстала от праведного гнева, когда старик, разводя руками, прибежал с улицы. – Кому больше?
– Чё ж мне теперь делать?! Он бы, Гутя… дак я бы и сам!
– Держи карман шире! Станет он ждать от тебя подачки, когда без спросу позариться можно…
На удачу старика добротный брус выделил Мадеев Колька, словно карандаш принёс его на богатырской спине, сам и установил. От нежданной помочи всё взвилось в гору, но теперь домкрать – под балки ломик не сунешь. Тут выручил Тамир. Палыч сволок со стайки горбыль и принялся сколачивать стену, деревянным клином стягивая доски, чтоб не расползлись щели. Пошла особая работа – столярная, а с ней у старика всю жизнь любовь и понимание. В охотку ширкал ножовкой, стучал молотком и правил-стыковал доски подогнанным под руку топориком. Оглядывая сотворённое, курил на опрокинутом ведре и предвкушал момент, когда соберёт мусор и частенько станет лазить в подвал – любоваться.
– Чё это… дым-то идёт? – над отворённой западнёй вопрошала старуха. – Ах, это ты куришь, Володя… Не запали щепу-то, а то будет делов…
– Да не-е. – Старик заплёвывал в ладошке шаявший огрызок. – Полегчало, Гутя?
– Ага, полегчало! – серчала старуха, перебирая руками крылечное перильце, как последнюю в жизни опору. – Не-ет, Колымеев, нонче против вчерашнего хуже себя нахожу. Чё-то будет? Вылазь, поговорим маленько, а то как чеврь… залез и сидишь в норе! Мне всё ж таки побыть хочется с живой душой…
Сидели на крылечке, греясь солнцем и радуясь его непреходящему, из небесных глубин к земле устремлённому свету.
– Есь у меня одно подозрение, Колымеев. – Старуха выносила в душе болезную думку, и теперь, как бабочка из кокона, эта думка выпорхнула наружу. – Ты Сару Жураховскую знаешь?
– Вроде знаю, Гутя. Эта которая…
– Да-да. Она самая…
– Ты у ней года три, однако, назад цыпушек брала по весне. Такие… не скажу даже тебе, какого цвета…
– Счерна, как в мазуте…
– Но! Помню её. Она, кажись, с тобой почтальонкой в паре работала, когда ты с редакции ушла?
– Не, это её подружка была, Валька Каленюк. Ты путаешь их… Да ты всегда-то их путал!
– Я помню, что цыпушек брала у какой-то из них… – краснея от старухиных слов, на прежнюю дорожку повернул Колымеев.
– Вот у Сары этой и брала. У Жураховской. Дак не рада была, лучше бы у купцов втридорога взяла! А то погналась за ценой, захотела на дармовщинку. У ней ведь инкубатор, плати да подкладывай ички… Ну, пришла за цыпушками, как вывелись. Она мне их в коробке подаёт, а сама смотрит как-то… не пойму. Дак ни один не выжил, все потратились: кого коршун унёс, кто в яму с водой свалился… Все ушли в перо, одним словом.
– Думаешь, сглаженные?
– А ты хотел! Тут и гадать нечего. Саня брала у ней в тем годе картошку на посад, дак вся почернела ишо в вёдрах, даже не произросла…
– Ну и чё?
– А чё?
– Рассказать-то хотела?
– Ничё не хотела! Просто так спросила, знаешь ты её или нет…
Старуха замолкала, а Палыч убирался в подвал, и когда заканчивал дневную норму, Августина Павловна обычно уже спала. Он подтыкал с краёв размётанное одеяло и садился за ужин, запахнутый в кухонное полотенце. Долго в глубокой тоске лежал затем в комнате, не зажигая свет. К ночи силы покидали его и, выдернутый из сознания, он в полусне зарекался лезть утром в чёртову яму, зная наверняка, что зарока не выполнит. Всклоченная, с розовым от подушки пятном на щеке, старуха поднималась на диване и просила питьё. Тогда он ставил в изголовье дивана, на табуретку, банку с кипяченой водой, заносил с улицы ночное ведро и воспалял пятиконечную звезду…
Ремонт подвала был почти закончен, когда старик забежал за спичками и увидел: старуха перегнулась через спинку дивана и кричала в ведро. В ведре качалась тёмно-красная мешанина, взрывалась жирными каплями тёплой крови.
Сухо раздавился в сцепленных пальцах спичечный коробок:
– Бабка? Ты чё тут?! А?!
Ночнушка вздулась на груди старухи, но вдруг осела, и последнее, что увидел перепуганный старик, – короткий хват губ, вырывающих у жизни клок воздуха, и чумной, ищущий взгляд.
– Гутя-а-а!.. – чужой крик услышал позади себя Колымеев, как полоумный раскинув руки и шарахнувшись из дома.
Откинувшись на подушку, старуха прижимала к согнутой в локте руке пучок ваты с крапинкой крови. Старик, надев очки, сидел у стола и в свете упавшего в окно солнца разглядывал прописанные врачом бумажки. Ознакомившись с документом и ни бельмеса не разобрав, Палыч сунул бумажки под клеёнку, протёр очки платочком.
– Чё он сказал, Володя? Лекарства прописал?
– Прописал. – Старик постучал ногтем по столу. – Возьми, говорит, палку и гоняй старуху по огороду!
– Всё ж таки должен был диагноз поставить? – настаивала старуха. – Я нисколь не лучше себя чувствую после ихнего укола…
– А ты думала: раз – и поскакала!
– Я ничего не думаю, а понимаю свою болячку так: это никакое не человеческое недомогание! Мне так никогда ишо не было. Как-то…
– Как?!
– Хошь смейся, Колымеев, хошь чё… – Старуха с трудом села, одной рукой упёрлась в стену. – Меня эта сглазила! Она мне ишо тот раз грозила, когда с коровами у нас пошло: вы со мной не занимайтесь, я всяко могу. С колдовкой якшается-то?
– Это с какой же?
– А я-то тебе говорила тот раз?
– С этой… с Жураховской?
– А то нет! Та всю дорогу к ним по молоко-сметану ходит. У ней, у Сары, рука чёрна… Нет, Колымеев, это они мне подлянку устроили! Я уж и так, и эдак прикидывала, а не выходит по-другому. Либо крест где намазали… Ты не видал ничего? Крест ли там или ишо чё-нить подозрительное?
Старик потёр виски.
– Не встречал, Гутя.
– Всё равно где-то есь. Не может такого быть, чтоб ни с того ни с сего опрокинулась. Как все кости переломали!
– Лежать меньше надо! – буркнул Палыч. – А то… Врач сказал: шевелиться по дому, ходить на прогулки, то-другое…
Старуха обиделась и затухла. А к вечеру её снова смяла пропасть, только не рвало уже, а лихорадило – все одеяла сгрёб на старуху потерянный от горя старик. Поначалу он кинулся к телефону, но тихий и внятный, как у здорового человека, голос стреножил его:
– Не звони, Володя! Это смертушка моя пришла – чё звонить?! Она уж давно ко мне ходит. Уж и звонила сколь раз, и на уголь меня пихала, и так являлась… Не звони, не надо.
– Дак… ёкко санай! – затрясся старик. – Как не звонить-то?!
– Не на-адо! Только людей беспокоить… Я за всю жизнь ни одних носков вязаных, ни одних шерстяных рукавиц не сносила, а теперь в жару лежу запахнутая во всё… Принеси лучше фотографию Алёши. Там она, в шкафчике, в журнале. Я погляжу на него напоследок, а то кто знает, есь он, нет ли…
– Кто? – боязливо спросил старик.
– Тот свет-то. Хотя он, мой голубь, в раю, по всей установке, должен проживать. Либо на нём какие грехи, чтобы туда ему доступа не было? Нету на моём Алёше грязи. Это уж я… что говорить, Колымеев, всяко в моёй жизни было! Не скажу, что ангелом либо кем ишо святым была я, Володя, но и вредительством… тоже не занималась. Никто меня в этом упрекнуть не может… Дак я и на ад согласная, лишь бы только от этих фашистов подальше. Они-то в раю будут, не сомневайся! Без мыла везде пролезут. Это нашему брату и тут и там загородки, а им-то любые ворота полые. Да-а, не жалко мне! Умереть только достойно…
Тихо стало в доме от этих слов.
– Принёс? – помолчав, напомнила старуха.
– Чего?
– Фотографию-то? Выбери, где он, знаешь… такой… Как бы тебе объяснить?
– Молодой? – неуверенно подсказал Палыч. – Где молодой, Алёшка-то, или какую другую выбрать?
– Дак он погиб молодой! – осерчала старуха, на что нынче не обиделся Палыч, подразумевая под этим хорошую весточку. – Где ему было успеть состариться? Принеси, где у него чёлка на левый бок зачёсана… Он так после десятого класса стал носить. Втюрился, наверно, в какую-нибудь… Всё у зеркала приглаживал свои русые волосы… Нет, Колымеев, не был он старым, ты чё?
– Лежи, Гутя, я сейчас… Принесу.
– Дак лежу, – безвольно согласилась Августина Павловна. – Могла бы встать, валялась бы я разве, Колымеев?..
И старуха на глазах пошла в окончательный ущерб, как осенний месяц, чернела лицом и глубже в тряпьё зарывала ради спасения своё изжитое, словно урочным небесным ярмом обложенное, тело. Синенькая прожилка, пульсируя, пролегла по её обвисшему зобу, и старик с тоской отметил, что жизнь в старухе догорает. Он не знал, куда приткнуться, ходил по дому, на улицу отлучиться не решаясь, и сторожил старуху от смерти, как ещё недавно сама Августина Павловна, выпустив цыпушек в огород, стерегла их от коршуна…
Захлёбываясь чёрным слухом, прошуршавшим по посёлку, как змея по скошенной траве, потянулись в дом Колымеевых люди, всё больше ледащие старухи да жители ближнего околотка. Сидели в креслах и на стульях, кто – на лавке в прихожей, а иные и просто на корточках. В ногах у полуживой старухи сесть никто не решался. Старик, встречая нерадостных гостей, горько разводил руками, не сразу приметив среди других незнакомую старуху в чёрном платке, которая явилась вместе со всеми, но пристроилась в отдаленье, у окна. Улучив минуту, когда мужики курили на улице, а старухи, сгрудившись в кухне, вели свои страшные разговоры, гостья в чёрном платке вытащила из кармана свечку и, чиркнув спичкой, запалила её в изголовье у Колымеевой. Палыч разозлился и выгнал черноплаточную за ворота. Кто она была, откуда?.. Не ведали об этом и старухи, а там и вовсе забыли о странном посещении. Колымеев под бабьим руководством пичкал больную травными отварами, но цыганка с Мадеихой оттиснули его от дивана, с припевками вываживая старуху с того света. Палыч, шатаясь, ушёл на улицу и весь вечер сидел в огороде за парником – белый стручок махорочного дыма расплетал его невесёлые мысли. «Не жизнь это была, нет, одно начало только…» – Старик наблюдал, как догорает алый огонёк самокрутки и столбик пепла, рассыпаясь, падает ему на штаны. И он жалел пепел, потому что тот уже умер…
На другой вечер старуха завозилась, раскидывая одеяла. Под слабый свет старухиного взгляда старались не попадать, когда Августина Павловна, вернувшись в себя из дальних далей, поискала вокруг всё ещё отсутствующими глазами, как будто иного, вышнего, знания хватившими. Старухи тут же забегали, не зная, что предпринять, за что хвататься, а кто-то догадался – в раскрытое окно кликнул старика, с равнодушием зряшных стараний поливавшего гряды.
С пугливо сорванной кепкой в руках влетел Палыч.
– Колымеев? – чуть слышно вынесла из себя Августина Павловна, но не звала, а спрашивала, старик ли простучал сапогами по полу за её спиной либо кто другой.
Он, выдохнув свободно, стал стаскивать с ног сапоги, поочерёдно зажимая каждый между дверью и косяком.
– Дак я, Гутя! Меня покричали, и я пришёл…
– Колымеев, чё так потолок низко стал, прям как могильная плита давит?
– Как, Гутя? Нормальный потолок. Много-то не говори, – не выдумал нового. – Не трать сил, а сразу нажми на главное…
Старухи, замерев, щипали взглядами то старика, то старуху.
– Переодеть меня надо, Колымеев. Мокро подо мной… Должно, спотела лежать… Есь кто у нас? Я как будто бы давеча голоса слышала?
– Это мы тут, баба Гутя, – ласково отозвалась Ларка. – Ты чего это, бабка, свалилась?
Откуда поступил этот голос, Августина Павловна додуматься не смогла, а поднять голову и посмотреть ей, как видно, не доставало запала.
– Чей это голос? – с тревогой спросила старуха. – Кто меня зовёт, Колымеев?
– Все тут! Считай, весь наш околоток собрался, да с других улиц которые пришли…
– Мы все тут! – громко, так, что бабы зашипели на него, подтвердил Чебун. – Давай, Паловна, приходи в годность. Нечего тебе расхолаживаться…
– Кто это такой умный?!
– Серьга это, – объяснил Палыч.
– Который?
– А Чебунов же.
– Как же без него! Держи карман шире, пропустит он, ага…
Чебун покашлял в кулак.
– Переодеть меня надо, Володя… – набравшись духу, сказала Августина Павловна. – Там… в шифоньере… Ты не бери, пусть Ларка или кто другая из баб… бельё там…
На душе у старика сначала не больно, но потом всё острее пошло гулять муторное жжение.
– Это какое же, Гутя? Какое в чёрном пакете?
– Не, то на потом. Как уж взаправду помру, дак оденете… Помыть только не забудьте, а то я хуже всего грязной себя нахожу… И ишо: пенсию мою получите – должны мне начислить за этот месяц! – возьмите две банки голубой краски и всё ж таки перекрасьте оградки. Мне без этого и умирать нельзя! Лежат, бедные, у всех как у людей, а у них… В жизни добра не видали, дак и после не видят. А я-то уж вряд ли…
Мадеиха от волнения соскочила, громыхнув стулом.
– Ну ты чё, Гутя? Возьми старт хоть немного, а там до самого финиша и на кобыле тебя не догонишь! Но для начала, Гутя, разминка нужна. Можно, для примера, каждое утро на корточках от крыльца до туалета скакать…
– Это Галька! – сухим горлом хохотнула Августина Павловна. – Твой медвежий голос из-под земли признаешь…
– Дак я и стараюсь, – удовлетворилась Мадеиха. – Ору, чтоб все черти в аду пять раз в воздухе перевернулись!
– Колымеев? – снова позвала старуха. – Ты ишо не ушёл?
– Куда я уйду-то? Тут я, вот он…
– Сходи к ней, Володя. Скажи, пусть греха на душу не берёт, она ишо молодая, успеет, нацепляет всякого… – Старуха вдруг заговорила с жаром, торопясь вынести из себя самое дорогое, чтобы не утянуть его с собой в могилу: – Мне не страшно умереть, не подумайте, но… Как она потом жить будет! Вот печаль…
– О ком ты, Гутя? – забеспокоился старик.
– Да о ней же! Сколь раз тебе говорить… Или нет, к ней не ходи. Не унижайся, не надо… Лучше к само́й сходи, снеси ей с десяток ичек, а больше не давай. Откажет, дак пусть Бог ей будет судья, раз ей моего слова мало… Иди!
Ларка с Мадеихой, выпроводив мужиков, полезли в шифоньер за свежим бельём, а Палыч набрал в склянку десяток яиц и с невесёлой клажей вышел из дома на залитый вечерним солнцем двор.
– У ней кобель у ворот, ты её с улицы покричи, – доброжелательно сказал Чебун.
Мужики, паля сигаретки, понимающе смотрели Палычу вслед.
«Либо есть что-то выше нас?» – ради уравновешивания мыслей и дела гадал Колымеев, сворачивая в проулок.
Дом Жураховской, вопреки поверью – ведьмина хата с краю, – в центре посёлка, на пересечении Краснознамённой и Партизанской. Обычный брусовой домик с двускатной крышей и забелённой трубой, палисад покрашен и острижены смородиновые кусты. На солнце и дожде почернел деревянный самолётик, на высокой жердинке установленный в огороде. Жестяной винт самолёта, направляемого против ветра с помощью фанерного хвоста-рулила, чуть колебался на гвозде, а с ним вздрагивали разболтавшиеся от ветхости крылья с красными звёздами на концах. Звёзд было три – две на крыльях и одна на резной кабине: у Журачихи в войну полегли отец и два брата, все – лётчики советской авиации.
С внешней стороны ворот по-старинному мерцало кованое кольцо. Палыч побрякал им; в ограде загрохотала цепь, но вместо рыка и лая старик услышал хриплый голос:
– Проходи, он не достаёт до тротуара.
Высокая чёрная старуха сидела в тени уронившей ветви акации, до поры скрывавшей хозяйку от глаз Колымеева. У ног Журачихи стояло ведро с сухим навозом и рыжим суглинком, старуха босой ногой разминала в ведре. Зелёные мухи жужжали над тазиком с мелкорублеными карасями…
Полуслепой, с белым клочком на шее кобель вяло вылез из будки и, задрав ногу, покрапал на акацию, оставляя, должно быть, за собой эту территорию, за которую Палычу соваться было не след. Иного интереса до старика собака не имела.
– Сиди, Мишка, – зевнула Журачиха и щепкой принялась соскребать с ноги. – Дам тебе вечером полачить вчерашнего супа…
Робость от сомнений в затеянном: поможет ли это старухе, а вовсе не приставшая к Жураховской, как смола, легенда о колдовском, накинувшись сзади, сцепила на горле Колымеева скользкие руки. Да и какая она ведьма?! Однако из слуха, из прибаутки, из истинной были? – вскинула змеиную голову и не одно поколение жалила поганая весть о колдовстве Жураховской родовы, для острастки детей и для укоренения вящей правды употребляемая и до сих пор. Старик помнил Жураховскую молодой и белозубой, летавшей от пьяненького мужа обыкновенно, как иная другая баба, так что ведьмачеству её веры не давал, а свой приход к ней считал зряшным битьём ног. Но, однако же, и отказать своей старухе не мог. И если причастна Журачиха к колдовству – Бог ей судья, главное, за десяток яиц или молока литровку гонит из зверей болезни и детей от родимца хранит. Заболеет корова либо пропажа в доме – задними дворами, чтобы никто не увидел, в сумерках идёт пострадавший к Журачихе. Молча, как будто так и надо, уберёт старуха свёрток с задатком, а в дом не пускает. Через время, отворив дверь, сообщает: так, мол, и так показали карты: вот у того-то твои грабли; или – сделай то-то и вот так вот, молоко у коровы и образуется. И всегда, уверяли, подлинно было. Даже побаивались Сару, не доведись схлестнуться с ней или с теми немногими из посёлка, кто перебивались её милостью…
– Хочу вот подкопать огурцы да заложить этой холерой. – Журачиха кивнула на ведро. – Давеча невестка журнал приносила. Вот уж где про всё на свете написано! Есть о деревьях, о курях… Но всё больше про огород. Хороший журнал. Я бы подписалась с пенсии. Дак он, поди, дорого стоит?
Это Журачиха спросила, прытко рассматривая старика. Палыч пожал плечами.
– Конечно, дорого! – сказала Журачиха. – Цветной такой, с картинками. Не то «Приусадебное хозяйство», не то как ещё по-другому называется… А у меня, поди, пенсии не хватит? Не знаю тоже…
– Спросить надо на почте. Почтовские должны быть в курсе.
– Там-то, конечно, знают, – подтвердила Журачиха и ни с того ни с сего посмурнела. – Да больно он мне нужен! Сорить на него. Надо будет, невестка обратно принесёт. Она их каждый месяц получает из Москвы…
– Тратится, наверно?
Журачиха сверкнула неожиданно молодыми глазами, и Палыч сам повеселел, нечаянно хватив глазами этого света.
– Ей не в убыток, – без зависти, скорее с внутренним довольством определила Журачиха. – Я парня с головой воспитала. Хорошо в дом приносит. Есть, конечно, что и в загашник положит. Не без этого. Но так-то ей грех жаловаться…
Наличники окон и дверей были выкрашены синим. Почему-то запало в душу Колымееву, что наличники синие.
– Нет, разобраться-то если, так тоже хлебнула девка при нём! – между тем докладывала Журачиха. – После армии-то и пил, и дрался, и дома не ночевал, и с работы сколько раз выгоняли… А всё ж таки она не в убытке. Дак они обои не в убытке! Войны не видали – какой им убыток? И славно уже… Ты-то не воевал?
– Мальцом был…
– Тебя ведь Володей зовут?
– Но.
– Я помню, что на «в». А кто – Володя или Василий – не могу сообразить.
– Где всех упомнишь? Я сам-то другой раз… тоже… встречу кого, вроде знакомый, а пройду мимо. Не могу…
– Это почему, парень?
– Чего?
– Мимо-то?
– Дак как-то… стыдно, что ли…
Старуха засмеялась, обнажив вставное золото. Не те у Палыча зубы – как переломанный по пьянке штакетник: тут нет одного да там двух, а здесь весь пролёт выдрали.
– Я-то вижу, что вроде не совсем старый ещё, а спросить – спросила. Воевал-то или нет… Душа такая. Вот хочу по рецепту огурцы подкормить. Не знаю, что получится.
– Их, поди, зверосеткой огородить придётся, – рассудил с мужской точки зрения Колымеев.
Замолчать никак было нельзя, как-то чувствовал старик – утихни Журачиха, так разговорить её снова – что лодку по песку протащить.
– Это для какой же надобности?
– Зверосетку-то?
– Ага.
– А от кошек. Ты, я видал, карасей кидала…
– Ельцы. Невестка принесла. Игорь-то не только пьёт. Это уж она пусть не разносит! Он ещё и рыбак…
– Ну ельцы, дак ельцы. Для кошек, – старик деликатно посмеялся, – всё одно.
– Думаешь, позарятся?
– Попрут, как на валерьянку!
– Это Нинка меня подкузьмила, зараза! Приволокла свой журнал. А я, дура старая, и позарилась. Из головы как выпало. Щас бы пошла, насыпала! Вот уж мамаево побоище было бы!
– Как пить дать.
– Это ещё хорошо, что ты мне подсказал. А то я бы учудила, однако. Пойду счас поросятам вывалю… Как она? – вдруг спросила Журачиха, и Палыч, как того и ожидал, просто ответил:
– Дак как? Лежит.
Он только теперь вспомнил, что действительно старуха всё это время лежала при смерти. Никогда бы не подумал, что можно вынуть, как из печи хлебный кирпич, эту мысль из головы – а вот на тебе! Как, верно, под колдовское влияние попал. Палыч нетерпеливо оглянулся на ворота…
– Который день не встаёт!
Журачиха сняла с гвоздя засаленный рушник.
– А то я говорю, говорю, а ты всё стоишь, как приговорённый, прости господи…
Старик подумал и сел, сложил руки на коленях.
– Это она зря на меня наговаривает, – нахмурилась Журачиха, вытирая рушником иссохшую, цвета лиственничной смолы ногу. – Не моё это дело, не моих рук…
– Дак никто и не говорит, – обмирая душой, соврал Палыч, и так между ними потом разговор и потёк: Журачиха, опережая слова старика, сама оглашала его думки, а уж он, не углубляясь в причины журачихинского всезнания, покорно отвечал.
– Расскажи кому-нибудь другому! Он… подай-ка галош, будь добр… он тебе поверит.
– Кто? Поверит-то?
– Откуда я знаю! Кто-нибудь…
– Врач, главно, обследовал, а не нашёл ничё. Так-то бы я разве…
– Так-то бы ты не пришёл, конечно! – Журачиха грустно покачала головой. – Вот разнесли: колдовка, колдовка! А чуть чё – к кому идут?! Вот и невестка моя… а-а!
Колымееву стало жаль Журачиху, ведь он и сам отверженец у жизни, употребивший колдовство с черёмухой для надёжного закрепления под солнцем, и покуда священным оберегом шумела под окном пряная смуглянка и пока билось под барабанными палочками небесных лучей деревянное сердце, не смолкал и красный конь его жизни.
– Так всегда, – с симпатией к старухиному горю согласился Колымеев. – Как тележку катишь: сколько ни кати, всё одно она к тебе задом…
Журачиха молча понесла в сарай ведро с удобрением. Старик, не зная, как себя повести – встать и уйти либо остаться, – тем не менее не уходил. И Журачиха, являясь из сарая, громко стукнула дверью.
– Посиди тут. Схожу я, однако, в избу, кину на картах…
– Кинь, сделай доброе дело! – оживился старик. – Я тебе там ичек принёс в сумке, за воротами оставил…
Из-за растворённой двери дохнуло на улицу чабрецом, синей пожухлой связкой висевшим в сенцах на гвозде.
Под крылечной крышей торчали пучки пёстрых перьев и конского волоса, сготовленные для ворожбы; но над окошком летней кухни, вдоль специально прибитой широкой доски, во всю стену налепились птичьи гнёзда: волос и перо старуха приберегла стрижам на постройку жилищ.
На другой день, стало быть, в воскресенье, явилась Журачиха, направляемая Мадеихой, которой один чёрт что Ливерпуль, что Нижнеудинск.
– Оплатила за свет в комхозе двести четыре рубля плюс за воду сто семнадцать, вот и вышла потрата… Где тут она? Давайте скоро, а то ишо печку белить…
Старуху к тому времени под руки перебазировали в спаленку, ибо в широком зальном окне песчаной грудой жарило неуёмное солнце, а в спаленке захлестнули окошко чёрной тканью. В полумраке Августина Павловна проводила, как считали, последние дни, а то и часы. Легче не становилось, но и решительно, до беспамятства и синюшницы на пальцах, на урон не сворачивало, – как над раскрытым подвальным зевом, стояла на раскоряку между тьмою и светом.
В спаленке Журачиха, сразу же узрев в старухе что-то простым глазам недоступное, властно кивнула всем на дверь:
– Идите!
Старик Чебунов наперёд сына и невестки попятился из комнаты.
– Ты не брат её? – осадила его Журачиха, закатывая рукава.
В Чебуне что-то ухнуло, напёрло в грудную клётку.
– Я?! Не-е… я… это…
– Ну, идите, идите!
Торопко семенили от дома Колымеевых, но не расходились, скучковались у чебуновского палисадника.
С пустым ведром ковыляя от стайки, старик заметил в освещённом окне знакомый силуэт, а в сенцах галоши со стоптанными задниками. Отражаясь на полировке трельяжа и в зеркале, дрожали красные пятна звезды, возложенной на табуретку в изголовье старухи, которая чинно и важно, вытянувшись в линию, лежала на кровати. Обжимая её руку, Журачиха нашёптывала вполголоса неслышимое.
Колымеев сел на скамейку, мучительно соображая, добрую весть, шило ли принесла Журачиха? Он ждал её, потому что вчера Журачиха нагадала неладное. Держа в голове слова Августины Павловны о сглазе, не мог связать концы: если так, то в опасении худшего правильно было бы прогнать Журачиху, а нет, так… Здесь мысли путались и он терялся, не в силах разрубить узелок в этой истории.
– Таз принеси! – едва он сунулся в комнату, приказала Журачиха. – Таз и острый ножик…
Всё исполнил, что было велено.
– Уйди! Встань под окном… – Журачиха оттянула на себя левую старухину руку – мелко дрожащими венами кверху – и бритко полоснула кривым лезвием ножа. Густые чёрные сгустки звякнулись из раскрытых жил в цинковую посудину…
В окне призывно махнула рука. Запинаясь за что ни попадя, старик поспешил в дом.
– Слей поросятам! – сказала Журачиха устало. – Да смотри, чтоб не опрокинули на пол…
– Дак я быстро! Ещё чего надо?
– Всё! Да – не болтай языком…
– Ясное море! Ты чё?!
В таз с терпкой, убоинкой пахшей кровью старик боялся смотреть, отворачивал нос, а в стайке с отвращением вылил дымную жидкость в корыто. Один из боровков жадно захрюкал окровавленной мордой. Только черноухий Мишка с укоризной навёл на Палыча маленькие доверчивые глазки…
– Что со мной было? – Старуха приподнялась на постели. – Фёдор! Братишка!
Кривой, красный от спёкшейся крови шрам, прочеркнувший руку, на её глазах затянуло новой кожей. Пусто, нежило было в доме.
– Колымеев! – как в глухую посудину, ушёл голос, когда старуха, подождав, наконец поняла, что Фёдора рядом нет.
В сенцах зашумели сапоги-галоши:
– Как пронзила, проклятая, взглядом! Я малехо не ополоилась!
– Колдовка – она и есь!
– Лето – а она вся как есь в шерстяном!
– Оне, говорят, не потеют!
– Это почему? Они что, железные?!
– А в них, девки, крови нет! – дыша по́том и чесноком, сообщила старуха Обозова. – Смолоду так. Когда наша бабская оказия начинается – у них даже на белье нету…
– Нет, вишь, чё-то сделала! Пол как есь весь в крове…
– Не было бы на белье, дак и ребёнком бы не понесла! – усомнилась Ларка. – А у ней их, считай, трое. Чё уж совсем-то врать…
– А бабка-то у ней была?! Ну её к лешему – вспоминать на ночь! Эта ишо сама святость против неё…
– Давай про бабку! – потребовала Мадеиха. – Я хочу уяснить для себя пару моментов…
– Злая была старуха, ой злая! Всё вредительством занималась, – вызволила из памяти стародавняя бурятка с изморщенным лицом, похожим на изрубленный топором чёрный чурбан. – Я ить захватила, как её хоронили. По осени дело было, только картошки выкопали, ишо в огороде кочаны капусны крепли на заморозках, – а она и прищурилась… Ну чё делать? Собрались люди в избе, ведь какая-никакая, а предать могиле надо по-людски. Сидят, это, вокруг домовины, ждут выноса. Что характерно – все молчат, как языки сглотнули. Так две ночи просидели. А на третью, ровно в полночь, подымается старуха из гроба да спрашивает: «Чё вы делаете в моёй избе?» – «Как чё? – удивились люди. – Тебя хороним». – «Меня?» – «А то кого же!» – «А разве я умерла? Я живая покуда!»
По-всякому слушали бурятку: кто – с ухмылкой, кто – обмахивая лоб платком… Один Чебун держал рот открытым для реплики.
Августина Павловна кинулась на подушку и, долимая думками одна страшнее другой, с наполовину открытыми глазами, привыкая к свету и жизни, ждала Колымеева, никого не слыша и не видя.
– Тут стала она вставать из гроба! Одна из древних старух – старше ведьминых лет – и говорит: нужно, грит, найти клубок шерсти, который скатала колдовка для своих поганых дел. Бросились бабы искать, всё облазили, только ни в сундуках, ни шкафах нету клубочка…
Повествуя, рассказчица вкрадчиво понижала голос, но вдруг, когда никто не ждал, брала верхнюю ноту – как лезвием наотмашь полосовала по встрепенувшимся душам. Старухи – и те вздрагивали и жались друг к другу в чумном испуге.
– Да что ты будешь делать! А нужно было, забыла сказать, клубок найти до двух часов дня, до той поры, как душа с телом прощаться станет… Ну дак вот. Всё обыскали! Нету. Тогда надоумил кто-то, ну, забрались на чердак – клубок там и лежит, само собой, спрятанный. Взяли и бросили в горящую печь. А из печи голоса полетели: то жеребёнок заплачет, то собака залает, а то кошка замяукает… Из ихней шерсти клубок был. А как сгорел клубок, старуха в гроб и улеглась. Так и похоронили…
– Господи! Господи! – запричитали старухи, едва бурятка закончила. – Не доведись стретиться со срамотой!
Другие отмахивались:
– Теперь ночью приснится!
– Так она чё, на раскорячку всё это время стояла в гробу, пока они искали? – подковырнул Чебун. – Наверно же, чё-то делала, не могла же она просто так стоять?!
– Блох на башке ловила! – едва придя в себя, встрепенулась Обозова. – Чё, говорит, делала?!
– Всё равно враньё! Где это видано, чтобы печь топили в доме покойника?!
Чебун глянул на старух – как дымящей головнёй обнёс.
– Отродясь никто не топил, даже зимой. В шубе сидишь, а то как? Запахнет же – три дня-то лежать! Я дак не верю…
– Ну и хрен зелёный на тебя!
– Её противотанковой миной глушить надо было, – нашла метод Мадеиха. – Вчера мультики крутили по телику, дак там были такие… Один бегает – квадратный, у другого – три головы… Всю ночь спать не могла! Мадеев со смены пришёл под утро, стал колотиться в дверь, а я как разину хайло, будто соблазнённая-покинутая…
Кружком обступили Августину Павловну, когда, крупно вздохнув, она спросила ясным голосом:
– Колымеев не пришёл?
– Галька пошла – счас крикнет…
– Гутя! Гутя! Тебе надо было не брать эту тыщу! Это ж… сглазенные деньги! Она и швырнула их тебе… А Журачиха… ей кто больше даст, тому и служит…
– Она всегда такой была, с молодости! – поджала губы старуха Акиньшина. – Колька Цыбикжапов…
– Это ты с ним шурум-бурум?!
– Нужен он мне был к чёрту! Он с ей водился, с Жураховской с этой, с вечёрки обои разом уходили. Раз задержались у тёти Маруси Баевой за огородом, а мы по соседству жили… Ну, привёз с армии хохлушку, с ей жить стал, а Журачиха и взбрыкнула: кровя ей, правильно, пустил, а другую под венец повёл! Во как!
– То и злится всю жизнь!
– Это, на руднике работали. Завезли в магазин по́льта демисезонные, а у меня очередь вперёд неё была. Я, значит, восьмая, после Ивана Николаевича Малыгина, а она за мной, ага… Дак моя очередь подошла, а Жураховская мне и говорит: мол, давай номерами поменяемся, я за тебя возьму, у меня Игорёшка женится, дескать, невестке подарок, а ты уж после, моёй очередью пойдёшь. Я, дура, дала согласие, взяла Жураховская за меня пальто, а тут по́льта и кончились…
Один Колымеев знал правду о Журачихе, и эта правда мешала ему идти в бабий пересуд. Нести правду он не мог, ибо правда должна была выйти к людям на противоходе лжи, а старик не ощущал в себе противного ни к чему: всё в нём стремилось жить с миром в ладу.
– А как надо было ей поступить, девка? Я всё насчёт того же…
– Про деньги-то?
– Ну дак так!
– А метлой! Взять метлу да вымести из дому бумажку…
– Ну да! – горько сплюнул Чебун. – Вымети-ка цельную тыщу, я посмотрю, как ты её выметешь! Трепачи несчастные…
Расходились за полночь, гомонили и охали у ворот.
Наутро старик, с ведром мешанки приковыляв в стайку, где поджидал, навёртывая стручком хвоста, черноухий боровок, манил из закута его братца, бил по стене лопатой, а затем встал на карачки и полез в темь. Ткнувшись мордой в пол, боровок лежал бездыханно, а на розовом пятачке сидела чёрная крыса…
Отзвенел песней литовок в дурнотравье степи месяц июль, а по его пыльным следам, примявшим мокрец да стряхнувшим росу с лопухов, задними дворами явился в посёлок август-богатей с вёдрами ливневых дождей на серебряном коромысле. Скучными в почти осенней угрюмости стояли они над крышами иссиня-рваными облаками, набухали, ожидая, когда перельются через край под банный шум скрутившихся после Ильина дня берёзовых листьев. Сомлела от духоты и соков земля, раскинулась в золоте и трепете…
Выстояла, запенилась бражной силой невиданного поспева природа, но и в огородах, где лень отродясь не жила, было так же.
– У меня вот такая морковка нонче вскочила, как… прости, Господи! – гомонили бабы в очереди за свежим хлебом.
– А у меня хрен аж за штакетник завалился!
Бабы деловито кивали:
– На то он и хрен – в кажду щёлку смотрит…
Хватая тепло и свет заветных денёчков, лезла в рост и ширину всякая культура и в огороде Колымеевых. Особо уродились два огурца на том кустике, что Палыч высадил в отдалении от «настоящих полковников» Августины Павловны, буйством сил и свежестью окраса посрамили её хвалёное воинство, которое, чуть войдя в раж, раздулось до рахитных форм – по кончикам тоненькие и кривые, а посередине пузатые – и стало лопаться. Переросшему до желти высшему командному составу было предписано оставаться на земле, чтобы осенью можно было положить в тёплое место на семена, и старики зареклись друг перед другом трогать нехристей. Так бы они и росли, но уговор нарушила Маруська, провела чистку огуречной армии, и вскоре несколько «полковников» исчезли, а ещё от одного осталась фуражка. Старуха провела оперативно-разыскные мероприятия и вышла на след преступника, приставила к стайке лестницу и полезла на чердак, где Маруська нянчила чёрных, в точь-в-точь в пронырливого папашу, котят. Обнаружив вымет, сгребла котят в передник – утопить в ведре с водой, но восстал старик.
– Не бери греха на душу, Гутя! – Палыч держал лестницу и снизу глядел на раздутый купол старухиного платья. – Чем они тебе виноваты? Тем только, что родились…
– Она, гадина, из меня всю кровь выпила! – отзывалась с вышки Августина Павловна. – Я теперь как муха бескровая… Должна она держать ответ?!
Старик думал недолго:
– Дак никакой тебе прорухи не будет, если ещё хоть два или три огурца сдёрнуть с кустика… – Палыч подсчитывал, чем можно сбить старуху наповал, и решил «расстрелять» Августину Павловну её же словами: – Их погляди сколько! Сама ведь говорила: куда девать будем?
– Тебе-то что не рассуждать! Пригрел дармоедов, а они теперь и мои огурцы переросли. А уж сколь я на них воды потратила! Это ты не считал, хотя вот она, вода, бежит к Упоровым, а в нашей трубе по-прежнему ни капли…
Отступилась Августина Павловна, вывалила котят обратно, к радости Маруськи, с крыши наблюдавшей с тревогой за тем, как старуха копошится на чердаке.
– Вишь, расширила гляделки! – Старуха замахнулась на Маруську кулаком. – Не мыши в кладовке, дак я бы тебе…
Оставшиеся в целости огурцы были посажены под опрокинутые горловиной вниз склянки, где им предписали торчать до поздней осени. Однако и на других кустиках полезли молодцы. Для балансового отчёта прошерстили оба парника и теплицу, без труда набрали пару котёликов огурцов и помидоров да тем же вечером, понуждая друг друга к вещему молчанию, чтобы не сглазить удачного почина, засолили кастрюльку на пробу.
– Ну вот! Всё ж таки какая-никакая, а есь справедливость в этом мире! – юности своих питомцев возрадовалась старуха. – А не только Упоровым свет в окошко…
После июльского недуга Августина Павловна жила по второму кругу и торопилась насытиться белым светом, вставала чуть заря, а ложилась впотьмах и во весь день не знала покоя. Упорова была замешана в её болячке, Журачиха потому и вызволила старуху с того света, что приложила к этому делу свою чёрную руку. К тому же Чебун однажды проговорился, что в тот вечер, когда Упорова принесла деньги, от них выходила старуха в чёрном. Была ли то Журачиха, Чебун не уточнил, но Августине Павловне и того было довольно. Сразу же, едва одыбала, она стаскалась в комхоз и установила, что брошенные деньги полагались старику: новоиспечённый директор, помня по рассказам старых рабочих деятельность Колымеева на руднике, скостил им со старухой уплату за подвод воды. Узнав об этом, Августина Павловна разменяла проклятую деньгу, наивно считая, что зло не рассредоточится на мелкие купюры. Но ни с Журачихой, ни тем более с Упоровой теперь и знаться не желала, а при встрече воротила нос.
– Бог не Яшка, знает, кому тяжко! – только и напомнила, столкнувшись с Упоровой в воротах…
Во второй половине августа зашуршало по крышам и, наперебой просовывая в зверосетку любопытные головы, старухины курята стригли жёлтыми ороговелыми клювами ползучие струйки дождя – но ухватить не могли. По-весеннему ухнули от лесополосы и полетели вдоль тракта громокипящие ручьи, у машинного двора сцепились в одну артерию и, увеличенные стократ в желании жизни, понесли глиняную кровь к сердцу посёлка. Там водной стихии сделали отворот-поворот, и она умчала под гору слабосильным ручейком, выпростанным из общей вязи, хлестнув под ворота Упоровых и Колымеевых.
Заточённые ненастьем в четырёх стенах старики от скуки убивали время, однако убить не могли. Августина Павловна, вооружившись хлопалкой, вступила в войну с мухами, старик читал газеты или смолил табак, отравляющим сознание дымом внося посильную лепту в борьбу с насекомыми. По вечерам садились на диван, раскладывали затрапезную колоду карт и бились в подкидного.
А между тем во дворе грянуло побоище.
Обороняя дом и постройки от самовольно проникшего в его владения потока, Алдар ткнул ломиком под хорунжиевский заплот – и пенистый вал, нащупав лазейку, послушно нырнул в неё. Выскакивая по ту сторону забора с гиканьем и храпом, вал осадил огород и к утру вымыл головки лука, прибил укроп и за волосы разметал по земле морковь и свёклу. Наутро Тамир долго и мучительно соображал о причинах потасовки, всё и вся порушившей в его огороде. По ручью он, к своему удивлению, вышел не на улицу (откуда, по разуму, должен был поступать водоток), а к тайной дырке под забором. Немногих усилий потребовалось бывшему работнику милиции, чтобы отличить естественно проеденную почву от искусственно подкопанной. Как-то разом вспомнились и упоровская баня со скатом в его сторону, лившая дождевую воду на забор, и помои, что опрокидывали Колымеевы и которые, очутившись прежде в ручье, оказались теперь в его огороде. Татарин подкатил чурку к забору и, поспешно вскарабкавшись на неё, заглянул в соседскую ограду: замочная плашка на двери Упоровых была откинута…
Колымеевы молчали по разным концам дивана, в пух и прах разругавшись после очередной партии, в ходе которой козырные дама и валет, уже один раз с грехом пополам отбитые Августиной Павловной, вновь оказались на вооружении у противника и вторично атаковали старухину червивую мелочь. Глаза старухи полезли поверх очков. Покоробленная в своих святых чувствах и полагая искренне, что наконец-то вела партию к победе, старуха крякнула и сорочьим поскоком убежала в кухню. Однако же долго высидеть не смогла и снова явилась в зал – рыть почву под стариком наводящими вопросами. Когда с улицы неясно донесло крики и стуки, старик как раз отвечал на один из таких вопросов.
– Как считаешь, Колымеев: если бы Гайдар не объегорил нас с деньгами, хорошо бы это было или нет?
– Так и есь, Гутя, – сложно соображал Палыч. – Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего!
– Ты, заслонка, никогда толком сказать не можешь! – Подумав, старуха повела иную линию: – Вот Упоров шаповаловский шифер потаскал себе в стайку – это как: честно? Вообще-то говоря?
– Нечестно, Гутя. Тут я спорить не стану. Он у меня брус, припомни…
Матёрый рыбак, засекший крупную рыбу и, дабы богатый улов не сошёл с блесны, развернувший добычу мордой по течению – заливающаяся в жабры струя утомит рыбу, – удивился бы, узнав, что тем же способом руководствовалась старуха Колымеева, утомляя поставленного физиономией по течению её мысли старика. И когда Палыч, подцепленный на хитроумные блёсны старухиных вопросов, совсем было сник, шум с улицы ввалился в дом…
Битва при ручье была в разгаре, трещали черенки лопат, которыми через забор схлестнулись бурят и татарин. В ограде обливались дождём зеваки, свалив на лица глубокие капюшоны дождевиков. Гомонили:
– Они же поурочат друг друга!
– С чего у них, собственно, началось?
– А хрен их знает!
– Бабу не поделили! – гнусаво захихикал голосок, напомнив о существовании старика Чебунова. – С чего бы им тогда, спрашивается? Дураки! Вот и мой такой же: придёт под этим делом и начинает мозги…
– Он ему ручей в огород пустил, – сказал кто-то осведомлённый. – Вот и пошло. Подумай-ка: все грядки, как есть, смяло. Как будто медведь катался…
– Это конечно. Огород – это…
– А Рената Александровна?
– Дак нету её, в город к дочке умотала…
– Она бы не позволила!
– Не-а… Та-то… не…
Раздувая общественное мнение – само собой, в свою пользу – из одного в другой конец ограды бегала в домашнем платье сама Упорова, призывая к мирному разрешению конфликта. Но капитан милиции в отставке не попускался, оставляя за собой как за пострадавшей стороной право крушить упоровский забор и кидать в их огород оскорбительные камни на тюркском наречии.
– Ты это что, сволочь, удумал?! – захрипела Августина Павловна, обнаружив картину нанесения посторонним предметом ударов по общему, а следовательно, и их со стариком тоже, забору. – Татарин чёртов! – опрометчиво высказывалась по национальному вопросу, не понимая, на чью мельницу льёт воду. – Налил шары и давай тут!
– Э! Э! – орал Тамир, оттискивая бурята от забора ударами черенка. – Тамир так делает, нет?! Нет, кто-нибудь – скажите: было такое?!
– Ментяра! Чухан вонючий! – отбивался бурят, потому что не отбиваться значило отступать, а отступать-то было некуда: за спиной стояли баня и Тамара. – Головастик лысый! Эх!..
Старуха Колымеева теперь смикитила, откуда дует исторический ветер, и не преминула кинуться на сторону, противоположную той, что она занимала ранее:
– Дай ему, Тамирочка, хороше-енько дай! Не спуска-ай!..
Татарин, застыв с оружием в руках, потребовал обоюдного выхода за ограду, где махаться было сподручнее. И Тамара, и тем более Алдар выходить в чистое поле отказались. Это дало татарину повод сделать в адрес Упоровых несколько конкретных замечаний.
– Так и есь, Тамирочка! – орала с крыльца старуха, отбрыкиваясь от Колымеева, который мешал ей лезть в общую драку. – Трусы и есь! Па-ад-де-ерживаю!
– Августина Павловна! Уж тут-то бы вы не лезли, ради бога! – кричала Упорова, ёжась от пробравшегося в последнюю кость холода. – Без вас жить тошно! Сидите, где сидится!
Измеряя Тамару презрительным взглядом, значительно огрызалась старуха:
– Я-то сижу, да вот ты не сядь!
– Вот – послушайте! – обращалась к дождевикам Тамара. – И я же потом крайней остаюсь! То одно сделаю им плохое, то другое…
– Заслонка – дак чё?! Вам не здесь, а за лесополосой жить надо, за четы-рёх-метро-вым забором с колючей провлокой! Совсем нисколь счастья не будет вам! На-ка вот, выкуси! Итак… вишь, как скоробило! Тьфу!
Посреди банкета, размахивая руками, припёрлась Мадеиха, ещё от ворот возмутилась:
– А этот кролик почему на заборе висит?! Я его ору с ограды, а он тут сольную программу демонстрирует! Какую именно акробатическую постановку кажете?
Не было ответа, ибо татарин был занят просовыванием лома, вдруг возникшего в его руке, между столбом и поперечиной, чтобы разом уронить пролёт от ворот до упоровской кладовки. Затрещала снимаемая с гвоздей балка. Бурят пару раз ткнул воздух черенком и бросился в дом.
– Щас прибежит с малопулькой! – предсказала Августина Павловна. – Отец у него забрал крупные ружья… Надо было отцу сено вывезти, а он у других калымить нанялся. Старик пришёл, потребовал свои ружья…
– Что вы тут врёте! – застонала Упорова, с ненавистью глядя на старуху, как будто готовясь в следующий миг разорвать её. – Алдар сам их отдал! Очень нам нужно хранить чужие ружья…
– Скажи кому-нибудь другому! Отцу родному не помог, а чужому дяде продался! Теперь свою машинёшку не поставите у отца в огороде, если тесть вас поворотит! Но тоже, учтите: и здесь она стоять не будет! Я к прокурору района пойду…
– Да провалитесь вы к чёрту!
– Ишо первей меня там окажешься, пособница!
Махнув на старуху, Упорова улетела в дом по следам мужа, чтобы воспрепятствовать убийству. Чебун, потолкавшись у ворот, незаметно шмыгнул на улицу и растворился в дожде…
– Да плюнь ты на него с высоты журавлиного полёта! Надо тебе связываться с ним! – едино заговорили дождевики, уговаривая татарина отступиться от затеи.
– Ты же, имей в виду, окажешься виноват! Мы с ним потом поговорим. Я к нему вот так вот подойду…
– А я разве так делал?! Он – понимаешь, нет?! – мне воду, а Рената Александровна приедет?! – Тамир с расстановкой произнёс имя жены, подчёркивая свою дальнейшую судьбу. – Она мне скажет: куда морковку с луком дел? А я что скажу? Пропил Тамир! Так, нет?!
– Так мы-то на что? Неужели не подскажем ей?
– Не робей, земеля! Заступимся миром! Можешь пока у меня в бане пожить!
Сломался татарин и лом бросил, а старуха тут же демонстративно ушла в дом.
– Я бы молодая была – всю рожу исцарапала бы паразиту! – жаловалась Августина Павловна, забыв о карточной истории. – Не-ет, Колымеев, другие люди стали! Са-авсем не то, что раньше! Думала, хоть этот чума, на мою радость, прижучит семейку, ан нет! Самой, видно, придётся…
Старик грустно кивал, массируя одеревенелое запястье и думая, что было бы, если бы Алдар не отвёл воду и она рухнула бы в их огород. «Тетеря ты, Владимир Павлович! Совсем негодный. Пора на свалку…»
В последний день лета из Находки на имя старухи пришла телеграмма о смерти брата Фёдора. Августина Павловна была на большом огороде, куда отправилась мало-мало продёргать перед копкой картошки пырей. В это время Зинка-почтальонша, вздохнув, потянула из сумки злополучный листочек:
– Плохая, дядя Володя.
Два гавриловских оставались до поры на свете – Августина да старшак Фёдор. И вот одного из них вычеркнуло грифелем смерти. Она была тем неожиданней, что, хотя предчувствие и томило старуху, а одно время она была почти убеждена, что брата нет в живых, но всё же крест на нём не ставила. По письмам (вскоре и письма перестали ходить) Колымеевы знали: болеет Фёдор, сказываются раны и что паралич уже держит за ноги. Смотаться в далёкую Находку, где Фёдор служил на рыболовецком траулере, всю-то жизнь старухе было не с руки, то цены собачатся, то здоровье рушится. И вот однажды Фёдор сам, как снег на голову, ссыпался на них – пьяненький, ещё не так старый, пропахший морем и табаком. Неделю гулеванили, Августина не успевала летать в магазин, но наконец выгнала их на улицу и досиживали уже за смородинником. Он, Фёдор, прожил как надо. И дети, и внуки у него, опять же – война. Ему было за что выпить. Да он и не пьянствовал! Нет, возьмёт бутылку, хорошей закуски, понятно – сеструхе шоколадку, чтоб внешние отношения урегулировать. Войну редко, правда, вспоминал. А было что. И в танке горел – от брови до скулы роспись, – и немец в упор стрелял, а – в рукоятку пистолета, лишь контузия засела в Фёдоре и всю жизнь корчила солдата, да не заставила плясать под свою дудку… Уезжал Фёдор – сгорбившись шёл по перрону. Старуха гундосила вслед «скорому», махала платочком, но и у старика в глазах точилось. Хороший человек уехал…
Перемену в старике Августина Павловна заметила сразу, а он, не найдя другого, подал ей мятый листочек. Телеграмма трепетала в его руке.
– Кто, Володя? – без слов поняла старуха.
– Фёдор – ёкко санай!
Она выслушала его спокойно, только на мгновение зажмурилась, словно от ударившего в глаза резкого света.
– Я чё-то ишо с утра чувствовала, Колымеев. Нонче сон плохой видела: тётя Аня Поносенко, я у неё в прислугах была в конце войны, мясо мне давала. И Андрей Филиппович, её муж, там был… М-м… Вот, значит, как… Умер, стало быть, братишка… Жа-алко!
Вечером было грустное застолье.
Нисколь не охмелевшая, старуха была как никогда разговорчива, боялась замолчать и остаться с горем наедине.
– Ничего ты, Колымеев, не сделаешь с ней, раз пришла! Что я, спрашивается, видела? Холод, голод, война, нищета эта проклятая… Перехоронила сколько… Карнаков, Алёша, Поля, Вася, Иван, а вот теперь Фёдор…
– Ольга, – стряхивая с рукава хлебные крошки, подсказывал старик.
– Оля – да. Схлестнулась с проходимцем, а ей уж рожать нельзя было… До Оли ишо – маму, потом отца… Брат Иван… Рассказывала я тебе, Володя?
– Дак говори, Гутя. Он ведь средний был?
– Но.
– Помню это…
– Средний был, ага… – подтвердила старуха. – Череп же ему вскрыли в Кутулике! А только без толку – направили умирающего в Иркутск. Я приехала в Кутулик, а он уже в Иркутске. Оттуда – домой. На вертолёте. Врач хороший попался, договорился. Ну, приземлились в Алтарике…
– Ты с ним летела?
– Само собой. Приземлились в Алтарике посреди поля – вся-а деревня сбежалась! На носилках снесли Ивана домой, положили на диван. А у него, Колымеев, слёзы в глазах! Как сейчас помню – в четыре часа умер. Только принесли, как отмучился…
– Бог прибрал… – подсказал старик.
Колымеев только сейчас, как-то разом, одним дыхом понял, что коли умер человек, то отошёл к Богу, а при Боге, верно, житуха другая.
– А я беру телеграмму – а там: так и так! Про Фёдора-то… – снова вспоминал старик. – Как, думаю, сказать Гуте? Даже глаз дёргаться стал…
– А чё – как сказать? Никуда не денешься, не утаишь эту новость в себе…
Старуха замолчала, поискала по столу глазами – всё ли ладно? – отрезала хлеба, а крошки со скатёрки собрала в ладонь и бросила в чашку.
– Вот я умру, Колымеев, не жалко! Но хоронить… В Нукутах жила бы – да-авно сдохла: кладбище-то близко, на одной ноге быстро обернёшься. Один раз чуть не замёрзла… Пришла зимой, поглядела на могилки, аж сердцу темно. Упала в снег, реву-у! А тётя Ира – она под горой жила – услышала и прибежала. Вот где чудо-то! «Ты чё это, – говорит, – девка?!» А так бы замёрзла… Да может, и к лучшему… Устала жить! Сколь можно? Душа болит; на кладбище съезжу – наговорюсь, навоюсь, а потом всё одно плохо…
– Дак ты бы побереглась другой раз, Гутя! А то… тоже, убиваешься! У меня, Гутя, сердце обливается кровью, а как тебе, извини, сказать?!
– Карнаков умирал – с утра что-то предчувствовал. Встал утром: «Дай, Гутя, сто грамм: душа болит…» Дала. Он выпил, походил-походил: «Дай ещё!» Ещё налила. А в тот день наша очередь гулять была. Мы тогда избами гуляли: сёдни у одних, завтра у других… Дружно жили. Что буряты, что русские – разброда не было. Мне даже с бурятами как-то проще было… Всё вместях. А чё? Наделаем браги да пьём. Таска-аешь эту флягу туда-сюда!.. Ну, приготовилась я. Гульну-ули! Попели, поплясали… Я знаешь, какая плясунья была в молодости?
Палыч отставил в сторону налитую рюмку:
– Я ли не помню?!
– Да ты-то с каких пор меня знал?! Как за край подола подержался… Это я ишо девкой была… – пряча в ладошку пристыженную улыбку, как холодный снег, омолодившую её лицо, вспомнила давнее старуха. – Напилась, дурочка, с первой получки, иду по улице, пою. А на краю деревни то-о-олстый бурят жил. Вышел, смо-отрит. Я говорю: «Дядя, я хорошо пою?!» «Хорошо-то хорошо, – говорит, – да иди-ка ты лучше, дочка, до дому!» Вот никогда не забуду! Вот какие люди были! Хорошо жили, никогда не было, чтоб кто-то втихушку гулял… Ну, подняли, что ли, Володя? Пусть братишке земля будет пухом…
– Я же его уважал! – сморщившись, когда водка перехватила дыхание, тихо сказал старик, сознаваясь в сокровенном.
Поднося рюмку к мелко дрожавшим губам, Августина Павловна твёрдо, будто спорила с кем, ответила:
– Дак он тебе ничего худого не сделал, Володя! Фёдор – он никому плохого не сделал. С крестом на груди жизнь прожил человек…
На столе хрипло пело радио, вело свою отстранённую жизнь.
– Исти не ела никогда, а вот попеть-поплясать – это да, прежде всего! – Вернувшись к былому, старуха заулыбалась, но улыбка вышла горькой и жалкой – как клюкву жевала. – Молодой-то была…
– А про Михаила-то ты говорила? – напомнил старик. – Ну, гуляли-то в вашей избе…
– А! Хорошо посидели, поговорили… А Карнаков – фырк! – к матери с братом упорхнул. Мать с братом чуть подальше от нас жили… Там спирту хлебнул ишо. Пришёл – выступать начал…
– Неужто было?!
– Да всяко было, Володя… Ну, я его за шкирку – и на тулуп. Слава богу, уснул! А он вниз лицом всегда спал… Лида маленькая была, прибегает: «Ма-ама! У папки рука посинела!» Я прибежала, перевернула его: мёртвый. Выбежала на улицу, заревела… А как раз хирург, Виктор Бажеевич, мимо шёл. Прибежал, стал искусственное дыхание делать через платок. Нет, говорит, Гутя, умер…
В окно полетели искры от разбившегося под горой светила. Высветили печь, стол, чепарушки, сгорбленную фигуру старика…
– Нонче покрасила оградки синим, а теперь покоя себе не нахожу. Лежат, как чужие; у всех голубеньким, а у меня – синим! Вот печаль!
– Не в этом дело, Гутя! Синее или голубое… – оплыв на табуретке, пьяненько разглагольствовал старик. – Живём, как… не знаю, ковыряемся кого-то, а придёт она… Ты верно, с одной стороны, говорила: никуда не денешься от неё!
– Чего? Разбухтелся-то?!
– Фёдора мне жалко!
Старуха с жалостью посмотрела на Палыча, сражённого несколькими рюмками.
– Годы мои годские! И куда ж вы делись?! – вздохнула Августина Павловна – тяжело, утробно, но вздохом этим не обращала на себя ничьё внимание, а вздыхала так, чтобы постановить только: тяжко. – Думаешь, тебе одному жалко?
– Он человек был! – Палыч несильно стукнул кулаком по столешне.
– Дак был. В том-то и дело, что был… Теперь надо привыкать, как жить без него…
Громко, помпезно, как кремлёвский оркестр во дни государственных похорон, явилась во дворе Мадеиха, лязгнула в окно.
– Думала – свежи, а это всё те же! – встретила старуха Гальку, на её позыв выйдя в огород. – И чего тебе, сатане, дома не сидится?!
Галька отложила пачку сигарет и спичечный коробок, посредством которых намеревалась затуманить сознание Августины Павловны.
– Было это давным-давно. Лес свели под поля, поля подёрнулись туманом, в тумане трактора повставали раком, а водка стоила рубель семисят. Пятьдесят с лиху… с лишним лет назад было, когда я сидела, невинно осужденная, в местах не столь отдалённых. Копец! Темно, как в погребе. Девять месяцев сидела! Вдруг впереди свет возник, как в конце тоннеля… Покарабкалась я на свет. Все коленки, что характерно, изорвала на буераках… Но вылезла. А там фраера в белых халатах и в синих чепчиках на башке! Уж я ли им не обрадовалась?! Здравствуй, баба Гутя! Здравствуй, дядя Володя! Теперь всю жизнь лечу на огонёк, порха-аю, как мотылёк! – Мадеиха показала руками, как она «порхает». – Только пятки в ж… втыкаются!
Старик вертел в руках спёкшийся на ветру черёмуховый лист, каждой прожилкой, к которой он приникал носом, пахнущий пылью и уходящим летом.
– Что-то стало холодать – не пора ли нам поддать?! – подув на руки, напомнила Галька о поставленных на повестку вечера мероприятиях.
– Ну, иди, Колымеев, раз так… – вздохнула старуха; о Фёдоре решила пока не говорить. – Подняли? Ну, Боженька, прими за лекарство!.. Дак почему гуляешь, Галочка?
Мадеиха, поперхнувшись, сощурилась на старуху.
– А вы разве не слышали ничего? – Заткнув откупоренную бутылку мизинцем, чтоб нисколь не выдохлось, Мадеиха фыркнула. – Чего, главно, гуляю! Сегодня же три праздника аж! Президент постановил – да-а. Вы что, телевизор не смотрите, радио не слушаете?!
– А чё там смотреть? Хренотень одну кажут, да ишо по десять раз одно и то же!
– Для народа старается правительство! У нас с ним – и слёзы, и любовь… Пенсию – и ту пунктуально выплачивают…
– Может, Кузин деньги даст? Как считаешь? В прошлом годе давали же. Чебуну вон…
– Три новых праздника постановили в Думе! Пятьдесят три процента, дядя Володя, проголосовали «за»…
– Какие праздники-то?! – обозлилась старуха. – Или говори, или забирай свою бутылку! Всю плешь ты мне переела, змея!
– Три праздника! – под самое ухо старухе гаркнула Мадеиха. – Банница, Блинница и Она-Именинница!
– Да ну тебя, Галька! – разочарованно протянула старуха, но молчать не могла. – У меня же старший братишка умер! Сёдни телеграмму получили…
– Ну дак чё, Господи! Одни, Гутя, приходят, другие… Мадеев у меня тоже: помру скоро, Галька! Кто тут, говорю, помирать собрался? Брюхо как у мудана… Ну разве он помрёт, Гутя?!
…Досидели до поздних сумерек. Мадеиха, по обыкновению, убралась через забор, а старик со старухой, держась друг дружки, потянулись в дом.
А за окном, над гипсовой горой, восставшей вдалеке, мерцало полуночное розовое затмение. Колымеев, мучаясь глазами от яркого света, кутался с лицом в байковое одеяло. Но свет проникал всюду.
– Вот оно и прошло, лето-то! И ничего-то не поделаешь тут! Эх, Гутя, Гутя!
– Чего тебе ещё?! – вскидывалась старуха.
– Молоко-то я у тебя выпил?..
Далеко за полночь с улицы раздался отвлечённый шум, словно кто-то прошагал по крыше. Дрогнула под окном черёмуха. Робкое прикосновение её ветвей к оконному стеклу ещё долго изливало старику неизъяснимую человеческим языком просьбу.
Палыч догадался, что это ветер жизни, и уснул.
И всю ночь снились ему пьяные сны о лете, и розовое мерцание освещало его лёгкие, чуть затуманенные грустью видения, а ветви черёмухи обнимали отпотевшее в рассветной хмари окошко.
В посёлок осень явилась огородами, как загулявшая до света девка-перестарка. В парниках, средь кулачных гроздей помидоров, таилась первое время, и колымеевский петух берёг её страшную и сладкую ночную тайну на кончике огненного хвоста, а потом канул под острым топором и расписался на остывающей земле убористой кровью…
Пробный был петух, для «скуса» варила его Августина Павловна. В кастрюльке, убранной в сенцы, к утру настоялся жёлтый жир в мелких пузырёчках.
– А кажись, только вчера было лето! – сокрушалась Августина Павловна.
…Нынче машины, летящие в зяблую хмарь, до позднего утра не гасили фары ближнего света, а уже в половине седьмого старуха задёргивала на окнах сиреневые завески и звала старика вечерять.
Туманы держались до первого грева, по оврагам и низинам – до обеда. Тогда выскребалось, как птенец из яйца, солнце и подточенный им туман, оплывая куском сливочного масла, ронял на крышу медленные тягучие капли.
Стукоток стоял, словно невидимые птицы долбили в шифер острыми клювами. Всякий раз думалось со сна: Алдар, ненавистный соседушка, измором бравший старуху в надежде скорой ея смерти, забрался чистить печную трубу и, чтобы не порушить шифер на своей половине крыши, крадётся по колымеевской. А колымеевская известно какая – потрескавшаяся на солнце и дожде, в мягкой прозелени гнильцы.
Обманываясь, старуха в одной ночнушке, с забытым гребешком во всклоченных волосах, выбегала на улицу – уличить вредителя. Но только туман мокро дышал в лицо и без ветра дрожали заиндевелые листья малины, – и досадливо плевалась Августина Павловна на пожухлый укроп, всю дорогу недовольная советской властью.
– Либо Колымеев издеётся – в стенку отвёрткой стучит? Но ишо не лучше! Ослепнешь не сёдни-завтра, дак давай ишо головой чеканись!
Старуха Колымеева, как всякий обыватель, понимала осень вульгарно: время сбора урожая. О наступлении дивной поры поэтов и прощальных журавлей Августина Павловна судила по мешкам картошки, третьего дня выкопанной в большом огороде и ссыпанной в подполье. Теперь и соседский пёс спал не у крыльца, а в дощатой будке, крытой цинковым листом.
…Отлетали дни, в память о себе оставляя пучки листков, которые старуха каждое утро срывала с численника и складировала на посудный шкаф для зимнего чтения. Бумажные свидетельства о долгих и давних годах жизни покрывались пылью, но ни старик, ни старуха суеверно не ворошили их, словно храня себе в оправдание.
– Луна в Во-доле-е… – отрывая листок, без очков щурилась Августина Павловна. – Ну надо же! Скажи пожалуйста…
Диковинной вестью тут же делилась со стариком:
– Колымеев, я тут прочитала: в тебе щас луна!
– Во мне одно урчание в кишках, – отзывался старик, выпуская табачный дым в заросшую паутиной печную утробу. – Солнце к закату идёт, а в чепарушке только закипает…
– Некультурный ты человек, Колымеев! Нисколь не интересуешься учёным фактом…
– Факт факту рознь! – резонно заявлял Палыч. – Если я не ем – так? Старуха спит до обеда, допустим, или то-другое… Я сам вскоре фактически помираю! – с восклицанием заключал старик свою научную мысль, а старуха цыплячьим побегом летела к конфорке, воинственно гремела кастрюлями и сковородками…
Ярко, как бутылочный осколок на солнце, блеснуло бабье лето, а потом пошла чикать нудная морось, отравляя душу и сердце Колымеева, который от окна к печи топтал тапочки без осознания своей человеческой необходимости. Давно пузатые огурцы притихли на полке, дожидаясь урочного часа, когда старуха взрежет им жёлтые брюхи и добудет на свет овальные семечки, ради продолжения рода высушит на печи и ссыплет в заветную коробочку. От скуки Палыч мышковал в спаленке, возле спрятанной под тряпьём капроновой фляги, в которой хмельно и зазывно вздыхало тёмное смородиновое вино. Хотелось бы (коль нескоро поспеет настойка) пойти на дальний огород и сжечь ботву, но после дождя не сразу обсохнет. Потому и терялся Палыч, не умея прикрыть или поворотить в свою пользу старухино винопроизводство. Взялся сушить табак на окне, так единоличная бражница мигом завернула ему оглобли, словно приспичило – разложила перед окном на газетках лук с чесноком и по десять раз на дню ворошила расчёской. Всё остальное время Августина Павловна проводила у телевизора, замахиваясь на Колымеева тапочком, если тот, крадясь в спаленку, загораживал её взору голубой экран. Но и сокрытой фляги, однако, старуха не выпускала из виду…
– Ты сын стекольщика? – подразумевала нутряную темь старика, мешавшего ей заодно с либеральной интеллигенцией печалиться о судьбе иракского диктатора, о котором Колымеева имела родственное понимание.
Чиненый-перечиненный ламповый телевизор, в прошлом веке приобретённый вне очереди (Палыч сунул продавцу бутылку коньяка) и в глубокой тайне, пока соседи не купили такие же, стоявший в самом укромном уголку, перестроился теперь в его идейного врага. Какой-то чёрный ящик, этот бортовой самописец, отобразивший все недуги современного мира, оказался вдруг интересней и содержательней живого человека! На счастье, вскоре технической выскочке пришёл конец.
Однажды, когда старуха за чаем просматривала выпуск новостей, на экране зашипели змейки. Августина Павловна с кружкой в руке направилась к телевизору, чтобы подкрутить где надо и не надо, да и ошпарила кинескоп. Чайная ошара сползла на лампу, и диктор, скоробившись, исчез и больше не показывался.
– Но слава богу! – опешила Августина Павловна. – Исчезла заслонка!
Старик, наблюдая эту сцену, сознательно уточнил:
– На курорт уехал. Они, Гутя, по вредности работы ежегодную ре-а-били-тацию проходят. А так они долго не живут: умирают, как дятлы, от сотрясения внутреннего мозга…
Несколько вечеров старуха вертела телевизор на все лады, подразумевая под ручками настройки катушки с нитками, вращая которые можно выкрутить диктора обратно. За изображением исчез звук, и Августина Павловна накрыла экран тряпкой.
– Теперь сиди, как в доме покойника! – определила своё настоящее положение.
Никогда так не были унылы осенние вечера! За неимением лучшего старуха с презрением глядела в окно, вторую неделю казавшее то благообразное солнце, то дождливое сеево. В такие минуты она всеми силами сочувствовала мировой электронике и кибернетике, от пенсии и тех сбережений, что шли на чёрный день, втихушку откладывая на цветной телевизор с ди-стан-ци-он-ным управлением.
В последнюю сентябрьскую ночь ревело и грохотало за окном, чёрной птицей билась в стёкла черёмуха. Проснувшись от ненастного шума, Палыч глянул во двор. Буря почти утихла, разнесло по разным концам посёлка хмурые облака. Чётче вырезанных из жести мерцали прикрученные к небу, как к обелиску, траурные звёзды, и Колымеев подивился, какая Россия несчастная мать и вдова. А упала на завалинку отсечённая смертью ветка, так старику стало грустно, точно это от него оторвалась безжизненная часть. Вынося поутру поросячью болтушку, он обомлел: кусты малины стояли вдоль тропинки, облепленные пушистой изморозью. Жухлые листы валялись в беспорядочном соре, а посреди огорода лежала метла, которую он с вечера сам же и убирал в кладовку. Ночью, прячась за шторой, старик глазел в окно, но прозреть кого-либо в вишнёвой темноте не мог и только догадывался о визите неизвестного по стеблям трав, подрезанным незримыми ножницами…
Скоро и черёмуховый лист, поражённый сухою ржавью, свернулся в латунь. «Осень! Осень!» – капало с оттаявших веток и чище курилось на стылом воздухе.
– Пойду завтра на огород, – с радостной грустью, как песню молодости затянул или пенсию принёс, сообщил Палыч старухе.
До обеда не крошились под ногами прихваченные морозцем комья. Не с первой спички взвился огнём собранный в кучу лыч, но когда вспыхнуло, то густо-белый дым сорвался в небо, и по унылому полёту его над изгородями догадался Палыч о грядущих переменах. Облокотившись на забор, долго и тревожно смотрел старик за гипсовую гору, на ронявший лист кладбищенский березняк. Он тоже был одним большим дымом, и берёзы, захваченные пламенем, тянули вверх упругие шеи, но оторвать от земли тяжёлых крыл не могли и одна за другой гибли в шумящем пожаре осени. Колымеев стукнул сапогом в землю, думая вспугнуть берёзовых лебедей, но вместо этого за голенище насыпались колючие катышки полыни. И в ней тоже была своя грусть, потому что от растёртой в пальцах пахло горьким. Дул в лицо ветер, жадные ноздри ловили доносимые из степи запахи дальнего умирания…
«Полкоробушки спичек исчиркал – ёкко санай! – соображал старик возможную реакцию старухи по поводу маленького разора. – А жизнь – она, конечно… Это тебе не коробушку спичек спалить!»
Как-то с раннего утра загомозились с генеральной уборкой. В кухне на двух табуретках раскорячили цинковую ванну, в которой мячкала тряпьё старуха, а старик подносил чистую воду да таскал под гору мыльную. Потратили огородную бочку, и Палыч пошёл с флягой на колонку, потому что как летом затихло в трубе, так и до сего играло в молчанку. Но старик беззаветно хранил маленькую тайну об Алдаре и его кознях с заглушкой, вдвоём со старухой вывешивая на проволоки простыни и пододеяльники. Сидя на скамейке, со всхрапами отпыхивалась Августина Павловна и бдела, не сядет ли на стираное божья птаха. Если, случалось, по незнанию устраивалась синичка, то старуха незло хлопала в ладоши: «Попрошу сойти, гражданка!», а если налетал расхристанный воробей, не жалела и веткой кинуть.
– У-у, сволочь, фашиска рожа! – грозилась упорхнувшему на крышу упоровской бани воробью. – Ишь куда уселся. Никуда, главно, не полетел, а и-именно туда-а! Одна шайка-лейка…
Пока старуха политиканствовала в тылах, Палыч вооружился берёзовым батожком и устроил на переднем фланге такую пальбу, что серая пыль выколачивалась из матрасов и одеял вместе с клочками линялой ваты, а раскатная бронебойная очередь, славное пороховое эхо вчерашнего горохового супа, тяжёлой артиллерией поддерживала его сзади. Выбелили печку и потолки, в кухне натёрли поблёкший настенный кафель, щётками прошерстили диван и оба кресла, сняли и отшоркали стеклянную люстру… Оставалось запастись углём, вдобавок к тому, что привезли весной и из которого старик отбраковал треть. Но выписки комхоз ещё не подготовил: взялись по новой тянуть судебное тягло два местных бугра, комхозовский директор Плишкин, после истории с трубами на птичьих правах обитавший в конторе, и директор рудника и «Маслопрома» Бажигеев. Какая пенка выйдет с этой истории, закипевшей в райсуде, приходилось догадываться, а тем временем те, кто побойчей, таскали уголь с разреза. Однако старики Колымеевы резонно ожидали разрешения конфликта, в появлении которого старуха подозревала Тамару Упорову, будто бы где подкупом, где ещё как добившуюся ропота недальновидной публики.
– Съест лев козла, а кости даст обсосать гиенам! – рудниковским Эзопом предсказывала Августина Павловна. – Лев-то ладно, но кто гиену потравит – вот загадка!
В октябре звонче забряцали заморозки, скрестив шпаги выстывших до хрипа смородиновых ветвей, и старики вставили вторые рамы. Палыч достал из комода и нахлобучил красную вязаную кепку, а ноги сунул в изъеденные молью обрезанные валенки, подшитые автомобильной резиной.
– Всё – обмундировался! – покрасовался перед старухой, в трёх тазах – под сеево, отбор и мусор – перебиравшей в кухне гору фиолетового чеснока. – Ну чем не жених?!
– Жених, Володя, так и есь, – со смешком соглашалась Августина Павловна. – На вечёрку нонче побежите – ага?
В квартире и сенцах держался пышный и крепкий, как нашатырь, чесночный запах, продирал заклёпанные табачной гарью лёгкие Колымеева.
– Пойду, бабка, приударю за молодухами!
– Сходи – ага. Прогуляйся… – давала жизни Августина Павловна, а сама тотчас же и огребала: – На вечёрочку зовут: денег нету – к чё-о-рту отправят и бродягой назовут!..
Кепку Палыч не снимал даже днём, когда припекало, а там на свет была извлечена старая лохматая безрукавка.
Совсем холодало, не в стылых сенцах – в доме у порожка разувались, к утру цепенела вода в цыплячьей поилке. Матёрые петухи и кособокие курицы по-прежнему ютились в летнем курятнике. Но как стремительно поворачивало к зиме, так же решительно Августина Павловна нарисовалась в курином общежитии с топором в одной руке и помойным ведром – под перья и кишки – в другой. Из тяжёлой лиственничной чурки сообразив эшафот, старуха обкатала топор обломком точильного камня, недвусмысленно ощущая пальцем погибельность наострённого лезвия. Каждую осень петухов кончал сам Колымеев, сам разделывал и палил, а потом развешивал в кладовке на верёвку и сверху от пыли обворачивал тушки газетами. Нынче одолела беспричинная жалость, сердце думало поперёд рассудка, и когда старуха с занесённым топором шагнула в курятник, Колымеев всё-всё понял о себе… Покидав обезглавленных птиц в железную ванну, Августина Павловна залила их кипятком – чтобы помягчала шкура и легче дралось перо, которое уже сменилось с летнего на зимнее. Ощипав тушки и опалив на газовой конфорке, старуха тесаком развалила их на части и выложила на противни.
– Кажись, всё, Колымеев, – с прилипшими к переднику мокрыми красными перьями ввалилась в дом. – Замолкла моя болячка! Ишо с хряком расквитаться… Кто-то нонче колоть будет, Володя? Ты справишься ли? Нет, однако, придётся Чебунов позвать… Вот печаль!
Долгий, смурый вечер топила старуха куриное сало, помешивая деревянной ложкой. Банки, заправленные желтоватым и тёплым, стояли в сенцах до тех пор, покуда не остыли, а там старик убрал их с вольного духа в подвал.
Ковыляя из кладовой, Колымеев остановился возле притихшего курятника и, затворяя ненужно открытую дверку, сказал с мягкой медью в голосе:
– Отступает жизнь.
К середине месяца на деревьях ещё держался лист. Сухо, как спичный серник, чиркнет по земле один, да и тот уходил неслышно.
«Бойтесь одиночества», – слышал Колымеев, навертев в ухе шомполом из спички и ватного катышка.
– Одиночество хуже смерти, – кивал. – Это так.
Но и от смерти нынче не было больно. Удивительный покой настал душе. Старик понимал мир как мозаику, и всякий выпавший из него фрагмент, будь то человек или берёзовый лист, своим исчезновением невольно искажал общую картину, один, но делал её другой, так что после мир никогда не становился прежним. В дыры, которые образовывались на месте выпавшего, можно было, по мысли Колымеева, разглядеть вечное, и он подолгу глядел на звёзды, думая, что они-то дыры и есть.
«Говорят, всё заменимо на земле, – соображал старик. – Попробуй-ка хоть маленький листочек замени! Болтуны, да и только! Руки из ниоткуда растут, а живое существо менять собрались…»
Ещё падал полуночный лист, цеплялся за оконный наличник, но удержаться не мог, как в гроб, ложился в дощатый каркас завалинки, где уже скопилось с добрый десяток. И старик весь как будто сжимался, воочию представляя, как вот так же – выдохнув – рухнет и сам, а вослед ему нападают другие, закроют своими смертями его маленький уход…
«Неужели меня заменят? – без печали согласовал старик свою посмертную судьбу с возможностями незримой сметы и радовался, когда выходило по счёту, что таким вторично ему не быть. – Чёрта с два вы меня сконструируете – выкусите-ка! Нет, однако, на меня пунктика в этих бумагах… Я буду, конечно, но… Как бы это сказать? Это вроде старуха нынче высадила огурцы, а на тот год из их же семян снова огурцы полезут. Но прежних-то огурцов не родится, вот они где!» – И Колымеев стукал себя по животу, обнаруживая местонахождение огородных заготовок.
После ночи, в которую полетели обожжённые первенцы, старик подсчитал: на первый раз с черёмухи оторвало восемь листочков. Вечером, когда он разглядывал небо, ему показалось, что по сравнению со вчерашним и звёзд стало как будто больше.
– Восемь дыр, – за завтраком доложил старухе. – Не поставишь после бани чекушку – девятая будет!
Августина Павловна философии старика не разделяла, но чекушку поставила.
Однажды взялось: кусками, как с больной собаки, повалилась с черёмухи жёлтая шерсть, засыпая забытые на завалинке дырявые галоши Палыча с льдинками вчерашнего дождя внутри. Этой-то поры старик с нетерпением и ждал каждый год, страдая по благословенной. Только она подступала, как он не отходил от окна или поминутно бегал к черёмухе, трогал легко отлетающие листья дрожащей рукой. И старуха ничего не могла с ним поделать, покорно отступаясь от своих наскоков на мысли и деяния Колымеева.
– Ишо не лучше! – ворчала Августина Павловна, отгоняя старика от окна. – Давай стекло лбом выдави! Всё солнце для чеснока загородил – один пользуешься энергией…
Колымеев не ругался с вредной старухой, а без боя оставлял свои позиции и уходил в огород, сидел под черёмухой на лавочке и таил в себе светлую надежду на что-то, сдвигая на лоб кепчонку, чтоб не заслоняла уха, если его тихо окликнут из темноты. И точно: стукала наброшенная на петлю дверная щеколда, старуха приносила меховую куртку.
– Кинь-ка под себя, а то остынешь!
Перебирая на платьишке разнокалиберные пуговки то в виде колёсика, то ромбика, Августина Павловна совместно со стариком набиралась тайного знания, но проникнуться одной руководящей идеей не могла.
– Не в этом же дело, Гутя! – светясь глазами, отвечал погодя старик и выбитым о доску мундштуком скрёб на ладони приставшую смолу. – Ворот-Онгой споминаю, бабка! Сколь годов не был, то-другое…
– Да, это тяжёлая думка. Получишь пенсию, поезжай! Походишь по родным местам, кладбище наведашь…
– Скоро наведаю, пожалуй… Вот моя теперешняя установка!
Пришла смертоносная пора для трав и деревьев – в людях отозвалось так же. Всё чаще залетала в дом старуха, зажимая горстью узловатых пальцев рот.
– Ветер?
– Ой, ветрина!.. На Пану.
– На какую?
– На Овсянникову. Вчера умерла… Эх, Колымеев! – Старуха троекратно обносила сложенными в щепотку пальцами оконную раму. – Смерть-то кругом? А слушай, страшно! Я дак чувствую: словно кто-то в нас проклятые зёрна бросает, то и гляди – налетят клевать чёрные птицы!..
– Пана-то?! – не принимал Палыч. – Я её девкой бравой знал, в таких узеньких ботиночках ходила на вечёрку…
В один из дней старуха принесла из магазина кусок хозяйственного мыла и три смерти: умерла в кресле старая бурятка, которая жила в первом доме за лесополосой, задушился в сарае Иван Зотов – молодой весёлый мужик с редкими зубами, с ним старик лежал в одной палате; но третья смерть взволновала пуще: упала в огороде и к утру окоченела на земле одинокая Журачиха… Хоронили всех на третий день. Дорога на кладбище шла мимо Колымеевых, и в урочный час зарыдали автомобильные волынки. Неспешная толпа провожала скрипящие грузовухи, но в основном шли за тем парнем – всё крепкие его друзья да старуха-мать с молодухой-вдовой под руки; тройка-другая старух, и с ними Августина Павловна, брели вослед бурятке; за машиной Журачихи плелись сын с невесткой да бежали не омрачённые смертью ребятишки. Заслышав одинокие, спевку с жизнью установить бессильные голоса грузовух и сморканья баб, старик убежал в сарай, закрыл уши ладонями и мелко затряс простоволосой головой. И был тёплый тихий день, скорченный лист подорожника с остро вздёрнутыми уголками шелестел на дорожке: у него, как и у старика, не было силы в парусах. Вернувшись с поминок с печальным лицом, старуха раздавила кораблик резиновым сапожком. Из степи подул ветерок, который каждый день теперь, как старик Колымеев раскурками, шумел листвой берёз и тополей, и жалкие крохи разнесло по ограде.
«Только для смерти ветер есть, – понял старик, запаляя махру, чтобы сжечь себя, как осень. – А ради жизни гребись по штилю…»
Сыпался лист. Навеки, прошуршав в безвольном воздухе прощальную дугу, замирал под ногой сломанными прожилками мачт одинокий парусник. Давно минуло то время, когда в эту пору Палыч с Августиной ездили за черёмухой в Ворот-Онгой. Тряслись на разбитом автобусе мимо ржавых хлебов, навстречу то сизо-розовым, то пурпурно-красным, а к вечеру фиолетово-чёрным облакам с искрами жаркого огня наружу. Мимо окон медленно плыли в сухой перестоялой соломе глинисто-мутные овраги и невысокие холмы, а сквозная даль зеленовато отливала краем морского прибоя с тускло светившим золотом солнечных лучей, напоминавших тени опущенных в воду вёсел. По прибытии, перекусив наскоро у дороги, чапали от остановки к заветному местечку. Недалеко от деревни много лет зарастала колючкой большая силосная ямина, выложенная бетонными блоками, по краям её надурили густые черёмуховые кусты, от которых вился по ветру застоялый дух. Собирали неспешно, благо редкий год не вымётывала черёмуха плодов. Под завязку обычно хватало той ягоды, что висела, пригибаясь почти к самой траве, на нижних ветках. В обед раскладывали на штормовке нехитрую снедь и, хрустя огурцами и стряхивая с колен отъевшихся к осени кузнечиков, сидели на ещё полной летнего тепла земле. Под вечер пыльной ухабистой дорогой, испещрённой следьями велосипедных колёс, волоклись на остановку с тяжёлыми вёдрами…
Что и говорить, было время, а теперь одни воспоминанья, зряшно сыпется с дерева заветный лист. Который год скребёт Палыч черёмуху с огородного куста – но какая это ягода?! Ни духа, ни вкуса от неё, как от дикой, один скрежет на зубах.
И вот однажды черёмуха становилась нагая, сгустки ягод чернели на сквозном фоне. Тогда старик брал из сарая деревянную стремянку и шёл в огород. Так, переставляя стремянку, щипал в подвешенное к ветке ведро набухшую сладкую ягоду, покуривая едкий самосад и щурясь от мёрзнущего в небе солнца.
Августина Павловна, для сохранения закапывая в податливую землю оранжевые морковки, опасалась за его судьбу.
– Та-а, – беззвучно смеялся Палыч, воробьём сидя меж веток. – Дальше земли не упаду! А упаду, дак «комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мно-ой…». Помнишь, Гутя, крутили песенку в клубе?
Черёмуху пропускали через мясорубку, закладывали сахаром и выставляли в баночках около печи – время от времени в квартире подтапливали берёзой. Которую ягоду сушили на солнце, расстелив в огороде газеты, а потом ссыпали в кулёчки. Банки стояли у печки неделю-другую, пока не загустеет душистый джем. Джемом Августина Павловна заправляла пироги, их неторопливо жевал Палыч, от удовольствия качая ногой.
Предупредительно подбоченясь, старуха интересовалась относительно выпечки:
– Чё, Колымеев?
– Не себе – колхозу! – выражал идею Палыч.
– Ты никогда нормально сказать не можешь! – Августина Павловна вытирала от печного жара горячее, в багровых свёклах румянца лицо. – А больно-то не увлекайся, дружок!
Старуха серчала больше для форсу, чем для товарищеского вспоможения опытом.
– Жалко тебе?
– Да не жалко, а закрепит – не возрадуешься! Черёмуха – она ить вяжет как…
Часто Августина Павловна оказывалась права, и Палыч надолго осаждал уборную. Но черёмуха, точно, брала крепко.
– Связало?!
Палыч, обхватив руками живот, из огорода грустно смотрел на старуху, маячившую в кухонном окне: не поднесёт ли на такой случай из фляги?
– Вот говорила сколь раз, дак нет же, где же он утерпит! Напёрся на дармовщинку хуже татарина! Иди теперь к Алганаеву, пусть он тебе клизмов натыкает…
За глухими рамами старухины лекции слышались с трудом, но по яростной мимике Палыч догадывался, что вскрытие винной фляги не грядёт.
– Пошла ты… со своими пирожками! – обижался Колымеев, поспешно вскакивая и ойкая.
Переняли от колымеевской черёмухи священный факел и коллективно взялись золотым падежом берёзовые рощи. Обронило с веток сонно державшийся лист, но те листья, что сидели крепко, ещё клокотали на ветру, как жестяные винты. На долгих и нудных дождях, перемежаемых розовой озарью солнца, посшибало и эту листву. Она-то, последняя, опадала уже легко и свободно, не оставляя времени на прощанье. Так быстро всё было, быстро умирал лес, и боярышник стоял, жертвенно опустив голову в красно-бурой чешуе, обстрелянной ржой. И терпко, как от грибного лукошка, пахло гнильцой. Грибной запах, в стылых мутных рассветах наплывая особенно резко, простёрся по воздуху до посёлка и однажды обжёг ноздри Колымеева, с ведёрком в руках добиравшего черёмуху.
Оставив добрую часть ягод на склёвывание воробьям и прочей птахе, старик от благодатных трудов насмелел, из огорода наблюдая по вечерам пенные гривы огня на вершинах деревьев, нацелился по грибы. С вечера привёл в готовность сапоги, натёр их гуталином, хранимым в кладовке в жестяной баночке, и смахнул паутину с лыковой корзины. Крысы прогрызли донце, корзину можно было бы и выкинуть, да жалко: от пластмассовой либо железной посуды теряли грибы свой лесной аромат, а лык – запах осеннего листа, однажды взяв, уж не отпускал. Одно время Августина Павловна кинулась держать в корзине лук и чеснок, так он отвоевал корзину, на месте дырки приклеил эпоксидкой кусок бересты – и корзина от этих забот стала ещё дороже. Что и говорить, любил Колымеев старинные вещи: память в них была. Он подгадал в будний день, когда меньше наезжих в лесу, а окажись кто из городских хватунов, за колёсами ему на своих двоих не угнаться. Поднялся до света. На столе под рушником лежали ломти ржаного хлеба и огурцы-крючки, но старик завтракать не стал, дабы легче было осилить дальнюю дорогу, покидал снедь в корзину. Закрыв старуху на щеколду, старик вышел за ворота и в сумерках почикилял в сторону гаражей, шоркая корзиной о надраенное голенище.
Договаривались с Чебуном съездить по грибы на мотоцикле – Чебуна обуяли почище старых заботы. Нынешним летом от области шёл слух: ветеранам войны дают с заводского станка машины «Лада». Отвалили драгоценную и старику Калинину, последнему бойцу в ближнем околотке. Кряду несколько дней с погибельной скоростью, не рассчитанной по паспорту, но выжимаемой пьяной Мадеихой из бедной машинёшки, катали обомлевшего на заднем сиденье солдата по всем кочкам-буеракам. Чебун обнадёжился! С машинного двора приволок тяжёлый, в прежней кузнице кованный засов и установил на двери сарая, подключив к делу обороны будущего автопарка амбарный замок. Но только пождал-пождал, а всё впустую, никак не найдёт его радостная весточка. Не мудрствовал знатный вояка, весь вечер сочиняя соответствующее письмо в область и имея неистребимое желание навести кое-где порядок. Нынче, не доверяясь почтовским клушам, самолично с первым автобусом повёз секретную депешу в город…
«Что-то выгорит у соседа? – ради справедливости откликаясь на чебуновскую боль, размышлял Колымеев, когда остался позади синенький домик метеостанции. – Однако это тоже забота, не хуже, чем у муравья. А поставил цель, дак скребись потихоньку…»
За автозаправкой, остро дохнувшей бензином, Палыч свернул с тракта и по разбитой дороге двинул под гору, чтоб выйти на шоссе в обход ощерившимся холмам. Вдоль дороги тянулся лес, то беззубо редея, то наплывая тёмно-белоствольным сгустком. Словно в октябрьской избе, когда клочками марли промоют запылённые летом стёкла, чисто и светло было в обтряхнутом от листа, тоже будто вымытом, березняке. С осинового колка шумно взорвался выводок молодых тетеревов, и Палыч невольно пригнулся, как будто ступил на минное, кверху взметнувшееся чёрной копотью поле, но косачи утянули в степь, откуда вскоре донесло до слуха тревожное кудахтанье копалухи. Шутейно поругиваясь, старик отряхнул с коленок приставший сор и посеменил дальше. Пробудившийся ветерок потрёпывал листву, но жидких стариковских волос под кепкой собрать не мог, и Палыч радовался, что не совсем он ещё лист. В лесу под кронами дерев всё ещё дышали бледно-зелёные травы, словно отголоски уходящей жизни курясь маленькими туманами. Но и по их души пришла смерть, только до поры затаилась в ветках краснотала, торчавших огненными прутьями электродов. Кое-где маняще вздымались шапки листвы, будто скрывая белых груздей, и старик остановился в раздумье: «Лес, как ни крути, един. Либо здесь попытать удачу?» Но потом догадался, что не просто жизнь уходит, а двери, прежде доступные, закрываются на мёртвые защёлки, и твёрдо решил покорить сегодня старые пути. Вот показались страшные порубки берёз и сосен, когда-то бульдозерами спихнутых в один вал и теперь чёрных и трухлявых. За валом мокро блестел тракт и горбато полз под самое небо, куда старик и побрёл, унося с собой понятие, что в том направлении отличные грибные места.
По тракту идти было ходче, глина обстучалась с кирзух. Кисельное в мутных разводах небо громоздилось над самой землёй, и под этим давящим весом жались травы и леса, сутулился старик, робко задираясь ликом вверх в опаске дождя. Но в белых оконцах нет-нет да проглядывало чистое небо, которое, правда, тут же и затиралось в тёмной толчее. Развиднело в степи, но, кроме бесцветной стены леса позади, ничего нельзя было разобрать. Валко качаясь на поворотах, зашумел с заплывшими стёклами восьмичасовой автобус, побрызгал на маленькую фигуру Палыча лимонными огнями и гулко, так, что морось пробежала по коже, прогудел. Повинуясь этому властному требованию, старик сошёл в сторону и, когда автобус проехал, на лужах взмахивая из-под колёс сизыми от бензина ошмётками грязи, запалил первую в это утро самокрутку.
– Однако далеко разбежался, Колымеев! – пугаясь своим мыслям, вслух удивился старик.
На своротке в Балаганск притормозили старенькие, но ещё справные «жигули», и за потёкшим в дверцу стеклом показался Алексей Аршанов. Здоровый, крепкий был весной Алексей, а ныне покренился в безвестную сторону, что-то запущенное, как долгая неисправная болезнь, очернило и где словно выдуло, а где обострило глубокие азиатские морщины. Алексей отпустил жёсткую, на концах будто серебрянкой помазанную щетину, которую подстригал тотчас, как щетина начинала перерастать в бороду, – но совсем, наголо, не подбирал. Уже садясь в машину и ставя корзину на заднее сиденье, Палыч углядел веер черно-белых фотографий на зелёном сукне обшивки.
– Хочу своему пацану мраморный памятник поставить, – сказал Алексей глухим голосом. – Мы с Ириной подбирали фотографии, да только ей одна нравится, мне – другая…
Не сразу, но зарокотала машина, побежали кусты и обсиженные мазутной дорожной пылью чахлые деревца.
– И вот… Повезу, может, там посоветуют, какую лучше. Там ведь специалисты! А то Ирина говорит: где маленький! А я вот считаю, где… в конце.
– В город хочешь?
– В город – да. Там занимаются этим. Был я в прошлый раз, подобрали плиту. И вот – фотографию…
– Ему когда будет полгода?
– В ноябре, дядя Володя. Шестого числа.
– Дак есть у тебя ещё время, парень!
Прикуриваясь от зажигалки, Алексей медленно выдохнул дымом:
– У меня сейчас полно времени…
Палыч поклонил разговор в другую сторону.
– Как Ирина? В огороде, поди?! – беззвучно хохотнул. – Или то-другое, по хозяйству?
– Нормально Ирина, – отозвался Алексей, рассеянно глядя на дорогу.
– Сигаретка-то!
– А?
– Сигаретка догорела…
Километра три отвалили – поползли золотые ленты берёзовых рощ. Алексей свернул к обочине, обвязался накось ремнём – дальше начинались посты ГАИ.
– Порядочно тебе идти назад, дядя Володя! – подавая старику корзину, прищурился на тракт. – А то смотри, могу назад тебя доставить? Вообще-то, неторопно мне…
– Не надо, Алексей. Плохая примета…
– Дак мне и так, дядя Володя, возвращаться когда-то!
Старик, прощаясь, подержал его ладонь в своей руке. Опомниться не успел, как машина фыркнула на повороте, а он остался.
«Уехал Алексей. Где-то встречу теперь? С другой стороны, и Чебун в дороге, и я… да и все мы в одной дороге, в одной упряжке, но, как… кобели малахольные, тянем каждый в свою сторону! Лада же нет!» – Он ещё постоял, покумекал да двинул с тракта под гору.
Благодатный разворачивался денёк, от дерев исходил пар, словно лебяжье перо лезло из веток. Всё уверенней посвечивало нежаркое солнце, в сухую коросту оборачивалась грязь на дороге и уже шелестел под ногами лист. И всё-таки то внезапно темнело, то светлело. «Тоже разборки в этих природных вертикалях власти! Каждый гнёт свою политику, а ты ходи под ними, как под пастухом!» На ветру умирали листья, и было в этом умирании что-то такое, чему и названия не подыщешь.
«Что ж, лист умирал без сожаления?»
«Пожалуй, что так».
«Неужто не было в его последнем кривлянии, когда, прочертив ломаную линию, – а вовсе никакую не дугу, – он падал, цепляясь за ветки, на землю, а вослед ему ронялись другие листья, – неужто не было в нём в эту короткую пору страха смерти?!»
«Наверное, был». – Но робкий и неуверенный, может быть, даже не страх смерти, а ужас падения, когда с деревьев, как из огромных гнёзд, выпадали по недогляду и расшибались о землю золотые птенцы…
От ходьбы притомился старик, у кривой берёзы, белой радугой кинутой над дорогой, отдышался. Корзину повесил на сук, голодно съел на приволье особо вкусные хлеб да пупурышчатый огурец и полез в карман за махрой. Чиркнул спичкой в ладошку, чтоб не сронить серный околыш, и замер: отзовётся роща потрескиванию бумаги? Роща промолчала. Старик сбил на сторону вязаную кепку, оголил ухо: нет, тихо. Хотел прислониться к берёзе, да не рассчитал и увалился. Красные комочки кровохлёбки росли у дороги и казались большими комарами, раздутыми от выпитой крови. Палыч для блезиру замахнулся кепкой, но комары не улетели. Дальше наливались жаром головёшки шиповника. По уму, можно было и шиповника набрать, насушит старуха на печи, будут заваривать да пить зимой; но за шиповником и старуха могла сползать в лес, полно его по опушкам. «Нет, сперва, как говорится, грибы, а потом другое!» – развоевался старик. Хорошо курилось в лесу, где не было людей, и мысли думались хорошие. Он бросил окурок в след коровьего копыта и пихнул ногой, хороня. Поднялся и снова сел: отсиженные ноги сломились, как перебитые; раскачался и встал окончательно.
– Вы бы ещё не держали! – прикрикнул. – А то раз – и на свалку! Замена бу-удет – медицина дошла…
В корневище согнутой берёзы жила да высохла ольхушка, старик срезал её ножиком на батожок, стесал ветки. Тыча ольхушкой в листы, подозрительно вздёрнутые, направился в рощу, где сезона три-четыре назад, когда он в последний раз отваживался прибежать сюда по грибы, росли белые грузди. И снова ломались под лёгкой ногой отстоявшие свою жизнь травы, манил трупный запах листвы, а Колымеев крался зверем меж скрытых листвою ям. Однажды явственно показалось, что в следующий миг разверзнется земля, и старик застыл в нерешительности: что дальше? Но сколько бы ни был призывен голос из-под земли, солёные грузди под шканчик звали громче. Палыч ковырял палкой листву, а сам всё же держался мысли: а ну как проткнёт землю? И ступил на золотой ворох, ожидая, что ухнет в тартарары. Нет, не было ничего, одна мистика и обман зрения. Среди особо высоких берёз он встретил боярку и невольно залюбовался. Тоненькая, в обтрёпанном платьишке, она, точно в насмешку, близко к лицу Колымеева поднесла запёкшиеся на солнце губы, и старик, стесняясь, стал жадно хватать спелые поцелуи корявым синеватым ртом. «Со старухой уже не то!» – как от неожиданной любовницы, побрёл от приветливой боярки, с его уходом прощально сронившей на мох багряный тягучий лист.
Неожиданно в берёзовое сердце ударило от гипсовой горы, где рвали породу. Рваными пыжами посыпались листья. Там, где упала переломленная веточка, старик ворохнул палкой: большой груздь, словно обращённая к небу ушная раковина земли, таился под маской осени. Палыч последовал примете и первый гриб срезать не стал, иначе удачи не будет. Снова забросал груздь листочками, раз зачем-то он хоронился от чужого глаза, да вытряс из корзины нападавший мусор. Вдруг снова раздался громкий треск, старик, прячась за деревьями, вышел на этот шум и увидел, что на поляне упала старая берёза. И Колымеев подумал, раз грохот тротилового взрыва, не нанеся другим берёзам урона, всё-таки нашёл и свалил в лесу больное дерево, то и смерть вроде общего гула, поражающего обострённое предчувствием гибели сознание. Привалившись к сосне, он стал ждать, как деревья будут прощаться с берёзой. Нехитрыми были похоронные сборы в лесу. Лишь только восстановилась тишина, на мёртвое дерево посыпалась погребальная медь, а уже через миг всё слилось в один глиняно-оранжевый поток, и не было в этом расставании лжи…
У корня безмерного лиственя притулился огромный муравейник. Укрытый кухтяным золотом, он удивительно сшибал на сверкающий в солнечных лучах церковный купол, и Палыч опустился перед ним на колени, чтобы разглядеть умелую кладку. А там, за этим муравейником, увидел ещё один, а за ним такие же купола. В каждой такой церкви, может быть, со дня Сотворения мира, велась маленькая служба, которую не могли разладить пепел и огнь извергающие революции осеней. «Не то у вас, у людей, ох, не то!» – сказала крошечная букашка. Внимательно исследовав паломника, она исчезла в незримом ходу, а вместо неё, весь чёрный и толстый, явился на кончике бородавчатой лиственничной веточки степенный муравей в окружении своих товарищей. «Наверно, ихний святой отец», – предположил старик.
А дальше на свет божий вынырнула ещё одна головка, а за ней сразу несколько, и наконец вся церковная стража собралась на муравейнике.
«Идти подобру, а то обратят в свою веру!»
Старик был неверующий, но признавал над собой высшую силу. Он сел на колоду и стал неумело молиться, не боясь средь муравьиных церквей покривить душой, ибо уединённая мольба в лесу без посредников достигала слуха того, кто стоял надо всем. В церкви камень не пропускает ни слово, ни электричество, а Колымееву для молитвы была нужна заветная искра.
– Господи… или ты, Фёдор… добром прожил… пока ноги не остыли… Аминь.
Подавленный, но и одухотворённый событиями минувшего утра, Колымеев уходил от муравейников, унося в корзине коричневого муравья, чтоб поближе к дому выпустить его в траву и тем самым распространить веру по степи.
«Нет, для смерти у нас должна быть лесная философия. Если, к примеру, я помру, то жалеть не надо, потому что для другого человека место освободил. Это всё давно известно. Но для жизни… тут… да, тут только на муравьёв равняйся! Они в этом вопросе дальше нашего ушли. Хоть старуху, что ли, по обмену опытом к ним направляй…»
…Ближе к вечеру набрал корзину груздей и рыжиков и вышел на кладбище, где тонули в зарослях крупного шиповника памятники и оградки, а у самых ворот одна за всех обтекала покаянной листвой рябина. Палыч снял кепку, ясно ощущая, что листвяной запах, сопровождавший его весь день, стал отчётливей. Дорога, отсыпанная щебнем, упиралась в ещё не взрытую землю; там же закончилось и кладбище. Но дальше рос такой же лес, однако в нём не водились грузди. На краю три мужика долбили могилу, стуча ломами с тем постоянством, с каким прикладывались к бутылке. Могила была вырыта на четверть. Палыч задержался посмотреть, как роется последнее человеческое пристанище, но один из мужиков, отваливая землю набок, указал на него лопатой:
– Что, дед, норку подыскиваешь?
Палыч испугался и ушёл, думая, что вот такой же копальщик когда-нибудь обеспечит и ему покой.
«Чем дальше продвигаются могилы, тем ближе подступает жизнь деревьев. Значит, мы никогда не уходим в смерть, а только приближаемся к иной жизни?»
Расклинивая небо, летела в вышине журавлиная стая, и не было ей порога. Старик, махая кепкой птицам вослед, радовался их прощальной песне, а когда за ужином старуха сообщила, что на своротке в Иркутск разбился Алексей Аршанов, не съёжился от этой новости.
– Нет небытия, Гутя. Вернее, оно есть, но не для нас…
Назавтра старик утвердился, что и смерти нет, но старуха молча указала на облетающие с черёмухи листья. Отравленный правдой жизни, Палыч заболел душой – и солить грибы не стал.
Тихими и задумчивыми тянулись вечера в доме Колымеевых, однако не было старухе отрады. Скакало давление, и Августина Павловна прикладывала к голове капустный лист, боль понемногу и вытягивало. Вторая немощь иного толка, не сразу перемолотишь: всё ж таки не ладно вышло с покраской оградок. На что уж Рената Александровна сторонний человек, дак и та подметила: «Надо было чуть бензином развести краску, Августина Павловна. А то… как-то не по-русски». Так в глаза и вывалила старухе, встретив у сберкассы. Колымеева пуще казнилась: «У всех, главное дело, голубенькие, а у Карнакова с Алёшей, как у проклятых, – синие! Скоро всякая шантрапа тыкать станет…» Но, сколь бы сердечных капель ни сглотнула от напасти, всё же и эта беда была поправная. Завязать терпение в узелок да пережить зиму, а уж к следующему поминовению набрать путной краски. Но как было залатать другую, комхозом учинённую поруху? В сенцах нынче вода во фляге замёрзла, а уголь не везли. Местные орлы, Плишкин с Бажигеевым, всё таскают друг дружку за перья, только шуматок стоит. В какую сторону покренится свара, чьи жерла перебьют? А ты сиди припухай. Всем ордена-медали, а нам… В спаленке, спасибо, дюжит обогреватель, а так все дрова покончали бы.
– О-хо-хо! Сколь мне ишо терпеть эту войну холодную? Я уж про Упоровых не заикаюсь даже, а тоже – и угольник, и машину, и воду эту опять же… – Так, по обыкновению, начинала утро Августина Павловна, теми же словами заканчивала день и уже изождалась замыкания круга. Но какой здесь выход? Умереть только!
Одно время радовал новый телевизор, но с приморозом во весь экран закишели помехи, и маялась старуха, уж и натыкала зараз во все малюсенькие кнопки, а всё без пользы. Как-то с Борькой Чебуном погрузили телевизор на тележку да покатили в магазин – меняться. Старуха предполагала, что ей спихнули завалящий экземпляр, о чём она не преминула характерно высказаться. Но и в магазине, сколько ни подключали другие телевизоры, казало то же – снежок, зря только Борьке подала из сумочки. Вечером Колымеев взялся вертеть уличную антенну, а старуха сообщала ему о результатах в окно.
– Отступись, к чёрту! – наконец дала отмашку, и Палыч спрыгнул с завалинки. – Как сыпало метель, так и сыпет. Я вот его сейчас кочергой разобью…
Подлили масла в огонь Упоровы. Алдар привёз из города спутниковую тарелку, одним загрёбом улавливающую не то тридцать, не то сорок каналов, и по двум доскам потянул на крышу, для безопасности страхуя дорогое приобретение верёвками. Сама Упорова снизу изо всех нерастраченных сил толкала тарелку длинной жердью, аж очки уронила. Слава богу, запёрли на специально сколоченный помост. До вечера Алдар вертел железное ухо и громко перекликался через печную трубу с находившейся в доме Тамарой.
– Как, Том?! Первые восемнадцать показывают, а потом рябь? Хорошо, я поворачиваю в сторону ГУДЭПа. Сейчас сколь?! Двадцать семь?! Нормалёк! Попробую в хорунжиевскую – у них тридцать каналов… Хотя у них из родного дерьма слепленная, а наша японская, больше должна брать!
Ну, захапали сколько требовалось, на колымеевский огород, как ствол пулемёта, направили пику антенны с набалдашником на конце.
Старуха собирала ботву, между делом наблюдая за установкой невиданного агрегата.
– Опять какую-то холеру придумали! Всё, главно, мне назло стараются… – реагировала Августина Павловна, мысленно поддевая черенком граблей сидевшего на крыше соседа.
Вечером, включив телевизор, она с особым значением вняла злосчастным помехам и происхождение их немедля приписала подрывной деятельности антенны. По мысли старухи выходило, что тарелка «перетянула» на себя бо́льшую часть информации, бесплатно отводимой Москвой для глухих посёлков, в то время как их антенна не могла установить справедливого распределения на местах. «То и с субсидиями! Навыписывали бумажек для всех, а только своим родичам выдают полезные лекарства, нашему же брату за двойную плату отраву валят! Нет, с нового года откажусь, пусть мне деньгами дают – не лишняя копейка…»
– Где наша антеннка с упоровской справится, когда Колымеев её из проволоки сплёл? Как пить дать эта тарелища на наш телевизор влияет, больше некому… Да мне не жа-алко! Но повернули свою тарелку в нашу сторону, она и заслонила, видно, чё-нибудь… Посмотрю, чем дальше обернётся, а там мигом залезу на крышу, даром что болящая…
Упоровы тарелку не повернули, а старуху настигла другая напасть, о которой она и не гадала.
Однажды Августина Павловна понесла под гору мусор. Тяжела была клажа, но то, что старуха увидела за воротами, оказалось несравнимо тяжелее. От неожиданности старуха выпустила ведро из рук. Как было не опешить? Выход из проулка на большой огород забит горбылём, часть упоровского заплота разобрана, телята и курицы в проулке… Причины подобного новшества были очевидны: на добрых шесть метров в ширину и десять в длину (сохранились у старухи метрики, проводили из земельного отдела обмер) прирос двор Упоровых. Теперь за чёрные ворота выйти – на упоровскую долю позариться. Значит, что? Забивай ворота! На большой огород либо на мусорище под гору – вокруг по тракту. Считай, дойти до Хорунжиев, свернуть за шиномонтажку, лететь по тропинке под гору, рискуя сломать башку, а потом уж делать поворот да то же расстояние крыть задними дворами сквозь бурьян, да плюсуй сюда ещё два таких же метража на обратный путь. История! Раньше и поросёнка по осени разделывали в проулке (до сего доски на подстилку лежат у стайки), и навоз старик выкатывал по проулку (а сейчас попробуй-ка вкруговую!), и уголь (раз на то пошло) минувшей весной валили сюда же… Нет, что и говорить, не проулок загородил соседушка, а горло старухе захлестнул суровой петлёй!
Высыпав мусор тут же, в бывшем проулке, Августина Павловна переживала недолго и, скорым шагом достигнув кладовки, возвратилась с топором… Горбыль прибили тут же. И так, в молчанку, у них продолжалось: старуха разбирала преграду, а соседушка нахально возводил её снова. Наконец, старуха не выдержала, крикнула принародно (Тамара продавала старухе Акиньшиной молоко): «Сеновал подожгу!» Упорова приняла угрозу к сведению, а старуха, смикитив о промахе, день-деньской болела нарушенным самолюбием.
– Слышь, Колымеев?! – окликала Палыча, ковырявшего отвёрткой в обесточенной розетке. – Есь Бог или нет?
Палыч не знал, запамятовав о муравьиных куполах в лесу. Он пытался достать мелкий болтик, никак не поддававшийся бесчувственным до такой крохи пальцам.
– Должен быть, если по идее разобраться… – Старик тыкал в болтик кончиком отвёртки, думая замагнитить. Но болтик не магнитился. – Но, с другой стороны, тут тоже – какая идея ещё… – завершал свою идею Палыч.
Он участия в военных вылазках старухи не принимал, пацифистски ратуя за мирное решение конфликта.
– Однако что нет! А когда Упоровы чинят такое – и хоть бы хны? Угольник оттяпали. Машину-гробину середь ограды опять угромоздили – тесть-то взъелся на него, заставил убрать машину! Воду отключали. Антенну затащили на крышу. Теперь проулок…
И Августина Павловна долго ещё считала, так что пальцы обеих рук собирались в кулачки, а всё конца не было её обидам.
– Значит, нет Господа. – Старик сходил за расчёской, поскрёб ею по жидким волосам и таки подцепил замагниченную часть. – Всё! Больше эту вилку сюда не пихай.
– Ага – нету! Мне тогда терпеть этих гадов?! Должен быть, а то драться буду…
Точно нанизанные на невидимые нити, за окном скользили хрустальные бусинки и таяли на земле, жадно хранившей тепло ушедшего лета.
– Снег, Гутя! – обрадовался старик, как если бы в дом влетела стая весёлых детей. – Зима!
Воздев на нос очки, Августина Павловна заодно с Колымеевым стала глядеть на снег и развешенные для пропитки зимним воздухом белые простыни в огороде Упоровых.
– Как носом чуяла, белобрыска! Пойду щас, оболью из ведра ихнее тряпьё, а потом зо́лу рядом высыплю. А чё? Они сами вредители…
Наутро белым сухим снегом, колко и скрипуче крошившимся, осыпало посёлок. Окна затянуло ледком. Палыч пальцем вытаял на стекле зрачок и стал глядеть на огород, лежавший в голубой дымке от мерцавшего на солнце снега. С пригретых крыш сыпалась редкая капель, проедая снег на завалинке тысячами клювиков, и общипанная черёмуха, уронив мокрые ветви, сиротливо жалась к окну…
В этот исторический момент старуха ругалась с комхозом по поводу задержки угля, помянув о некачественном весеннем привозе. От вяло жующей слова секретарши она с удивлением узнала, что Трактовую обслужили ещё третьего дня…
– А нам?! Долго ишо будет продолжаться эта Ленинградская блокада?! Когда Колымеев всю жись отдал руднику, сколь гипсу да угля переворочал…
Вытребовав уголь, Августина Павловна поспешила выбрать площадку под уголь. Через передние ворота можно было заехать на бульдозере, но во дворе раскорячилась проклятая машина. Старуха, когда звонила в комхоз, развалюху в расчёт не взяла. Со дня на день намеревался Алдар починить машину, отвинтил и укатил в сарай колёса, а потом всё застопорилось. И выходило, что отрезали их со стариком от мира, если брать в усмотрение забитый проулок… Она для порядка всё же пролезла в прогал между бортовухой и стенкой кладовки. Но и без обмеров было понятно, что не подступится бульдозер, и Августина Павловна решительно посигналила в упоровский звонок. В квартире знакомо проухало, но никто не открыл.
– Держат оборону, а как же? Хоть это я должна её держать – и держу! А не они!
После обеда, когда стаял снег и на сырых тротуарах рассклизлась подмёрзшая за ночь листва, приехал бульдозер, задрав железную горсть чёрного камня.
– Куда ссыпать-то?! – сквозь гул мотора орал толстый рыжий мужик.
Старуха в одном халатишке бегала от грохотавшего бульдозера к воротам, понимая, что вся её беготня пустая. Но и стоять с руками по швам было негоже, и через миг она уже крутилась возле машины с выдергой в руках.
– Помоги-ка! – засовывая стальной стержень под раму, окликнула старуха выбежавшего на шум Колымеева.
Толстяк, пнув дверцу бульдозера, с удивлением смотрел на обоих. Отпустил ножку газа – махина с рёва сошла до порыкивания.
– Они думают, что век насмешничать надо мной будут? На-ка, выкусите! Налегай, Володя!
– Она же не покатится, Гутя! – как полоумный, закричал старик. – У неё же колёс нету! Что ты сделаешь? Да и приподнять несколько тонн?! Попробуй-ка!
Разом обмякла старуха, словно выбили из неё незримый клин, до поры прямивший тело. Ноги подкосились, и, чтобы совсем не завалиться, она придержалась за крюк на бампере. Руки тоже в единочасье лишились важного скрепа – и выдерга выпала, звякнув о бетон дорожки…
Подошёл, пыхая папиросой, бульдозерист.
– Чего вы? Скоро тут?
– Может, дружок, спихнёшь им в огород? – с надеждой спросила старуха. – Ограда общая, а ни туда ни сюда – обложили, как волка хищного! Садись в свою тарахтелку да спихни, пожалуйста, сделай доброе дело…
– Ты чего, бабка, координацию потеряла?!
Заплевав папиросу, бульдозерист снова залез в свою махину; плюнул в воздух чёрный смог из выхлопной трубы:
– Указывайте, куда сыпать, да я поеду! Некогда мне, бабка!
Старуха обречённо махнула:
– Вали рядом, бог с ними! Есь, однако что, Создатель…
– А то под гору, как весной?
– Ну уж нет! Пусть под воротами валяется, назло убирать не буду!
Как душа обвалилась у старухи – осыпался уголь из ковша. Бульдозерист чиркнул ковшом по куче, отгребая от дороги, и укатил восвояси…
Наступая на большие сухие листья, старуха шла по тракту. Хмуро-дождливое небо плотно стояло над головой, однако и сквозь эту давящую толщь нет-нет, да поражали землю металлические сполохи. Но ослепить глаз Августины Павловны не могли. Не радовал старуху и весь белый свет, как-то разом обернувшийся к ней своими затемнёнными сторонами. Серый от пыли и обшарканный до гальки асфальт был исписан протекторами бог весть куда улетевших машин, а от старухи и следов не было – как не жила. Нынче старуха остро ощущала, что всё неприметное и долгое существование её теряется в чужих быстрых жизнях, которым больше воли и простора, как этому ветру, дующему ей в поясницу, по-летнему не повязанную шерстяным платком. Она казнилась, что который год пуховая шаль без дела висит в спальне на гвозде и сколько вообще несправедливого в жизни…
Возле белого каменного здания, крытого свежей зелёной черепицей, старуха села на лавочку, в голубой сумрак еловых ветвей, и, едва сдерживая волнение, оглянулась на двор, где рабочий в оранжевом костюме жёг в бочке листву. Едкие полоски дыма щипали старухе ноздри, изредка короткой стёжкой тюкались в юбку дождинки, но и они иссякли, когда из-за туч показалось жёлтое и по-осеннему жидкое, негреющее марево. Однако эта поддержка сверху обнадёжила, старуха со вздохом поднялась и через облетевший сквер направилась по мраморной дорожке к высокой двери с изумрудным глазком посередине. Глазок поначалу насторожил, как будто кто-то из-за чёрной двери целил через него в самую душу старухи, но она сделала маневр и потянула дверь не на себя, а приотворила сбоку и поспешно нырнула в сумрачную щёль, в темь и холодок гулкого холла.
У пропускной старуха отшатнулась к стене, когда моложавый старичок в форсистом костюмчике стального цвета, сдав ключ в каморку, подался к выходу. Она не расслышала охранника, высунувшегося из окошечка, но ни преграждать дорогу, ни вторично окликать её он не стал. Августина Павловна погуляла по холлу, делая вид, что интересуется стендами в цифрах и иллюстрациях, призванных облагородить мысли и деяния административного аппарата. Кроме стендов, ни журчащая телевизором каморка пропускной, ни с откидными крышками розовые урны, ни плотные шторы на окнах, собранные посерёдке чёрным шнурком, ни даже забытый бюст вождя за клумбой с кактусом в дальнем углу не привлекли её внимания. Куда было идти: по лестнице на второй, на третий этаж, или по одному из коридоров? «Однако они всё больше по верхам сидят». Но по высокой лестнице не полезла, а наобум сунулась в лабиринт с тускло светившим окном в конце.
Коридор был узким. Как крышки, западней растворялись двери по обеим сторонам прохода – только и жди, когда прихлопнут меж двух одновременно распахнутых. С папками бумаг, с чашками кофе в руках и заботой на лицах неторопливо ходили, а то нервно бегали в парадных одёжах служащие. В этой толчее, обильно притекающей с улицы, старуха чуть не с боем вырывала каждый метр казённого пространства. Неужели это она привлекла сюда этих людей, неужели они слетелись посмотреть на старушонку, наперёд зная всё, что она несла в своём сердце? И старуха приложила сумочку к груди, словно обороняя сердце от чужих глаз, сверлящих её насквозь вроде того бездушного стёклышка в двери. Протолкавшись к окну, старуха обнаружила наконец нужную жёлтую дверь с красной строгой вывеской и с облегчением выдохнула: не идти обратно, пробиваясь сквозь человеческий поток, не скрестись по лестнице на этакую верхотуру. Она достала из сумочки очки и, прикинув к носу, прочитала надпись ещё раз, дабы доподлинно увериться, у той ли она стоит двери и те ли заседают за ней люди. Дверь была та самая, но люди за ней оставались неизвестными. В два ряда – с правой и левой стороны коридора – стояли уже не советские из дерева, а новенькие, белым дерматином обтянутые железные стульчики. Приметив один-единственный свободный, Августина Павловна шлёпнулась на него с решимостью без пороха и дыма не сдавать занятой позиции. Удостоверившись, что никто её не прогоняет, а тем паче не обращает никакого внимания, она рассмотрела сидевших напротив.
Ближе всех к двери, полубоком к остальным, грузно привалился к спинке стульчика нестарый, коротко стриженный армянин в белой рубашке под вельветовой курткой, широких белого льна брюках и белых полуботинках, на носках запачканных пылью. Гладко выбритое, с синевой на скулах, сосредоточенное лицо потно блестело в полусумраке коридора, армянин обтирал лоб платком и поправлял на животе ремень, застёгнутый на самом краешке. В руках армянин держал пачку бумаг, серых от частых прикосновений пальцев.
Напротив армянина примостился, как на миг, прежде чем идти дальше, мужичок лет тридцати пяти, со свалявшейся шевелюрой и свежим, помазанным зелёнкой бритвенным порезом на шее. Одет он был (особо отметила старуха) как попало, без женского догляда: застиранная, неглаженая рубашка с карманчиками на рукавах, старые великоватые джинсы без ремня, висевшие на сухопаром теле, да китайские тряпичные кроссовки с просунутыми меж шнурков и вздёрнутыми кверху язычками. Неказистый сосед армянина явно тяготился своим присутствием в здешних местах (старуха посчитала это за плюс, потому что и она чувствовала себя неважнецки), щёлкал костяшками пальцев да томительно смотрел по проходу. Но ожидаемого человека всё не было, и мужик, как видно, не в первый раз, спрашивал у своего полного соседа, который час. Армянин молча указывал на наручные часы, так же как ремень в живот, въевшиеся в тело кожаным ремешком, и мужичок отворачивался, ни до армянина, ни до кого другого дела больше не имея.
Слева вальяжно закинула ногу на ногу женщина городской облички. Сладостную вонь её дорогих духов старуха не признала, как не доискалась лица женщины, скрытого цветастой газеткой с жирными артистами и заголёнными певичками на обложке. Но по высокой стрижке огненно-рыжих волос, по клетчатым чёрным чулкам и по мобильнику, лежавшему в ложбине полных, подтянутых корсетом грудей, Августина Павловна предположила работницу чином замдиректора, не ниже. «Цаца благородная!» – с презрением глядя на телефончик, задребезжавший от звонка, обозлилась ни с чего Августина Павловна и ради принципа отвернулась.
Дальше, на двух крайних стульях, ближе к окну, хуже старухи томились от ожидания парень с девушкой. И ему, и ей было не больше двадцати пяти. Светловолосые, с голубыми прожилками на чистых белых висках, они больше походили на брата и сестру, которые долгую пору детства делили игрушки и горшок, но, повзрослев, не чаяли избавиться друг от друга, стеснённые сначала стенами одной комнаты, потом одним городом. Что любовь была их детством, которое прошло, понимали оба отдалённо и призрачно. У девушки от волнения прилипала к нежному вспотевшему лбу чёлка до бровей, которую она время от времени поправляла, встряхивая головой. Они о чём-то вполголоса и возбуждённо шептались, не глядя друг на друга. Но разговор, по-видимому, не вязался, и парень всякий раз, после того как девушка, сверкнув белками, замолкала, вставал и ходил по коридору, а затем нервно возвращался – высокий и синеглазый, – подсаживался к девушке и с молчаливой просьбой гладил её белые, без проступающих под кожей вен, запястья.
– Марина, пойдём домой! – просил сиплым, словно сдавленным изнутри, голосом, но старухе было слышно.
Все (за исключением горожанки) кто с интересом, а кто с равнодушием смотрели на молодого человека с узловатыми руками, в которых он, как бабочку, бережно держал девичью ладошку.
– Серёжа! Отстань, пожалуйста! – светло-розовым румянцем медленно покраснела девушка и, обнажая из-под ворота зелёной водолазки белое, напрягающееся с каждым словом горло, встряхнула головой.
– Ты меня совсем не любишь? – натянуто усмехнулся Сергей, не обращая внимания на людей, занявших очередь в соседние кабинеты. – Что молчишь?
– Опомнился, дорогой! – резко почти выкрикнула она, и прожилки на висках взыграли.
Сергей поднял на неё удивлённое лицо, и глаза его сделались злыми, а голос – твёрже, жёстче.
– Да ты меня никогда не любила!
– Вот только не делай из меня монстра! – высоким, на последнем выдохе дрогнувшим голосом отрезала она, и от слёз ещё более голубые глаза её задрожали, словно тени горящего газа на ветру.
Но скоро его пожатия стали требовательнее, она порывисто высвободила чуть покрасневшую ладошку и уставилась в окно с обрывками изумрудно-жёлтой листвы на поперечине некрашеной рамы. Не найдя в её лице ожидаемых изменений, он вскинулся, плечами несильно растолкав людей, а затем сманил скучного мужика, и они ушли по коридору.
…Тот, кто заседал у него, оказался стариком Чебуновым. Отворив дверь в коридор, он словно бы гадал, всё ли решил у него или есть за чем вернуться. Однако армянин, сидевший на изготовке, спешно оправил воротничок рубахи и, потеснив старика, скрылся за дверью, но тут же вышел.
– Вэлэл чэрэз минуту зайти. Он кофэ пьёт, – пояснил горожанке, когда та вопросительно откинула газету.
У горожанки оказалось холодное, надменное в ощущении собственной превосходной красоты лицо, небольшой правильный нос, толстоватые, но ничуть не портившие её губы и уши с острыми мочками, а её чёрные крашеные брови, заканчивая рисунок, были сведены в нитку.
– Не мешай ему, Горыныч! Пусть свой «Сникерс» откушает! А то ласты склеит от голоду…
«Горыныч» нахмурился, чем окончательно удостоверил ту невидимую связь, которая существовала между ними тихо-мирно, пока оба не оказались у жёлтой двери.
– Тогда не надо, наверное, его беспокоить? – испуганно сказала смуглая женщина с густо намазанными красной помадой губами. – А то ещё рассердится, не дай боже?
– Зачэм сэрдиться? Чэловэк свою работу дэлает. У каждого своя работа. У мэня – работа: грузь закажи, доставь, и у нэго – работа. Тут зачэм сэрдиться?
Горожанка хмыкнула, но затрещал телефончик, и она затараторила в него.
Выждав немного, армянин снова сунулся за дверь, предварительно постучав. На этот раз его не выставили, а старуха вдруг захотела, чтобы он заболел внезапно или, окончив приём, сказал: «Приходите завтра». И старуха бы назавтра не пришла…
С появлением Чебуна Августина Павловна отвернулась к окну, но, бережно сворачивая бумаги, Чебун уже направился к ней.
– А ты-то чего тут? – когда Чебун решительно, как будто собирался торчать тут бог весть сколько времени, пристроился на оставленном стуле, недовольно спросила старуха.
– Хочу квартиру на две поменьше разменять. – Чебун пошелестел бумагами. – Надо папочку купить, как у бухгалтера. А то поистреплются, пока ходишь по этим конторкам…
Лукавил старик, говоря о размене квартиры, вожделенной добычей являлась ему во снах ветеранская «Лада». За те недели, что он обивал пороги, покорно улыбался и золотил волосатую руку, а уходил как от красивой, но купленной женщины, Чебун погрузил внушительную телегу справок, выписок и постановлений, его затратам соответствующей чистоплотности. Ныне, словно тяжёлые гаубицы, он перемещал их из кабинета в кабинет, прицеливаясь палить по жизни и всяким инстанциям в надежде скорой их капитуляции.
Колымеева догадывалась о тактических вылазках соседа, но спросила только:
– Всё ж таки не хошь жить с ними под одной крышей?
Ответа не расслышала, потому что вышел армянин и, насвистывая, кивнул горожанке на дверь.
– Станэт спрашивать о привозэ, скажи, что к этому дэла нэ имэишь. Скажи… как договаривались, скажи. За тот привоз, дэскать, отвэчал Панько, а я тут нэ при чём, моё дэло – бухгалтэрия…
– Не извергай пламя, Горыныч! – прожевала горожанка и послала армянину воздушный поцелуй. – Ксиву обнародовать? – спросила, уже озабоченная не меньше его.
– Как договаривались?! – с упором на «как» медленно выговорил армянин, повысив голос.
– Всё, завальцовано.
Он легонько подтолкнул горожанку, а сам отошёл к соседнему кабинету и сделал вид, что к жёлтой двери не имеет отношения. Чебун с уважением посмотрел в его сторону.
– Разменяю квартиру, заведу себе старушо-онку! – мечтательно протянул старик.
– Это ты, пока крепкий, так говоришь. – Старуха показала Чебуну кукишку: – Вот тебе будет, когда сляжешь и назад запросишься! А ты думал как? Сперва отплеваться, а потом…
– Да не отплеваться, Гутя! Только мне ходить за ними, скотьё держать… Много ли мне надо одному?
Чебуну не терпелось выведать причины старухиного визита к нему, но Августина Павловна молчала, а когда он двинул по коридору – крепкий, твёрдый на ногу – с обидой посмотрела ему в кряжистую спину.
Горожанка как закрыла за собой дверь, так и не казала носа. Решимость помалу покидала старуху. Словно угадывая её нетерпение, в очереди тоже заволновались, но открыто возроптать никто не отважился: как-никак не в предбаннике собрались. Переживал и армянин, насвистывал что-то на разудалый манер. И непрерывно, как к вышнему вершителю судеб, текли к нему люди с бумагами, не стучась заходили в кабинет, и старуха побаивалась этих людей, ибо они даже к нему могли войти без стука. «То и смерть: приходит без стука, уносит без звука… – решила старуха, а ручные часики отсчитали три часа. – Посижу ишо немного, хошь с минуты две, и пойду!» Но прошло и пять, и десять минут – не двигалась. Пахло сухой коридорной пылью, люди томились от духоты, и Колымеева платком утёрла лицо…
С расстёгнутым воротом рубахи и с суженными глазами пришёл Сергей, дыша хмелем и дешёвыми сигаретами. С места в карьер стал задирать Марину, которая глядела в окно, медленно, как остывающее железо, тускнеющее, с безлистыми верхушками тополей за ним. Временами казалось, что Марина задремала, положив тонкую аккуратную кисть на гнутую спинку стула. В блеске покренившегося к закату солнца особенно ясно были видны ни одним неверным штрихом не осквернённые, одновременно пленяющие и отталкивающие, удивительные в строгости красоты черты её лица с греческим носом, небольшим ртом с яминкой над верхней губой и синеватыми подкрашенными ресницами. Золотая паутинка тоненькой цепочки с кулоном слепила на лёгком атласе водолазки, когда солнечный луч выхватывал часть коридора и, точно выделяя из толпы, девушку у окна. С приходом Сергея лицо её снова приняло прежний, немножко холодный вид, и этот поворот расстроил тихо наблюдавшую за ней старуху, вдруг неизвестно отчего накрутившую у себя в голове, что Марина и Сергей уйдут с миром.
За время отсутствия Сергея его стул заняла бурятка в шерстяном платке, и Сергей устроился на корточках в ногах у Марины. Посетители, протискиваясь меж двух рядов стульев, косо поглядывали на него. Марина, не обращая на Сергея глаз, негромко произнесла, уверенная в его послушании:
– Уже сядь куда-нибудь! Или… не трогай мою руку!.. Отойди…
– А что мне будет, если не отойду?!
Сергей невозмутимо продолжал сидеть на проходе, пытаясь взять руку Марины, лежавшую у неё на коленях. Его пальцы призывно касались её запястья, а небольшой рот девушки нервно приоткрывался, обнажая кончики блестевших от тонкой слюны зубов.
– Я сейчас закурю! – с вызовом сказал Сергей и хмуро оглянулся, потому что его сбоку подтиснул маленький улыбающийся старичок с гладко зачёсанными назад волосами.
– Прошу прощения, молодой человек! – обходя Сергея, улыбнулся старичок и похлопал Сергея по плечу.
Марина без интереса проследила за старичком, и только когда он вошёл в кабинет, процедила сквозь зубы:
– Давай устрой тут что-нибудь… Папаша родной! Наклюкался уже…
– При чём здесь «папаша»? – Он отпустил руку Марины и, откинув голову, старательно-холодно посмотрел на девушку; на горле у него заходил кадык. – Нет, при чём здесь мой отец, а?!
– Бэ!
– Какие ещё буквы знаешь?
– Пошёл ты! – одёргивая запутавшуюся кулоном в волосах цепочку, с раздражением – кулон никак не выпутывался – прошипела Марина и бессильно опустила руки. – Зацепилась – помоги! Или ты не видишь?!
Она позволительно нагнула голову, а сама с довольной, но плохо скрываемой улыбкой отвернулась. Сергей осторожно взял в руку мягкую светлую прядь с запутавшимся серебряным Стрельцом. Иногда, в ответ на его неосторожные действия, Марина морщилась и вполоборота бросала на него небрежный, к его неспособности быть полезным привыкший взгляд. Сбоку за ними наблюдала толстая бурятка… Сергей выпутал кулон, оправил цепочку, поспешно наклонился, задышав рядом с девичьим ухом, и, торопливо оттянув ворот её водолазки, с хмельной жадностью поцеловал в шею. Марина, смутившись, оттолкнула его. Бурятка недовольно отвернулась.
– Я тебя тоже никогда не любил! – неожиданно соврал Сергей. – Никогда не лю-бил!
– Мне фиолетово…
Сергей настроился сказать что-то ещё, но явился его новый знакомый и стал подавать ему тайные знаки следовать за ним. Внезапно мужичок углядел толстую бурятку, пялившую на него жгучие глаза. Он чрезмерно удивился её присутствию в своей жизни и тут же повернул пятки.
– Куда, пьянь голопупая! Назад! – Бурятка потолкалась между стульями, дыша потом и здоровьем. Её место занял лобастый мужчина в кожаной куртке.
С виду двужильная, бурятка приволакивала правую ногу, налегая на левую как на единственную опору в жизни. Замерший в ожидании скучный мужик обречённо наблюдал, как бурятка тяжело отдыхивалась.
– Ты это, давай без шума! – предупредил мужик, томясь общим вниманием.
– Щас я тебе… пошумлю! Я тебе… пошу… пошумлю щас! – Бурятка, указав рукой на жёлтую дверь, зловеще добавила: – Я знаю, где пошуметь! Ты у меня допрыгался, дружок! Пьянь несчастная, тварь… Говори, куда бензопилку спрятал?!
– Не брра-ал я её!
– Не ври, тварь! Участковый приехал, мы везде обыскались, а её нет!
– Сама-то глаза раскрой! Ещё сволочится… – Мужик круто развернулся на месте, но уйти не решился. – За дровяник я её поставил, в крапиву!
– Тва-арь! – Бурятка внезапно заохала, придерживаясь за стену. – Нога, нога!
– От это врёт! – восхищённо выдохнул мужик.
Марина молча поднялась. Уже сидя, бурятка завернула до колена грубую юбку и выставила вперёд правую ногу, на голени забинтованную.
– Вот, люди добрые! Посмотрите! – с сожалением глядя на бинт, заголосила бурятка. – Вот он, зятюшка-то мой! Чуть ногу не оттяпал, сволочь! Завёл бензопилку с пьяных шар и пошёл гонять нас с дочей посреди рабочего дня!
– Да где «рабочего»?! Ты тут не сочиняй! Вечером пришёл, главно, после работы…
– Это у тебя, пьянь несчастная, нерабочий, а у меня от зари до зари рабочий! – На горле у бурятки напряглись синие крупные жилы. – Живёшь на всё готовое, дак конечно! Чтобы хоть раз флягу воды привезти с колонки!
– А то я не возил ни разу?!
– Забыли уж, когда и было! Тварь, дармоед! Чуть не перереза-ал!
– Сама же бросилась! Я-то не хотел!
– Да-а! «Не хотел»! Не хотел – не бегал бы с ей за нами! Вон как цапнул по ноге…
– Дак в ней столько тысяч оборотов! Что ты хочешь?!
– Я хочу, чтоб у нас в доме мир и порядок был! Для того я дочу рожала, чтоб она на тебя, пьянчугу, спину гнула?! А ты ведь и ей, и мне спокою не даёшь… Не напьётся, дак обязательно грех наведёт!
Последнее было сказано с оглядом на присутствующих, которых бурятка словно бы подписывала на свидетельствование против зятя.
Мужик долго крепился, стискивая губы, приноравливался, чем бы урезать тёщу, и наконец выдал с намерением окончить этот разговор в свою пользу:
– Да от тебя, квашня, кусок отрежь – не убу-у-дет! По новой скатать, две спички вместо ног воткнуть – пуще прежнего побежишь!
– Кто – я квашня?! – справив юбку, бурятка воинственно поднялась.
– Ну-ну, уймись, мамаша! – поморщился армянин.
– Какая я тебе мамаша? Или ты – тоже?! – Бурятка стукнула ребром ладони по кадыку, стараясь угадать, есть ли меж армянином и её зятем тайный сговор. – Из этих, из алкашей ненапивных?!
Удивление Колымеевой, почему никто не выйдет и не одёрнет спорщиков, было недолгим. В разгар потасовки армянин куда-то ушёл – явился полный, задохнувшийся от бега охранник. Он сцапал скучного мужика. Мужик упирался, придерживая оттянутый карман. Сергей было шагнул ему на выручку, однако Марина схватила его за рукав – и он покорно сдался.
Из соседнего кабинета на шум выскочил приземистый человек в блескуче начищенных ботинках и в чёрном, с белыми крапинками снега, костюме.
– Да вот, Олег Николаевич, – оправдывался охранник, как нашкодившего школьника, держа мужика за локоть. – Отлучился на минутку, а он и пройди. Мне мужчина сказал один…
– Надо быть бдительней! – назидательно сказал Олег Николаевич и недовольно оглядел собравшихся. – Вы ко мне?
– Да нет, мы вот к Петру Ивановичу… – быстро сказала за всех старухина соседка.
Охранник увёл мужика, человек из кабинета ушёл – и снова стало скучно. Молодые шелестели бумагами, и Марина настоятельно разъясняла Сергею что-то, отчего тот отрешённо клонил голову и бледнел. Бурятка потолкалась да тоже направилась к выходу. Раиса, женщина с дерматиновой сумочкой, прикорнула, положив голову на плечо мужчины в кожанке, а сумочку подобрав обеими руками к животу, как, должно быть, прижимала сумочку с выручкой, – Раиса работала в междугороднем автобусе контролёром. Мужчина в кожанке, задумавшись, неосторожно повёл плечом, и Раиса проснулась, спросонья огляделась, соображая, где она есть. Наконец она увидела старуху и улыбнулась.
– Не выходила она ещё?
– Не-ка, – качнула головой старуха. – Как запропала. Этот толстомясый всю дорогу крутится рядом – дак чё?
– Армян-то?
– Ага-ага!
– Стырил, наверно, что-нибудь…
Наконец выскочила с пунцовыми щеками и размазанной под глазами тушью горожанка и тут же угодила в руки армянину. На его нетерпенье она утвердительно повела веками, и армянин, принимая из сумочки разный дамский бутор, оглянулся, словно бы опасаясь, что его радость будет превратно истолкована. Горожанка всё-таки отыскала зеркальце и продолговатый тюбик, намалевалась в сторонке, скептически рассматривая своё лицо в отражающем квадратике, и они с армянином ушли.
Марина задрожавшими пальцами запихала бумаги обратно в сумочку, прежде чем постучала в жёлтую дверь.
– Иди, парень. Может, ничё ишо, уладится, – подсказала Колымеева. – Проспишься – в дело сгодишься…
Кажется, Сергей только сейчас углядел старушонку напротив.
– Молодёжь, – вздохнула Раиса, когда за молодыми закрылась дверь. – Нам бы их слёзы…
История, которую она рассказала старухе, вздыбила в Августине Павловне долгую материнскую боль, так что другие боли отшатнулись прочь и уже не изнуряли, а, как мелкие довески к огромной ране, лишь побаливали.
– Я пирожки стряпала в тот день… «Пирожки, говорит, постряпай мне, ма-ма!..» – Раиса утёрла платком редкие слёзы, и сердце старухи разжиженно сжалось, как мокрый снежок в кулаке. – А Лёшка…
– Алёша?!
– Лё-ёшка-а! – как последнюю нить, связующую её с погибшим сыном, протянула дорогое имя Раиса. – Он с ребятами на стадион побежал, они там в футбол по вечерам играли. Стадион недалеко от нашего дома… Вот прибегает: «Мама, настряпала пирожков?» «Стряпаю», – говорю. «Нисколь пока нету?» – «Почему? Штук десять найдётся». – «Я их ребятам отнесу». (Ребятам сказал, что мама пирожки стряпает). Ну, неси… Через некоторое время опять прибегает, а я уж отстряпалась. «Футболку, – говорит, – дай мне чистую, ма-ма!..» – «На, сынок, возьми!» Дала чистую футболку, а он одел её и такой красивый передо мной стоит! – «Дашу сегодня провожать пойду. Даша мне разрешила её провожать…» И радостный тоже. «Даша, Даша» – видно, что нравится имя повторять. Ну, убежал. Я поплакала – сын вырос уже, а и оглянуться не успела. А тут он опять прибегает: «Мама, я ещё немного поиграю в футбол». – «Да играй, ради бога! Почему спрашиваешь-то?» – «А ты, может, ругаться будешь?» – «Я почему ругаться-то буду?» Пожал плечами, а потом подошёл да поцеловал меня в верхнюю губу. И так мне нехорошо стало на сердце! Он, вообще-то, всегда ласковый был – мой Лёшка, а тут как чуяла…
Раиса щёлкнула замочком сумки, когда захватило дыхание. Старуха не торопила её, только тяжело выдохнула горячий воздух, душевным шумом этим словно бы вытягивая на себя замершее в женщине ненастье с ветром, громом и ливнем. И, как будто повинуясь ей, останавливаясь перед каждым словом, точно перед ямой с холодной водой, стала досказывать Раиса, но Августина Павловна уже не слушала.
Раиса убрала платок – слёзы уже не капали. И это старухе было знакомо – кричать сухим горлом.
– Убежал опять… Я парники поливала, а тут Ванька Федотов, наш сосед: «Бежите, тётя Рая, на стадион, там вашего Лёшку штангой убило!» – «Какой штангой?!» – а сама бегу за ним… Железные ворота упали на него – он во вратарях всё время стоял, на Яшина хотел походить…
– Сами собой упали, что ли? А то я не пойму.
– Сами упали, как мне мальчишки сказали! Новые ворота были, к первому сентябрю поставили. Это потом выяснилось, что те рабочие, которые их устанавливали, всего-навсего на сорок сантиметров ямки вырыли. Следователь приезжал, измерил линеечкой… Сорок сантиметров! А ворота железные, попробуй устоять! Их, видимо, ещё подраскачали ребятишки, вот стояли-стояли да упали. А Лёшка и окажись рядом. Вот это как? Несчастный случай?
– И не знаю, что тебе и сказать, Рая! – думая обо всей жизни разом, сказала старуха. – Неужто засудишь этих рабочих липовых?
– Но и молчать?!
– Это так – да…
…К четырём из кабинета вышли, бледные, Марина с Сергеем.
– В понедельник. Не забудь! – говорила девушка и что-то долго, как и горожанка, искала в сумочке, но так, как будто не найти нужно было, а искать.
Сергей потерянно стоял за её спиной, глухим голосом переспрашивал иногда, но тоже – не ответа ожидал, а словно отыскивал последнюю надежду.
– За тобой зайти?
– Ну, зайди! Если меня дома не будет… я могу задержаться… у друга! Я ключик тебе на вахте оставлю…
А потом они ушли, и она по привычке позволила ему нести свою сумочку.
После неудачливых молодожёнов подошла очередь Раисы, которая поспешно стёрла помаду мокрым от слёз платком.
– Ничего, Рая, горше этого горя не будет в твоей жизни! – напомнила Августина Павловна, когда Раиса уже вошла в кабинет.
Оконный проём налился вечерней серостью. Старуха закрыла ладошками глаза, давая им отдых. Приходили, подсаживались рядом другие люди, но она уже не могла и не хотела смотреть ни на кого.
– Вы по какому делу будете, товарищ? – о чём-то мучительно соображая, спросила старуха у мужчины в кожанке. – На сколько хотя бы минут планируете к нему?
Человек в кожанке прокашлялся.
– Да минут на тридцать потесню, наверно…
– Подходяще для решения вопросов. А по какому всё ж таки делу хочете: по личному либо как? Ничего, что я всё с расспросами?
– Да нет! Тут, между прочим, и вас касается…
– Это как?
– Ну, как? – развёл руками, наглядно показывая старухе размер постигшего его бедствия. – Мать у меня, семьдесят лет…
– Моложе меня…
– …приехали к ней краеведы…
– Ага, собирают ездют. Были у нас тем летом…
– Собрали уж! Пока старуха в амбар за старыми вещами пошла, они образки сняли…
– Господи!..
– …и уехали с концами. Каково старухе?
– Да ты что! Подумай-ка! Ну дак и чё?
– Ну, приехал я с рейса, рубашку поменял и побежал к участковому милиционеру. Тот смеётся: у нас, говорит, коров со двора уводят, а ты с какими-то иконками… Вот хочу уяснить для себя кое-что.
– Это не спускать надо! Они, сволочи, жизни настоящей не видали, дак пусть спробуют где следовает…
Та мысль, которую всё это время старуха старательно объясняла сама себе, то принимая её, какая она есть, то сызнова ставя под сомнение, всё-таки уложилась в её голове в твёрдое, без огляда на старое, решение, и, не дожидаясь Раисы, старуха сообщила мужчине в кожанке своё место в очереди, а сама подалась к выходу.
И снова дворник, ускоряя кремацию, ворошил в бочке железным прутом, а небо цвета засвеченной фотоплёнки ломалось над крышами, и подувал ветер, но старуха не укрывалась от него, и прядки волос торчали из-под платка, как маленький седой дым. Здесь, в четырёх стенах мира, вернувшееся после разговора с Раисой эхо отозвалось звонче, в четыре дали света, как в четыре коридора, зовя утробным голосом земли. Старуха перекрестилась, но пошла в ту сторону, откуда слабо загрохотало. Вскоре раздалось совсем близко, забренчало из-за угла, направо, ближе… Чумазая пацанва с криками и свистом выкатила на тракт пустую бочку – а её, старухи, беду из души не выкатишь, как дырявую бочку из ограды… Язвенного вида библиотекарша, вещая об окончании ещё одного ненужного дня, замкнула двери на тяжёлый замок, доставшийся ей вместе с книгами, открывшими человеческую душу и обесценившими её, ныне всем ветрам и снегам доступную. Домой старухе не хотелось, и она в обход Колымеева, в обход своих грустных дум направилась к Сане. Поспела в аккурат: горстка старух жалась в летней кухне к накрытому столу. Праздновали Санин приезд – Саня вернулась из областной больницы, где капитально подверглась ремонту. Старуха вынула из сумочки купленную по дороге чекушку и поставила на стол – гвоздь вбила во что-то крайне ей неприятное и ненавистное. Первые две рюмки выпила не закусывая. С третьей стала забывать про неудачное, ничем не завершившееся дело. Пригубили ещё. Теперь и армянин с горожанкой, и молодожёны, и Раиса, и скучный мужик с буряткой, и человек в кожанке, и даже Колымеев виделись, словно во сне…
До сумерек Палыч ждал старуху у ворот. Угля было наношено в ограду достаточно, что означало вёдер тридцать – сорок, а ссыпанная куча нисколько не убыла. Он в одиночестве пообедал холодным жирным супом, макая в миску хлебный ломоть, пошвыркал пустой чай, засветив электричество в кухне и зале, чтобы не было так чуждо и тоскливо. Чебун, часом ранее припылив откуда-то с картонной папкой под мышкой, то и дело выходил за ворота – то высыпать на дорогу золу, а то размести новый тротуар от мокрых листьев, которые могли дать доскам гниение.
– Всё у вас не как у людей! – всё-таки не утерпел Чебун. – Моя живая была, чтобы там не спросясь ушла – и ни-ни! Что ты?! Думать забудь!
Колымееву словно наплевали в глаза. «Сколько же юродства в человеке!» От этого пробуждения стало не по себе, точно старик подсмотрел за Чебуном что-то нехорошее.
– Сказала, главно, в аптеку схожу… – придумал Палыч. – С другой стороны, и курицу в огород пусти, она без догляда к чёрту на болото ускрестись может, а баба же – она и есь…
Чебун громко сплюнул и плевок тоже растёр метлой.
– Во – сравнение! Баба, говоришь, хуже курицы, а то какие у тебя мозги тогда, если куриные ходы усмотреть не можешь?!
Так и не сказав ничего путного, Чебун ушёл к себе. Просунув руку сквозь выпиленное в воротах окошечко, спешно закрыл туго подавшуюся верчению заложку.
«Всю жизнь кого-то жду! То смерть, а то, опять же, старуху… Тут которая первой придёт…» – догадывался старик, рассеянно кивая на приветствия редких прохожих.
Темнело в октябре быстро, и вот уже Алдар выплеснул из помойного ведра, этим действом завершая трудный день. Перевернув ведро, он покурил со стариком на брусе, блестевшем свежим распилом. Брус он прикупил не так давно, сложил у ворот на будущее строительство. На угольную глыбу, чёрно мерцавшую, он даже не глядел.
– Под горой гараж думаю строить, – принимая из рук старика спичечный коробок, сказал Алдар. – Но это, жив-здоров буду, на тот год…
– Дак какое тебе нездоровье, сосед? – не понял старик. – Какие твои годы?
– Не скажи, дядя Володя! Так живёшь, а так… Не рассказывал я тебе, как батя-то умер? Тоже – ногу отрезали. Протянул с леченьем – и оттяпали… Лежал в постели, всё у нас планы были – протез купить. Однажды сахар понизился в крови, мама зво́нит: прибеги, с папой плохо. Я пришёл, а он меня не узнал сначала. Мечется на постели, пробует встать… Потом говорит: «Обними меня!» Я обнял. Он мне на ухо: «У тебя же есть ружьё?» «Дак есть», – говорю. – «Стрельни в меня!» Я говорю: «Ты что, папа?! Сейчас „скорая“ придёт…» Пришла «скорая», увезли его – ещё в машине два кубика сахара поставили. Батя стал в себя приходить, спрашивает: «Я потерял сознание?» По очереди дежурили возле него…
Соседняя улица затонула в темноте, из сумеречной глубины жёлто светили квадраты окон. Ропотливо шумели вершины тополей. Поморгав фарами, прокатил по тракту пустой автобус.
– Брат Родион дежурил, когда отца перевели в реанимационное отделение… – Алдар смял окурок, подумал и отбросил от забора. – Зво́нит: так и так. Я пришёл утром, стал дежурить. Рядом с отцом лежала женщина лет сорока – сорока пяти. Я смотрю на «телевизор» – скачет полоска, потом ровная линия пошла. Медсестра мне говорит, чтобы вышел. Я вышел в коридор, сходил пообедал, прихожу, а женщина уже накрыта простынёй… Назавтра обратно Родя дежурил. Мы вместе навестили отца, и я ушёл на работу. Под вечер брат зво́нит… Ну, прибежал в больницу, потом Таня пришла. Троём вышли из больницы, смотрим, мама идёт с сумочкой: отцу, ну, поесть принесла. Как сказать? Я говорю: «Мама, папа умер…» Заплакала…
Потянуло от реки прохладой. Ёжился Алдар в лёгенькой рубашке; Тамара покричала его с крыльца.
– Да что говорить? – неохотно поднялся Алдар. – У меня, дядя Володя, жизнь как один день прошла. До двадцати пяти не чувствовал времени, а после годы – вихрем, вихрем! Вот уже сорок четыре… А будто вчера было!
– Смола! – напомнил старик. – Добрые брюки-то…
– Это рабочие, – рассеянно отозвался бурят. – Сорок четыре… Да что там, через месяц сорок пять! Не дочка бы, я бы… У меня же дружок в Томске, на машинном заводе работает! Сколько раз звал к себе… Ладно, пойду с Иришкой уроки делать!
– Давай, сосед… – Старик пождал-пождал да поплёлся к Сане – больше не у кого старухе засидеться.
Саня двор в двор жила с Чебуном. В окошке летней кухни горел свет. Старик отворил калитку, но на крючок не закрыл, чтобы в случае неудачи на скорую ногу вон. Опять же, собаки у Сани не было… Колымеев заглянул в небольшое окошко: накрытый стол, пять-шесть старух, Августина вполоборота к окну, по обыкновению, отставив от стола табуретку. Больше ничего выведать не удалось. Старая, сморщенная бурятка сунулась к наличнику за спичками, и Палыч отпрянул от окошка. Он ожидал, что сейчас Августина выбежит на крыльцо, но, слава богу, бурятка за тюлевой сеткой ничего не заметила. Однако едва нацелился без стука ввалиться в кухню и устроить в бабьем лагере переполох, как дверь отворилась. Палыч как стоял, так и сел у завалинки, боясь кашлянуть или треснуть щепкой. В темноту, на ходу задирая белый подол, шмыгнула старуха Акиньшина, следом бурятка. Эта посеменила по-куриному в его сторону…
«До чего противно!» – старик на карачках полез к забору, коря себя за позорное мальчишество, ещё незнамо чем способное обернуться.
Долго старухи не уходили, Палыч уж ноги отсидел, пережидая напасть… Ещё не легче! Из чебуновской ограды заворчала, а потом во весь голос залаяла собака, должно быть, увидев его сквозь штакетник. Над крыльцом вспыхнула лампочка, стукнула дверь – и на крыльцо с фонариком в руках выбежал в расстёгнутой на груди байковой рубахе сам Чебун с жирным, лоснящимся от горячего обильного ужина лицом.
– Джек! Джек! Чего ты, сучий потрох, разгавкался?!
Чебун нащупал рядом с крыльцом ломик и двинул к стайкам, каждые два-три шага гася фонарик и мнительно прислушиваясь. Собака у Чебуна сидела на цепи, конец которой был примкнут к толстой проволоке, протянутой по земле от ворот к стайкам. Бдительно свернув баранкой рыжий хвост, Джек бежал рядом с хозяином, скользя цепью по проволоке, но вдруг остановился и заворчал. Вкрадчиво ступая, Чебун поспел к забору в том месте, где совал в штакетник свой любопытный нос проклятый кобель, и побрызгал фонариком в Санину ограду. Жёлтое пятно промелькнуло рядом с ногой Колымеева. «Всё!» – ужаснулся Палыч и поклонил беспутную голову…
Зашумели подолами старухи, как призраки в ночи, и Чебун поспешно задул фонарик, но от праведного гнева не скрылся.
– Чтоб ты, прорва! Подсматриватель лупоглазый! – хрипло закричала Акиньшина, а там и бурятка пошла склонять во всё горло.
На крики выбежали другие старухи.
– Что такое, Люба?! Галя?!
Заскакивая на крыльцо, бурятка отписала по чебуновскому адресу:
– Вон он, изврашшенец, напугал!
– Кто это?! – раздался неожиданно сильный голос самой Косой, наперёд всех вылезшей на защиту родимых рубежей в случае внешней угрозы.
– Да Чебун! – уже весело загомонила Акиньшина. – Только мы, девки, пристроились, а он тут как тут со своим поганым фонариком!
– Слышу, ступает, как кот по паласу… – вспомнила бурятка.
Старухи заплевались, кто гневно, а кто и со смешком. И Чебун выдался:
– Да кто за вами подсматривал?! Было бы, считаю, на что смотреть…
– А то не смотре-ел! А то мы не знаем, кто смотрел за нами?!
– Седой уж, а всё кого-то вынюхивашь её!
– Собака залаяла, я и пошёл проверить! – защищался Чебун, но старухи не сдавались. Они узрели его сгорбленный силуэт у забора, поволокли живее:
– Вот с кобелём и смотрели в четыре глаза! Известно, одна пара… Верно, девки?!
– Дак так и есь! Чё, госьподи?
Гомоня, старухи уползли обратно в кухню, а посрамлённый Чебун потянул кобеля за собой, долго наматывал цепь за крюк возле бани, но не выдержал и саданул кобеля сапогом. Джек остро завизжал и забренчал железом, уползая в будку и уже оттуда щеря на хозяина белые клыки.
– Чтоб ты, пропасть! – шарахнулся от будки Чебун. – Вот пожрёшь ты у меня завтра! Я тебе устрою разгрузочный день!
На небе уже мигали первые звёзды, Колымеев выбрался из укрытия. После позорного сидения под забором улепётывать бы домой, пока старух снова не понесло во двор, но за окошком помимо его жизни шло своё, отдельное представление, укравшее у него старуху. Несколько пьяных, по-старушечьи хриплых голосов дребезжали за стенкой:
В самодельном хоре зазвучали першинки знакомого напева, и Колымеев рванул дверную скобку. Замолчали с раскрытыми ртами. Старуху Акиньшину и бурятку с изморщиненным лицом он узнал сразу. По правую руку от бурятки – сердечница Обозова, в столовой работала. Слева от Акиньшиной – широкая в кости, как мужик, и чёрная молодая старуха, мать его однопалаточника, который задушился нынешней осенью. За дальним концом стола, рядом с хозяйкой, – две незнакомые старухи. Обе крупные, но одна с крашеными недлинными волосами, на концах скрученными вроде стружки, а другая в красной шерстяной кофте, поверх которой – нарочито вытаращенный «виноград» дешёвых бус. С одного боку скрытая костистой старухой, а с другой Акиньшиной, Августина Павловна наперёд услышала голос Колымеева. Ярко-малиновые пятна на её щеках ещё больше заалели.
– С чем пожаловали, молодой человек? – опомнилась бурятка, поворотясь на шарнирный скрип.
Запереглядывались, зашептались, отставили ложки-вилки. Саня, смикитив «международную ситуацию», бросила на подругу упреждающий взгляд.
– По обмену опытом, можно сказать, прибыл к вам, – объяснил Колымеев.
– Это же откуда закатился, милок? – поинтересовалась старуха с «виноградом» на шее.
– А из соседней ограды!
– Не от Чебуновских? – насторожилась Акиньшина. – А то у нас тут был один… ин-ци-дент!
С крайнего от Акиньшиной угла гоготнули.
– Немножко по другой линии направлен! По общему, так сказать, числу голосов… – Он осёкся, как на штырь, напоровшись на старухин пристальный взгляд.
– Это Гутин Володя! – сказала Саня для двух незнакомых старух. – Садись, Володя, гостем будешь…
– «Присаживайся» надо говорить! – назидательно подняла палец крашеная старуха и цокнула языком.
– Ну дак чё? Присаживайся, раз у вас так в городе принято, сеструха… – Саня простодушно развела руками: дескать, какой спрос с дуры колхозной? – Ты никак выпьешь, Володя?
– Выпью – чё ж не выпить? Поднесёте, дак… А то у меня горе: одну бабушку до калитки провожал, дак она даже поцеломкать себя в щёчку не дала! А что я, рыжий, что не могу после такого дела выпить?!
Старик обжался между Саней и её нижнеудинской сеструхой Альбиной, ему поднесли, а Саня подвинула тарелку с толчёнкой и котлетами. Палыч ковырнул одну вилкой, жеванул деликатно.
– Чё ж замолчали? Вон как пели. Я, можно сказать, на пение и завернул…
– Дак во-он оно чё! – огорчилась костистая старуха. – А я думала – на нас посмотреть… Слышите, девки: мы ему и на дух, оказывается!
– Чё поделашь с им, раз нюхалка сбилась, не в ту степь ведёт хозяина…
– Это… тебе, Володя, к Чебуну-самому надо на курсы поступить! Вот, я тебе скажу, мастер на такие дела…
– Постыдились бы Бога, пустомели!
– А чего стыдиться, сестра? Дело-то такое. Мы, когда с подругами собираемся… Мы в основном в Парке культуры и отдыха собираемся, имени Алексея Максимовича Горького! – словно красивым забором свою халупу обнесла, значительно добавила Альбина. – Так тоже, не без этого…
– Культу-урные! – обиделась Обозова. – На три буквы послать некого…
– Почему некого?! – не разделила такую позицию Альбина. – Показывайте, куда надо, я первая побегу!
Сошлись республики за столом! Смех, веселье, гомон. Кто салатца в блюдце, кто шуточку похабную в ухо, а кто и пьяные губы в щетину старика норовит.
Палыч не особится – со всеми на паях шуткует да обносит по рюмкам. Только старуха его чернее атомной войны, поглядывает косо да барабанит пальчиками по столу. Ну да это ничего, пальчики-то её, а полировка Санина!
Саня тоже прикусила язык, побаивается шибко башковитой родственницы, приехавшей на гостевье до Покрова, – на праздник Саня колет борова, а уж сеструха, спасибо ей, запродаст мясцо в город… И Обозова сторожится бабьих вольностей, но тут известно – сердечница. Однако старик не обделял и Обозову с Саней. Гулять дак гулять, а любить дак… конечно, кроме старухи некого!
Вот и Обозова с Саней стали подхихикивать для настроения: по-белорусски – тоненько и хитро – Саня, а полная Обозова по-украински – гарно, с отдышкой.
Незаметно исчезла из-за стола Обозова, а приволоклась с самогонкой. На четыре пальца в бутылке, но – первач. Плеснули на печку ради культурного опыта, чиркнули спичкой. Синеньким засветилось! Аж Саня подорвалась из-за стола – спасать от огня имущество.
– Абсент так и пьют! – зевнула Санина сеструха, как выяснилось – бывший снабженец, пьяней пьяного нынче наклюкавшийся на празднике жизни.
Бурятка, будто и не пившая со всеми, трезвым оком окатила Альбину.
– Как это – с огнём? Что за холера?!
– А напиток такой спиртной. Поджигай и пей!
– А ну-ка? Где рюмашка?! – заорала костистая старуха. – Щас мы устроим испиримент!
Тут уж Саня не на шутку воспротивилась, пряча спички и полотенцем сшибая пляшущие языки:
– Бабы, да вы чё?! Спалить меня надумали?!
Эх, только Палыч подышал для блезиру в рюмочку, только подцепил на вилку огурчик, как кто-то требовательный подёрнул его из-за стола. На улице малость охолонул и сообразил, кто этот нехристь…
Не прощаясь ушла старуха, дверью саданув. Следом покандыбал – поддатенький.
Войдя в дом, старуха первым делом вырубила в зале даром горевший свет, подцепила сумочку на крючок. «И сумочку не забыла!» – в укор ей подумал Колымеев. Он примостился в прихожке на лавочке и похихикивал.
– Сволочь ты, Колымеев! Совсем никудышный человек! Понял?
– Ага, понял! – сердечно поддакнул Палыч. – Он и есть, Гутя! Одна ты хорошая, а другие – тьфу, сморчки против тебя…
С раздражением загремел в кухне чайник. Но будто выговорились разом, как тот спирт на печке, – погорели и потухли.
– А не нравится – собирай манатки и ка-атись на че-тыре сто-ро-ны! – Старуха тянула холодный чай. – Чебун – да, голова – мужик. И в ограде, и дома всего-всего! За чё ни возьмётся – всё в его руках прёт!
Из глаз неудержимо потекло. Ухватившись за дверной наличник, старик медленно поднялся и вошёл в кухню.
– Гадь-дю-юка! – заскрипел зубами, как будто хотел стереть их до корней, а в лицо ему полетела чайная ошара.
И сама старуха, как коршун, бросилась на него с растрёпанными волосами… Побрякав дверцами горки, звала вскоре:
– Иди, Колымеев, мировую делать!
– Овёс к коню не ходит! – Палыч сплюнул красным на железный лист возле печки: верхняя губа расползлась до крови.
На снег третий день ломало ноги у старухи. В глухом молчании свернули с Колымеевым кочаны капусты, боясь невзначай соприкоснуться руками, да сносили на веранду: старик переваливал тяжёлую клажу через плечо, а старуха поддерживала мешки снизу. После драки Колымеевы жили в душевной отстранённости. Они вместе ели за низеньким столом при включённом радиоприёмнике, которому вменялось поддерживать жизнь в доме непрерывным рокотанием, вместе ходили в чебуновскую баню, и старик стегал старуху веником, случалось, даже перекидывались двумя-тремя словами:
– Ты двери, Володя, закрыл?
– Закрыл, Гутя.
– Ну, тогда ничего…
Но всё это делалось по вынужденности существования под одной крышей. Сиротливо оставленные на грядках капустные листы осклизли на приморозе, Августина Павловна собрала их в ведро и снесла под гору, отвалив упоровские доски. Капустный лыч за здорово живёшь стрескал бы боровок, но она ни словом не попрекнула старика. Капусту до снега решили не солить – стояла в сенцах в двух бугристых мешках. Не раз и не два пыталась Августина Павловна совершить примирение, больше Колымеева находя себя виноватой, но старик воротился от одного её слова.
О своём сидении у жёлтой двери она не заикалась, словно решив крайне важную для себя и Колымеева задачу…
Каждый по-разному осиливал размолвку. Старик донашивал от дороги уголь и завалил им курятник, так что задняя стенка выпукла в огород Упоровых, но Палыч подпёр её помочами. Самовольное проникновение на чужую территорию он позволил себе, считая, что после разговора на брусе между ним и Алдаром тоже воздвигнуты душевные помочи. Однако тем же вечером бурят выбил и перекинул подпорки в колымеевский огород. За ночь стенка соскользнула с гвоздей верхней поперечины, образовав щель… Надёжно укрепив поперечины, Палыч из упоровского огорода в свой через низенький забор отчерпал развалившийся уголь. Старуха появлялась в огороде – то вынести помойное ведро, то задать корм поросёнку, и видела, как убивается старик, но лишь вздыхала украдкой. По-скорому, шито-крыто от упоровских глаз, покончил Колымеев с углём, и это была самая трудная победа со времён починки подвала.
Огород для весеннего задержания воды он уже вскопал, так что после угольных дел и вовсе нечем стало утомиться. Он собирал в ведро морковинки, вымытые прошедшим дождём, и варил их поросёнку вместе с мелкой картошкой; снял (хотя обычно этого не делал) с парников плёнку, потому что за лето она покрывалась пылью и плохо пропускала солнце, в котором на ранних порах так нуждается рассада; выдернул гвозди из реек… Опять же, с осени подгадал, не дожидаясь весны. Всё-то он торопил себя, стараясь прожить в счёт будущего пайка, который ещё могли и замылить от него, и прямил гвоздики на чурочке, раскладывая их в отдельные баночки. Но и это занятие быстро прикончил…
Дни их совместной жизни гнили, как солома под дождём. Старуха подразумевала под ссорой непоправимую поруху в доме, как если бы стропила прогнулись или печь перед самыми холодами провалилась. Печь и стропила можно было починить, а как наладить обжитую за тридцать лет, за один вечер разбитую душевную кладку? Спала она теперь в зале, а дни чаще всего проводила у Сани, которая куковала одна в большой трёхкомнатной квартире и от скуки вызванивала подругу к себе. Всё лето Саня моталась по больницам, у всех главных лекарей прошла обследование и всё таила в душе надежду на лучший исход, однако не дал Господь: таки признали туберкулёз, но закрытой формы. Это уж – Саня понимала – всё равно, закрытая или нет: как бы шагаешь по зыбкой доске, перекинутой над пропастью… О том и горевала, разом осунувшаяся и к худшей доле настроенная. Сеструха Альбина, нагрузив дармовой свинины, после Покрова укатила домой и звонка не подавала. За разговором да пересудом иной раз, не без этого, и чекушка появлялась на столе, однако Августина Павловна пропускала рюмочку и опрокидывала посудинку кверху донышком. Остатки допивала Саня и почти сразу хмелела. Врождённое косоглазие становилось заметнее, и белорусский голосок звучал тоньше, а на глаза, затягиваемые бельмами цвета скисшей простокваши, наворачивались слёзы. Хуже нет трезвому слушать пьяного, и старуха, затворяя за собой калитку, зарекалась приходить к Сане. Но наутро снова шла. И опять на весь день. По пути к Сане брала в магазине конфеты и несладкое печенье к чаю. И снова сидели за разговором. За одной из таких неторопливых бесед, полных невосполнимых вздохов и слёз, Саня вдруг кинулась описывать выгоды своего одинокого существования, да так витиевато и хитро, что не сразу сообразила Августина Павловна, куда клонит подруга. А когда поняла, так ахнула: жить с ней, бросив старика, сомускает! Вот уже второй день старуха не казала носа в Саниной хате…
Но и дома сидеть – что на шильях. Это в радости время летит незаметно, а в горе тихо тянется день. Легче с дальнего огорода мешки с картошкой перетаскать, чем ворочать в душе воспоминания. Другого занятья не было, кроме как смотреть по телевизору примелькавшиеся постановки. Но вот уже и телевизор опротивел до того, что старуха, просыпаясь, глядела на него, как на гроб. Мутнеющие год от года черно-белые фотографии на трельяже сквозь серую пыль глядели где весёлыми, где задумчивыми лицами, а в горке потрёпанный журнал хранил погребальные карточки. Злили косые взгляды Колымеева, которыми он, предполагая в горке спрятанную Августиной Павловной початую чекушку, всякий раз одарял её, раскоряченную на полу перед раскрытыми створками. Знал бы, что за богатство ворошит старуха в затхло пахшем белье, так несладко бы ему стало от своих мыслей! Но старуха и эту маленькую тайну хоронила в себе. От того-то и вздыхала, убирая журнал в горку, а потом караулила Колымеева в окно – подгадать, когда старик направится на обед, и поставить суп на плиту. Наглядевшись на похоронные фотографии, старуха так растравливала воображение, что стала бояться подходить к окну, как, открывая последнюю страницу свежей районки, страшилась увидеть в некрологах знакомое лицо. Эта боязнь с особой силой наваливалась в темноте и только к свету рассеивалась.
Иногда совсем недужилось в пустой при живом-то старике квартире. Тогда Августина Павловна надевала замшевое осеннее пальто, повязывала выходной платок и гуляла по посёлку. В движении она рассеивала тяжесть души, так что, когда задерживалась с разговорами, казалось, что комок, рассосавшийся в пути, как песок в песочных часах, стекается в её ноги, на свой лад отмеряя отрезок старухиной жизни. Ей полюбилось навещать дальние, в конце посёлка, магазины, в иных из которых она не была месяцами. Она стояла у богатых витрин с огорчением, вспоминая при этом червивые гнилушки войны и хмурясь на обелённые лица продавщиц, а если случалось что-то брать по мелочи, аккуратно просчитывала копейки. Разругавшись в одном, шла в другой, но и там происходило то же, так что старуха стала обходить магазины. В один из дней приезжала из города цирковая группа. Старуха в толпе ребятишек стояла на площади и похохатывала. Больше всего забавляли клоуны. И огонь, как проклятый абсент, о котором вещала Санина сеструха, глотали, и кривыми ножами в себя пыряли, а то умудрились меж двух огромных надувных мячей усесться – ноги врозь – и ну тягать гири. «Должно, куклы тряпичные, а ноги у них на шарнирах», – разоблачила старуха.
Часто она незаметно для себя уходила за лесополосу, куда давно ездила только на автобусе и где жила её старая подружка. Старуха уже и позабыла о ней… Нет, верно, она помнила, но как-то отрешённо. Случайно увидев Карасёву во дворе за развеской белья, очень удивилась. Навестив её впервые за несколько лет, старуха пила у неё дома чай и думала, как это она выпустила Любу из виду, ведь с ней так славно прихлёбывать из блюдец чай с малиновым вареньем. Люба полгода тому схоронила старика, а ныне почти обезножела и только на час-другой выползала под тёплое солнце… Как много потеряла за эти годы Колымеева! А сколько друзей хороших забыто, сколько слов добрых не сказано! И Люба так рада была ей, что тихонько плакала у калитки, просила навещать, сама-то она далеко ходить уже не могла. Старуха тоже всплакнула, обещалась прийти в следующее воскресенье. Ветром несло свёрнутые тополиные листы, похожие на пустые коконы, которые, вылупившись, оставила на память о себе самолюбивая осень, и старуха грелась простотой мира, в буднях потерянного, а в горькие минуты найденного. Вечером долго и хорошо поговорила с Колымеевым, который в тот день тоже (показалось ли старухе, или было на самом деле?) наедине с собой что-то надумал, и спать Августина Павловна ложилась с надеждой. Но в следующий раз придя к Любе, она узнала, что старую, забытую и вот случайно найденную подружку забрали дети в город, а дом с молодой поспешностью продали заезжей семье…
Пришёл с улицы старик, старуха покорно направила ему на стол, а сама остаток дня пролежала на диване, как на битом стекле. Мысли её вращались вокруг постройки угольника, один он остался несокрушённым оплотом самостийности её существования. Вчера Чебун, кажется, основательно постановил в разговоре, что даст необрезную доску. Стало быть, за стройматериалом дело не станет, если, например, затеять постройку. Не стало бы и за рабочими руками: и сам Чебун, да и Борька с Ларкой вызвались помочь, и Тамир бы, конечно, пошёл, а Мадеевы – не задолжали ей? То есть с людьми текучки не было. Доску даст Чебун. Крышу мастерить – на стайке кровельное железо… Что ещё? С какого боку подойти? Была, правда, загвоздка, кренила старухины планы. Ограда на двоих – на стройку спрашивай разрешения Упоровых, – но уж как нелепо держать совет с людьми, которые самочинно устроили в ограде передел! По уму, строить нужно, где есть подъезд для бульдозера… И опять-таки: как славно придуман был старый угольник! Ни таскать издалека, ни мудрствовать с укладкой. Строить за оградой? Но если подвластный ей двор как безнадзорный – что хотят, то и воротят соседи, – а уж сараюшке ли беззаборной выстоять?! Да тогда потребовалось бы согласие не только Упоровых, но и жильцов соседних домов, ибо это и их территория тоже, а те как пить дать задерут норку, татарин с дороги заезжает в огород на тракторе, опять же, эти сволочи брус купили… Но попросту, почему угольник не мог быть построен за оградой: рядом с забором проходила теплотрасса, и никто бы не позволил на ней какое-то строительство. Старуха и сама бы не шибко-то разбежалась: случись порыв и утечка, надо бомбить землю и вскрывать бетонные плиты, там бы и её сарай пошёл в расход. Выходило, что негде городить, так сказать, с лицевой стороны дома… Думы старухины обратились к стайке под горой, однако умерли сами собой, перегороженные забравшим переулок горбылём… Нет, если разобраться, то можно было, конечно, и отвоевать переулок, опыт хожения к нему у старухи был, но не было толку в переулке – всю зиму пурхаться через огород в сугробах, да и не набегаешься с ведёрком…
В ячейки занавесок замигали первые звёзды, но не они заняли вдруг старуху, хоть она и подивилась, сколь незыблемо и отлаженно протекает их небесная жизнь… Августина Павловна даже соскочила и молодухой побежала к окну – воочию удостоверить случайную догадку. По первым расчётам выходило не то чтобы справно, подъезда для бульдозера, конечно, не получится всё равно… Но и не из-под горы таскать! Тут и рассуждать нечего. Остаться без угольника? Плюнуть на всё? Ну-ка, плюнь! Не жизнь тогда будет, а кислые щи. С другой стороны, обмозговать такое дело нужно с Колымеевым, ведь только его стараниями росла теперь черёмуха и для чего-то же он вошкался с ней, поливал да удобрял…
Старик шелестел в кухне вечерними газетами, за которыми она запамятовала сходить к почтовому ящику. «Сам сходил!» – с обидой, поднявшей в ней все прежние огорчения, старуха сжала губы. На удивление, Колымеев принял её идею стойко. Он даже вырубил бормотавшее радио и отложил очки, весь обратившись в слух.
– В огород снести, а после пилкой исшаркать на дрова, – замирая от своих слов, не указывала, как раньше, а советовала Августина Павловна.
– На дрова?
– А куда больше? Либо на ссорище?
– На свалку-то, поди, зачем?
– Дак вот, Володя. Говорю – в огород снести, а с попилкой можно и погодить…
Ни тени недовольства на лице старика, ни шатнувшегося в огорчении желвака.
– Печь побелить на второй раз… – вздохнула Августина Павловна. – Обшелупонилась – а множко ли мы топили нонче? Сколько хошь плохая извёстка покупная!
– Раньше сами варили из камней, а теперь! – Палыч в сердцах подвёл итог своего и общего времени…
Ночью старик подходил к окну и, напрягая глаза, смотрел в темноту. Так долго это длилось, что начинал сомневаться, он ли это глядит в темноту или она, как на добычу, ощерилась на него запотелым стеклом. В огороде жило ещё одну ночь дерево, а не то чёрная лошадь пришла и встала под окном, поворачивая добрую морду на тепло и запах человеческого жилища. О, хоть бы краем губ прошептать о её решённой судьбе! Что же, судьба черёмухи была маленькой победой старика в этой жизни, и жалеть не о чем. Был и цвет весенний, будет и осенний пепел. То и в судьбе самого Колымеева, если разобраться, никогда не было одной погоды. И всё же, всё же…
На скрип половиц явилась старуха. Прежде голоса: «Не спишь, Колымеев?» – замелькала белизной ночнушка.
– А холодно здесь, Гутя, как в морозильнике! – сиплым голосом не сразу отозвался старик. – И печь хорошо протоплена, но с вечера есть тепло, а к утру нету!
– Упоровы окошки в подполье пораспахнули – чё ты хошь? Нояберь на носу, а они и закрывать не думают. Бойлеры везде натыканы!
Опустили головы, налитые свинцом годов и мыслей. Потом старуха встала и подалась обратно в зал.
– Дверь не закрываю! А то который день поляживает в покое, а мне тут как хошь одной!
…Старик пробудился от шума. Это кричала в трубку телефона раньше него поднявшаяся старуха.
– Кто-то, видимо, ошибся номером, – догадавшись, что он тоже проснулся, заглянула в спаленку Августина Павловна. – Спи спокойно.
Сказано было, как будто успокаивала в чём-то. Старик откинулся на подушку и до света пролежал с открытыми глазами.
В последнее воскресенье октября наметили постройку.
Ранёхонько проснувшись, старик какое-то время не вставал, стараясь найти в себе незримую струну, чтобы потянуть за неё и привести руки-ноги в движение. Старуха грохотала в кухне, обухом топора разбивая в тазу крупный уголь; мимо окна ползла вихлястая полоска дыма. Наставший день не тревожил, коль скоро всё сказано и решено, а черёмуха распилена на чурочки и складирована в поленницу, да часть уж и сожгли. Одно огорчило: на левой ноге, пониже колена, вздулось красное пятнышко. Должно, нашаркал суконным одеялом… Но старик надел очки, и сомнений не осталось: «Опухоль!» Не уходила, подлая, из него, а затаилась на время, чтобы в оконцовке дожать наверняка. Пока старуха не вошла в комнату, он спешно натянул трико, а поверх рабочие штаны. Даже ухмыльнулся нервно: чего, собственно, ожидал? Прошёлся по спаленке, подозрительного в походке не обнаружил, а вскоре привычно сидел на скамеечке и позёвывал в ладонь. Старуха ладила на печку чепарушку с супом да чайник. В чайнике побрякивали стекляшки – фляга с водой стояла в сенцах…
После завтрака он потащился к Чебуновым за доской. Идти на поклон к Чебуну не хотелось, он хоть и сам обещался выделить из своего запаса, но мог в последний миг вильнуть.
Справив утренний убор, Чебун в жарко натопленной летней кухне до одури опивался горячим чаем, макая в кружку куски хлеба и жуя столь сосредоточенно, словно подозревал в выпечке спрятанный гвоздь. Волосы сопрели на литой голове, а крупный нос больше покраснел, и к кончику его, едва Палыч сунулся в кухоньку, катилась испаринка. От выстроенных на печке чёрных кастрюль пахло горелой пшёнкой. Лампочка под потолком скудно освещала затхлую комнатёнку. Чебун радушно указал гостю на топчан, укрытый тужуркой, а сам сыто отвалился от стола и щёлкнул выключателем. Жёлтые обрывки уползли в цоколь, в кухоньке стало ещё серее, только сизое перо рассвета лезло во вдавленное окошко.
– Беречь энергию надо, – пояснил ситуацию с лампочкой Чебун. – Закуривай!
И бросил с подоконника на топчан пачку сигарет, отпачившую от стекла.
– Не люблю я покупной! Редко смолю его, листовухой пользуюсь в основном… А Ларка с Борькой где же?
– Ларка на пекарню с утра удрала. Хлеб, что ли, баяндаевским выпекать надо… – недовольно выразился Чебун, о сыне умолчав.
В сумраке багровели его распаренное лицо и крупная, в сетке синих жилок лысина, а глаза глядели мутно.
– А я думал, всё с молодухой поляживаешь в постели! – Не сводя взора с Колымеева, Чебун провернул лопнувшей спичкой в зубах. – Эх, жись ты моя, жись! Да, Володька? Жить бы, говорит, да радоваться! Разве я думал когда, что так-то мыкаться придётся?..
Вдвоём в несколько ходок сносили из-под сарая древесным червём обтрухлявленные, но годные строительству обрезки, определили на месте спиленной черёмухи. Вышло не с излишком, но сообразить сараюшку можно какую-нито.
Запыхавшись, сидели на чурбане спиной к спине, вздрагивали лопатками. Чебун, утирая шапкой лысину, растолковывал план действий.
– Вот здесь и будем строить, Володька! Конечно, таскать уголь далёко от дороги, но и то – не под снегом валяться добру… Как считаешь?
– Лучшего места нет, – соглашался Палыч. – А так всё ж таки укрытие. Правильно ты, с одной стороны, говоришь, Серьга!
– В день уложимся, нет?
– Вдвоём-то, поди, и на три за глаза? Мадеевы, с другой стороны, помогут…
Чебун скривил большой рот:
– Ты на людей – не сильно, по нынешним временам. Не разбегутся – так считаю. В этом вопросе обнадёживаться не надо… Так, говоришь, на три дня нам с тобой потехи?!
– Но.
– Значит, будем три дня работать. Тут дело такое… Вставай-ка, а то, парень, остынем на мерзляке…
Вопреки чебуновскому прогнозу, как и обещались, пришли Мадеевы. Чебун ковырял лопатой ямки под стояки, а Палыч прямил на чурке горелые скобы, которые летом приволок со свалки. Старуха тогда высмеяла его, а вот дело так повернулось, что и скобки оказались нужны.
…Недавно водворился мир меж неуёмными супругами, а до того шла холодная война. И было с чего. Заколов поросёнка на продажу, на вырученные тити-мити Колька направился в областную клинику справлять давнюю мечту – вживлять искусственный глаз на место порушенного Галькой. С отъездом мужа Мадеиха стоически сопротивлялась алкоголю и ладом-порядком дожидалась благоверного из дальних краёв. Ехал Колька на три дня, а вернулся через полмесяца – опухший, как от пчелиных укусов, и ни денег, ни шанег. В спичечной коробочке привёз хрусталик, объясняя, почему его не вживили врачи, тем, что не хватило сбережений на операцию. Скоро выяснилось, что хрусталик подложный: свинтил со стеклянных бус одну бусинку Колька и вменил как современное достижение медицины: «Вот и дырочка есть, куда смотреть! К ней подводится глазной нерв…» А деньги пропил Колька в Черемхове, таскаясь по родне. Это Мадеиха, не будь дура, слетала с шариком в местное хирургическое отделение, навела справку. Неделю кантовался Колька в гудэповской сторожке – переживал репрессию…
Споро закипела работа. Колька забрал лопату и ахнул по земле – мелкие камешки в разные стороны. Чебун с Мадеихой приволокли брус и стали пилить его двуручкой.
– Никакого, дед, удовольствия туда-сюда пилой с тобой водить! – кричала раскрасневшаяся Мадеиха. – Пусть тебя на том свете так черти пилят, как ты над этим бедным брусом издеваешься! А ещё мужик… Какой ты мужик, когда не чувствуешь ласки в этом деле?!
– Пошла ты… со своей лаской! – огрызался Чебун. – Держи пилу ров… эх, руки-крюки!
– Мы бы с Мадеевым давно уже… какого-нибудь Буратину выпилили! А с тобой – где допилишься?! Нет, конченый вы в этом вопросе человек, дедушка! Сядьте в тенёк, я лучше с дядей Володей попилю, раз у вас пилка затупилась…
– Мели, Емеля! – багровел Чебун.
Солнце восстало над степью – четыре стояка, как четыре восклицательных знака в войне старухи с Упоровыми, прочно держались в своих гнёздах. Чебун для надёжности колуном вбил рядом с брусьями берёзовые клинья.
– Харэ! – качнув проверки ради стояк, Колька сделал отмашку.
Сели на сваленные доски, закурили. Чебун примостился с краешка и, как рыба-кит, глотал задохшимся ртом живительный воздух. Мадеиха сунула ему в рот указательный палец, но Чебун юмора не оценил и уковылял на завалинку. Оттуда понёс политику:
– Щас чё не жить, когда всё есть? Будь порасторопней да с этим делом, – стукнул себя ладонью по горлу, метая стрелы в Кольку с Галькой, – не очень связывайся, не закладывай свыше меры – и живи-и себе! Нет, годячая по сравнению с ранешним житуха. Не прежние времена…
– Я вам одну загадку не загадывала? – заворожённо глядя на Чебуна, страстно спросила Мадеиха. – Насчёт экономического вопроса?
Чебун забегал глазами.
– Зачем мне твоя загадка? У меня жизнь… загадка! Родился для сотенной, а живу на пятак. Это как, не загадка?!
– Так и есть! – без мысли о словах соседа сказал Палыч. – Раньше бы побегали и за деньги!
Колька неоднозначно посмеялся своим трезвым соображениям. После недавних событий, когда обман с искусственным глазом неожиданно раскрылся и Галька, прилетев на кочерге из больницы, сразу же от порога двинулась в его сторону, Колька проходил реабилитацию в глазах общественности и лишний раз рта не раскрывал.
– Вот слушайте. – Мадеиха повела вокруг себя рукой, словно собирая в пригоршню внимание публики. Палыч сдвинул кепку, чтоб не пропустить новость, а Чебун загодя собрал под жабьей губой язвительный плевок.
– Ну? – поторопил Чебун.
Мадеиха уела:
– Не нукайте, дедушка! Я с правого копыта валю, к едрене фене, любого! Так вот: загадка…
– Мы это уже слышали! Ты дело толкуй. А нет, дак…
– Отгадай загадку и реши вопрос. – Мадеиха грустно посмотрела на Кольку, потом на Палыча, сверяя уровень загадки с культурой аудитории. Колымеев лицо отвёл. На Чебуна Мадеиха уставилась в последнюю очередь. – Сколько у цыганки…
– Тьфу! – разочарованно, но и облегчённо выматерился Чебун, когда Галька закончила. – Она и есь – Емеля…
Капельки смолы блестели на широком лезвии топора, воткнутого в бревно. В рваной паутине, протянутой между штакетин, трепыхалась от ветерка мёртвая муха. Паук словил её летом, но отведать желанной добычи не успел: сам угодил в чью-нибудь сеть или как-нибудь иначе сгинул в провалище жизни. Старик ткнул в паутину огоньком самокрутки, предавая усопшее насекомое земле.
– А и так никогда хорошо не жили! – возвращаясь к недавнему разговору, подытожил Чебун. – Бери, Колька, эту сороковку. Смоляк – во! Нас уже не будет с Володькой, а… Нет, не по-людски устроена жизнь! Кому навоза воз, а кому – дерьма на лопате…
Чебун с Колькой крест-накрест потянули стропила, а Палыч с Мадеихой пилили доски по тем царапинам, которые им в назидание Чебун наметил гвоздём. Переширкали третью доску, и Галька сбросила куртку и платок.
– Взопрела с тобой, дядя Володя! Как молодой жеребец, укатал сивку! А ваша бабушка где? Она не загорится тихой ревностью?
Колымеева протопила печь и ожидала, когда можно будет выгрести золу. Но долго ещё в печке светилось, и старуха ожесточённо шуровала в алое кочергой:
– Должно, уголь такой. У всех добрый, а мне опять порода досталась!
Наконец потухло, старуха снесла золу за ворота и посеменила в огород, взволнованная возможностью лентяйства на стройке. С нею что-то случилось в последнее время, как будто вдохнулись новые силы, так что старуха порозовела с лица и легче стала на ногу. Оказавшись в центре события, Августина Павловна не осталась без дела: взяла берёзовое полено и, скептически осмотрев результат долгих топтаний Чебуна, стала неистово утрамбовывать землю вокруг стояков, подразумевая зыбкость возведённой без неё конструкции. Лиственничные стояки мелко дрожали от производимых снизу ударов, тоской и печалью отзываясь в оскорблённом сердце Чебуна.
Сколачивали первую стенку, а в огород с весёлыми криками ввалилась ватага. Явились Борька Чебун, Ларка и Тамир. За ними мелкой блохой припрыгала Саня. В три пары рук Колька, Чебун-дед да Борька застучали молотками. Бабка Саня, запахнутая в безразмерную телогрейку и оттого похожая на громадный кокон, подносила в угоду строителям гвозди из ведра. Напиленные доски подавали Палыч с Мадеихой, а старуха с татарином сообразно своим представлениям городили дверь для угольника, на глазах поднимавшегося из пепла старухиной жизни, как птица феникс.
Старуха совала татарину ржавый костыль, годный скреплять шпалы:
– Тамирочка, Богом прошу, возьми вот этот гвоздик! Уж лучше в целом свете не найдёшь!
Тамир оставался при своём мнении, обрубком большого пальца левой руки что-то глубокомысленно вымеривая на доске. Палец пострадал нынешним летом, когда татарин ловил убежавшего в степь годовалого бычка. Уже обуздав беглеца за рога, Тамир намотал верёвку на руку, однако телячьих сил не рассчитал: бычок рванулся, и большой палец срезало арканом у самой костяшки. Тамир положил палец в карман и направился домой, где замотал культяпку бинтом и ради внутреннего обеззараживания выпил бутылку водки, а про затайку в кармане забыл. Вспоминая об этом, татарин неизменно повторял, что только и заметил, как палец вроде пробки от бутылки с шампанским взлетел в небо и упал в грязь, и что Рената Александровна, собравшись в субботу стирать, бросила штаны мужа в таз с водой и по привычке вывернула карманы…
– Тётя Гутя! – орал Тамир, тяп-ляп творя затворку, на веки вечные определяемую стоять на страже государственных интересов Августины Павловны. – Я мужик, да?
Колымеевой нечем было крыть, и она отступилась на шаг-два, а потом напустилась с новым рвением:
– Ведь скособочится дверь, помяни моё слово!
– Я знаю! Тёть Гуть! Понимаешь, нет?! Мы тебе такую дверь отгрохаем, что сама не откроешь!
– Так-то поди зачем? Мне бы лишь бы заслонка эта чёртова не залезла!.. Чебуновская невестка гоношила харчи на девять ртов, и Августина Павловна, скрепя сердце отрываясь от работ, бегала в дом: боялась, что цыганка сожжёт конфорку, а потом и хату. Так же по-цыплячьи неслась обратно, придерживая платок. Дверь, возведённая сообща с Тамиром, вызвала у Чебуна ряд нареканий. Чебун водворил татарина за себя на сколачивание стен, а сам раскурочил дверь и принялся собирать по новой. Саня топталась зря, и её командировали с объекта на помощь Ларке, куда она и устремилась с Божьей помощью от греха подальше.
Обколотили две стены – и цыганка лязгнула ложкой в окошко, а Мадеиха просигнализировала старухе глазом, однако Августина Павловна упорно не замечала подаваемых знаков, собирая в ведро стружки на растопку печи. Борька, перемигнувшись с Колькой, обречённо полез в карман за сигаретами, к нему потянулись жадные до курева руки. Только Чебун держал дипломатическую паузу: поднесёт Августина в обед – хорошо, оставит до вечера – и то ладно. «Правильной политики в этом вопросе придерживается Паловна! Им-то чё? Только бы дорваться!..» Не дождавшись послабления, строители старухиного счастья молчали.
За работой обида на старуху рассосалась, звонче заиграли молотки-топоры. Колымееву не досталось дела, он поплёлся к стайке за кровельными листами, по приставленным к стене доскам спустил с чердака на землю. Материал сохранился хорошо, лишь кое-где от сырости объявилась жёлтая сыпь. Колька в паре с Тамиром сносили листы к месту строительства. Старик ковылял следом, усталый, но обнадёженный для жизни ещё одним листом, оставленным на чердаке в будущую пользу.
Когда поднимали покрытие на укреплённые стропила, острым уголком листа чиркнуло Чебуна по пальцу. Капли крови полетели на кирзовые сапоги.
– Т-т-твою мать! – взмолился Чебун и где стоял, там и сел, будто подкошенный.
Мужики спрыгнули на землю, окружили старика, а Мадеиха грамотно извлекла из кармана носовой платок и стала обматывать выставленный Чебуном палец, прежде изрядно плюнув на рану.
Чебун взревел.
– У меня, дед, слюна чистая, как у ребёнка! – заверила Галька. – Так что вы не убивайтесь раньше времени.
– Где чистая! – скулил Чебун, морщась от силы, употребляемой Мадеихой на повязывание платка. – Спирт гольный – вот что твоя слюна! Как скипидаром обварила…
Старуха громко вздыхала, недовольная Чебуном:
– Ишь сколь крови вышло-то! Как бы, слушайте, в омрок не упал… И как тебя, старик, угораздило?!
– Да уж, как! – жаловался Чебун. – Живота своего не берёг потому что! А ты – ка-ак…
– Ерунда, дед! – ободрил Колька и со знанием дела осмотрел чебуновскую руку. – Я раз циркуляркой палец срезал! Приложил его туда, где он держался на шкурке, замотал в мазутную тряпку. Через месяц зажило, как и не было ничего…
– Твой-то палец перешибёшь! – с усмешкой заметил Борька. – Вместо гусеничного пальца зашибись пойдёт на траки!
Тамир молча наблюдал за происходящим, но вдруг заорал:
– У нас один, чтоб капитана получить, отстрелил себе палец! Вроде пострадал при исполнении… Слышь?! Дали ему капитана! Только палец загнил, руку отрезали… А на мой палец посмотри! – с гордостью указал на неровно затянутый кожей обрубок, смиряя Чебуна с напастями судьбы.
Словно петух, загнанный собаками на забор, Чебун вертел клокастой головой. Мелко дрожали мясистые фиолетовые губы.
– И опять вы, папка, не с того пострадали! – заметив движение в огороде, прилетела Ларка.
За цыганкой прочавкала бой-галошами Саня, уже без телогрейки. Августина Павловна подозревала обеих – в спальне за дверью стояли фанфурики с настойкой…
– Дайте я замотаю как надо! – воскликнула Ларка, забраковав Галькины намотки.
– Уйди, змея! – отдёрнул руку Чебун, а Саня, в отдалении пристроившись на чурочку, поддержала:
– Со всяким можеть произойти! Лишь би заражения не било…
Суеверно обратив к небу пострадавший палец, Чебун по совету старухи направился в медпункт, мнительно ойкая. Мадеиха приложила к сухому глазу обрывок платка, но Чебун не велел реветь.
– Идите с Богом, дедушка, хотя вы и не так пилите! Не поминайте, если что…
– Пошла ты, курва! – миролюбиво простился с Мадеихой Чебун.
Вместо ушедшего Чебуна на стропила покарабкался Колымеев. Августина Павловна снизу подавала ему советы, чтоб старик не угробился с верхотуры.
Стройка подвигалась к завершению, а на душе у старухи становилось тихо-тихо. В битвах с соседями Августина Павловна, кажется, постарела хуже, чем за последние годы, и легче в теле сделалась, и голос не тот, и сердце, исклёванное ненавистной бухгалтершей, ни к чёрту. И ведь не столько волновал её сваленный бесхозно уголь, сколько то, что старый угольник был рассчитан на обе квартиры. Упоровы порушили последнюю социалистическую модель мироустройства, а этого Августина Павловна простить не могла. Не отвоевала полянку под солнцем – творила её сама, и если бы вдруг случилось, что угольнику не бывать, старуха бы умерла тем же часом от горя и унижения. От старика в этом деле не было проку, всего и добилась, что срубил черёмуху да мало-мало шевелился на стройке.
Сладили крышу и нацелились на дверь. Этого-то Августина Павловна и ждала! Она сбегала в дом и принесла две замасленные петлицы. Колька попытался согнуть шарнир в огромной руке, но – дудки.
– Считай, о-про-бировани-е прошли! – объявил результаты эксперимента Палыч.
Шумной гурьбой навесили дверь. Когда вбили последний гвоздь, старуха с радостью затворила угольник. Палыч выстругал топором барашек, но Августина Павловна оттёрла его от двери.
– Уборную этой закорючкой закрой! У них вон, – кивнула на упоровские постройки, – даже у банев замки, а мы будем, как эти… Нет, тут другие методы нужны!
Старуха пошепталась с Борькой, и тот приволок кованый засов и амбарный замок, что припас старик Чебунов на сарай под машину.
– Ты бы ещё каретку от «Казахстана» принёс – свалить под двери! – смазывая железную собаку солидолом, покачал головой Колька, а потом попользовался колымеевской центровкой и высверлил в стене отверстие для болта.
Закрепили засов и ушко под замок. Цыганка извлекла из кармана ключ на шнурке и подала в пользование Августине Павловне. Старуха привязала шнурок к петлице на телогрейке, а ключ спрятала в карман.
Тамир локтями растолкал собравшихся, очищая для старухи светлый путь к угольнику:
– Принимай, тёть Гуть!
Боясь облапошиться поверхностным наблюдением, Августина Павловна осмотрела сарай изнутри, а затем, наложив на скобку засов и просунув с помощью цыганки замок, три раза со скрежетом провернула в замке ключ. Борька прибил дюралевую ручку и немного тряханул дверь, но засов выдержал.
– Годится, соседка! – облегчённо сказал Колька и недвусмысленно крякнул в адрес старухи.
– Мужики, да вы чё?! – смикитила хитрая Ларка и, забрав у старухи ключ, отомкнула замок, растворила дверь. – Вы – Колька, Борька, Тамир и вы, деда Володя, – идите таскать уголь от стайки, а мы уж тут…
Хмуро позыркивали мужики на Ларку, но поделать ничего не могли: крут и ядовит язык у чебуновской невестки!
Нескоро сели за выставленные в огород и накрытые клеёнкой столы. Солнце, качнувшись, боком черпануло землю, но совсем не завалилось – золотистым шестом упёрлось в гипсовую гору. Упоровы понесли в стайку большую кастрюлю с поросячьей болтушкой, косясь на колымеевскую пирушку, а к хлевам потянулись тяжёлые коровы, налитыми сосками чиркая по сухим ляжкам… Ожидали, скажет ли что Августина Павловна, а старуха неожиданно заплакала. Смущённо переглядывались мужики, бабы, шурша одеждами, завозились вокруг старухи, шёпча ей на ухо что-то утешное. Никто не видел, что и у Колымеева сверкнуло в глазах. Саня суетливо совала подруге скомканный платок, но Августина Павловна уже подняла горькую рюмку. Однако не пригубила: как нюхом чуял, притащился Чебун, выставив перед собой, чтобы не замарать, забинтованный палец.
– Кто так двери весит? – хмыкнул Чебун, втискиваясь между Мадеихой и Саней. – Надо было сделать чуть с наклоном, чтоб сами закрывались.
– Ладно, старик! – нахмурилась Августина Павловна. – На мой век хватит!
За Чебуном к месту скопления трудящихся поспела Рената Александровна. Тут уж поберегли крутые слова, живо откликнувшись на идею Мадеихи «прикрыть хлебальники». Рената Александровна не была в доме Колымеевых с весны и с той поры выцвела лицом и в свои неполные сорок словно бы полегла душой, как переспелые травы. О незримом черве, точившем сердце учительницы, знал весь посёлок. Оттого-то и опустил глаза Тамир, что с ножом в руках гонял учительницу по дому, а Рената Александровна опилась каких-то капель и только чудом вызволили её из тех классов, где робкими учениками стоят пред ликом главного учителя. Потому-то и грустили на её лице большие карие глаза, что неизвестной живым доли хлебнула, запретных песен наслушалась. И покоя не было ей, хоть и зарёкся с той поры поддавать в лужёное горло татарин и строго держался завета, если сегодняшнее застолье не считать. Нет, всё что-то волновало её, словно осколок бутылочный прятала в сердце, и тёрся он, и резался…
Стесняясь людских глаз, Рената Александровна робко села рядом с Мадеихой, которая тут же и плеснула ей штрафную, чтоб разогнала учительница тоску-печаль. Она и выпила, запрокинув искривлённое горло, обмахнула со смуглого лба чёрные волосы.
– Хороший угольник построили вам, Августина Павловна, – чтобы развеять муторное, до слёз понятное ей молчание, сказала Рената Александровна, поспешно цепляя солёный огурец.
– Соседушки помогли, дай им Бог! А то бы я одна, знаешь…
– Ну почему же одни? А Владимир Павлович?
– Это да, конечно…
Неплохое было застолье – да только и сели, – а не чувствовалось отрады на душе. Каждый сам по себе жил за единым столом, под одним небом. Ларка с бабкой Саней беседовали о посоле огурцов, Тамир с Ренатой Александровной рядились вполголоса, Борька грустно курил, а Колымеев поддакивал Чебуну, да старуха хмурилась ни с чего. Один Колька успевал, закусывал за троих, а Мадеиха зудила его локтем в бок, что не могло ускользнуть от всевидящего ока Августины Павловны.
– Пусть ест! Проберёт – дак чё?
– Он и так ходит дальше, чем видит! – Галька избирательно оглядела собравшихся, главным образом сосредоточившись на Кольке и тарелке с рыбными котлетами, которые он ел с громким сапом. – Вчера иду мимо нужника, слышу: тр-тр-тр! тр-тр-тр! Ну, думаю, копец: немцы взяли посёлок…
– Замолчи! – затряслась старуха. – Ты и немцев-то в глаза не видала!..
Борька как будто и не охмелел, а только заблестели живые глаза, заалелась лысинка да больше обычного глушил злые сигареты «Прима». После водки его всю дорогу тянуло расплетать клубок мучительных вопросов, который он сам же и напутывал в бесконечных похмельных размышлениях о жизни и человеке. Он перевернул кверху донышком свою рюмку и хмуро свёл пшеничные дуги бровей. У него вообще была такая манера: вдруг откалывался от коллектива и долго сидел в задумчивости, а потом огорошивал всех неожиданным вопросом. Недавно в гараже он так же вот ушёл в себя, а потом выдал: если водка будет стоить один рубль, он бросит пить. Мужики спросили, почему. «Захлебнусь!»
Рената Александровна, поджав губы до ямочек на щеках, отвернулась от мужа, а Борька выждал своё.
– Вы что-то хотели спросить? – поймала Борькин частый взгляд учительница.
– Да… – Борька саданул головой. – Хотел! Недавно зашёл в школу… Вы извините, Рената Александровна, что так говорю…
– Ничего-ничего! Я вас внимательно слушаю.
– Санька подрался с кем-то, ну вызвали… Стою в коридорчике, директора жду. А ведь здесь учился, в этой школе! Учителей много новых, но и старые – наши – ещё работают. Та пробежит, эта… Вот, в одном посёлке живём, а кто в школу заходит, после того как кончит её? А надо бы изредка! У меня душа зашлась, то помутнеет в голове, то просветление какое-то. Думаю, какие же вы счастливые, ребятишки! Но и глупые, не понимаете если…
Старик Чебун с другого конца стола объяснил Палычу:
– Вишь, разобраться не может, бедный! От водки у него помутнение, а от сытой, вольготной жизни в моём доме – просветле-ение!
Борька сделал вид, что не заметил обидной реплики.
– «Здрасьте, Ирина Васильевна! Как ваше здоровье?!» – «Здрасьте, Ольга Николаевна?! Как ваше…» Здрасьте, здрасьте! – как первоклассник! Охота поговорить же! И вы знаете – ни одна не остановилась, чтоб хоть слово-полслова! Ни одна! Кивнут только и мимо пролетают, а то и вовсе не видят. Обидно!
– А ты думал, что они там сидят да водку пьют, как у вас в гараже! – Это опять Чебун-старший. – Работают люди, за кусок хлеба тянут лямку!
– Да не в том дело! – психанул Борька. – Потом только наша русичка остановилась, объяснила мне. Все, говорит, Боря, учителя заняты какими-то… как она сказала? Прен-зе-та-циями. Ну, что наработали в школе, то и пре-зе…
Мадеиха поперхнулась хлебной коркой.
– Ка-ак презе? Везде презе и уже в шко-оле – презе?! За-ши-и-бись живём! Ни родины, ни флага…
– Презентируют, – подсказала Рената Александровна, внимательно всматриваясь в разгорячённое лицо Чебунова.
– Вот-вот! Оно самое…
– Все свои, как вы правильно и хорошо сказали, «наработки» педагоги объединяют в одну небольшую, если так можно выразиться, микрообразовательную систему, иными словами, проект, – учительница сказала последнее слово веско, вытянув букву «е», – который представляют на суд внутришкольной комиссии, а если работа того стоит, то и районной комиссии – и так далее…
– Это мне понятно, Рената Александровна! Но за этими прен-зе-та-циями они скоро… Я-то ладно, мне немного надо! Я не о себе говорю! Ну стоял, ну не подошли… А вот ребятишки! Они же о них забывать стали! Нет, в прямом смысле! Как – я не знаю! – подопытные кролики для этих проектов! Они же дебилами растут с ихними презе!
– Может, ты помолчишь уже! – как лезвием полоснув по глазам, резко заметила Ларка.
– Ну, я не знаю, Борис Сергеевич, – заалелась учительница, предупреждая наметившуюся бучу. – Вы так говорите, как будто там нет умных людей…
– Да не слушайте вы его! – старший Чебун отсекающе повёл рукой. – Очень ему нужна ваша школа! Не наливают больше – вот и не знает, куда свою энергию деть!
– А ты уверен, что у меня это не болит?! У меня ребятишек трое, а я не знаю, кого из них сделают… Не зна-ю-ю!
– Не глупее тебя будут! Это ты не беспокойся. Ты думай, куда они после школы приткнутся? Из-за такого, между прочим, отца, как ты…
– Какого это «такого»?! – Борька расшиперенными пальцами показал «такого».
На отца имел свой, кровный зуб Борька. Всё громче поговаривали в посёлке: когда нашли у моста убитыми Кольку с Ванькой, пришли к Чебуну матери убийц. Борька как раз уехал в город за двумя гробами. Но люди… те видели, как допоздна горел на чебуновской кухне свет, а потом Чебун провожал буряток до ворот… Что там у них сладилось – никто наверное не знал, а только, первое, – на что было приходить буряткам к Чебуну, когда и глаз-то не должны были казать? И, второе, Чебун, поклявшись вздыбить убийцам холки, ни до похорон, ни после заявления не написал, а от разговоров на эту тему увёртывался. Вот и вился бесславный для Чебуна толк, что в тот вечер купили его молчание. Но это с их людской сторонней точки зрения – купили…
– Да ты ж детей своих продал, ш-шкура! – раздельно произнёс Борька и вскочил из-за стола.
– Не смей! Боря, не смей! – Ларка обвила мужа руками.
Чебун побледнел и угрожающе поднял голову:
– За такие слова… Все слышали, что эта тварь сказал только что? Нет, вы мне ответьте: все слышали?! Чтобы потом не было этого – то да сё…
– Нет, но он же детей своих продал! Почему же ты меня держишь?! Он же братовьёв моих убитых заложил!
– Ты у меня, однако, попляшешь завтра! Ты… ты у меня в ногах валяться будешь, когда…
– Тебе ж родаки этих ментюг деньги сунули! Ты и замолчал!
– …И ты замолчишь! Где надо замолчишь!
– Хватит! – задохнулась от чинимого беспорядка Августина Павловна. – Борька, змей, хватит! И ты, гррриб старый, сиди!
Долго ещё Чебуны не унимались: скрипел зубами старик да дрожал раздутыми ноздрями Борька, чиркая спички о коробок.
– На-ка, дядя Володя, подкури!
Палыч, сидя всё это время тихо, как мышь, полез через стол с огоньком в руке. Под сердцем брякнуло. Старик, обомлев, ополз на скамью, пошарил рукой по груди: во внутреннем кармане лежал пустой портсигар, а в нём брякала зажигалка.
– Ёкко санай! – улыбнулся тревоге, но рюмку – в сторону. – Мимо, мимо!
– Э? – уточнила Мадеиха.
– Обноси. Я – пас!
…Колька Мадеев по слабости спать за столом вскоре раскис, себе во вред накидав в рот не одну губительную стопку.
– Устал человек! – поняла Колькин поступок старуха Колымеева.
Как знал, ретировался Колька с этого безнадежного света в мир туманный, но желанный. Августина Павловна повернула руководящий курс – и больше горючки не выставляла. С целью претворить новую старухину идею в жизнь Ларка с Ренатой Александровной принесли из кухни, держа за ручки, самовар.
Пошло чаепитие.
Из-под крышечки самовара попыхивал, словно не мог раскуриться, белый клочок.
– У вас, Гутя, другого кипятка не осталось? У меня от этого изжога… – зряшно обрадовалась Мадеиха налитому в кружки.
– В науке психологии это явление называется – «отсутствие мотивации».
– Мы с Мадеевым это так же называем… – на замечание учительницы всполошилась Галька. – У тебя, кролик, отсутствует? И у меня отсутствует! Дак надо взять…
Попели-поплясали, чинно-мирно чаи погоняли, заедая рассыпчатым ванильным печеньем и конфетами в хрустящих обёртках. А потом, как водится, вспыхнула драка. Сварой голодных псов прокатились по огороду драчуны.
У Борьки после стычки с отцом точилось под сердцем. То есть не то чтобы чесались кулаки, но надо было показать, что мразь и ложь людская не безнаказанно существуют на свете, а есть за угнетённые классы ответчики. Уж с чего втемяшилась ему в голову мысль об ответе, Борька и сам бы не сказал, а только Тамир, если разобраться, тоже… не он ли его братовьёв ворованным спиртом опоил? Не из-за татарина ли погибли Колька с Ванькой?! Да что Колька с Ванькой! Сколь они, монголы-татары эти, держали Русь в кабале! Может, не они, так и житуха была бы теперь послаще… Хорошо, Борька догадался, что не так-то всё просто в истории, а то эти суслоны так бы пряники и жрали!
С Борьки и началось:
– Татарин поганый, дай чилим поставлю!
Тамир положил конфету обратно в вазочку.
– Э! Чебун! Видел кулак?! Свинцом налитый и смертью пахнет!
– Нет, чилим я всё-таки тебе сегодня поставлю! – зарядил Борька, как осенний дождь. – Восстановлю историческую справедливость!
– Хватит вам, мужики! Сцепились-то с чего? – вразумляли.
На пальцах, горячась, объяснил Борька:
– Они нам должны дань отрабатывать за триста лет! С процентами! Иначе мы никогда не выведем экономику из кризиса… Сколь это будет?!
– Угомонись, Борька! – Старуха почуяла новую беду. А и от прошлой едва оправились. – Я пока что тут хозяйка!
– Чебун! Чебун! Э! Слышь?!
– Шалбан… шалбан-то я тебе впиндюрю! – успокаивал Борька татарина, шаря по столу в поисках сигарет.
Сане показалось со страху, что Борька ищет нож. Бедная старуха так и обмерла, ловя ходившими ходуном пальцами рукоятку кухонного ножа, чтобы спрятать под кофтой.
Рената Александровна тоже спохватилась:
– За что вы на него, Борис Сергеевич?
– Национальная гордость! Я должен ответить…
Старший Чебун в перепалку не вступал, но и бдительности не терял на тот случай, если, например, Борька помянет старое. На чью сторону перекинуться, он уже определился. Не вступали в склоку и Колымеев с Колькой. Первый каялся, что так нехорошо выходило почти спевшееся застолье, а Колька потому, что клонилась тяжёлая голова и не давала смотреть на мир.
Подлил масла в огонь татарин:
– Мы ваших баб триста лет… как хотели! Э, слышь?! Пока русский Ваня-дурачок на печке спал…
– Кого?! – тихо спросил Борька, так глянув на жену, что та оставила его локоть.
Мадеиха, душевно затронутая словами младшего Чебуна об отмщении и о взыскании с татар набежавшего долга, пребывала в ожидании, когда мужики пойдут в рукопашную. В то же время Галька о чём-то думала в усиленном режиме.
– Есть, нашла! – Хлопнув по столу ладонью – ложки-вилки подпрыгнули и бросились врассыпную, прячась за чашками, – Галька предложила выход из ситуации: – Поставить татарина раком в конце огорода и с разбегу по очереди в голубятню пинать… Ставлю на голосование!
– Да зато мы вас потом на Куликовом поле – хоп! Рената Александровна! Ну вы же учительница по истории, скажите же ему!
– Кто? Вы?! Га! – закатился татарин. – Э, Чебун! Мы и потом ваших баб… Ты вон счерна, а знаешь почему?!
Это был его момент, и Борька мазанул Тамира по сусалам. За столом замерли. Тамир ответствовал подобно, и Борька, покачнувшись, коснулся рукой земли, но тут же встал в боксёрскую стойку.
– Не-е, там слабый был удар! – делая знак, чтоб не вязались в общую драку, растолковала Мадеиха. – Фактически, конечно, был нокдаун – Борька коснулся рукой канваса, но…
Съездив друг другу по скулам, мужики воинственно упёрлись башками.
– Это… это мой прапрапрадед твою прапрапрабабку!
– Кто?! Кого?!
– И ваших всех прапра… тоже!..
Тут уж не на шутку могла обернуться заваруха, повыскакивали из-за стола, пороняли кружки.
– Бабы! Разнимай! – тщетно пытаясь сорвать с перекладины бельевую верёвку, чтоб скрутить Борьке руки и увести в сарай, орал Чебун.
– Да водой их облить! – кричала Ларка.
– Надо же что-то же делать!
На шум вышмыгнули в огород Упоровы, зорко уставились на сборище, переживая за сохранность общего забора. Окуляры бухгалтера буравили спину Колымеевой.
– Можно, Гутя?! – взмолилась Мадеиха. – Хотя бы разок в один глазок?!
В ответ на одобрительный кивок Августины Павловны тайный маховик, расположенный в Гальке, хватил электрическую искру.
– Цыть, кролики! А то я вас опять на руках переборю!
Мадеиха схватила бойцов за шкирку, чтобы разорвать их в разные стороны. Борька с Тамиром не расставались.
– Пра-пра! – Союз дружественных республик распался.
Сзади закричали:
– Успокойся, чума!
– Вот это комедия, Паловна!
– Ой, Боженька ты мой милостивый! Да что она делает, сука?!
– Галька, остынь!
Теперь забегали, чтобы угомонить Мадеиху.
– Милицию, милицию вызовите! Пусть приедут на воронке! – напутствовал Чебун, боязливо оглядываясь на случай нападения со спины.
– Да успокойтесь, папка, с милицией со своей!
– Эх вы-ы!..
В общем беге вокруг стола, не находя убедительней довода, старуха Колымеева схватила кухонный рушник и взмахнула им над простоволосой головой.
– А-а, щас всем бошки порублю!
С удивлением уставились на старуху, потом друг на друга. И сгорели от стыда, только угольки глаз ещё вспыхивали…
– Вот так да! – когда мир на подвластной ей территории был водворён и снова сели за стол, высрамила драчунов Августина Павловна. – Чуть парник, змеи, не разворотили!
– Гутя! – приложив руку к груди в том месте, где билось неугомонное сердце, оправдывалась Мадеиха. – Я хотела вот так вот поставить их перед собой, ка-а-ак… чтобы пять раз в воздухе перевернулись!
– Мг-мг, – согласно кивала старуха. – Ишь, попёрли! Пра-авильно, Галочка! Падде-ерживаю! Я молодая, знаешь, какая боевитая была?! Вот не дала я, дура, себе раздухариться, а то бы все поняли, что ихное дело пропащее…
…Расползались с первыми звёздами, стараясь держаться направления, устанавливаемого шедшей впереди старухой. Старик ковылял позади, возился с заложкой у ворот.
– Бывайте, бывайте! – прощался с голосами, из темноты звавшими его по имени.
И всю ночь белели скатёркой неубранные столы. Старик, проснувшись от уличных звуков, выглянул в окно и обомлел: как луч прожектора, бил в огород столб лунного света. Обступили серебряное кольцо угрюмые тени. В центре кольца, в окружении невесёлой свиты, сидела старуха в девическом – с чашками роз на бархате – платке и держала в руках синего ребёнка со склизкими водорослями на голове. Старуха пела пустым голосом:
Колымеев, побледнев, отшатнулся от окна и, сграбастав горстью рот, рухнул на кровать.
На рассвете перепал дождь, наполнив стаканы и миски. На заборе висел платок, оставленный кем-то из колымеевских гостей, но бурят, задавая коровам сено, заметил его и сунул за пазуху – обтирать от пыли сапоги либо на прочую нужду…
В комнате летали чёрные мушки. Они касались волос Колымеева, садились на руки, лицо, лезли за шиворот… Старуху не трогали. Он брезгливо тёр наслюнявленным пальцем там, куда притуливалось безмолвное насекомое.
«Либо картошка в подполье гниёт? Надо сёдня же посыпать сусеки золою и песком. А может, и не надо…»
Окна прополоскало поздним рассветом, синие полоски изморози застыли на стекле. Старик скрёб небритый подбородок. Вместо красного пятнышка ниже колена вспухла, как обваренная кипятком, кожа на голенях, но и без этого грустного напоминания маялся Колымеев: тем ли он проснулся сегодня или другой человек за потаённые верёвочки руководил его движениями? Это, впрочем, всё равно что безвольной деревяшкой приплясывать. Хотя, если разобраться, и солнце встаёт из-за горы не таким, каким заходит, и есть на то вышнее соизволение. А вышка жизни давно позади, можно и поплясать, коли танцы эти кому-то не совсем в урон. «Мало, что ли, подрыгались на веку? А век был до-о-олгий! – вспоминал минувшие годы, как вчерашний снег, на быстром солнцепёке сбежавший с желобов искристыми брызгами. – Жизнь, она ведь тоже… тот ещё кукловод!» Сослепу задел провод ночника, но побластилось, что не звезда рухнула с табуретки, а сердце выпало из груди…
– Помазок мой не видела, Гутя? Либо у Чебуновых в бане оставил?
Ремень на несколько дырок затянув потуже – так иссохся вдруг, Палыч приковылял в прихожку, сел на лавку.
– В связное пойду, позову монтёришку, пусть наш телефон обследует… – Старуха в полном облачении стояла у двери.
– Помазок, Гутя, не видела?
– Над умывальником, за задергушкой.
– Побриться собрался, а помазка нет… Кто это звонил с утра пораньше?
– А я почём знаю! Почти что одинаковые с конторой номера.
– К обеду-то будешь?
– Не знаю… – с силой надавливая снизу на крючок, засомневалась Августина Павловна. – Душно как-то – сахар, видать, повысился в крови. Меньше в рюмочки смотреть надо, а…
Старуха чертыхнулась и, как будто старик прекословил, стала с жаром наставлять:
– Отдыхай нонче, ничего не делай, я сама поросёнку направлю! Поберегись хоть, ради бога!
Как перед долгим расставанием, старик проводил старуху до ворот, и шла она по двору маленькая, в зимние, ставшие со временем великоватыми для неё одёжи запахнутая, повязав голову платком…
Палычу не было доверено одному справить работу, и это расстроило, потому что и весной, после его выписки из больницы, старуха рассуждала о нём как о пропащем, и столь трудно было убедить Августину Павловну в его силе. «Долго жизнь застолбляешь за собой, словно какую-нибудь привилегию, а в немощь твою верят безо всякой на то соответствующей документации. Это почему так? – спровадив старуху, размышлял Колымеев. – А потому что жизнь в наше время – льгота! За неё для тебя кем-то деньги отводятся из общей казны. И будь тот, кто отводит-то… – хоть сам Бог будь! – а потребует своё, если я, допустим, получу левый аванец… – Под левым аванцем старик подразумевал свою нежданную выписку из больницы. – А смерть – ёкко санай! – как отказ от всех субсидий в пользу государства. Оттого и получается бессилие перед жизнью. Я так понимаю…» Он уже знал, что нужно делать. И кстати на местонахождение помазка указала старуха.
На полке за задергушкой стоял, как раньше в его жизни, зелёный стакан, приспособленный из старухиного фонда под бритвенные процедуры. С околыша банного мыла старик разнёс помазком пену по лицу и, вытянув по-гусиному шею, скоблился над умывальником сэсээровским станком, у которого была незавидная участь сгореть в печи, ибо первым делом сжигали зубную щётку и станок. Лезвие было старым и тупым, но ещё пробривало жёсткий волос, и Палыч, как самому себе, постановил и «Спутнику» излетаться до конца, тем более что покупать новые лезвия не имело смысла. А раньше смысл был во всём.
Лампочка стала медленно тухнуть: за окном развиднело.
– Вот и новый день настал, Владимир Павлович! Сгодится на такой случай…
Он окончил бритьё, станок и помазок швырнул в таз с углём, а стакан ополоснул в кипятке и вернул в посудный шкаф – как будто и не брал его никогда Колымеев, будто и самого Палыча не было в жизни Августины.
Нашарив на шкафчике ученическую тетрадь, старик снял листок со скреп и с карандашом в руке уселся за стол. Листок был белым, на нём ещё не жил карандаш, а его, Палыча, грехи банный веник не отпоёт. Особо радовали голубые полоски, но хорошо ли и жизнь человека заключить в такую разрядку? Этак и чебуновский кобель скользит цепью по проволоке через весь двор, а жизни за забором не нюхал… Старик помусолил карандаш, прежде чем склонился над столом и стал водить по бумаге. Наскрёб, внимательно прочёл. Подумал и надписал: «Лично в руки!» Проковылял в спаленку, снял со спинки кровати костюм…
Чинно пришлась одёжа, и сам он показался себе ладным и оправистым.
«Ну, Владимир Павлович… – удовлетворённо посмотревшись в зеркало, заключил о своём техническом состоянии. – Какой ты, к чёрту, Палыч?!» На глаза попался берёзовый посошок. Владимир Павлович повертел третью ногу в руках и взял с собой.
Синими крыльями проухал над посёлком рассвет, и полночные перья кружились в воздухе, путались в забытые паутины, падали на днища перевёрнутых бочек. И тишина стояла – над миром и мыслью. На крыше, бетоне дорожки, упоровском брусе и крылечном перильце – хитроумной вязью серебряные следья рассветных птиц. Владимир Павлович присмотрелся и обнаружил, что это утренняя изморозь. Он ковырнул её пальцем, но пристало крепко – до первого солнца.
– До первого солнца! – заблестели глаза старика. – До первого – ёкко санай! – солнца!
И опять, как жизнь назад, горела над упоровским крыльцом забытая лампочка, зряшно распространяя ненужный миру свет. Владимир Павлович постоял, полюбовался на стеклянного мотылька под зелёным металлическим колпаком… Кому нужно его электрическое порхание? Стукнуть палкой в колпак – и погибнет мотылёк, тотчас же перегорит в нём алая паутинка… Нужно было решиться, выступить с посохом, как под ружьё, в тот край, где ворохом луковой шелухи лежало за горой степное солнце, высыпанное из капронового чулка рудниковской бабой.
И он, постукивая посошком, поплёлся по тракту, по дороге напиваясь из клювов водонапорных башен. Вода была холодной, но старик не боялся ледяных поцелуев. Хрустели под ногами гладкие камни, склеенные ледком, свежим дыханием близкой зимы пахло от берёз и тополей. Над чёрными крышами бело-голубой лужей стыло небо; а ну как с первым нынче взрывом на гипсовом руднике звонкий этот плат треснет и, раня чувствительный воздух, зашумит над степью и посёлком режущим стеклом?..
В проулке, густо осыпанном жёлто-изумрудной и мокрой от стаявшего инея листвой, которая мягко шуршала под ногами и прилипала к подошвам, Колымеев увидел старуху с чашками роз на чёрном платке…
Оказалось, соседка Акиньшина. Ещё издали заметив старика, она повернула в его сторону, не мысля пройти мимо и не выведать, в честь чего в огороде Колымеевых гремели не так давно песни и голоса.
– Хлеб выпекли, нет ли, Володя? – поравнявшись со стариком и грузно дыша всё ещё полным, неоплывающим телом, скороговоркой спросила Акиньшина. – Хлеба, хватилась, нету… Да ты слышь ли меня? Я, мол, про хлебушек, а ты даже ухом не ведёшь… Я тогда пойду, а то стирать сёдни затеяла, порошка, стало быть, купить в лавке – порошок закончился…
– Не-е, не подскажу тебе, соседка… – раскрыл рот Колымеев, стараясь, чтоб Акиньшина не уловила жадным взглядом его глаз, пробуждённых осознанием чего-то давнего, со временем подзабытого и вот теперь с проникновенным, вящим ужасом припомнившегося. – У них во сколько открывается теперь?
– С девяти, однако… Я ить не беру там так-то. Плохая выпечка получается, как невестка чебуновская парадом заправлять стала! Они и сами-то не едят: Ларка принесёт сумку хлеба, а старик свиньям валит. Не своё, ага! Как отрава – тот хлеб…
«А попёрлась!» – равнодушно подумал Палыч, но спорить не стал, обошёл въедливую соседку. Старуха зашуршала юбкой к пекарне, неся в себе новость: видела старика Колымеева, чуть живой стоит – пьют-то как оглашенные…
Вскоре минули сберкасса, казначейство, парикмахерская, школа, но старик нигде не останавливался, ещё весной пройдя замкнутый круг… За распахнутыми воротами ГУДЭПа заиндевела огромная бочка на железных санях. Под бочкой разложили в щепках огонь, в замасленных спецовках небритые мужики оттаивали воду. Костёрчик уже прогорал, но никто не потянулся за сваленной поодаль щепой и только один вытряс из руки в костёр окурок, но сплюнул вослед, чтобы оправдать своё радение об общем деле. Колымеев, заметив это, представил, что от мужика совсем нет толка, ибо живёт он на противоходе, пользу бросаемых ради поддержания огня окурков уничтожая похмельными плевками в костёр. Старик придвинулся ближе к воротам и сказал, уверенный, что глас его будет услышан:
– К десяти часам должны сделать!
Мужики посмотрели на него с печалью на лицах.
– К десяти часам должны успеть! – повторил Колымеев. – Если я успеваю жизнь прожить, то вы должны успеть вытаять воду в бочке…
– Не в этом смысл сего! – сказал один, опухший и начитанный, который назывался Носитель. – Мы подвизались держать огонь, а за его настоящую силу отвечают учёные-физики. Так что всё в руках Его…
– Верно, – враждебно подтвердил другой, Кровь-с-Молоком. – Нам не за что. Мы круглое носим, а квадратное катаем!
– Так и при наших папаньках было, – зевнул Матвей, копая ржавым гвоздём в ухе. – И при наших детках, дай бог, будет так, да и в книжках за нашу веру об этом прописано…
– Да не люди вы, а свиньи! – задрожал старик и помахал на мужиков посохом. – И жись ваша – поросячья кишка!
– Обоснуй, – сказал Носитель.
– При жизни, кроме дерьма, вы ничего не видите, а сдохнете – вас, как кишки, промоют и покладут куда надо!
– Колбаса – это хорошо. Люблю!
– Ты, дед, гребись отсюда, а не сомускай активничать! – напомнил враждебно Кровь-с-Молоком. – А то я тебе, знаешь, разверну за спиной руки пропеллером!
Озираясь на дымчато-серое неровное небо и черноту непокрытой земли кругом, старик от греха погрёбся от пустых мужиков, способных расплескать его жизнь, от которой всего и осталось что неотправленное письмо.
Недалеко от пекарни его окликнули. Сейчас появится из-за угла старик Чебунов, катя перед собою тележку… И верно:
– Володька! Колымеев!
Чебун, как сумрачный призрак, стучал кирзачами по тракту, венчал начало великому банному дню.
– Здорово! С утра пораньше куда-то намылился?
Владимир Павлович протянул руку. Но, как в тот раз, Чебун не отреагировал.
– Кончилась отсрочка, Серьга! – кротко ответил Владимир Павлович. – Я тебя всё хотел спросить… Ты когда-нибудь думал…
Глаза Чебуна засуетились.
– О чём это?
– О Гуте?!
Как желчный пузырь раскусил – прижал губы Чебун и с опаской схватился за поручни.
– Чё это ты сёдни? Что ли выпил малёхо? И чё о ней, слушай, думать?! Хэ, сказал тоже!
Чебун с силой толкнул тележку и постучал кирзачами с исшарканными голенищами. Поглядывая ему в широкую спину, Владимир Павлович не уходил, ожидая, когда Чебун остановится и пригласит их со старухой в баню.
И он задержался возле переулка…
Но старик уже брёл дальше. Кирзачи Чебуна исходились за свой век – и это примирило его с Колымеевым: жизнь Чебуна тоже была долгой. «Русский человек почему кажется злым? Да потому что много испытаний выпало на его душу! Вот хотя бы взять нашу со старухой жись… Ну да это… ладно об этом. Нет, он… он не злой, он – усталый… А эти, в телевизоре, будут мне говорить! Чебун – он может… он тоже – устал…»
С утра заняв магазинные перила для торговли, старухи будто не уходили с того майского дня:
– Это Гути Карнаковой старик был!
– Чебуновой надо говорить теперь…
– Умирать спихнули весной! Мне врачиха сама обсказывала…
– Гутю жалко. Перед Новым годом увидала её на улице: она не она? Так кое-кое-как узнала! «Гутя – ты?!» – говорю. Заплакала… «Колымеев, – говорит, – оставил меня одну!» Ноги, дескать, болят – старик, умирая, забыл в доме свой посошок…
– Надо было сжечь его или в могилу бросить…
– Да теперь где уж!
– Через вот таких здоровье наше драгоценное в гроб и уходит! – сказала знакомая старуха злым громким голосом, но никто не зашипел на неё. – А ведь говорилось ему: не ходи! Пусть теперь не обижается…
Что костыль по приходе домой нужно сжечь, твёрдо уяснил старик. И тоже, появилось последнее заделье – сжечь костыль.
«Костылём к жизни прибит! – горевал Колымеев, с каждым шагом, с каждым выдохом спёкшейся от томительного ожидания груди чувствуя, что жизнь уходит из него, как из дырявой шайки вода. – Или совсем надорвались твои паруса, Владимир Павлович?»
Как крестовины мачт, он раскинул руки, чтобы вздувшимся пиджаком почувствовать нужное направление. Но не было ветра, а только его ощущение, которым полнить паруса – всё равно что из глубины океана хвататься за тени плавающих на поверхности рыб. И старик, уронив бессильные руки, при спущенных парусах плыл с места недавнего и проигранного сражения.
У библиотеки с небольшим садиком елей во дворе внимание старика привлекли красные лоскутья, протянутые над дорогой, от одного фонарного столба к другому. Всю нынешнюю осень в посёлке один за одним умирали люди, что ни листок сорвётся с календаря, то покойник; случалось, на одной улице подводы шли сразу от двух, а то и трёх домов; то печальные были караваны, уныло ползли по оазисам жизни железные верблюды, неся на своих горбах обтянутые красным невесёлые ноши. Кто-то из стариков подсказал – исполосовали, замышляя оберег, посёлок верёвками с красными лоскутами… Владимир Павлович пересчитал трепыхавшиеся на ветру тряпки… и в ужасе попятился. Однако отступать было некуда: другие дороги от перекрёстка тоже были завешены верёвками – как осень завесила степь лоскутами багряных лесов. Оставалось вернуться, но вернуться было нельзя. И солнце не светило, а висело в небе – волчий флажок…
И Колымеев покрался середь неба и земли – обложенный жизнью и смертью.
Считать от больницы, то синий двухэтажный флигелёк был первым на весеннем пути домой. Уже был свален и увезён огромный тополь. На его месте, за дорогой, которую надо было ещё перейти, торчал жалкий пенёк, а уж сколь широким и мощным был тополь, как шумел гордой верхушкой с чёрными серьгами ворон на ветвях! Пришла смертоносная пора – и он не выстоял, рухнув под лязгнувшей пилою, в короткую тень от пенька скукожилась его раскидистая душа. Весной тень давал, а осенью, осыпавшись, свет! Не при жизни, а после смерти исходит свет от доброго дерева, от хорошего человека… Владимир Павлович соизмерил жизнь тополя со своею: рос тополь – и вот лишь пенёк торчит, как деревянное надгробие; а от него, старика, что останется?
«Листовуху опять в куртке оставил! Эх, неладно это – не покурить теперь…»
Бережно подвернув пиджак, старик посидел на пеньке, ожидая, когда сторож распахнёт двустворчатые двери. Но двери не отворялись. Колымеев перешёл дорогу и стебанул себя кепкой по колену: по случаю субботы открывались на час позже. «Либо в другой раз прийти?» – замер в догадке, но тут же погнал её прочь, боясь случайного лучика в своей затворявшейся судьбе.
На почтовом ящике обшелупонилась голубой краской надпись: «Выемка писем в 8.00 и 20.00». До восьми ещё оставалось несколько минут. Но это мысля по-субботнему – а старик давно жил с субботы на воскресенье…
В наружный ящик бросить письмо старик не решался, ибо ребятня от слабости воображения набросает в щёлку горящих спичек. Он извлёк письмо на свет и держал его в ладони остатком неистребимой жизни.
Путь домой был пустым, зряшным.
Сухие ветки тополей ломались под ногами, словно кости первобытных животных. На дичках во дворах висели не обглоданные ветром ошмётки ссохшегося листвяного мяса. По привязанным к деревцам бельевым верёвкам догадывался Владимир Павлович: деревянные собаки, примкнутые к будкам домов, умерли и высохли от голода. Он отводил от них уставшие глядеть на смерть глаза, задирал лицо, думая увидеть в воздухе тень своей мечты, которой не было значения на земле. Но чёрное небо, провиснув под снеговой тяжелью, не отражало ничего. Подувало, и старик поправлял кепку, идя на запретные запахи волглых трав, но вскоре останавливался и делал своротку к дому, мимо скользившего по улице люда, который существовал отстранённо от него.
Подражая капле-солнцу, из водонапорной колонки струился ручеёк, рождённый неполадкой в системе. Колымеев стал наблюдать за дерзким поползновением серебряной змейки. Но ручеёк пробегал по земле совсем немного, как уже затихал, наткнувшись на большой камень в маленькой канавке. Вот-вот малосильная струя прожурчит новый ход или возвысится над камнем и перельётся через… Владимир Павлович пихнул камень тросточкой и с радостью уверился в чём-то, когда ручеёк побежал с ним в ногу, однако вскоре разминулись: ручеёк под гору, к речонке, а Владимир Павлович домой проулком.
Татарин, по-зимнему одетый в телогрейку и чёрную кроличью шапку, забрался на крышу и чистил трубу кирпичом, привязанным к верёвке. Завидя старика, Тамир заорал на всю улицу:
– Э! Как здоровье, дед?!
Старик сделал ему досадливый знак рукой.
– А у тебя есть, да? – истолковал Тамир посланный ему жест и подвинулся на край крыши. – Пошли, пока моя в школе…
– Нет у меня! – Владимир Павлович извинительно похлопал себя по пустым карманам. – Трубу чистишь? А осиной топить не пробовал? Здорово проскребёт…
– Э-э… – разочарованно протянул татарин и улез обратно к чёрной ноздре, стал совать в неё кирпич.
Как был в добром костюме, так и ушёл старик в огород, разрубил топором на части посох и, заложив в бочку, поджёг. Занялось неуверенно, но потом зашипело. Шукал в оранжевое железным штырём, чтобы посох сгорел до конца. В дыме забластилось синее облако:
– Готов?
– Всегда готов! – как того и ждал, спокойно сказал Владимир Павлович и кинул в огонь закипевшую серником спичечную коробку. – Чё ты спрашиваешь-то всё?! Как щас дам по башке!
Старуха вспыхнула ярким пламенем и рассыпалась искрами, едва старик ударил по ней штырём. Над бочкой ненастной тучей закружилась копотная мошка.
– Гори, гори ясно, чтобы не погасло! – пригрозил огню и ещё подбросил в бочку берёзовых щепок, чтоб уж сгорело наверно. – Жизнь-то, а?!
Уничтожив посох, старик со спокойствием окончившего главное дело человека опрокинул бочку и стал наблюдать, как ветер разносит седой пепел.
– Всё.
Суеверно омыл руки в ведре с поржавелой дождевой водой, счистил с ботинок погребальную пыль и выбил о колено кепку.
Из огорода окликнул Алдар. Он привалился на штакетник и давно, как видно, наблюдал за соседом.
– Чем занимаешься, дядя Володя? – с интересом спросил Алдар, от которого пахло стайкой.
Владимир Павлович тоже ухватил руками штакетник – как поручни корабля. Паутинка слюны упала на подбородок, но не сохла. Движения не было, иначе слюну обдуло бы встречным ветром.
– А ничего больше делать не надо, сосед!
Алдар взглядом перешагнул старика, но не спросил ни об угольнике, ни о недавней пирушке.
– Куда так вырядился?
– Пенсию… получать ходил.
– Я-ясно! – расстегнул на вспотевшей груди болоньевую куртку. – Руки-то какие маленькие стали у тебя, дядя Володя! У моей дочки такие…
– Листья тоже сохнут, – напомнил старик.
– Я-ясно, – повторил Алдар. – А всё равно везёт тебе! Я вот навоз поросячий всё утро ношу на огород… Из-под горы попробуй-ка!
– Трудно из-под горы! Ну да это ещё ничё, труднее бывает…
– В России живём – а земли нету! Приходится, как ведьмам, на горе жить да под гору ползать…
– Ванной таскаешь?
– Но.
– Трудно тебе, конечно.
– Не говори. Расстроиться бы куда… – тряхнул штакетник, словно бы пробуя вынуть столбики из ямок и переставить чуток. – Да куда расстроишься? Татарин занял землю… Не так давно подошёл к нему… Не рассказывал я тебе?
– Не-ка.
– Не так давно подошёл к нему: так и так. Бутылку принёс в рукаве, вместе вмазали у него в гараже. Я-то немного выпил, там больше четверти оставалось, всё ему слил… Дай, говорю, хоть одну сотку земли, я забор в твою сторону на метр переставлю…
– А он?
– Не даёт! Жалко ему от огорода нарезать, а мне тоже… куда тут примостить чё?! Чухан он, татарин-то, больше никто. Я же не то что… заплатил бы даже, если что…
– Конечно, уплатил бы! У вас деньги есть…
– Ну, есть не есть, а нашли бы, дядя Володя. Не с зубов семь шкур, понятно…
– Тамир – он справедливый, вообще-то разобраться…
– И тоже… моя все мозги закомпосировала! И парники ей под перцы на будущий год наладь, и две новых гряды под морковку. А где я их соображу? На крыше?! Как думаешь, дядя Володя? Будете вы с тёть Гутей на следующий год держать огород?
– Много ли для жизни надо?
Улыбаясь блаженно, Владимир Павлович неторопливо шёл по огороду. Алдар не обращал внимания, что старик тихо ходит. Запирая калитку, Колымеев кивнул прощально:
– Бывай!
– Давай, дядя Володя! Пойду сейчас опять навоз носить…
В кладовке, на верхней полке, старика ждала незаконченная работа. Он начал её ещё до того, как опрокинулся на больничную койку. С великой тайной он развернул запылённую тряпку, ещё раз со значением повертел штукенцию в руках, достал лобзик и напильник. В последний миг что-то не сжалось, а неприятно царапнулось в груди, но Колымеев не придал значения, пилил-точил легко поддающийся дюраль. Одежда взопрела, скинул пиджак на штакетник, обмакнул кепкой лицо. Гудели от напряжения руки, когда, следуя намеченному карандашом полукругу, аккуратно спиливал лобзиком углы. Наконец оба кружка были готовы. Обточил заусенцы напильником с мелкой насечкой, молоточком выстукал в пластинках углубления, как днища в чайных блюдцах, вырезал на одной из пластинок круглое окошечко и заклеил его прозрачным пластиком. Оставалось высверлить отверстия под шурупы, вставить фотографию, залить швы эпоксидным клеем…
Все похоронные фото Августина хранила в горке, в журнале. Она изъяла из семейного хранилища смерть и, если судить по фотоальбому, то, получалось, и не было смерти, не висели задёрнутыми зеркала, не стояла на шкафчике стопка водки, накрытая горбушкой хлеба, а в зале не кричала и не заламывала рук растрёпанная женщина. Так же как будто не бывало никогда в жизни старухи и самого Колымеева. Нет, его фотографии мелькали там да сям на общем фоне, словно капли дождя на оконном стекле, но и тех снимков кот наплакал. Над этой-то жалкой стопочкой и задумался Владимир Павлович: каким предстать напослед? Вот-вот должна была явиться старуха, и он схватил ту, где был бравым мужиком в щегольской кожаной куртке и каракулевой шапке; глаза сверкают, как у пьяного, чуб набок, на подбородке яминка, рот открыт в смехе, а кажется сейчас, что так – жадно – ловил ртом сладкое дыхание жизни, её обжигающие ядовитые поцелуи. Одному ему понятная грусть в этой фотографии. Как давно это было! Как… горько, что ли, или страшно? Нет! Не то, не то… Нет его фанерного чемоданчика, а он, Колымеев, всё тут, на земле… Вокруг перевёрнутого на фотографию стакана Владимир Павлович обвёл карандашом, обрезал по линии ножницами, а когда вставил в дюралевые блюдечки и закрепил шурупами, обомлел: как влитое, смотрелось из рамки его собственное лицо. Мелко выцокивали пальцы по пластиковому окошечку, в которое, как с того света, глядел на него полузабытый человек с едва-едва наметившийся залысиной на лбу.
«Вот она и пришла, и ничего ты с ней не поделаешь! – вздохнул человек, но ни грусти, ни отчаяния в его словах не было. – Жил и не стал вдруг, только чекушечки останутся…»
Справив хлопоты, Владимир Павлович до поры захоронил рамку, обмотав её тряпкой. Он сидел на крыльце, щурясь от солнца, бросавшего на землю тёплые лучи, чтоб весной жглись на его зов и растаивали снега. За горой ухнуло, затрепыхали занавески на оконцах веранды. До родниковой белизны выстудило дальними холодами высокое небо, но, как утром, уже не дышалось, и Упоровы проветривали стайки. Всё было как вчера! Кроме ранящей ранешней прелести, как в начале жизни, и не те уж – от июньского пуха, как в дыму, в колокольцах птичьего щебета – тополя шумели на ветру, не та пыль, что когда-то вздымали его неустанные ноги, оседала на траву, не тем – заревым – светом горел осенний день, и в воздухе, полном сторонних звуков, не было жаркого шороха губ и стеснения юных снов…
Солнце сморило, и приснилось старику вешнее непаханое поле. Стоит посреди с непокрытой головой, а там, глядь, закурчавились вихры пшеницы и тут же срезанно упали под ноги тяжёлые, налитые донесённой силой колосья. Золотые огрызки тычин, как черви, ловят его за ноги, заползают в голенища. Уж и топчет их, а они бойчее обхватывают и тянут к земле. Он дрожащими руками лезет в карман за коробушкой, чтобы подпалить поле, но ни одной спички зажечь не может: спички без серников! Пляшет, как на горячих углях, и полуночная старуха зовёт к себе, а на меже Августина сидит на перевёрнутом ведре. Приплясывая, он бежит через поле к Августине, но что ни шаг, тем дальше уплывает Августина. И он падает на землю, а земля несёт, несёт его по замкнутому кругу, и ничего он сделать не может, и чашки роз, наполненные кровью, качаются на чёрном платке…
– А-а! – закричал старик и проснулся. – Всю жизнь от баб одна оказия! – Снова привалился к нагретым перилам, не имея сил подняться и уйти в дом.
На гвозде висела алюминиевая канистра под воду. Владимир Павлович, покумекав, снял её со стены – добрая канистра, не бежит нигде, двадцать литров лей смело – хоть на покос, хоть куда. Ему-то она…
С канистрой вышел за ворота – и рысью к дому татарина: он как пить дать первым прибежит на старухин крик, а после снимет с навесов дверь и поставит в зале на табуретки.
Старуха пришла с переговорного пункта не в духе и собирала бельё. Она не оглянулась на него, а Владимир Павлович скользнул в спаленку и первым делом оделся в буднишнее, брюки и пиджак сложил и убрал в шифоньер, протравленный вонючим зельем от моли.
– Пошли в баню, Колымеев…
…В нынешний месяц по-заведённому отвалили Чебуну пенсию. Третьего числа колол боровка, лагунчик сала – себе, а мясо – в рудниковскую столовку. На радостях крепко подгудел. Опять срамил цыганку на чём свет стоит, корил своей пенсией. И Борька не сдержался – за горло отца словил, а тот – его. Стали друг дружку таскать туда-сюда – кто первый главную жилу порвёт. Еле-еле разняли буянов Мадеиха с татарином, прибежав за испуганными ребятишками. Опустел дом: покидали манатки и ушли Ларка с Борькой, свели детей. Оставался при мнении Чебун, что вернутся сын с невесткой, в ноги ему поклонятся: прости, батя. Но уж и день прошёл, и другой… Светя фиолетовой бляшкой под глазом, казённой печатью удостоверившей его вольготное да постылое существование, прохаживался Чебун по глухой берлоге. А уж на улице, в магазине появиться с опознавательным знаком, который ни мылом не смоешь, ни золой не затрёшь, – с греха пропасть можно…
На голове Чебуна дымилась разваренная шапчонка, из которой давно вылез собачий волос: парился в ушанке, чтоб уши не завернулись от жары.
– Здорово, Володька, – негромко пробасил Чебун и кивнул старухе, которая презрительно отвернулась.
Красный тазик чебуновского лица заметно потускнел.
– Чё молчишь?
– Дак здоровались сёдни! – удивился Колымеев. – Завтра тогда здороваться не будем!
– Когда мы с тобой здоровались нынче? Я тебя не видал даже!
– У пекарни-то? Ты… воду с колонки катил…
– Да не катал я сёдни воду! Позавчера с татарином привезли на мотоциклетке! – Чебун значительно покачал головой, однако не полез к припухшему соседу с расспросами. Он до сего перемалывал новость, которую принесла на хвосте сорока Акиньшина: не заладилось у Борьки с хозяевами дома, где они определились на постой. Теперь-то уж наверняка оживёт его домишко, изыдут из него мрак и одиночество! Это-то ожидание и грело его последние дни пуще всякой бани.
– Как ты, слушай, жар такой терпишь?! – Старуха сунулась в баню, но тут же пулей обратно.
– Люблю жар! – серьёзно сказал Чебун. – Сердце пока здоровое, не жалуюсь… После помывки-то зайдёте?
– Зайдём! – Августина Павловна распахнула дверь в надежде, что немного просквозит. – Если прям выползем живыми из твоей бани!
– Ну-ну.
…На этот раз баня не взяла ни душу, ни тело Колымеева. Мылись в тишине, изредка перекидываясь избитой вехоткой. В разгар помывки под потолком заморгала лампочка и, вспыхнув ярко, лопнула мыльным пузырём. Старуха одёрнула на окне занавеску – как в подземную норку заглянул смурый вечер, высветил сгорбленную над тазиком фигуру старика на лавке и массивную печку в углу.
– Но, слава тебе! – перемещаясь с шайкой к окну, вздохнула старуха. – Пожалуй, намоюсь теперь! Как на том свете темно…
Жар, несмотря на старания Августины Павловны, держался в баньчонке такой, что вмиг сопрели на голове Колымеева остатки волос. Старик сдуру плеснул на каменку из ковша – белые змеи взвились к потолку, закрались в рот и обожжённые ноздри. В пару, боясь наступить на просыпавшиеся стёклышки, нашёл торчавший из шайки изглоданный веник и забрался с ним на полок. Однако и раз, и другой хватил себя по пояснице и по ногам, а ничто не заметалось в нём, всё словно бы одубело. Он поставил веник обратно в шайку, прутьями вверх, окунулся и вышел. Двери не притворил, чтобы старуха оделась по свету.
Чебун, встав на карачки, подтирал от грязи крылечко, неумело возясь с тряпкой.
– С лёгким паром! Чё-то мало мылись, Паловна?
– Да-а, намоешься у тебя! Наподдавал, как фашист…
– Заходите…
Другая новость обнадёживала старика: дела с ветеранскими корочками пошли в гору. Ещё бы им не пойти – коровье стегно отвалено в своё время! За первым успехом Чебун прозревал машину в своём гараже. Он весь день таил в себе радость, не зная, с кем ею поделиться, так что, явись Ларка с Борькой… Невестка с сыном не шли.
Обидой полнился Чебун, препровождая Колымеевых в свои хоромы:
– Вот же, я скажу, свиньи! Ты слышала, Паловна? Дал ребятишкам деньги к первому сентябрю – обнову справить. Ни рубля не пожалел! Садитесь…
В кухне Чебун мало-мало достал закуски. Палыч со старухой сели с краю. Чебун извлёк из-за шкафа бутылку со сверченной пробкой.
– Куда столько-то? – нахмурилась старуха и подпёрла кулачком подбородок. – Мне и на дух не надо…
– Чё тут пить? Мы по маленькой пропустим… И вот, досказать-то хочу… Пожаловал им от чистого сердца денег с пенсии…
– Кинул им, ага! Поняли мы это уже…
– Саньке купили новый джинсовый костюм, Валерке – брюки и свитер такой… шерстяной. Модный! Ну, подняли, Паловна!
Пригубив утиную дозу, Палыч рюмочку поставил – не клянчила душа. Поковырял вилкой в тарелке, цепляя солёный рыжик. Гриб не поддавался, убегал из-под тычинки.
– Хватай руками, Володька! – Чебун хлопнул рюмку и не закусывал после первой. Хотя Августина Павловна, примерно, не стала бы утверждать, что это первая рюмка. – Чё ты как не свой?!
– Нормальный, – пожал плечами Колымеев. – А и хороший у тебя усол, Серьга! Не подскажешь, где брал рыжики?
– Смо-отри! Про рыжики ему расскажи… Мне давай чтоб шустро всё!
Палыч нетерпеливо поглядывал на дверь, будто ждал того, кто войдёт без стука и сзади требовательно обнимет его за плечи. Но тот всё не шёл. Чебун перехватил этот взгляд, налил по новой.
– Да хватит! – воспротивилась старуха. – Сперва в бане глушил жаром, теперь горючкой этой…
– Подняли, подняли! – опрокинул рюмку в широкую пасть. – Ну и это… Справили им, значит, обнову…
– Ага-ага…
…После выпитого поволокли живее.
– Всё ж таки будешь с ними делиться? – выслушав рассказ Чебуна, узнавала старуха. – У тебя же хорошая квартира, вода своя да ограда на одну семью… Вот жалко будет, если они тебя через суд попрут отсюда!
– А вот этого они не хотят?!
– Пожалуй, воздержутся в получении! А когда прописаны здесь?!
– Мне-то много кто помогал?!
– Да ты са-ам всё! Всю жизнь один да один, а попробуй-ка! Я понимаю тебя, Серёга…
Но что Чебуну старухино понимание? Он уже думал о другом.
– Грех не выпить нынче! Это – да.
– А что так? – спохватилась Августина Павловна. – Праздник какой, однако?
– Праздник! Хэ… Кузин же умер! – назидательно, дескать, все мы тленны, Чебун постучал пальцем по столу.
Колымеев голодной попрошайкой вперился в глаза соседа.
– Это какой Кузин?! Не тот – ёкко санай! – который на баяне играл одно время? Он, Гутя, либо я спутал с кем?
– Кузин – да. Мы с ним ништяк жили! Каждый год к Девятому маю триста рублей давал мне как ветерану и прочее. Не из своего кармана, понятно, а выделяли им из областного бюджета на эти нужды…
– Он, ага, – подтвердила старуха. – Мне Галька утром ишо говорила. Скончался, сердешный…
– Жалко! – Палыч поискал в карманах, но вспомнил, что Чебун на дух не переносит табака. – Ушёл, стало быть… А на баяне он жа-арил!
– Больше не поскыркает! Думаешь, кто-то станет мне давать эти деньги теперь?!
– Калинину машину подарил в честь ше-сти-де-сяти-летия По-беды! За красными ягодами, говорит, буду ездить в степи…
Как от электросварочного огня, зажмурился Чебун.
– Твой Калинин не сильно изработался после войны! Другие… хоть с нашего околотка взять… воевали не меньше, а после на всяких руководящих постах были. А этот?! Сколько помню – алкаш! А пенсию на телеге домой везёт…
– Плюс надбавка ветеранская! Он ведь, Калинин-то, и без бумаг герой – вся грудь издырявлена…
– А-а, никто у него не отнимает!
– Попробуй отними! – полетели брызги рассола. – Ему потому и машину дали сразу, как постановление вышло. А которые по сей день даром гаражи городят да склочничают по кабинетам…
– Чего-о?! – зверем из берлоги вздыбился Чебун, когда старуха, пошукав, изноровилась и пихнула смысловую батожину в самое дышло его души. – Ты про кого-о?!
– А который из гачи рвался, да в дураках остался! – рассвирепела и старуха, бросив со звоном вилку.
Свинцовыми жаканами поразили старухины слова. Замолчал Чебун, ворочая массивными челюстями, точно дугами медвежьих капканов…
– А боровка я тебе, Паловна, помогу заколоть! – вскоре как ни в чём не бывало размышлял Чебун. – Вот ударит морозец, я тебе помогу! Я сказал тебе, что помогу! Ты, Паловна, никого не зови, береги деньги. В том смысле говорю, что нужно обязательно помочь тебе. Вот Борька с Ларкой придут… завтра они должны прийти… так мы тебе, значит, поможем!
– Одна помощь! – жалилась старуха. – Ишо ты мне, дружок, одно сделай: собери уж, Христа ради, будылу в проулке, а то этот змей Упоров совсем хозяином чувствует себя… Опять же, будем борова колоть – всегда в проулок тушу выносим, там палим… А там щас чёрт ногу сломит, Колымеева не допросишься…
– Соберу, Паловна! Не в этом же дело…
«Сговорились уже, как и нет меня!» – обиделся Колымеев, но тут же и простил, потому что больно не было.
– У тебя, Серьга, есть коса? – спросил старик, но никто ухом не повёл.
– Возьми в сарайке, – на вторичный вопрос бросил Чебун, на скатёрке чертя пальцем лад и покой будущей старухиной жизни.
Не дожидаясь окончания планёрки, Колымеев вышел не прощаясь, взял в сарайке отполированную сбитыми травами косу… Старик был рад, что никто не отменил его ухода.
«Хорошо было жить! – ковыляя домой, сбивался теряющимся в нём дыханием, и лезвие косы мерцало на закатном солнце. – И жизнь, и баня была хорошей, чё там… А Кузин-то – а?! Как на баяне-то он?! Умел, главно…»
На руднике прохрипело прощальным залпом. Стёкла в оконцах зазвенели, как льдинки в разбитых лужах. Заскрежетали массивные механизмы гипсодобывающих конструкций, восстав над степью разводными мостами…
«А может, и не было никакого Кузина?» – под этот зловещий скрежет подумал старик со страхом.
Миновав огород, он вышел за ворота и, с оттягом взмахивая косой, с неожиданной силой в руках стал валить траву. «Всё дым, всё огонь, всё уйдёт в трубу…» – запрокидывались пряные заросли, марая сапоги и косу вязкою чёрною кровью, и сухие семена полыни ради жизни на земле сыпались перед смертью в карман болоньевой куртки, но Колымеев не жалел ничего. В будыле сыскались ржавые баки, в которых старуха настаивала для гряд адово зелье, и, будто подглядев поздний свет в заброшенном доме, старик впервые подумал, что не наступит новое лето…
Он принял эту маленькую новость тихо, ни душой не дрогнув и не зашелестев раскурками.
И заложил сухую траву в баки.
И поджёг от одной спички.
И пустил к небу не ведающий преград тьмы, горя и одиночества лебяжий клуб – как сигнал о своём затянувшемся существовании.
С вечера зябко и мо́рочно. Сырое рыхлое облако, полное огня и фосфорического света, встаёт из-за реки и, выстлавшись над селом зыбучей тенью, наплывает на широкий двор старика Никифорова, пари́т над высокой рубиновой избой из морёных лиственниц.
Сам старик в прострелянной костром телогрейке, напущенной на плечи, сидит на крыльце. Щурясь, чтобы вернее взять глазами предмет, узким надфилем с деревянной ручкой правит якорьки блёсен из прожжённых самоваров, медных и латунных. Обласкав иступленные острия подпилком, испытывает на цепкость, проводя крючком по ладони. Если зарочи́т за незримую царапку на коже, старик удовлётворённо матерится:
– Ну так, так её!..
А когда измытый точилом тройник гладит руку, старик швыряет его под крыльцо, где он пролежит до скончания своего железного века, пока не сгложет ржа. Но старик-то, конечно, сгниёт раньше.
– Ни туды, ни в Красную армию! – вдыхает старик, а сам не разберёт, крючок он жалеет или себя.
Корпит он битый час, пальцы его нашарканы надфилем и надраны крючками, – а дело его никчемушное. Он им вяжет руки, ожидая вестей с улицы, и то и дело бросает точить, поднимает сухую лёгкую голову и ждёт, когда в воротах напружит захватанная сальная верёвка и, лязгнув о скобу, загремит тяжёлый засов. Однако в проулке тихо, не раскатится под ногой камешек, как будто на сотни километров – ни души. Только воробьи с перебранкой таскают травинки и собачью шерсть в фанерный почтовый ящик без дверцы, в котором они вот уже не один год вьют гнёзда, да в небе, вспарывая кремово-белую борозду, как сливки, режет с турбинным гулом реактивный самолёт.
Облако рваным рукавом завешивает солнечный свет – и вот уже старику не видно его мелкой работы.
– Встало, проклятое, расшипе-ерилось! – Приладив ладонь ко лбу, старик некоторое время глядит на продырявленное облако, на дымный след от самолёта, развалившего небо пополам. Затем складывает блёсны в кожаный подсумок и уходит в избу.
Изба его пришлая в селе. В гомозливое хрущёвское время сковырнул её Григорий Ильич с упразднённого Перевеса и примостил с этого краю, у сворота в поле, и бортовые машины, которые ползут на кладбище, полвека уже подают печальный сигнал за её окошками. Их восемь. Из них четыре обращены на реку, одно в проулок и три – во двор. Штапики в рамах ссохлись, стёкла клацают от ветра или стука двери, и старик всё планирует залить щели герметиком или, на худой конец, промазать пластилином.
В избе тускло и нелюдимо. Пахнет пылью, известью, чесночной шелухой, а потом и корвалолом, который накапал старик и сглотнул, сжав губы так, как будто держал ими крошечную бусинку. А в спальне под кроватью, на которой он спит, оскалили железные челюсти лодочные замки. Старик, преломив колено, от нечего делать выскребает кочергой один-другой. Занимается с ними, подняв к окну и наново примеряя ключи из связки. К той поре совсем вечер, и тень облака – сизое дышащее пятно – накрыла даже огород. Он по-весеннему раздет и чёрен, но в землю с лёгкой руки старухи уже упали первые семена. Света от окна немного, и надо бы встать, щёлкнуть выключателем, однако старик не спешит. Сидит в сумерках, как в клубе перед началом киносеанса.
Когда-то лодок у реки было не счесть. Лепились одна к другой «Казанки» и «Южанки», «Оби» и «Прогрессы», примкнутые к огромным якорным цепям, вкопанным в угор. Между дюралевыми щемились дощатые прогудроненные с плавно задранными носами, – и вся эта разнокалиберная флотилия при ветре и волне тёрлась друг о дружку, а с большой водой гудела подвесными моторами, плескала вёслами и шесталась в заливных лугах, где мужики караулили сетями рыбу. Нынче лодки распродали, поворовали на металл, затартали в ограды и на крыши сараев, а кинутые без догляда смяло весенним льдом или уплавило в море Лаптевых. Но раньше рыбаки-охотники избылись: кто в город подался, кто – в сосняк за селом, а кто истлел в труху и сменил весло на палку. Иные из прежних хозяев растеряли ключи и, прежде чем столкнуть лодку на воду или погрузить в телегу и увезти, рубили лодочную цепь. А замки не трогали, как будто специально оставляя на потеху старику Никифорову, который один никуда не девался и при всяком режиме был тут, как сторож этих мест.
В июньские тёплые дни, когда отхлынет вода и обнажит склизкое подгорье, старик гуляет по берегу. Вороша посохом иной полезный хлам, который набуравили шалые воды, наудачу подбирает к замкам ключи из связки и радуется, если какой-нибудь провернётся. Замки полны песка, механизмы их скрежещут, будто выкликая голоса своих владельцев, и вряд ли уже сослужат службу. Но всё-таки старик для чего-то их бережёт, словно есть в них какое-то неясное значение. Может быть, дело в том, что за каждым замком он помнит хозяина лодки, вообще уходящее село, чью жизнь уже никакими цепями не удержать, замками не примкнуть – так всё быстро стареет и умирает под этим небом.
– Как Плюшкин, коробчи-и-ишь вся-якую дря-янь! – попрекает старуха, когда он возвращается с добычей и, сев за печкой, щепочкой толкает в замочную скважину жёлтый солидол. А к чему – и сам не скажет: в амбаре мышь удавилась, в избе – одно барахло, и рады бы, как говорится, запереться от вора…
Живут со старухой одинёшеньки, коротают дни да ждут, когда придёт смерть без стука, унесёт без звука. Старуха строчит швейной машинкой: всё кроит, дура, разнаряды. Он загодя подшивает новые валенки – тоже глупость, старые бы сносить. Телевизор заглох по зиме – накренило ветром уличную антенну, а радио и без того давно не фурычит… Ти-ши-на! Собака залает во дворе – ни он, ни она не шарахнутся к окошку: приезжему взяться неоткуда, а своих Лапчик знает наперечёт.
Был сын, да вышел клин. Деревянная тумба на его могиле облупилась и скосилась, – и ног-то нет у них со старухой сходить, покрасить оградку и одолеть траву. У старухи есть в посёлке сеструха, а в городе братовья. Это старик пустым семенем прожил на свете, ему и зыбко. И в этой-то гнобящей тоске часто, часто слышится ему то морозное шмыганье ноздрей в сенцах, то переминание половиц у порога: словно и впрямь Мишка явился с утра пораньше и, слущив с себя шапку и стёганку, пьёт в кухне чай. А то он увидит его на реке, в проулке, в промчавшей машине. И всё-то Мишка сам не свой – в потрёпанном свитерке и брючках-дерюжках, с синими руками и лиловым лицом. На днях поднялся из-за плеча знакомый голос и поманил: «Папа-ня-я?!», а когда старик обернулся, то никого рядом не было. И видит, видит старик, закрыв наслезнённые глаза, как лежит сын в глубокой сырой могиле, в глухом заколоченном гробу, и – никуда не идёт, и – ничего не говорит, и – хочется ему только дышать, дышать, дышать…
Старуха с утра учесала в посёлок – не то за продуктишками навострилась, не то иное бабье заделье сочинила. Обещала быть с вечерним автобусом, а сама, как видно, задержалась с ночёвкой, и без неё даже поругаться не с кем.
Старик мается, бродит по избе, как неприкаянный, и то задёргивает оконные занавески, то отдёргивает. Или встанет истуканом и вперится в портрет под стеклом, словно впервые видит: короткие толстые косы, угольные глаза, грубые мужичьи скулы, на груди – дешёвая фарфоровая брошь… Он сопит, крякает от досады на своевольную старуху. И волнует его разная чепуха: и бумага-то повыцвела, вся – в жёлтых пятнах, как потёкший потолок, и они-то со старухой дряхнут на глазах, и вообще нет смертным надёжи, одно запустенье грядёт после них на земле, когда вот уже и сейчас фабричную рамку от угла до угла пересекла паутинка.
И совсем некстати вспоминается шумное венчанье в клубе, катанья на колхозной тележонке, смущённое лицо Любы и её назревшие губы, которые он, уже хмельной, загребая девичьи плечи рукой, жамкал ртом, как луговую землянику. В ковше со смородиновой брагой утопил клубный дру́жка ключ от дарёной горки – и хлебал жених через губу, сплёвывая ягодный мякиш и придавливая плевки наморщенным яловым сапогом. Не с той ли поры у него любовь к замкам?
– Пришёл сват – как с куста сломал! – бахвалится старик и пьёт в кухне чай без сахара, макая в кружку засохшую баранку.
Ночью он просыпается от грома. На улице частит. Сначала бисер, потом – тысячи прозрачных ниток. И вот уже охает и сверкает, задув уличные огни во всём селе: вырубило трансформатор. За окном расползается чернота, протыкаемая металлическими отблесками молний. В этих клокочущих вспышках видно, как шатаются за рекой тёмные комки деревьев. Наконец, бьёт наотмашь – косой, сильный. Он протекает гнилые рамы, капает с подоконника. В избе пахнет свежим дождём. Струйки воды, как стеклянные, мерцают на половицах.
Старик встаёт, бросает тряпку под окно и с босыми ногами идёт на крыльцо. Косматой мутной пеной обложило небо. На стене амбара, контур которого проступает во мгле, сеется едва видная тень дождя. Быстрые капли колеблют жестяную лопасть деревянного самолёта, на длинной ты́чке установленного над крышей. Винт раскручивается и дребезжит. Обомшелый зелёный жёлоб захлёбывается, плюёт мимо бочки. На ветру выпущенная рубаха парусит за костлявой спиной старика и яростно белеет в темноте. Вдыхая волглость разбухших тротуаров и тлен, сухую старость подворья, размоченного ненастьем, старик говорит, пугаясь своих слов:
– Пахнет, как на кладбище!
А жизнь его прошла. Семьдесят лет и три года он ходил по этой земле, пахал её, растил в ней хлеб и картошку, проводил в неё сначала родителей, а потом и единственного сына. От детских цыпок до старческой сини на руках он рыбачил, ни зимой, ни летом не вынимая снастей, – до сих пор в трёхстенном капроновом ряже, развешенном под навесом на штырях, ольховые листья и глубинная горечь воды, истёкшей за эти годы. Но вот он стал лёгок, как пёрышко, – и звено от тракторной гусеницы, которое он следом за корчагой выбирает из реки, увлекает его за борт. Смерть свила в его волосах серебряное гнездо, корчаги давно на крыше сарая, а лодка на берегу. Скоро, скоро кочевать ему в страну вечной охоты!
Летом он ещё пускает на перекате струганые саночки с блесной, не умея вымотать её спиннингом, ничего не ловит и больше дремлет на тёплых камушках, а ветер шевелит его волосы. Зимой киснет за двойными стёклами и грызётся со старухой. Весной – возит в коробе снег из ограды и прочищает русла для ручьёв…
В субботу с грехом пополам, но вспахали им поле под картошку. Так старик изболелся, глядя на изуродованную землю, шёл за плугом и бил берёзовой колотушкой непропаханные комья, а затем, сухой, без пота, который давно не сочился из него, сидел на подгнившей огороже и смотрел вокруг, сквозь стоявшую над землёй дымку. Это небо заволокло от пожаров, мучительно и безобразно умирали леса, и от едкой копоти было горько во рту, как от молодой крови. Вдруг над пылающей гривой, над захолустным полем, над старинным сибирским селом один за другим, размахивая крыльями, пролетели семь больших ржавых коршунов. И что-то ужасное, вещее было в их появлении, исход чего-то ясно почувствовал старик в этот миг…
– Ну, придёт старуха, наведу я шороху! – цыкает сквозь зубы, и слюну разматывает по ветру. И как мощно содрогается в небе, как струится дождь по стеклу веранды, – так же всё хорохорится в старике, напластываются мысли, воспоминания. Подчиняясь этому движению, он возвращается в избу, пьёт из ковша, давясь кадыком. Наконец укладывается.
Не спит, лежит с полыми глазами.
В небе уже не грохочет. Дождь стихает. Но стёкла нет-нет, да озарит, как будто кто-то горстями метает фосфор. И, словно продолжение молнии, блестит стальная бельевая проволока, натянутая через двор.
Утро его ослепляет великолепьем воздуха и света, яркой влажной зеленью, воспрянувшей в мире, солнечной игрой стёкол в окне веранды. По-летнему тепло, а от воробьиной чиркотни звонко в ушах. Дорога на город вздымается в гору развязшей глиняной лентой. Веет цветущей рябиной, но и за этим напревшим запахом настойчиво продирает ноздри сыростью из подполья, куда в дождливую пору заливается вода. Сусеки уже освободили со старухой, завтра-послезавтра будут высаживать в маленьком огородчике…
Сграбастав себя за плечи, старик с хрустом обжимает сношенное тело. Все кости ропщут в нём, но пока нет между ними разлада. Закончив утренний медосмотр, он берёт вёдра и черпает из бочки воду, жёлтую от рябинового цвета. И думает о том, как мало надо человеку! Лишь бы проснуться поутру, встречая новый день, а затем кропотливо, с думками, носить ночной дождь в баню, топить её на ветру, чтобы лохматый дым то клубился над крышей, то стелился по двору, идти под вечер красным, распаренным, с налипшим к спине берёзовым листиком и – медленно, ровно остывать, как вынутая из печи железяка. Надо бы только осадить себя, изрыть свою мелкоту. Стать большим, добрым. Чутким…
Старуха так и не показала носа.
Теперь, распластавшись с дождевой водой, старик хватается за мощный рычаг насоса, чугунного и тяжёлого, который стоит под кухонным окном на четырёх ногах. Толстый ребристый шланг, подведённый одним концом к насосу, другим через дыру в заборе выброшен в проулок. Второй, такой же, уползает в подпольную отдушину. Наплевав на ладони, старик делает пробные качки, перемещая рычаг вправо и влево. В шланге шебаршит, стреляет, но вот шмыгает влажной ноздрёй и, отхаркнув грязной пеной, пузырит ржавой струёй. Зелёная от гнили грязь, которая образовалась оттого, что насос прохудился и с него капает, чавкает у старика под ногами. Но он всё качает и качает, не даёт себе передышки. Наконец в шланге свистит один только ледяной воздух. Сняв с гвоздей решётку, старик заглядывает в отдушину.
– До вечера не наберётся… – рассуждает в рабочем порядке, и горят в темноте угольно-красные глаза одичавшей кошки, которая давит в воде мечущихся крыс, покинувших затопленные норы.
Грустно и горько старику, ведь и у крысы нет от кошки убежища, а у него – от смерти нет! Потом, он всегда к жизни – душой, а она к нему совсем другим органом, и за примерами далеко ходить не надо. Нынче выпала тёплая снежная зима. Ещё в ноябре тротуары индевели вдоль щелей, сквозь которые дышала земля. Черничное варенье забродило, старик употребил его на бражку, а банку скрыл у печки, за белёным листом шифера, приставленного к переборке. Поспевал к своим именинам, но старуха пронюхала раньше и расхлестнула склянку прямо с крыльца…
И старик, поднимаясь с колен, задыхается от обиды. Она, как ветер осенний лист, наполняет его тело движением. Он идёт в избу, в её громкую пустоту и сумрак – электричество так и не включили. Но в избе ещё тошнее. Старухин гребень особенно сиротски лежит на подоконнике, выгибом книзу, как перевёрнутая радуга. В тянучей липучке, свешенной с потолка, жужжит вляпавшаяся муха. А дарёная горка, к которой старик подступает с шилом и даже ширяет им в узкий замочек, не открывает своего секрета. И, не зная, куда пропасть от горя, он мимоходом проверяет бочку. Она почти пуста. На дне бедует какой-то моллюск. Может быть, он пострадал ещё при советской власти, а нынче терпит от слепошарой старухи, когда та гремит в бочке ковшом.
– Сейчас по́ воду пойду, а старуха нарисуется к обеду! – Старик смотрит на моллюска с пониманием и ловит в ведро, чтобы выпустить в реку.
Он надевает линялую штормовку с выцветшей лесхозовской нашивкой на рукаве, кожаную фуражку тракториста, а сидя на лавке, не глядя угадывает ногами в резиновые сапоги. Они огромны – на одну ногу две байковые портянки! – а голенища высоки и хлябают под коленами. Но старик не возьмётся за нож: сапоги остались от сына. Вот и всё его наследство, другого не скопил! Вёсен, однако, двадцать назад, а то и больше, он ушёл с трактором под лёд, и прощальным приветом от него ржавеет в проулке расклёпанная гусеница, такая же косолапая, как Мишкина судьба, и, как его жизнь, – короткая. Крапива и лебеда полонили гусеницу, ноги прохожих втоптали в зыбь, мужики промышляют из неё звенья на грузила для корчаг и сетей. Но если гусеница не сегодня-завтра закончится, оборвётся последним унесённым тра́ком или уйдёт, втоптанная, под землю, то сапоги будут существовать, пока жив старик! В непогоду и на рыбалку, в лес по грибы-ягоды – он обувает эти сапоги, ходит ими остаток жизни и верит, что через него и Мишка дошагивает своё на земле…
– Дурака свалял потому что! – злится старик, но при свете дня в думах его о сыне нет надрыва, одна давнишняя претензия, а к кому или к чему – разберись. Да и с кого спросишь?
И старик, подвернув голенища, сам себе и отвечает:
– Отворил дверку по течению, его и шурануло под лёд! Теперь я один казакую, а старуха упёрлась к сеструхе, будто сто лет не виделись, пропади оне обои…
Солнце давно над рекой, а на белом песке проулка сохнут мокрые шлепки: старик носит воду. Всё к той поре накаляется, как в парной. Перемежаются запахи осенней травы и свежей зелени. Жжётся в руке камешек, которым старик, отпугивая моллюска от берега, бу́хает в воду. И вот уже жарко в сапогах, пыль на зубах, а во всё небо – синева, разбавленная ночным дождём!
На дорогах темнеют лужи – и голуби пьют из них, слетевшись с крыши старого сельсовета. Полные вёдра стоят на угоре. Коромысло, обёрнутое на сгибе сукном, покоится у старика на плече. Длинные проволочные крючки, нашлифованные руками, слегка качаются: старик переводит дух. Но желанный воздух проникает неглубоко, кажется, растекается сразу за чахлой кожей, а дальше всё заилило и закоряжило, соорудив плотную пробку. Вот-вот смертельная глухота зальёт его всего: ноздри, которыми старик сипло дышит, уши, которыми мало-мало слышит, навертев в раковине мизинцем, а там и глаза, которыми ещё что-то видит, поправляя съехавший картуз…
Но пока этого не случилось, старик мнёт траву-мураву и, словно лихой генералишка накануне сражения, взирает за мост – на брусовой посёлок, разгромивший старую деревню наголо и уже почти отвоевавший у неё последние корневые избы.
– Теперь и власть в той стороне! – как об огромном уроне, нанесённом лично ему, восклицает старик.
Он не любит посёлок за его гомозливость и гам, за трубу котельной, что всю зиму сморкает в небо угольную сажу, за то, что посёлок переманил к себе сначала почту, а затем сельсовет, клуб и магазин. Все беды, какие ни возьми, от посёлка: и берег изрыли на отсыпку поселковых дорог, и люди безобразничают от вольной жизни в посёлке, а перелески сдают в рубку тамошние лесники. Всё, всё он!
Старик редко бывает в посёлке, разве что в День Победы на митинг да в больницу для срочного ремонта, а в прочее время – ни ногой. По другим делам: купить продуктов, заверить бумагу на дрова или оплатить электричество – в посёлок снаряжается старуха, толчётся на людях, болтовнёй отвлекает от работы. Старику стыдно за неё и, кукуя весь день один, он горячо воображает, что без него, без его руководящей линии старуха ни к чёрту не годна. И он ревнует её к любому пустяку, а всего больше к тлетворным и пагубным для её здоровья гостям-застольям – без него…
Под угором жгут летошнюю траву. Грабли на длинных черенках расчёсывают алое шевеление огня. Седобородый дым идёт по улице, окликает старика по имени, а тот кивает в ответ:
– Здоро́во! Здоро́во!
В небе, чистом с утра, машут хвосты первых облаков. Солнце горит за ними, как за берестяной шелушинкой, – золотым пламенем. От него всё делается резким, рельефным, будто вытесанным из камня или выдавленным в фольге. И даже старуха в соседней ограде – как на ладони: рослая, чистая старуха, бывшая сельская фельдшерица, мужа которой переехал пьяный Чалмаев ещё в тот год, когда не стало никифоровского Мишки…
Вера Филипповна вывешивает на верёвку бельё, чтоб обдуло на речном ветру. Красный пластмассовый таз стоит у ноги на тротуаре. Старик хоронит вёдра и коромысло за воротами: копнулась в нём одна мыслишка.
– Здравствуй, соседка! – входя в ограду, нарочно кричит погромче, намериваясь если не оглушить, так хотя бы сбить с панталыку. Рубит с плеча: – Да-а, с горя поникла моя старуха! «Руки, – говорит, – на себя наложу…» Я ей: зачем руки накладывать? Давай схожу до Веры…
Вера Филипповна, закрепляя наволочку деревянными прищепками, внимательно слушает. Волосы её белы и стерильны, как вата.
– Давай, говорю, схожу до Веры, спрошу у ней… «Нет, – кричит, – у ней! Как, – говорит, – быть?! Где я, – говорит, – возьму его, как достану паспорт либо прочий документ?! Ведь всё, каждая бумага – та-ам!..»
Старик, махнув рукой, замолкает. Шарит в нагрудном кармане, будто что-то ищет.
– О чём ты, я не пойму? – клюёт Вера Филипповна, заглатывает наживку, к самодовольной радости старика. – Или с сердцем у тебя? Ну-ка!
– Ключик старуха спровадила под половицу! – послушно садясь на крыльцо, печалится старик. – Всё, хана горке! Ломать буду…
– Какой ключик?
– От го-о-орки, я тебе говорю! Я уже и сам обыскался с фонариком, и старуха заколебалась скрести кочергой, а нигде ничего… Вам же с Игнатом тоже… с нами в один год дарили горку?
Выгнувшись, Вера Филипповна массирует пальцами сухие виски. Пальцы у неё тоже белые, чистые, с лоснящимися ногтями: отроду не садила Вера Филипповна огород, весь день – в фельдшерском пункте, а Игнат Степанович, секретарь сельсовета, и вовсе пурхался в бумагах.
– В один год – да… Это же Иннокентий Иванович постарался, без очереди выписали в сельпо! А что?
– Догадка у меня имеется: замочки там на одну колодку! Ты бы дала ключик, жалко же дверцу. А моя растеряха откроет горку, возьмёт запасные ключи… Тоже: нашла куда положить!!!
Миг только сомневается Вера Филипповна, даже берётся за таз, чтобы уйти в избу:
– А чё ж она сама не пришла, гонца послала?!
– Дак говорю тебе: лежит, убитая горем! Вы же, бабы, такие… заполошные. Мне, например, плевать, а она, вишь, руки поднимает на себя… Выручи, а?
Ловко это он придумал про ключ! Да и замки в горках советского привоза, верно, одинаковые…
Получив ключ, старик рысцой бежит домой и отворяет горку, куда старуха прячет сберегательную книжку, метрики, водку.
Старик сохнет, как августовская трава, мелеет его речь, и глаза голубыми солнцами навсегда закатываются в лицо. Голова, как в сметане, рот – синяв и дрябл, а тело гнёт к земле, норовит кинуть на четвереньки. Всё ближе красная от глины ямина, всё громче голодное клацанье лопат! И тем дороже недужное стояние под небом, одинокое качание на ветру, скрипение дырявым деревом на бору, которое червь глубинный точит, а птица небесная – бежит.
Его руки набрякли большими страшными кулаками, в них – память тяжёлых колхозных работ и потешных, селом на село, битв, которым он былинный свидетель. Но вот руки извились, как сплюнутая весенней рекой ольха, и от плеч вянут плетьми. Из ног, точно из корней, утекает сила. Всё зыбче твердь, колеблет старика малый ветер.
Это аукаются ему мешки с пшеницей. Умные мужики искали лёгкой жизни и на засыпку овса в сеялку гуртовались в очередь: овсом не надсадишься, а пшеница – тяжёлая, она и двужильного сгорбит. Он же всегда скрёб на свой хребёт, давая стране план, ворочал родимую – вот и вышел дурак. В газогенераторном тракторе с железной седулкой растряс кости, как гвозди в мешке, и теперь всё в нём зияет и сквозит. Не ровён час – потеряет опору, и пошатнётся без тычка, и повалится на светлую поляну…
Словом, идёт старик в ущерб, как осенний месяц.
Ещё великое благо, что не из назьма слепил его Господь, с веком наравне возрос старик и насобачился, иначе не прибёг бы он сегодня к коллективистским методам хозяйствования. Он, вообще, мастер на все руки, ум его сделался государственным и зрит сквозь огнь и воду. Переплыв по весне за реку спилить ольху – себе на коромысло, старухе на прихват, старик прикидывал к носу: коромысло уже не сносить – скорее шея перетрётся, а вот лопатку надо строгать потоньше, ибо голова уже не та, что в молодости, с трудом отражает старухины удары. Нынче и боты он выбирает полегче, а вёдра под воду – поменьше, но разоружаться по остальным объёмам – воздерживается.
Умыкнув из горки бутылку белой, заныканную старухой на Троицу, старик наполняет острый от двадцати граней стакан, сидя в вытащенной на берег лодке. Хокает да позыркивает по сторонам в упреждение возможных действий противника. Разговаривает сам с собой:
– Ну, дай бог – не последняя! – И зажмуривается, ожидая, пока водка достигнет пункта назначения.
– Е-есть! Прими за лекарство! – заканчивает молитву.
Сегодня он облазил весь берег, но замков не нашёл: две семьи, Калиничевы и Духаевы, укочевавшие кто куда как переселенцы с Севера, видно, распродали лодки вместе с замками, и эта забота отпала. С хламом принесло пузырёк от духов. Старик разглядел на донышке сколько-то капель и припас на правое дело. Теперь он извлёк его из кармана, пофшикал на себя – и остался доволен свежестью, которой повеяло от него, как от студентки.
Он перелопатил в уме утренние хлопоты, вспомнил про ключик – и ничего: гору, можно сказать, срыл, грех не украсть и не выпить. Опять же в избу наношено воды, а в бане – почти полубочье. Им со старухой немного и надо на помывку! Это когда старухина сеструха припылит на гостевье – готовь бочку, баба справная, ей кадушка воды – грязь размазать. Но вёдра старик всё же прихватил, потому что у него свой план. Вёдра ради осуществления его перевёрнуты на лавне – широкой толстой плахе, на двух кованых колёсах выдвинутой в реку – черпать воду и полоскать бельё, заголяя женские мягкие места. Старуха вот-вот объявится, найдёт избу пустой и, конечно, первым делом стреканет на берег: где ещё обретаться бывалому рыбаку? Порожние вёдра, сам старик в лодке – всё это должно просигналить ей об одном: прошёл теплоход «Заря», поднял муть, старик ожидает в реке просветления…
Тонкая жилка на удилище Серёжки-рыбака унизана сверкающими капельками, и видно её издалека, как в солнечное утро – росистую паутинку.
– Ну что, рыбак? – когда Серёжка, стравливая поплавок по течению, ровняется с лодкой, интересуется старик. – Где рыба?!
Серёжка от горшка два вершка, а без сандалий и того меньше. Он худ, как ветла, и пятки его, по всему, нажалены крапивой – никто шустрее Серёжки не гарцует по селу. С утра он даёт дёру из дома, плюёт с моста или мышкует на мелководье, отыскивая ракушки. Это занимает его сегодня. А завтра он, глядишь, в лугу возле ельника, пасёт с пастухами деревенское стадо или ловит на хлебную корку медведя-людоеда.
Во веки веков не бывает Серёжке скучно, всё идёт ему на пользу: и горе, и радость, и дождь, и зной! Круглое лицо, опалённое загаром, стыдливо притемнено козырьком бейсболки «Адидас», потому что весёлых конапушек у Серёжки – как сыроежек на лесной полянке. Он, кажется, весь из этих веснушек, из огня и силы – этот рыжий городской мальчик, приехавший на каникулы.
Друзей он ещё не завёл, дед умер, а с бабкой у Серёжки – разногласия. Он то заткнёт банную трубу кляпом, то посадит хромого пса в лодку и командирует в Киренск на курорт, а то ещё не глаже – нацелит рогатку и зарядит бабке в зад, когда она на раскоряку стоит в огороде. Оружие из школьного циркуля всегда при нём. Серёжка меткий стрелок, промышляет кого ни попадя: птицу ли божью, кота ли соседского, а то и вовсе безвинного человека. Однажды он и старику сотворил под глазом огнестрельный фонарь, пульнув по нему кусочком нажёванной бумаги, но в основном они контачат на почве рыбалки – старый да малый…
Капроновая сумка, на верёвке продетая через плечо, болтается у Серёжкиных нацарапанных икр. Сумку надувает ветер, задирая выше головы. И печаль рыбака понятна старику:
– Рано ещё, подожди маленько, река и отстоится!
Вдруг на реку наплывает плёнка мазута – спустили в городе с нефтеналивных танкеров, когда мыли в порту их рабочие ёмкости, готовясь в навигацию. Чёрная полоса замарывает Лену едва не до середины. Нужно соединить расстояния двух или трёх рогаточных выстрелов, чтобы достать с этого берега до чистой воды. Пробегает ветерок – плёнка змеится, как целлофановая, играя на солнце маслянистыми тонами. Волны нахлёстываются на берег, а когда отходят, на камнях мажется нефть.
Серёжка, поплевав на червяка, всё же делает заброс. Поплавок с хлюпом проклёвывает нефть, образуя крохотную лузу, которая с чмоком смыкается. Однако грузило из дробинки не тонет и не топит настрой, а лежит вместе с леской на воде, и червяк извивается на крючке. Из-под облака пикирует чайка, атакует волну и поднимается к небу. С её загнутого клюва вместо рыбёшки расползается струя мазута, и чайка кричит об обмане.
– Кончают последнюю реку! – Старик качает головой, но предпринять ничего не может: зло это – безглавое, и нет, наверное, на Руси таких рук, чтоб удавили его за шею. Он закрывает глаза от боли и обиды за реку, за мёртвого сына и Серёжку-рыбака, за то, что он, старый человек, ещё жив и этот чёрный позор грязнит его седые волосы. – Сперва изнахратили земснарядами, насыпали всюду брустверов, теперь горючкой глушат…
И мальчик тоже вздыхает; сматывает удочку.
– Пойду домой за книжкой! – стучит по камням сандалиями, отпечатывая клейкие следы.
…Старик рассказывает Серёжке о своей долгой жизни, когда мальчик возвращается с книжкой и залазит в лодку, обжигаясь об её горячие дюралевые бока:
– Я, Серьга, со своей старбенью воюю как могу, но берегу мужскую честь! Ты понимать должен, маленько оринтироваться в этом вопросе…
– Как это?
– Оринтироваться-то? Ну, вертеть головой во все стороны, пока резьбу не сорвёшь… Не выпуска-а-ай из виду!
– Кого?
– Опять же погляди, что она вытворяет! – не слушая, разглагольствует старик, который за то время, что мальчика не было, выхлебал бутылку на четыре пальца, занюхал коркой и зажевал диким луком. Его он не сразу отыскал среди первой травы, ползая на четвереньках под берегом, и этот лук острился в горле, резал губы. А может, это и не лук был…
– Третьего числа мне исполняется… как не девяносто! – Старик скашливает, а Серёжка загибает пальцы, шевеля маленькими губами.
– Ого-о! Мно-ого! Я бы столько не смог!
– Это ты сейчас так рассуждаешь! – Старик ласково гладит мальчика. Рука у старика гладкая, как восковая свеча, ногти – толстые и выпуклые. – Из посёлка, конечно, приезжают Мишка с бабчей и это… с ребятишками! Ну, ставят машину под окошками, заносят в избу разные подарки. Вечером приходят соседи с ближнего околотка: Степан Палыч с гармонью, Башаровы-обои, Фиса на одной ноге… Старуха хвост трубой – идёт к подвалу. Сидим! Моя не успевает в горку нырять… Одну, правда, я скоммуниздил на поправку здоровья, заначил в дровах!
Он сухонько смеётся, глаза его блестят. Но вот лицо омрачается. Резкостью этих перемен старик подчёркивает тягость преступления, содеянного против него старухой.
– Дак она ж, покась, всю ограду в шахматы взяла, поленицу рассортировала по полешкам – а всё ж таки нашла!.. – Он барабанит указательным пальцем в дощатое лодочное сидище, от которого пахнет рекой и тиной, и всё оно белое, отполированное штанами, солнцем и дождём. Он как бы говорит: из одной основы – лавка и старуха, а старуха ещё чего-то шебаршится, лезет всюду без мыла.
– Баба Люба мне тот раз пирожков дала со с малиной! – вспоминает Серёжка и, выученный своей передовой бабкой, заседавшей одно время в райисполкоме, начинает вправлять мозги: – И чё ты, дед, воюешь с ней? Сидел бы на мудях…
– Ещё чё! – фыркает старик, похохатывая от слов сопливого наставника. – Бабью во-онь нюхать?!
– Баба Люба до-обрая!
– Когда задом к стенке спит – до-обрая! А коснись чего – с пол-оборота заводится…
С нефтью много мёртвых мушек несёт по течению. Снизу их подъедают рыбки. Там, где сплавился ельчик или гольян, надуваются и лопаются фиолетовые пузырьки. Береговые камни – как в мокрой саже. В траве рядом с водой прохаживаются кулики, суют длинными носами, подцепляя букашек, и ничуть не боятся близости людей.
Серёжка молчит, карябая на коленке боевую ранку. Ветер треплет страницы его книги, которая разломилась посередине. Старик – думает. В глазах у него ясно, разве что натечёт светлая грусть оттого, что ничего уже не изменить. Но и эта печаль обсохнет, рассеется по ветру, как черемуховый цвет.
– Да-а, – глядя на реку и, кажется, узнавая себя уже на том, сумеречном берегу, сокрушается старик, и стакан клацает у него на зубах. – Прожил век за холщовый мех! За каким бесом гонялся?
Мальчик, сочувствуя ему, тоже делится своими несчастьями:
– А я спиннинг у армяна присмотрел прямо с катушкой. Ваще чё-ё-ёткий! И по цене – ништяк. А она не даёт денег: привяжи, грит, блесну к палке и води по воде! Щука, грит, и клюнет! Ну, это умная разве?!
– Кто? – рассеянно отзывается старик.
– Дак бабка-то!
– А-а! Шугани её, чтоб одного вида боялась…
Небо после обеда то густо-сине, то нежно-голубо, а то пламенно-розово. И это хорошо, как в детстве, – вольно смешавшее акварели небо. Всё вокруг в дымчатом испарении: ребристые спины лодок, густая от нефти вода, донца опрокинутых вёдер… Сверкает лобовое стекло путейского катера. Он спешит в низовье и уже запыхался. Мотор его хнычет и то и дело сбавляет ход. Чайки сидят на корме и, поднимая одно, затем второе крыло, чистят слипшиеся от нефти перья, а клювы скоблят о борт – как ножи точат. Российский флаг парусит над рубкой в сторону, противоположную ходу.
За катером ковыляет шлёп-нога – теплоход «Михаил Светлов». Играет музыка. «Лапти» молотят воду, взбивая до пены. Пассажиры пируют на верхней палубе, где выставлены красные пластмассовые столы. Кричат что-то, обращаясь к неизвестному селу, – ещё одному за время их путешествия. Швыряют в Лену оприходованные бутылки – даже с берега виден в свете солнца их колючий блеск. Им обоим, мальчику и старику, отчего-то обидно смотреть на теплоход. Сохнущая слюна, которую сглатывает старик, хрустит у него в горле.
– Тоже – жизнь… – соглашается старик. Но полагает так: нет, не жизнь это, а цветочки, ты моего хлеба попробуй…
Теплоход надсадно гудит из-за поворота, приветствуя посёлок, и то, что молодому посёлку посигналили, а старинному селу покричали, оскорбляет старика. Он с надеждой встряхивает бутылку, но на донышке – чуть! Зевая без звука – одним вывертом рта, старик просит:
– Хоть бы книжку почитал, Серьга! А то сидим, как на панихиде…
И мальчик, раскрыв книгу на коленях, выразительно читает: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря…» Он спотыкается, встаёт на полпути и, припоминая что-то, до красноты натирает ногтем лоб. Буквы, как от плохого хозяина, бегут от него, перепрыгивая точки и запятые. И хоть читает Серёжка через пень-колоду, всё же старается – тарахтит бойко, вводит в заблуждение о своих успехах в чтении. Слова сливаются, ничего не разобрать.
– Не беги! – советует старик, а сам с интересом слушает, забыв про водку, про горку, про всё на свете.
«Они жили в ветхой землянке ровно тридцать лет и три года…»
– Какие ж это старики?! Взять, примерно, за факт, что оне сошлись в двадцать лет, а до того холостяцкие платили… К этому плюс тридцать три года… Чуть больше полтинника им! Или уж это у них по второму браку?
– Я не знаю. – Серёжка пожимает плечами и уже разевает, как рыба, рот, но старик не может угомониться:
– Наверное, тоже прикончили его родную деревню, когда колхозы укрупняли. Вот старик и вырыл времянку на новом месте! Потом уж обустроился, взял за себя сельскую активистку, стал с ней, вертолобой, горе мыкать…
– Пусть так! – И, задохнув полную грудь, Серёжка читает дальше:
«Старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу…»
– Ага, пряла! – снова петухом встревает старик. – Которую зиму прошу: свяжи, баушка, нагрудник из собачьей шерсти…
Серёжка в сердцах захлопывает книжку, заложив палец на нужной странице:
– Нет, ты будешь слушать, политикант несчастный?!
Старик искусно робеет перед ним, или вправду боится, что Серёжка упорхнёт и оставит его одного.
– Буду. Не обзывайся.
«Раз он в море закинул невод, – пришёл невод с одною тиной…» – ведёт печальный сказ мальчик, и чем дальше скользит его палец по странице, тем глубже в тёмный лес уходит старик. «В третий раз закинул невод, – пришёл невод с одною рыбкой, с непростой рыбкой, – золотою. Как взмолится золотая рыбка! Голосом молвит человечьим…»
– Не спи, дед!
Открыв глаза, старик смотрит осовело. На его лице рябит тень от цинкового ведра, в которое накось льёт солнце.
– Хорошо! – бормочет. – Я тоже… четыре класса кончил до войны. Дак по сию пору помню про этих… про зайцев, про деда Мазая… Ага, нам читал учитель – Юза Давыдыч! У самого синего моря! Смотри-ка!
Над рекой пестро от светло-золотистых бухариц. Они садятся на голову, ползают по волосам, и Серёжка, осекая чтение, с презрением счёсывает их растопыренной пятерней:
– Фу, зассыхи!
«Вот пошёл он к синему морю; видит, – море слегка разыгралось. Стал он кликать золотую рыбку…»
Под колыбельную речной волны и голос мальчика старик засыпает. Голова его клонится к коленам и не чувствует, как бухарицы щекочут лицо. Серёжка ещё некоторое время читает про себя, а там встаёт и уходит с книжкой по берегу.
К вечеру ветер стихает, распахиваются облака и во всём большом голубом небе остаётся одно палящее солнце. Деревенское стадо бредёт без пастуха. Волочится в ногах коричневая пыль, вьётся у качающихся морд вместе с жужжащей мошкой. Белая, с рыжими подпалинами корова, заступая в реку на водопой, хвостом смахивает с лавни зазвеневшие вёдра. Напившись, подходит к лодке. Нюхает лицо спящего человека шумными влажными ноздрями, с шорохом лижет в макушку.
Старик суёт кулаком… и просыпается, спросонья ищет картуз. Его оторвало какой-то внешней силой, и ему кажется, что вместе с картузом он лишился головы. Наконец, находит под лавкой. Пошарив над плечами, возвращает туда, где он и должен быть. По его скорому и благополучному устройству догадывается, что голова на месте. Это его обнадёживает. Старуха загостилась в дальнем плавании, ключик от горки он сегодня же вернёт Вере Филипповне. А к Троице он помрёт…
Пустую бутылку старик с глаз долой – в крапиву, стакан – в лодочный бардачок. Зачерпывает вёдра – и скорей домой. А старуха, глядь, – в кухне! Руки в боки, ноги колесом, маленький вздорный нос – пипкой, держится остро. Ни здрасьте, ни до свиданья – а уже задирает всякую страждущую душу.
Старуха приплелась в избу проулком, незаметно для старика, напилась чаю с мармеладом и уже вымыла полы. Пахнет мокрым и свежим, в избе много уличного света. Крашеные половицы ещё не обсохли и блестят. Солнечный зайчик, рождённый оконной стеклиной, играет с шерстяным клубком, из которого старуха подёргивает нить. Старик, не выпуская из руки дверную скобку, во все гляделки смотрит на старуху, как будто не может признать. Спохватившись, шаркает сапогами отжатую тряпку.
– Порви, порви от усердья! – не поднимая глаз от вязанья, говорит старуха, и голос у неё зычный, требовательный: не захочешь, да вытянешься в струнку.
На лавке, против печи, – набычился, как сама старуха, двуручный целлофановый пакет с какой-то эстрадной певицей вместо иллюстрации. Из пакета поглядывают румяные сладкие яблоки (а старик любит зелёные, с кислинкой!). Другой такой пакет уже разобран. Грудятся на столе: печенье с посыпкой из молотого сахара (а у него сахар в крови!), конфеты – шоколадные и карамель, пачка чёрной листовой (хорошо!) заварки со слоном на упаковке, кирпич поселкового хлеба с отрубями и гречка (хрен на неё!), а над всем этим охально свесился кончик свиной колбасы. Нарочно выгрузила на виду: вот, дескать, Григорий Ильич, трелевала на своей горбушке, пока ты тут прохлаждался…
И эта-то праздничная чистота в избе, в которой давно ли металось его оскорблённое сердце, это-то презрительное сопение старухи, которая на него – ноль внимания, эта-то завозная рыночная жратва, от какой растрата кошельку и мутность желудку, – всё разом наседает на старика, душит склизкими руками.
– Приехала, египетская туристка?! – Вылив вёдра в бочку, старик в сердцах бросает их. Вёдра, взвизгнув, – наутёк, по разным углам…
Невозмутимо проследив порчу имущества, старуха откладывает вязанье, поднимается. Клубок спрыгивает с её колен и, разматываясь, катится к порогу. Губы у старухи поджаты – комар не проскочит. Попадись ей сейчас кто-нибудь на язык – вряд ли он увидел бы свет прежде, чем старуха зевнула или сплюнула.
– Явился, ча́лы дра́ны?! Ни днём, ни ночью от него покоя!
…Это верно, смолоду Григорий Ильич давал жару: то с приезжей агрономшей зафестивалит, то муку из амбара пропьёт, а то в пьяную драку влезет – всю башку продолбят железяками. Но доконали Любовь Никитичну две известные выходки её благоверного, тогда ещё – крепкого настырного мужика на пятом десятке. Как-то получил совхоз новый «Беларусь», Григория Ильича как лучшего механизатора командировали за ним в район. Ну, Никифоров честь по чести отметил это дело, из города выехал навеселе. К тому времени смерклось. Вскоре огоньки деревни замигали под горой, а может, почудилось? Григорий Ильич, чтоб не переводить горючку, отпустил тормоза – и покатился… Кабину – набок, стекло – вдребезги, колёса – маленько не оторвало! Нет, он ещё пел «Ландыши», но на суде песни как отрубило, а явилось жгучее осознание случившегося: «Губит, граждане, водочка! А был бы трезвым – поломал бы, дурак, башку…»
Спасибо, отстояли всем миром! Подался Григорий Ильич с опасных работ на дизельную станцию. Раз по осени завёл движок, а сам надумал в лес по грибы. Долго ли, коротко ли – нарезал ведро и через поле потрусил обратно. И тут подозрительно колыхнулась пшеница… А это директор совхоза со студенткой-практиканткой! Григорию Ильичу повернуть бы пятки от греха, но поганый язык возьми да ляпни: «Бог в помочь, Пётр Федотыч!» Назавтра пригласили в отдел кадров. Ну а деревня ещё долго смеялась, скаля зубы, – хоть на улицу не ходи…
Заглотив разом всю их жизнь, измерив брошенными вёдрами, сколько старик выпил из неё крови, а так же являя, какой он есть против неё сморчок, старуха трясётся от возмущения:
– Тьфу-у! И весь пол залеква́нил!
– Тебя не спросил! – защищается старик, скрывая тихонькую – тише муравья за пнём – радость: старуха дома!
Он снимает, зажав дверью, сапоги – один, второй. Между делом докладывает, пуская старухе пыль в глаза:
– Я столь всего переделал, пока ты свои привилегии справляла! Дождь ночью пошёл: бочку, Григорий Ильич, ставь под жёлоб! Старуха – та не разбежится… Ладно! Гулевань, Любовь Никитишна, позорь мужика! Или вот окошко прохудилось – рама-то сгнила… Ты, что ли то, чинить будешь?!
Не зная, верить или нет ушам, слушает старуха старика, который лохмат и пьян – и бузит, и бузит, прёт на неё тараном. А то она покосится на груду замков за печкой и вздохнет: старик не замок, рот ему не закроешь!
– Язык бы у тебя прохудился, балаболка! – только и разводит руками.
– Ага, прохудилось окошко! – подхватывает старик. – Всё сквозь стёкла да в избу, дождь имею в виду! Кто встанет, тряпку кинет? Я встану, тряпку кину! А старуха – она только критиковать… То есть, сколь я переворочал?! Отвечай, когда тебя спрашивают!
– Переворо-о-чил, переворо-очил! Как в штаны не наклал от усердья? – подзуживает старуха. – Гляди: прорва дел схлынула со двора! Чем завтре займёшься, бедный?!
От изумленья старик даже вскидывается, хотя шатко ногам и всему его существу. Пьяные руки – туда-сюда, водят хоровод, гоняются друг за дружкой, взвинчивают старика. Того гляди – пробуравит в полу дырку или взовьётся ракетой.
– Кышь! – увещает старуху. – Ещё будешь мне! Я знаю,
– Только попро-обуй! Вот то-о-олько попробуй! – раздельно кричит Любовь Никитична. – Я-то имя своё не уронила, вреда никому не чинила, с судами – не зналась! Ишь, сволочь, грози-ит…
– Да не грожу! Не грожу я! Ты маленько-то оринтируйся!
– Ты у меня, пожалуй, соринтируешься! Я сбегаю до Веры Филипповны, я вызвоню братовьёв из города – ты сразу соринтируешься! Ты вспомни, чё оне тебе тот раз говрели за поваркой?!
Щёки у старухи яростно багровеют, словно кожура сваренной свёклы, а лицо – крупное, мясистое, и вообще не видно края её власти и могуществу. Всё в ней по-прежнему живо и сильно: шея, руки, ноги – хотя и старуха вслед за стариком разменяла восьмой десяток.
На старухе новая цветная кофта с зелёными пуговками. «Как же – обихаживает себя с обеих пенсий, а мне и рубашонки вшивой не купит, разве в гроб когда!» – прибедняется старик. И, не зная, чем поддеть, какое учинить над ней посрамление, с пролетарским гольным презрением смотрит на Любовь Никитичну, на её форсистую одёжку. Затем на свои грубые руки, босые ноги…
И тут чёрт подсылает Веру Филипповну. Она из проулка зыкает в стеклину, вызванивая старуху для разговора:
– Чё ж, до́были ключ?
Обратно старуха идёт при вздутых парусах.
– Та-ак… Работник, в доме хозяин?
– Мг, – покаянно кивает старик.
– Иждивенец ты! Дармоед, который на всё готовенькое! Всю жизнь стоишь с протянутой рукой, как… побирушка!
О, всю великую боль, что запеклась в нём за ненастную ночь, за продымивший белыми облаками день, всю печаль и всё одиночество его души, с которой мыкался по жизни, как слепой пёс по ограде, – всё старуха взбаламутила одним взглядом, бранным словом, как дорожным камнем, выстеклила душу!
Размётывая на ходу штормовку, будто сено с горящей копны, – и не умея вынуть из себя это равно леденящее и опаляющее жжение в груди, – старик кружит по избе, не зная, что предпринять, как проявиться. На глаза попадается тетива от сети. Она побелела от воды, но ещё вполне крепка…
– Ничего-ничего! – заикаясь, старик сдёргивает тетиву с гвоздя. – Я отыграюсь за эти слова! Я покажу фокус…
Старуха клохчет, празднует победу:
– Давай… фокусник! Ты уж сделал фокус, унёс с-под замка бутылку!
– Я, имей в виду, сотворю, а тебя привлекут! Имей в виду! И ты посидишь в судах, дорогуша, и братовья тебе не помогут!
На крики вбегает Серёжка. Не найдя старика под берегом, он явился к нему домой, потому что бабкин петух, которого мальчик удил на червя с крыши сарая, оборвал снасть. Клавдия Еремеевна вот-вот расшатает штакетину, какой Серёжка заложил дверь избы, и тогда никто, кроме деда Гриши, не заслонит несчастного рыбака от расправы…
Серёжка долго топтался под окнами Никифоровых, страшась шума в избе, и теперь всё понимает без слов. Он за руки цапает старика, который откинул крышку и свесил ноги в подпол:
– Де-е-еда Гриша! Не надо, а?!
– Не могу, Серьга! – кипит, булькает в старике. – Мужская гордость – я должен среагировать!
– Да пускай давится, Серёжа, чё ты его держишь! – злорадствует, не верит старуха. – Небось, дерьма мно-ого, любой трос оборвёт! Ну, залазь, чё ли, чурка с глазами!
– Во, видал! – жалуется старик, исчезая под крышкой.
Снизу слышен его глухой голос:
– У ней – своя политика, у меня – своя…
В погребе холод и сырость. С утра, когда старик жинькал насосом, грунтовая вода скопилась снова, хлюпает под настилом. И в самом старике будто сбилась с гвоздя какая-то планочка, качается и скрипит. Жёлтый кружок отдушины светит в черноте. Вдруг его застит узкая тень, которая метнулась из сусека с ещё живой крысой в зубах и, поворотившись, глядит на старика.
– Пш-ш-ла! Пш-ш-шла! – Старик плещет впереди себя верёвкой. Тень, изогнувшись, исчезает в отдушине, на миг закупорив её и погасив последний свет.
Низко кланяясь, старик идёт в дальний угол. Есть от чего согнуться: столько лет героической борьбы со старухой, столько слёз и чекушек выпито – и всё коту под хвост! Сев на перевёрнутое ведро, он мастерит удавку да кумекает, на какой балке найти себе погибель. Пальцы деревенеют, никак не свяжут концов с концами.
В отдушину видна часть двора. Когда закатное солнце громоздится напротив кухонного окошка, на мокрых от слёз ресницах старика расцветает золотой луч. Затекая в избу, он отражается в половице, сквозь щель косит в подполье, а уже тут метит в крайний, на возвышенности, сусек. В нём Никифоровы берегут до осени едовую картошку. Из сусека в ответ лучу моргает не то зеркальце, не то стеклинка…
Отложив верёвку, старик крадётся к сусеку, выставив руки, как слепой. Ведомый высоким знанием, роет в картошке, пока пальцы не оскальзываются на чём-то гладком.
– Ладно, дрыгнуть ногой всегда успею! – смиряется с текущим положением в Божьем царстве. А через миг и блёсны, и Любин портрет, и разбухший от воды Мишка, которого на их со старухой просьбы сплюнула полынья, – всё смешивается перед глазами, нахлёстываясь, как речные волны. Любовь Никитична мелькнёт то гладкая да пригожая, а то – толстая и горбатая, с носом крючком и разбитым корытом у порога. А там и старик выбирает из реки пустой невод. И, глядь, Мишка – живой, правдашний! – плывёт на теплоходе и машет рукой, как будто прощаясь…
В избе – тихо. Вторые рамы уже выставили, и сквозь одинарную стеклину слышно, как реку стрижёт моторка. Старуха крепится, надаивает из неведомых запасников терпения, чтобы, не дай бог, не раскваситься и не дать себе послабления, старику – незаслуженной милости. Руки её сцеплены на коленях – попробуй отомкни! Пластмассовый гребень съехал с макушки и висит на кончиках волос. Но старуха не замечает. Жуткое молчание под полом, куда червём уполз старик, это немыслимое действо, которое ставится у неё под ногами, расшатывают её на корню. И старуха, как одна большая слеза на выкате из глаза, едва-едва мостится на хлипенькой табуретке, у которой жалобно подкосились ноги.
Табуретка тоже – крепится из последних сил, и Серёжка ждёт, когда она взбрыкнёт, сверзит бабу Любу и убежит, прободав дверь. Он сидит на пороге, как раньше старик, и поглядывает на старуху, на крышку подполья. И неизвестно, что его больше огорчает: худая доля старика, а может, его собственная судьба? Ну да расправа ещё далека, а беда – вот она! И Серёжка, что-то такое видевший в кино, живо воображает, как старик возится на верёвке, в вершке от пола, и язык его, длинный, словно у скворца, трепещет в рвотном удушье…
В горле у старухи – сипит и чмокает, хоть подводи шланг да откачивай. Но вот – прорвалось и засвистело, будто проткнули тонкой проволочкой:
– Сползай, Серёжа, в подпол, проверь его!
И мальчик – как того и ждал – подрывается, за натёртое железное кольцо дыбит крышку.
– Де-да-а! – аукает. – Ты где тута, а?!
Сунуться в лаз ему страшно: он разом боится и крыс, и неизвестности, и старика на верёвке. А снизу ему надувает могильной тьмой и плесенью.
И в этой-то глубинной тишине, сквозь громкий, уже не таящийся плач старухи и квохтанье её ноздрей, под щебет маленького сердца, которое клюётся у Серёжки в груди, из-под пола отзывается тягуче и жалобно:
– Медицина беси-и-льна-а, смеё-ё-ё-ё-тся над бо-о-лью мое-е-ей!
На пол, как две рачьи клешни, выскребаются руки. Следом – голова с грязной паутинкой в волосах. А уж за ней и весь старик – на четвереньках, цепляясь за что ни попадя: флягу, табуретку, ножку стола, – и всё ради пущего утверждения себя на земле, под этим переменчивым небом и ненастным ликом старухи, которая быстро сохнущими глазами уставилась на старика, приставив ко рту сложенные щепоткой пальцы – знак её крайнего удивления и смятения.
– Ты чё это, Григорий Ильич? Ты когда это успе…
Она вскрикивает, колобком скатывается в подпол, едва не обрушив старика обратно, а вскоре высовывается – вернее, вспухает, как убежавшее тесто. Над собой, над своей непокрытой головой, над всей своей некорыстной жизнью Любовь Никитична потрясает порожней чекушкой, словно обращаясь к небесам, и рот её то выгубится змеиной пастью, то сгребётся в куриную гузку.
– Поконча-ал! Всю как есть поконча-а-ал! Припасала две штуки на Троицу, а он и одну, и другую поконча-а-ал!
…Потом они втроём сидят на западне. Старик со старухой плачут.
– Баушка-а?! Ишо педесят грамм – и мы в расчёте! – Старик, душевно шмыгая носом, ищет вспоможения.
– Я бы не пятьдесят грамм – я бы тебе глотку ненапивную заткнула!
– Чем её заткнёшь?
– Вон, взять полено…
Старик тактично отмалчивается.
– Не подашь, значит, с устатку? У тебя же есть в мучном амбаре…
– Подам, догоню и ещё поддам! – беззлобно, скорее с невольной усмешкой, ворчит старуха.
– Дай тебе, баушка, Бог здоровья! – В том смысле говорит, что пропади ты пропадом.
Рот у Серёжки пучится в зевоте, ведь старуха «лает», а дед Гриша не шибко-то лезет на рожон. И мальчику скучно. Он уже ищет забавы, ибо постоянно в нём одно – маленький круглый шрам – прививка от оспы: как будто прижали к плечу и немного погодя убрали монетку. Всё остальное у Серёжки в окончательном разброде: кончик языка, забываясь, лижет под носом, майка – навыворот, а шорты – на вырост и лишь благодаря резинке сторожат его мужские интересы.
Со всеми заодно подрожав плечами, он убегает домой – доброе дело он совершил, свёл старика со старухой, теперь самому бы улыбнулась удача. Ни старик, ни старуха, кажется, даже не поняли – был, нет ли рыжий мальчик, как, наверное, не сказали бы – жили они или ещё нет на белом свете?
– Впредь ещё одна такая попытка, Григорий Ильич, – и да-а-авай расходиться! – поддакивая сама себе, как о чём-то давно обдуманном говорит старуха. – Вбей себе это в шарабан!
– Как это?
– А так! Соберусь и уеду в город. Околевай тут один, пей да водись с шалашовками…
Ни капли не верит старик, но и словом не попрекнёт. Подъелдыкивает старуху, желая узнать, можно ли её ещё подъелдыкнуть:
– К Алёхе попросишься на постой? Или к Борису? У них квартиры большие, благоустроенные, на радиозаводе выслуженные…
– Этого не будет! Что я, просящая? Пенсию как-никак получаю.
– У тебя есть деньги. Ты с двух пенсий откладываешь себе на чёрный день: со своёй и с моёй…
– Свои ты все потаскал, забудь о них! А сколь есть, те мои! Лишь бы на мало-мальскую комнатушку хватило…
– Возьми под проценты! – советует старик, политически грамотный. – Сейчас дают…
– Я лучше полену возьму… – Поднявшись, старуха глядит в окно: солнце село, красная полоса над лесом, безлюдный двор. – Опять заморочи́ло! Теперь зарядит до морковинового заговенья…
– А-а. – Старик с подвывом зевает. И добавляет зловеще: – Поплывём нынче! Народится месяц в ненастье – поплывём. Как два пальца… Только за кусты цепляться будем!
– Завела-а пластинку! Чё ты каркаешь, ворона?
– А ты думала, так и будет стоять избёнка? Выйдет Лена-матушка из берегов – все твои кастрюли поплывут. Как в одна тыща девятьсот пятнадцатом.
– Ты жил, что ли, в пятнадцатом-то? Языком трёкаешь, как баба.
– Я не жил, врать не буду! Старики рассказывали. Как пошёл вал – вся деревня за осики убежала, на косогор… Даже частушка была. – Пошамкав губами, старик без выражения поёт:
– Дурак! – поучительно замечает старуха.
– И нынче тоже будет – попомни моё слово.
– Много ты знаешь.
– Я всё знаю!
– Но-о, да куда там! Какой… учёный, на блохе заворочённый! Давно ли вешаться собирался?! Сел на лавку, нос опустил, как ведьма…
– Потеха! – Старик вежливо хихикает. Но на душе невесело. Как эта изба, отслоившая раннюю тень, какая-то тайная тоска омрачает его душу. И за окошком, в самом деле, сгущаются облака, однако вряд ли на дождь – на иное ненастье. Может быть, на его смерть.
И старик, совсем трезвый, улыбается одними глазами, тогда как лицо – бледное и пепельное:
– Нынче бы Мишке – сорок три! Столкнули бы лодку на воду, завели мотор – почти новый «Ветерок-12» пылится в амбаре! – кинули бы на Перевесе сети, костерок разожгли…
– Налакались до поросячьего визга… – следуя за его мыслью, подсказывает старуха. Но и ей несладко, вздрагивает подбородок.
– Прямо налакались! – обижается старик, но спорить да успарять нет уже ни сил, ни желания. – Хоть бы уж избу рекой смыло…
– Хватит! – Старуха с маху задёргивает шторку, оборвав несколько канцелярских скрепок, приспособленных вместо крючков. – Ты, что ли, ни о чём путнем подумать не можешь?
– О чём это, интересно?
– Да хоть о чём! Мало ли разговоров…
– Умру скоро, вот и думаю, кому эта изба достанется, – злится старик. – Алкаши распилят! Они теперь всё в России пилят! И сына мне – жа-алко…
– А мне не жалко? – неожиданно тихо говорит старуха. – А всё ж таки я, Гриша, стараюсь. Вот и ты бы старался, думал о чём-нибудь… хорошем.
Старик часто смаргивает. Настропалённый старухой – думает о хорошем:
– Как тебя-то провожал?
Он молчит, возвращая в мыслях далёкое время. Крест – тень от кухонного окна – стоит у него в ногах. И старик ничему не даёт веры! Ничего как будто и не было. Один туман кругом, и в этом тумане синеет трупный лик сына, в котором он, Григорий Ильич, мог бы продлиться. А иного продленья нет ему. Все смертны. Всё – мрак, пыль, тленье.
– Ты на конном дворе работала… – вспоминает старик.
– Ну будто без тебя не знаю!
– В сорок восьмом две лошади сдохли – съели прелый овёс… Помнишь?
– Ты ворота-то заложил? Опять, наверное, стоят нарастопырку. Тёлка кренёвская зайдёт – все грядки кончит!
– Приезжали с города в кожанках, нюхтили тебя. Ты у Шишкиных на бане отсиживалась… Шишкины-то на Половинке жили, где щас Дуся-фермерша хозяйство разводит?
– Да вались ты от меня со своей Дусей! – уходя в сенцы от разговора, старуха отпинывает хриплую дверь, и уже справляет будничную работу, копая в сухом носу…
Вечер тих и ясен. Чернеет за свежей огородной пашней тайга. Молчит во дворе винт самолёта. Дорога через поле обсохла и дымится за лесовозом вертикальной пылью. Слышны голоса у реки, на первых зелёных полянках, и ещё за полночь отражается в кухонном окошке ртутное пятно костра. Его после школьного бала зажгли под угором счастливые выпускники. Пьют из склянки домашнее вино и с хохотом пускают над пламенем самолётики из тетрадных исписанных страниц. Пламя, как надрессированное, взвихряется пружиной и на глазах слизывает добычу красными языками. А те самолётики, что повыше, вспыхивают от искр и рыжими выглоданными дырами догорают во мгле.
Старик, отхлёбывая брусничный морс, стоит у окна, – босой, в чистом белом исподнем и с огромной, прощальной светлостью в душе. Двумя руками, как маленький, держит ковш. И мысли его погибают в огне заодно с самолётиками: «Помру, нет ли в этом году?»
Ночь тёплая и мягкая, как старухина пуховая шаль.
Из окна вынули четвертинку, а марлю ещё не натянули. С рассветом в избу летят комары, липнут к отпотевшему стеклу и гудят в кружке, в которой застыл фиолетовой плёнкой вчерашний чай.
Книга миниатюр[2]Читатель милый, книгу эту
Я очень медленно писал, —
Так ствол выносит листья к свету,
Так образуется кристалл.
Увы, кристалл мой слаб и мутен,
Увы, листы мои горьки,
Увы, от истины, от сути
Мои догадки далеки.
Но я пытался жить для ближних,
И пусть вся жизнь моя – провал,
Я никогда на рынках книжных
Душой своей не торговал.
Однако человек во все времена остаётся человеком, и потребность его в задушевной беседе никогда и никуда не исчезала и, надеюсь, не исчезнет. И пусть писатель – сам себе «поп и приход», но жажда исповеди <..> в наш суетный век томит его, заставляет искать новые пути к собеседнику. И не случайно в последнее время очень разные писатели начали общаться с читателем посредством коротких записей-миниатюр – таким образом можно скорее «настичь» бегущего, занятого работой, затурканного бытом современного человека.
Не знаю, от чего больше пользы: от того ли, что пишу? Или от того, что иду по охотничьей лыжне, стряхивая посохом снег с молодых деревьев?
После снегопада в лесу много лопнувших молодых деревьев. Это беда на них свалилась – снегом на голову, и однажды перевесила: сначала наклонила, согнув знаком вопроса, а потом сломала. В то же время большие деревья стоят, не шелохнутся, в сбитых набок белых папахах. Разве что какое-нибудь совсем старое, дуплистое хрястнет с типичным звуком раскалываемой лучины и обрушится поперёк лыжни…
И всех жаль: и молодых, и старых. Старых – потому, что жизнь прошла, как и твоя когда-нибудь пройдёт, и настала пора умирать. Но молодых-то, конечно, жальче всего, так что печально согласишься с мудрым азербайджанским поэтом Видади Молла Вели: «На жизнь имея столько прав – как тяжко умирать!»
А ещё, глядя на эти безвременно погибшие деревья, невольно подумаешь, что молодость и сила, какими бы непобедимыми ни казались, на поверку не всякий жгут перетрут, не всякую беду перебедуют, не любую юдоль одолеют. Так, может, не надо столь самонадеянно полагаться на них и перекладывать с больной головы на здоровую, говоря: «Молодые, двужильные! Это им – как слону дробина…»?
Ноша-то она, конечно, крестная и каждому, сказано, даётся по возможности. Да только старое дерево на молодое не обопрётся! И всё реже, Господи, мы превыше морока и зги, которые Ты ниспосылаешь нам за грехи наши, а люди, нерадивые чада Твои, своей безрассудной верой в нас лишь безмерно отягчают эту ношу.
Пошёл в первый класс – как раз упразднили правило, и родину стали писать с маленькой буквы. Да и Родины – той, с большой буквы – не стало.
Осталась только в «Букваре» и прописных тетрадях. А вскоре её и оттуда – взашей…
И всё-таки мы успели поучиться по этим букварям! Всё же первые свои выводили по старым прописным, в которых есть красная строка и есть Родина – и она с большой буквы.
Однажды оговорился и вместо «Dum spiro, spero» («Пока дышу, надеюсь») употребил в известном латинском выражении глагол scribo (пишу).
Поначалу, как говорят, не придал значения. Но когда прочувствовал всю важность замены, смекнул, что она – неспроста и это не я обмолвился, а кто-то свыше положил мне на язык более точное слово.
Великие – как деревья во бору: в бурю шумят, скрипят, качаются, соприкасаясь вершинами, часто – бодая друг друга, да так, что сучья летят… Но никогда не сплетаются и не захлёстываются!
А заурядные – как трава в лугу: ветер дунул – и полегли, и сплелись-спутались, и поди угадай, кто где по отдельности.
В буран упало дерево – наутро возле слома рыхлый иней:
корни ещё дышат.
Умер поэт – на сороковины несколько сотен просмотров в Сети:
стихи ещё дышат.
Разлетелись, как птицы в небе, – на Новый год эсэмэска:
любовь ещё дышит.
Вот что: в детстве я ничем не отличался от других. Был даже поозорней. Подиковатей. Зачинщиком наших уличных дел. Но лет в тринадцать стал рифмовать – упоённо, беспамятно, как будто запел во мне весенний глухарь. И вскоре заметил, что вокруг всё больше света, словно я очутился на солнечной поляне. Только с годами всему нашлось простое объяснение: света стало больше не оттого, что в мире сделалось светлей, а потому, что пришла ко мне поэзия, – и все мои друзья расступились, как деревья в лесу, оставив меня один на один с этим светом.
Я задержался в декабрьском лесу и, выйдя в приречный луг и уже некоторое время идя по нему, попал в метель, да такую, что стало белым-бело, а налетевшим снегом нахлестало по лицу, точно концом растрепавшегося полотенца.
Вот бы и повернуть, укрыться за деревьями. Но в этом чаду как было угадать, в какую сторону идти, где лес, да и прошёл я немало, а следы занесло…
Это было обиднее всего: человек ещё тут, на земле, ещё жив и даже идёт по заснеженному лугу на лыжах, а следов его уже нет! И никто не узнает, что в пути его подстерегла метель, что он шёл сквозь неё шаткий, как травинка, но непокорный, наклонясь вперёд и прикрыв глаза ладонью. А потом, в грустный миг какого-то незримого расставания с самим собой, когда всё делается единым, что жизнь, что смерть, вдруг остановился, запаниковал – и потерялся…
Но я-то не запаниковал, я-то не потерялся!
Я, как целинный первопроходец, ломил только вперёд, невзирая на то, что метель зализывает мои следы, словно показывая, сколь на самом деле мал человек и как недолговечна память о нём, о жизни его, полыхающей спичкой в горсти. И, наконец, был отблагодарён тем, что отволгла, стала мягкой, а там и закончилась метель, – и это значило, что не она меня, а я её пережил! Выглянуло солнце, и нашёлся потерявшийся лес, с мохнатыми лапами в раскидку побежал – зимний, серебряный! – навстречу, когда я покатился с косогора, под которым дымил всеми своими трубами посёлок и полоскался на ветру трёхцветный парус над крышей сельсовета. В посёлке мой дом, в доме – люди, которые меня ждут, и книги, что я пишу, а их, может быть, тоже кто-нибудь ждёт. И, стало быть, недаром я был в пути и не зря горела и горит спичка в руке Того, кому всё подвластно: и зажечь, и задуть в свой срок.
Серый, уже январский день нового года. Небо – сплошная пелена цвета створоженного молока, и за этой пеленой – лимонная долька солнца.
Рядом с клубом змеится без ветра обрывок «дождя», торчат из сугроба картонные гильзы выстрелянных фейерверков, зияет зелёным глазом донце бутылки из-под шампанского.
Об эту пору пройди весь посёлок – на улицах ни души, как бывает в деревне ранним утром 1 января. Люди спят, «репетируя смерть», по словам поэта. В редких избах моргнёт в рассветных сумерках окно, запалится жёлтым заревом, а после знакомо, хрестоматийно скрипнет несмазанная дверь, распадётся с гулким стеклянным дзыком расколотое полено, первое в этом году. И вот уже воскурился дым – лёгкий, нежный, вроде лебяжьего пуха, а затем густой, смолистый, чернящий белый новогодний снег вокруг трубы вьющимся роем оседающей копоти…
В этих избах живут одинокие старики.
Они уже проснулись, затопили печи и сидят просто так, приоткрыв топку, слушают нарастающий шум огня, смотрят, как он – рыжий, кулакастый – бодается в тесной кирпичной клетке, всё равно что сама душа в теле на восходе жизни, которая была длинной, так что, казалось, не будет ей конца, да вот вся вышла. Это утро для них – обычное, будничное, потому что никакого праздника нет уже много лет, одно невесёлое ожидание новоселья, последнего на их веку. На сей счёт думано-передумано, так что и ожидание сделалось привычным и нисколько не пугает, и скажи этим старикам в следующую минуту собраться – только подпояшутся.
…Войдёшь в такую избу, обметя унты берёзовым голиком. Гаркнешь:
– Ты чё, пенсия?! В божью рань поднялся…
– Я всегда так встаю! – ответит радостно, как будто этого вопроса и ждал. – Это вы, молодые, дрыхните до обеда. А я раз-раз – и выспался…
И встрепенётся, воспрянет с подхвата и скорее прочапает к буфету, забрякает скользкой крышечкой фаянсовой конфетницы, не умея так сразу поддеть лоснящимися пальцами. Наконец, снимет. Наберёт, руководствуясь какими-то соображениями, и снова прочапает, подаст горстку задубелой карамели, которую, наверное, припасал для внуков ещё к летним каникулам, а внуки и носа не показали. И нужно обязательно взять! И развернуть, и сотворить хотя бы этот маленький праздник, чтобы старику не было потом так тошно в пустом доме с ощущением полной ненужности, столь знакомой тебе, коль скоро и ты со своими книгами живёшь на этой земле в ожидании, что однажды постучат, встанут на пороге, спросят, жив ли ты и здоров, а то ведь, может, и кости твои уже зарыли. А там, действительно, ничего кроме не надо – только подпоясаться…
– Ты-то хоть иногда проведывай, – ручкается напоследок, напоив чаем, выслушав деревенские новости и вволю наговорясь, высвободив душу от всего, что скопилось, навязло и которую неделю свербело в груди глухой пробкой. – А то копытья откину, никто и не чу́хнет! Буду лежать до весны, пока не запахну…
И кивнёшь, и пожмёшь холодную стариковскую руку, и пойдёшь, задевая косяки, лавку, вёдра, и заплачешь в промёрзших сенцах с одной-единственной светящейся стеклиной. И с той поры овладеет тобой такая невозможная печаль, что нигде, ни в чём и не с кем не найдёшь себе успокоения, и будешь, как чахоточный, выхаркивать свою боль в словах, пробку эту проклятую, а она снова станет затыкать, так что белый день в тягость и жить не хочется, и некому тебе будет помочь, и так до могилы.
Идёт Протасов из магазина, погрузив на плечо пузатую сумку с продуктами, смолит на ходу, скособочив лицо, чтобы дым не ел глаза. А чуть поодаль в валких синих валенках, закутанный во всё тёплое, семенит внук Артёмка, под мышкой – трёхлитровая коробка с нарисованными яркими апельсинами. И тоже кривит лицо: посмотреть, тут ли дед, не отстал ли? А ещё, может, для того приглядывает за дедом, чтобы высчитать расстояние между ним и собой, а из этого, в свою очередь, сделать вывод, успеет ли он, Артёмка, испробовать вкусного натурального сока прямо на улице.
Вот, забежав далеко вперёд и, должно быть, удовлетворённый отрывом, останавливается посреди дороги, зажимает коробку коленами, согнувшись так, как будто намеривается взвалить смаху мешок с картошкой, этакий мужичок с ноготок. Сняв пушистые варежки, круглыми крепенькими кулачками свинчивает пробку, скусывает защитную мембрану и – пьёт, подняв тяжёлую коробку обеими руками. И только парок, выдыхаясь изо рта на противоходе густой мякотной струе, курится над маленьким человеком. На ресницах у него блестят кристаллики изморози, которая ещё миг назад была слёзной поволокой, выступившей на глаза от счастья и восторга жизни.
Отпив, Артёмка старательно закручивает пробку, следя, чтобы шла строго по резьбе и как-нибудь не оттопырилась, не пролила вожделенный напиток, надевает варежки, суёт полегчавшую коробку снова под мышку и, придерживая свободной рукой, уже не семенит, а рысит, пугливо озираясь на улыбающегося деда. Сок в початой коробке шатается, как тугой шар. Синится морозная улица. В снежном вихре и выхлопе рваном мчит от реки «Буран», слюдяным околышем играет на солнце ветровое стекло снегохода. Вокруг рта у Артёмки – оранжевая полоска, похожая на песчаный свей. И я не знаю, кто во всём посёлке счастливей! Может быть, лишь я, вдруг узнавший себя в этом русском мальчике, да вот ещё, конечно, его мама, к которой он сейчас прибежит, ворвётся с мороза, краснощёкий, и от него, от волос его, упревших под шапкой, так нежно, неизъяснимо запахнет зимой, снегом, детством.
В середине зимы, сомкнувшей свои ледяные руки-крюки ещё в конце ноября и уверенно опустившей красную жилку в термометре до минус 47 в декабре (а ближе к реке до минус 50 и ниже), вдруг с ночи обильно выпала пороша. Облака наутро огромные, молочно-белые, с люминесцентным светом внутри. Едва ли не в каждом – дымная лохматая грива, медленное ржание, оскаленный рот, звонкое копыто. Из-под него летят и летят на землю, на крыши посёлка, на шарфики и капюшоны юных модниц щедрые январские комья, рассыпаются в воздухе сверкающей пылью. К обеду и вовсе припекло. С акации сам собой падает снег, но не так, как ещё неделю назад, – прогибаясь под собственной тяжестью, а как бывает на повороте к весне, когда пробудившаяся ткань деревьев нагревается от солнца, снег час от часу подтаивает, наконец, рвутся все связи – и снег соскальзывает с провисшей ветки, а та, отряхнувшись, высвобожденно пружинит, на глазах – дышащая, живая – покрываясь нежным инеем.
С южной стороны школы уже клюётся первый птенец: на жестяном карнизе окна второго этажа подтекла снежная корка и начала капать на карниз окна снизу. А в лесу за рекой заиграла музыка, должно быть, из автомобильного проигрывателя, стали слышны голоса людей. Ребятишки, пока взрослые жарят шашлыки, бродят в глубоком снегу, сощипывают мёрзлые ягодки шиповника, не склёванные клестами и снегирями, или катаются с пригорка на куске фанерки, которую спереди загибают полозом. И почему-то вспоминаются девяностые годы, детство бедное моё, когда ели китайскую лапшу прямо сухой, гуляли с ней по деревне словно с каким-то чудо-лакомством…
Хорошо бы сейчас идти по лесу на охотничьих лыжах, сняв меховые шу́бенки и сдвинув потную шапку со лба, и видеть, как – вчера в серебряной скорлупе от мороза – сегодня контрастно, влажно сереют на фоне снега и зелёных пышных кедров могучие лиственницы, а на них сидят пушкинские белки и грызут золотые орешки!
И ещё: дядя Миша Чупров, который теперь живёт с больными родителями в Железногорске, прошёл по улице. И, Господи, от него тоже повеяло весной! Весной жизни моей, когда дядя Миша жил на Береговой, вывозил снег под угор в дощаном корыте со строповым постромком или сидел, нога на ногу, на лавке у ворот и курил сигареты «Луч». А я дружил с его кудрявым сыном по прозвищу Пушкин, на спор, кто быстрее, переправлялись через Лену на вёсельных лодках или ставили дяди Мишины сети в щучьей заводе за Борисовской протокой, а в иной день, разжившись у совхозных шоферов бензином, с утра до вечера, как оглашенные, гоняли по посёлку на трескучем «дырчике» системы «Восход»!
И Пушкину Александру Сергеевичу нынче – поминовение, плачевная годовщина событий на Чёрной речке, чёрная пятница русской поэзии. Может быть, и поэтому что-то стронулось в душе, и это как-нибудь да сказалось! Ведь в тот день по старому стилю сто семьдесят шесть лет назад снег тоже был влажный, и не только от крови…
Теперь, когда пишу, на улице минус шесть в тени. Небо уже замутилось, нет светоносных табунов, и ветер толкается в стёкла, наклоняя сухие травинки во дворе. Вот пробрасывает – крупный, узорчатый, какого не бывает – не должно быть! – зимой. И сейчас пойду слушать – играет ли музыка за рекой, и смотреть – резвятся ли дети, клюётся ли птенец, идёт ли дядя Миша по улице…
Музыка замолчала. Но ветер – тёплый, и когда швыряет в лицо снежинку, она осязаемо тает от соприкосновения с кожей. Слышно, как высоко на сопке шумят деревья. Облака – скорее фиолетовые, чем синие – мчат над лесом: попробуй останови! И само собой является понимание, что всё задуманное вовек не напишу, даже имей я семь жизней. Потому и надо налегать на эти записульки – не затем, чтобы самому остаться, а чтобы не унести с собой, уходящим, то, что не должно уйти. Например, вот этот первый весенний день в конце морозного января 2013 года, когда смолкла музыка в лесу, но ветром раздувает деревья на сопке, и пусть до настоящего тепла ещё не так близко, зато тем учащённей, зримей дышит проснувшаяся ветка, и ты умеешь это видеть, а значит, и в тебе всё бодрствует, и хотя зрячесть эта, как всякое знание, таит многие печали, всё же она и спасает в трудный час, позволяя остановить мгновения жизни и дать высмотреть в них такие дали, о которых ты и не догадывался, а те, в свой черёд, отверзаются подлинно неземной высотой, вечной алгеброй бесконечных смыслов, и если есть они, эти прозреваемые богоданные дали, следовательно, и в смерти, вообще в уходе нет никакого тупика, а скрыта лишь очередная даль, ещё не высмотренная и не познанная.
Долго маялся, готовя себя к задуманному ещё в прошлом году рассказу. И вдруг, измарав не один зачин, повёл его – со страстью, с хрипом и кашлем до рвоты, как всегда у меня. Выкашлял первые страницы: Володя прощается со своим студенчеством и покидает большой город. В последующие дни обработал начатое, довёз (с рессорным скрипом) своего героя до посёлка, дал повздыхать вволю – в поезде, на станции районного городка, в автобусе и, наконец, по месту будущего жительства. Чуть-чуть описал сам посёлок, зачем-то подробно – печника (выдуманного), и уже вышел из рассказа в повесть, как со двора в поле. Одновременно с работой над текстом делал множество записей в тетрадь. Вот и взворотил на себя непосильную ношу и выдохся, и свесил язык, и озлобился на собственный текст, и к исходу дня трижды отрёкся от него…
Случилось это на пятые сутки. А в понедельник, до обеда провозившись с трупом, надел охотничьи лыжи и подался на другой берег Лены, где ещё недавно играла музыка. Поднялся по распадку на свой промысловый путик, а уже по нему на заросший ерником геологоразведочный профиль, отмахал добрую треть пути, лишь бы утомить себя и в этом утомлении забыться, – и повернул обратно, стремительно съехал с хребта, кромсая занастившийся снег и глотая ледяной воздух. Но пока взбирался на хребёт, едва не по брюхо увязая в сугробах, пока брёл по занесённой лыжне, а далее по профилю, переметённому февральскими буранами, пока отдыхал на валежине, размазав горсть снега по лицу, – Бог мой, какая тяжель стояла в груди, какая смертельная тоска глодала, ела поедом за моё несовершенство и неумение писать, являя себя в слове, за то, вообще, что всё моё – вторично в сравнении, а само по себе, как свидетельствует читательское равнодушие, и гроша медного не стоит!
И ещё то – и особенно! – волновало и мучило в эти жестокие минуты, что сам процесс задумывания повестей и рассказов не только не ослабевал с естественным истощением творческих сил, но лишь набирал обороты. Образно говоря – зёрна лущились, а муки не было. То есть происходило холостое вращение неких шестерён, с которых соскочил приводной ремень, соединявший их с подвижными частями ходовой тяги, и я боялся, что при убыстрении скорости, высвобожденной от вращения всего механизма, перетрётся какая-нибудь незаменимая ось и что-то навек обломится во мне. И тут в самом деле требовалось «великое мужество писателя», о чём говорил Юрий Казаков, а ещё – долгое земное терпение и, как ни странно, – фальшь. Ну да, фальшь! – для того, чтобы убедить себя в значимости себя, устранить неполадку и уж тогда погнать душу в белые листы, как в зимнюю безлесую сопку, к холодной продутой вершине, и пусть никогда не взойти на неё, но радоваться самому восхождению.
На днях умер Колька Серогнедов. О нём, вернувшемся из областной больницы после продолжительного лечения, и когда уже знали, что у Кольки – сахарный диабет, сообщил его дядька Панасюк, весело бухнувшись на дерматиновое сиденье рейсового автобуса, из которого днём ранее Колька вышел в родном посёлке:
– Не жилец!
Было это в начале нулевых. И я, помнится, в свои семнадцать-восемнадцать всей душой содрогнулся от этого «не жилец».
…Ему в мае исполнилось бы тридцать. Очень худой. Смуглый. Остроголовый. До болезни крутил музыку в клубе. Выпивал и курил. Как все. Зависал с девчонками. Потом ходил со специальным тестером на животе…
Мы с ним не здоровались.
Я пришёл с реки, где наживлял уды на налимов, и стаскивал с ног зальдевшие бахилы, когда мама сказала мне о Колькиной смерти:
– Сели они в четвёртом часу за стол, попили чаю, он встал – и его как затрясёт! Подхватили, положили на диван. Мать бросилась за медиком, а Иван, отец, выбежал на крыльцо, крикнул ей, что – всё, умер Колька. А она не слышит, бежит…
Когда в деревне умирают молодые, стареет деревня. Ощущение личной беды и в то же время – глубокого народного горя. И мужики, которых обычно много на похоронах, говорят: «Ну вы чё, молодёжь?! Берите гроб, это же – ваш ровесник…»
И сразу – ветер со снегом. Белый ревущий мрак над посёлком. Вой собак и проводов. Ужас хлопающих калиток.
Одна из школьных техничек, Полина, надёрнув капюшон, – когда я заступил на дежурство:
– Так и будет выть, пока не похоронят. Как покойник, так воет… Хочешь сигарету?
Раскурили на ветру. Искры – алые, бессмысленные – улетали во тьму и там гасли…
Страшно подумать, что теперь в доме Серогнедовых. Стоял ночью у окна, слушая ветер во дворе, не сводил глаз с трёх жёлтых прямоугольников на другом конце посёлка, в кромешной черноте. Думал о покойном брате, вспоминал вялое бессилие жизни в те июньские дни, когда его не стало.
…Позади заметает лыжню, ветром распахивает полы суконной куртки, и долго разрываешь снег, отыскивая прорубь, – провезли Кольку. Опершись на черенок пешни, смотрел с берега Лены, как вереницей ползут машины и краснеет в кузове головного КамАЗа крышка гроба, приставленная к борту. И не было слышно автомобильных гудков, которые заглушал ветер. Лишь пихтовый лапник валился на дорогу, помечая последний Колькин путь в снежной пустыне – туда, где одиноким мыском расклинивает жизнь и смерть сосняк деревенского погоста.
Проверил несколько уд, отпустив налима-недомерка, а машины уже едут обратно. Скоро уходит человек.
Шёл домой, забросив лыжи на плечо, – на дороге в Старых Казарках яркая красная роза. Может быть, кинули одноклассники. Или девушка, которая когда-то любила, а сегодня пришла тайком от мужа, встала в сторонке, смаргивая с ресниц и поднося ко рту пушистую варежку. Ведь, наверное, нас хоть однажды, но любят, и кидают нам вослед живые розы, убегая к нам, уходящим, от детей, от мужа, от женской тоски.
Навстречу – копальщик Михей и его сожительница Тамарка, она же Чекушка, – та, что помыть-убрать. Тихо поздоровались, возвращаясь с поминок. Молчаливые, простые. Уставшие. В руках – шуршащие на холоде пакеты, в которых им подали куски рыбного пирога, блины, котлеты. Бутылку водки.
Это их работа. Хлеб.
…Ветрит, ветрит, ветрит. Третьи сутки подряд колтыхаются над сугробами особенно высокие травинки, но и те задувает с маковкой. И всё нейдёт из головы, что Колька Серогнедов первую ночь на кладбище, посреди заснеженного поля, под свежим холмиком из мёрзлой глины. А над ним скребёт и воет, и клубится ледяным прахом, качаются безмолвные деревья. И так же, как при нём, искрят провода, тикают стрелки в часах настенных и приходят рекламные сообщения на его мобильный телефон, в котором ещё не закончилась зарядка. Только Колькины родители всю ночь не спят, не решаясь погасить свет в доме, листают семейный фотоальбом и на глазах стареют.
А ещё я представил, как и в мой вечерний час что-то зашатается во мне, словно на крючке огромная рыба. Затем рванёт напролом, остро дёрнув мордой возле сердца. Ещё немного погуляет, как в проруби, раз и другой промелькнув хвостом, – да и уйдёт навсегда. И вдруг навалится страшная слабость оборванной лески, это молчание на том её конце, где – край, пустота, финиш, сколько ни выбирай – тянется мёртвой ниткой. И ничто не запарусит, не взбурлит, не взрежет плавником…
И вот уже везут с лилово-синим. И всё, как у Кольки. Только без розы. Без варежки у рта.
Ясные, с бодрящим ветром дни начала марта. Красная гусеница в термометре медленно, но уверенно карабкается вверх и к обеду доползает до минус 22, которые кажутся почти южным – курортным – теплом. К этому времени над всякой деревянной постройкой, будь то сарай или баня, мреет голубая испарина, выступает влага на окончаниях крыш – там, где формируются первые сосульки. На теплотрассе чем дальше, тем более ширится пятно раскисшей земли со снулыми прошлогодними травинками, и эту чёрную полянку с галдящими воробьями, этот кипящий уголок жизни посреди белой мертвенной равнины видно издалека, как в океане остров. Но главное, что снег уже слепит нестерпимо, слёзы склеивают ресницы, и ходишь так-то по двору со слезящимися, как у старика, глазами, вспоминая, что в эту пору мама поила тебя морковным соком – по оранжевому стакану каждое утро. Да только когда это было? А впрочем, не вовсе ушло, коль скоро и нынче глядишь на мир, словно в детстве сквозь тончайшую обсосанную льдинку, выбитую каблуком из чистой замёрзшей речки. И, как в детстве, особенно остро видишь то, чего потом, с уходом этого времени слепящих солнц, не будет в твоей жизни. И, может быть, уже никогда! Не потому, что ничего и не было в реальности, а оттого что льдинка иссосалась и растаяла, оставив чуть горькое послевкусие, как иссякшая жизнь, должно быть, возблагодарит таким пониманием о себе самой, которое лишь в конце и возможно.
Второй день ветер, да такой, что гул в проводах, ходуном – отпахнутые калитки, дугой – деревья в палисаднике. И снег, снег! Его не сыплет с неба – оно в эти дни совершенно заткнуто – а несёт отовсюду: с крыш, с поленниц, с днищ перевёрнутых лодок, как бабушка пересыпала из одной горсти в другую гречневую крупу, отдувая соринки. На реке взрезало торосы, образовавшиеся во время становления льда. Выдолбленную и очищенную прорубь на глазах заносит позёмка, в снежной ватной плёнке чернеет кружок. Это дышит вода. И чтобы вылить ведро, нужно встать спиной к ветру, иначе распустит веером мимо фляги…
Пробовал что-нибудь начать, даже просмотрел юношеские, уже реликтовые наброски. Почти забытые, они, как эти торосы от ветра, обострились теперь, в пору затянувшегося молчания, когда арктически бел и безлюден чистый лист и всего забот – шелестеть рабочими тетрадями в надежде, что за ворохами бумажной мякины отыщется живительная крупинка, этакий самородный золотой камушек на дне лотка, вообще высечется спасительная Божья искорка, а там, как в песне, возгорится пламя. Но проваландался всё утро, перелопатил прорву макулатуры, забраковав большинство и отложив несколько, как мне показалось, жизнеспособных черновиков, а всё-таки ни на чём душа не обмерла так, чтобы это задыхание, затихание перед радостью работы не исчезло раньше, чем пальцы потекут по клавиатуре.
Бросил всё, взял беговые лыжи и пошёл в лес – «выгуливать» голос. И едва встал на лыжню, вместе с первыми взмахами лыжных палочек подхватил в себе стих (увидев хмурых нахохленных ворон, обсевших провисшие от снега ветки сосен):
Дальше мысли мои не раскатились, не разбежался стих, толкаясь палками ударений. Нет, вороны по-прежнему кричали – сыро и громко, в лугу ветвились волчьи и лисьи переходы, а лыжня, как волшебная игла, прошивала перелесок за перелеском, пока не соштопала эти осиновые и берёзовые лоскуты в сплошную тайгу, где смертный человек теряется бесследно, становясь незначительней обломившейся кедровой лапы или заснеженного пня. Но сколько я не плыл по сиплому зимнему лесу, под серым ненастным небом, в котором куском сливочного масла таяло февральское солнце, стих так и не ковырнулся во мне, вероятно, потому, что не нашёл, чем ему прежде стать в жизни. И что толку было колоть карандашом страницу блокнота, а снег – лыжной палкой?
Ну да ведь надобно и отдохновение от творчества! И, может быть, для того они и даны свыше – эти часы обнажившихся черновиков и торосов, чтобы присмотреться к себе и узреть что-то самое главное, образующее по сути, о чём до сих пор, при былой полноте жизни, даже не помышлял и только теперь, в гулкой бочке молчания, обнаружил отсутствие этого и живо почувствовал необходимость в нём, острую настолько, что и возобновлённая работа навряд ли восполнит эту пустоту, лишь сократит пропасть расставания между тем, кем ты был и кем сделался сейчас, по истечении назначенного срока, когда ещё ничего не нашёл, но уже осознал важность и провиденциальность самого поиска.
Трудно, подчас мучительно ехать с земляками в пригородном автобусе, всё время – а до райцентра час тридцать по разбитой гравийной дороге – опасаешься какого-нибудь подвоха, громкой шутки в свой адрес, дотошных расспросов насчёт «прототипов», а то бесцеремонного окрика: «Эй, писатель?! Не стеклянный, не загораживай обзор…»
Но бывает и радость от таких поездок, и уж она-то с лихвой окупает все твои терзания и опасения, чаще всего надуманные. Как, например, радость от живого разговора, что ни в каких книжках не вычитать, ни за каким столом не высидеть, а в столицах тем более не высосать из пальца.
Свидетелем одного такого разговора стал сегодня в переполненном по случаю пятницы салоне пазика, который после длительной поломки вышел на маршрут, к общему ликованию пенсионеров, бюджетников и другого транспортно-зависимого люда.
Разговорились муж местной фермерши – он продал в городе творог и сливки и выехал обратно остограмленным – и охотник с верховий речки Королихи. Этот ещё утром тормознул автобус на трассе, на выходе из тайги, занёс «тозовку» и рюкзак, а с вечерним рейсом, прикупив продуктов, уже возвращался – была осень, вторую неделю лежал снег, самое промысловое время. Муж фермерши, отхлебнув из чекушки, по-свойски спрашивает у охотника, с которым они, судя по всему, знакомы:
– У тебя, говорят, сука́ потерялась?
– Убежа-ала… – затягивая на рюкзаке хлястик подгоночного ремня, невесело признаётся охотник. – Су́ка.
– Сука́ – если по правилам русского ударения, – возражает муж фермерши. – Су́кой она стала, когда убежала…
Все, понятно, так и прыснули! И сразу поехалось веселее, несмотря на давку, духоту, усталость от дня, проведённого в городе. И я, вытирая слёзы, набежавшие от смеха, подумал, что услышишь нечто подобное – и всё-всё простишь людям, а потом и смутишься – оттого, что ждал от них мелкую пакость, а они не только пакость не сделали, но и одарили несметным богатством, имя которому – язык. И ничего-то – земные, грешные – не попросили взамен. Да и что бы ты, интересно, мог им дать?
Отступили холода, корову стали выгонять во двор. Но вот снова приморозило, корова осталась в стайке.
За завтраком трёхлетняя Вика спросила, почему ещё вчера Красуля паслась в загоне, а сегодня нет. Ей объяснили, что на улице мороз, корова может «простудиться», и у неё не будет молока.
Вика как будто согласилась, но увидела за окном пролетевшего воробья и воскликнула, возмущённо показывая ему вослед ложкой с остатками манной каши:
– Так птички-то летают!
Последняя неделя особенно тёплая, солнечная, с капелью. И уже нет испарения от проталин, от подсыхающих тротуаров, крыш и поленниц: весна наладила дыхание, дышит легко и чисто.
Снег тает медленно, как сахар в кружке с остывшим чаем. Это не оттого, что солнце греет лениво, – светило не сходит со своей вышки до ночи и даже мартовские дымные облака ему не завеса, – а потому, что сугробы глубоки, гусеничный трактор, таскающий через реку лесины, зарезается едва не по радиатор.
Открыты двери стаек, но из них уже не идёт пар: на улице тепло, как в стайке. Можно читать, выставив кресло на крыльцо. Вчера я даже вынес столик и стул и сидел на пригреве.
Таять начинает ближе к десяти. Сорвётся с крыши отлитая дробина и, промелькнув мимо окна, тюкнется в глубокую, до земли, лунку в сугробе, проклёванную за минувшие дни. А к обеду закапает вовсю! И шумные восьмиклассницы идут из школы с непокрытыми головами, а из жёлоба, как из раскупоренной бутылки шампанское, хлещет на тротуар, на склонённые ветки черёмухи, на страницы блокнота.
И так до поздней ночи! Но и тогда сквозь раскрытую форточку нет-нет, а заслышится, как прошила влажный снег последняя в этот день капля.
Утро встречает новой капелью. Она ещё звонче, веселее, и не отливает дробинки, а строчит быстрой многоножкой. «Тиу! Тиу! Тиу!» – в оцинкованную ванну, на дне которой серая пыль крыш, сухих дорог, прошлогоднего лета и вообще чего-то такого, что было, чудится, давным-давно, ещё до твоего появления на свете, и оттого есть своя трогательность в каком-нибудь истлевшем листике или пучке голубиного пуха. И вдруг привидится, что тебе снова семнадцать, и что не весенняя капелька струится по скату, змеясь и сверкая, а твоя вчерашняя подружка, подобрав подол, с голыми коленками сбегает к тебе по университетским ступенькам, и впереди у вас тёплая июньская ночь после экзамена…
Благословенное моё, когда корова с раннего утра в загоне, куры к обеду выскакивают из кутуха на свежий снег, громко кричат и скребут ярко-чёрную золу, а кот всю ночь сидит на заборе и морочит голову соседской кошке!
Ничего не пишу, слоняюсь по ограде да подмечаю, что делается в мире. Нынче я не разбрасываюсь на пометки вдоль тетрадных полей, всё храню в себе. Пусть, как в сточной ванне летошняя пыль, отстаиваются ощущения и воспоминания жизни. Настанет час, когда исподволь придёт вдохновение и всё, что бережно копил, плеснёт за край и польётся с брызгами: «Дзынь! Дзынь! Дзынь!» – прямо на страницу по жёлобу карандаша. И, может, лязгнет шпингалет калитки, и войдёт она, и окликнет по имени. И будешь рад, счастливчик, целовать её босые ступни, которыми она шла к тебе по льду, по уголёчку, по шаткому мосточку…
Это и будет моей весной, весной творчества, весной жизни.
Снег с ночи, ветер и воскресная пустота в посёлке. Лишь одинокий рыбак с утра сидит на льду, глядит в лунку – и что-то там видит?
Несколько раз выходил на угор, хлопая калиткой на пружине, – сидит, как привязанный, соорудив со стороны ветра и снега защиту из кольев и брезента. Ни снега, ни ветра в этом затишке. Иногда, впрочем, – дымок от старенького бензинового примуса. Вот и всё, чем жив человек…
Наверное, что бы ему ни виделось в лунке, он счастлив в своей пустоте! Так счастливы все мы – сначала в утробе, затем в детской кроватке или пионерской палатке: оттого, что мир огромен и всё ещё впереди, надо лишь прогрызть этот кокон. Как счастливы потом, жизнь спустя, когда всё, что было можно, выполнено, а дней осталось ровно столько, что ни доделать, ни, тем более, начать заново, только сидеть и ждать. И чувствовать, как снова обрастаешь коконом, возвращаясь в себя, прежнего, и уже навсегда.
Вышел в первых рассветных сумерках – сработала сигнализация, словно юлюлюкнула ночная птица. Это сосед тоже вышел за ограду, пнул колесо, проверяя давление, взял из машины сигареты, покурил и ушёл, оббив на крыльце снег с башмаков. И снова тихо. Слышно, как над ельником летит ворон, с юключным свистом взмахивая крыльями. Шелестит на ветру плёночка от сигаретной пачки, и оттого ли, что грядёт минута расставания, цвет небес глуше, а боль негасимей…
– Снег навалил, – придя домой, сказал, наверное, сосед и обвёл жену холодными руками. И та вздрогнула во сне, как молодая.
…От ветра мягко и легко в посёлке. Макушки тополей – в снегу, а нижние ветки – в бисере сверкающих капель. На белом свежем фоне черны, как никогда, эти старые избы, бани, поленницы, ворота, дымящийся навоз в проулке. И по вечерам долго не загораются уличные фонари, а по утрам долго не гаснут.
Она для писателя, конечно, хлеб – не столько сытный, сколько доступный, тем более что художественное слово никого не кормит, скорее, обирает до нитки.
Но и смертный крест она – журналистика, и крест этот потяжелее писательского, потому что – чужой, несомый в полспины. А свой-то крест, как известно, и нести себя помогает.
И, конечно, да – накормит, по меньшей мере, не даст помереть с голоду. И впряжёт в лямку, дисциплинирует и организует, что для писателя, согласимся, важно.
Однако двух равных любовей не бывает, и нельзя служить Богу и мамоне. И писательство никогда не простит тебе, подвизавшемуся строчить статьи для газетки, и рано или поздно, но отквитает глухотой к своему Слову за те скороспелые поделки, что творишь с плодовитостью крольчихи единого хлеба ради.
Ехали однажды по Иркутской области с писателем из Тюмени. И того всё время интересовало, в каком направлении Ангара и откуда, от какой гидроэлектростанции тянутся эти провода. Проезжали небольшую деревню, одну из тех, что при Советах худо-бедно, но жили-были, а нынче на ладан дышат. А на брёвнах у тракта, накрыв нехитрую полянку, гомозились подвыпившие мужики, курили и орали во всю матушку. И писатель, сидя за рулём, снова спросил, где теперь Ангара и от какой по счёту ГЭС ангарского каскада запитана эта деревня. А я, глядя на этот праздник жизни, на пир во время чумы более похожий, вернулся к неизменно волновавшей меня мысли: а что, интересно, в XXI веке поют деревенские мужики?
А ничего не поют, как будто лом проглотили. Лишь мат-перемат да дым коромыслом. Иногда, впрочем, кто-нибудь скажет припевку, слышанную от отца или матери, да и то – со стеснением, посмеиваясь над самим собой, над припевкой этой. Да не скажет даже, тем более не пропоёт, а вынет из души, как носовой платок из кармана, и бросит, скомкав, оборвав на полуслове. И тогда поймёшь, откуда оно – твоё отчаяние и ощущение ненужности себя в этой жизни, лишь по временам сменяемое радостью от неё. Отсюда, от этих самых русских людей, что больше всех дали, но и больнее ударили, когда перестали слагать и петь свои песни. И причём тут Ангара, провода, гидроэлектростанции? Народ перестал петь, вот что. Проводами опутаны со всех сторон, а запитаться не от кого. Только язык и остался – последняя запитка.
На исходе марта снег в лесу посинел и размяк. Ещё с утра, впрочем, хрустит под ногами, как битое стекло, и падает ледяными комьями с чашечек лыжных палок. Но ближе к обеду, когда в посёлке уже вовсю строчит, и здесь, в тени леса, начинает капать с отсыревших веток. То глухо – когда на сукно охотничьей куртки, то с шорохом – если на вытаявший прошлогодний лист или страницу блокнота. Спустя день-другой под ветками – будто птицы шукали в сугробе длинными клювами. Что бы они могли искать? А голубые орешки, из которых вылупятся подснежники. По просеке, на опушке, вдоль дороги. Там, куда скорее заглянет солнце. Где ему больше места. Где выше сугробы, а работы – непочатый край…
И в блокноте у тебя тоже вдруг ворохнутся голубые орешки, и ты ищешь их клювом карандаша! Но пока ни стихов, ни подснежников нет – слышен шёпот в лесу. Это ветер. Он качает деревья. И прыщут капли в лицо. И закрываешь блокнот, чтоб не размокли твои стёжки-дорожки, и скорее отступаешь на просеку. Но там ещё сильнее ветер, а с молодых ёлочек валится и валится снег. А тряхнёт ветку кедра – ухнет снежный куб и рассыплется в лучах солнца золотыми перьями, словно сказочная птица снялась и полетела. И ты, как чумной, побежишь за ней, теряя страницы блокнота. Туда, где она скрылась от мира. Через лес, как сквозь черновики. К пробудившейся в тебе и вокруг поэзии, к её голубым орешкам.
Всё воскресенье просидел дома, изнывая от своего творческого межсезонья, а когда надумал выйти на улицу – выходной почти закончился! И тут, и там не поспел.
Ходил к ельнику, надев кирзовые сапоги. Травы прожгли снег. Кое-где – рыжи́ны голой земли. Снег расползается под ногами. Звенькает, хрустальный.
Чесал Шарика расчёской, и клочья шерсти летели по ветру – птицам на гнёзда. Вот и вся польза от меня в этот день. Но и уверенность, что он прожит не зря, а то и с бо́льшим толком, чем если бы я написал рассказ или стихотворение.
Ровесник. Одноклассник. Земляк. Друг детства: бесились и скакали, раскачивая тракторную телегу без колёс, раскоряченную на четырёх чурках. С граем драпали за дорогу, когда выбегал дядя Семён, хозяин тележки. Барахтались уже с утра в реке, а накупавшись до дрожи, подпрыгивали пузами на днищах перевёрнутых лодок, как поджариваемые рыбёшки. Вытряхивали песок из босоножек. Тика́ли в лес, искали выпущенные стрелы, продев с головы – тетивой накось – черёмуховые луки. Хрумкали украденным в огороде огурцом, сломав пополам. Шкрябали ладошки гвоздём, братались кровью. Клялись сердцами своих ещё молодых матерей…
Стрелы разлетелись, ранки заросли. Река обмелела. Мамы – поседели. Чёрным облаком угольная копоть вздымается рано утром над поселковой котельной, оседая на крышах, черня снег вокруг и промёрзшее фанерное бельё на стальных проволоках окрестных дворов. Это Генка бодает бульдозером шлак – ещё горячий, дымящийся, вспыхивающий кровавыми дьявольскими глазами, опадающий красным рваным ртом. Набуровив огромную гору, уже выдавившую несколько пролётов забора, глушит бульдозер под окном сторожки, идёт домой топить баню – чёрный, как чертёнок, с сажей в ноздрях и ушах, с шершавой маркой осыпью в ложбинках под глазами. Деликатно подаёт при встрече выгнутое кулаком книзу запястье правой руки…
И, конечно, благодарно пожимаешь это по-мужицки тяжёлое, набрякшее запястье своей чистой рукой. При этом такое ощущение, что не его, а мои руки черны, как будто я в чём-то сжулил, схимичил над нашими судьбами или помог схимичить тому, кто дал: одному – рычаг, другому – карандаш, первому – толкать горы шлака, второму – громоздить слова на бумаге. И всегдашнее жалкое желание: сломав, поделиться, как в детстве, половинками, чтобы я попробовал – его, а он – моего! Но и твёрдое убеждение, что из двух половинок только его – трудовая, только его хлеб – не горек.
Под вечер ходил на Казариху ломать вербу. И снова много облаков: синь, свет, тень, свинец, золото, алая окалина – весь набор из школьных акварелей! За огородами налились лужи, и в них отражалось солнце, а когда исчезало за облаками, делалось отчётливо сине и ярко-пасмурно, как бывает в апреле. И дул ветер. Сыпал редкий снег. А собаки устало кричали во дворах, над которыми рвало дым топившихся бань, а то, встав лапами на изгородь, молча смотрели, кто это там идёт в поле, и ревниво нюхали воздух: свой ли?..
Так было и сотни лет назад, и даже в прошлогодней записи об этом дне накануне Вербницы – всё то же. Ничего не меняется под вечным небом, на вечной земле. Только мы – идём, идём и однажды – проходим, как этот снег. И вот нас уже нет. Нас уже забыли. Лишь собаки смотрят сквозь изгородь туда, где мы ещё недавно шли, и нюхают воздух, и знают, что хотя нас уже нет, но ушли мы ещё недалеко.
Разбирая юношеский архив, ужаснулся: сколько печатных машинок разбил, а поэтом не стал!
Снег в марте. Печатная автомашинка «Гост 8274–57». Тетрадный листок. Генка с шестернёй в руках…
Как давно это было! А казалось, ещё вчера выждал, когда все уйдут, шмыгнул в детскую, снял футляр с печатной машинки, которую незадолго до того взял у мамы на работе. Перемотал и поправил старую поклёванную ленту на катушках, вдыхая увядающий запах краски и резкий – пыли, за много лет накопившейся между клавишей. Вставил снятый со скрепок школьной тетради и подогнанный по ширине чистый листок в клеточку с красной памятной линией, очертившей поля. Раз-другой крутанув ручку, провернул вал, заправил за прижимную планку выдвинувшийся по эту сторону вала конец листа. Нашёл глазами нужный клавиш и тюкнул указательным пальцем, отбив абзац – начало начал…
Спустя час-другой выкрутил обратно. С восторгом перечитал, не веря, что эти отливающие свежим свинцовым блеском стёжки-дорожки – мои. Взял в обе ладони. Понёс, как живую воду в блюдце, стараясь не расплескать. Спрятал под футляром, как под камнем на главной своей дороге, неожиданно разветвившейся на три:
Налево пойдёшь – никуда не придёшь.
Направо пойдёшь – ничего не найдёшь.
Прямо пойдёшь – ни за грош пропадёшь…
Пока обедал, пока поил бычка в загоне – несколько раз бегал в детскую. Вынимал. Поедал глазами. И не было предела счастью и свету. Бычок фыркал и пускал пузыри, сунув морду в ведро. Ждал, когда доберётся до картофельных очистков. Хрустел, зажмурясь от наслаждения, первыми. А я ждал маму с работы, чтобы показать листок с первым своим. И тоже, наверное, жмурился – от ожидания…
Пошёл снег. Крупный. Мягкий. Весенний. Запорошил двор. Стог. Спину бычка. Нижние ступени крылечка. Вспух шапкой на крышке почтового ящика. Временами из-за облаков проглядывало солнце. Накалялось, как лампа советского телевизора. Давало тепло. Свет. Кот шёл по тротуару, макая лапы в снег. Подошвы – влажные, чистые, розовые. Ярко-красен – язык, которым вылизывал между пальцев, сидя на поленнице. И было тихо-тихо, как бывает в таёжном посёлке на развилке зимы и весны, когда зимнее на сто рядов поделано, а весеннее ещё не начиналось. И близился вечер. Но мама ещё не пришла с работы. И было тепло, текла вода вдоль оконного штапика, а в палисаднике отпотели рябины – крепкие, загорелые, как деревенские девчонки в бане…
В стекло прилетел снежок, распался белым взрывом – Генка, закадычный друг, вызванивал на улицу. Принёс надломленную сигарету «Magna» и небольшую шестерёнку от комбайна. Сигарету втихаря выкурили, зажимая пальцем разрыв, через который сочился дым. А насчёт шестерни Генка сказал, что они с братом собирают игрушечный трактор на электромоторе от стиральной машинки и вот-вот соберут.
Слушал рассеянно. Как дикость. Нечто вторичное, будничное, однообразное. Недостойное слуха. Но прощал другу эту будничность. Жалел его, ведь у него не было праздника. Света. Снега. Отпотевших рябин. Первого стихотворения. Не у него, а у меня сочилась из души радость, как дым из порванной сигареты. Я курил её, эту радость, – воровато, стыдясь своего воровства, но и боясь, что попросят и отхлебнут. И всё равно ничем её было не удержать, не соединить разрыв! Скорее бы пришла мама с работы…
И откуда было знать, что не я – Генку, а он меня должен был пожалеть? За этот свет. Снег. Отпотевшие рябины. Тетрадный листок под футляром от печатной машинки – как под степным камнем, от которого куда ни пойдёшь – никуда не придёшь, ничего не найдёшь.
Ни за грош пропадёшь.
Непогода весь день, холод, ветер, и то едва дребезжит, когда ветер тише, то исступлённо стрижёт воздух винт деревянного самолёта, вытесанного мною после того, как забрался на крышу и увидел, что прежний рассохся и стал крошиться. Тот, первый, я установил в год окончания школы, новому от него достались лишь алюминиевые крылья, и есть в этом что-то символическое, как будто крылья достались мне, теперешнему, от семнадцатилетнего меня. Но не только дерево взялось трещинами и со временем пришло в негодность, не только я постарел! Даже винт из нержавеющей стали перетёрся и валялся на полпути к водостоку, должно быть, смытый туда дождями или оползший с весенним снегом. Пришлось вырезать и выгнуть другой, просверлить в центре и навесить с носовой части. Я выточил её заострённо, сообразно со строением птицы, то есть как и задумывалось авиаконструкторами. И когда наконец мой самолёт был готов, отполирован шлифовальной шкуркой и в завершение опылён серебрянкой из баллончика с весёлой горошинкой внутри, я снова взлез на крышу, как взбираются на неё, чтобы водрузить знамя или флаг, и закрепил своё детище, повернув на запад винтом, хвостом на восток. Винт сразу дёрнулся, как если бы в нём проклюнулась электрическая искра, а через миг раскрутился до прозрачного кружочка и с подвывом загудел. Был вечер, меркло солнце, облака на закате светились, как неоновые. Я сидел на коньке, курил сигарету, слушал натужный рёв самолёта и, может быть, в этот момент возвращался, словно на спине фантастической птицы. Ну а если и не возвращался, всё равно по-своему это было хорошо – ветер, самолёт! Пусть и дальше гудит в тревожные минуты жизни, напоминая о днях её, которые, как известно, скоротечны и вот уж действительно невозвратимы, если не считать этого снова объявившегося в моей судьбе самолёта. А там, глядишь, ещё что-нибудь вернётся ко мне – чистое, юношеское, просящее лишь крыльев и неба.
Кучум подбежал, обнюхал Дымкину голову. И вдруг нежно, всем языком лизнул в коричневый нос. И все засмеялись: «Любо-о-овь!» А Кучум просто слизнул крупинку пшённой каши, оставшуюся у Дымки на носу после утреннего кормления.
Я умилился, наблюдая за этой сценой. Но и вздохнул: нет в любви бескорыстия, всё время что-то нужно любящему за его любовь. Ведь только для красного словца брошено: «Мне всё равно: ты любишь или нет!» А на поверку-то не едино, и это легче всего доказать, условившись, что не было на носу у Дымки никакой каши, или припомнив, как часто мы сами любим и ничего не просим взамен, даже малого ответного участья.
Утопил шерстяные варежки в луже недалеко от магазина – к утру вмёрзли в лёд. Стоит над ними, качаясь с пятки на носок. Минуту, другую. Третью. Наконец, загремел засов. Зажглись огромные окна магазина. И он тоже засветился. Плюнул и пошёл – за бутылкой…
Он, оказывается, не о варежках горевал, которые потерял вчера, возвращаясь с очередного сабантуя, а ждал, когда откроется магазин! И уже понятно, что день для него прожит, и хотя солнце едва встало над посёлком, ничего нового и хорошего сегодня уже не будет в жизни этого деревенского пьяницы.
А между тем: ни в ком так не хранится история народа, рода, родной деревни, как в ином деревенском пьянице. Спроси такого, где до революции стояла церковь, так он не только покажет, но и расскажет, кто эту церковь зорил, в какой избе живут их потомки и какого года царский медяк нашли в основании. Справься о том же у его очкастого городского брата, который раз в месяц приезжает в деревню – картошки взять на халяву да водочки попить, пока баба не видит, – начнёт сопли жевать:
– Затрудняюсь ответить… Дед рассказывал, да я забыл… Надо было записывать…
Я долго ломал голову, почему так: пьяный помнит, а трезвый – нет? И только недавно, хочется верить, нашёл ответ. Пьяницы (а также калеки, слабоумные или просто непутёвые, имеющие какую-либо щербинку, тем более изъян, либо особенность, принимаемую за изъян большинством людей) – ближе к матери, к сердцу, к Богу, и от этого – горячей. Не зря о таких говорят – убогие. Они живут – сердцем и помнят – сердцем. Все впечатления и знания жизни естественно отображаются в них, как в воде, а в наиболее восприимчивых сохраняются в нетронутой подлинности до гробовой доски. В то время как трезвый – что холодный. К сердцу крайний. В одно ухо впустил – из другого выпустил. А если что и останется в закрайках – потеснит новым для себя знанием, которое вместе с университетами, театрами, музеями, библиотеками и тому подобным составляет корневину его нынешней жизни.
Это не значит, что обязательно все успешные, состоявшиеся люди, вчерашние жители деревни, – беспамятные. Конечно нет! Но в убогих родовая память заметно обнажённей, и уж если есть, то почти всегда не скупая информация, а – живое народное свидетельствование. Поэтому так много национальных поэтов из деревни, ведь и деревня ближе к сердцу, к Богу. Оттого-то многие из них пьяницы, и участь их горька, слава дурна, век – короток, а дар бессмертен.
Вспомнились «Печки-лавочки», слова Ивана:
– Пойдут дети в школу, станут проходить море, а они уж там были! Скажут: нас папка маленькими возил…
И ещё – его рассказ о поездке с отцом в Берёзовку…
А я вот тоже запомнил из раннего детства: пошли с отцом на берег весенней Лены, стали кидать камни в звенящий, осыпающийся стеклянными иглами лёд, который сломало и понесло. Вернулись домой – я первым делом расхлестнул стекло в сарайчике (вообразив, что это тоже – лёд). Отец взял шнур от сгоревшего кипятильника, проложил границу между поэзией и прозой. Так что и теперь, сидя по многу часов за столом, я всегда помню, где эта граница.
Вот и снега в лесу почти нет, только льдисты дороги да в зарослях пушистого подроста – обломок охотничьей лыжни. Но всё ещё напоминает о зиме: и холодные утренники, и пустые, безлистые ветки кустарников и деревьев, и мёрзлый, точно солью пересыпанный мох и на нём увядшие тёмно-красные кровинки отзимовавшей брусники. А в мизинец толщиной осколяпок берёзки, сломанной по осени на метлу, ещё не почернел на месте разрыва и щепастый торец так хорошо, как серебряная монетка на грязи, виден среди тёмных пихт и ёлок.
По телефону – с учительницей русского языка и литературы (о поэтических страничках, что я делал для газеты):
– Большое спасибо! Настоящие поэты. Хорошие стихи. Нам надо знать. Вода камень точит… – И т. д.
Камень точит… Как самому, точа, – не источиться? Когда ты сам – совсем не камень…
Читатели, как всегда, не знают ответа. Даже такого вопроса для них не существует. Требуют точить и точить.
Не скучно – грустно жить. Почти невозможно. Добивают Заболоцкий и Пастернак: один со своим «Не позволяй душе лениться!», второй с дидактическим «Не спи, не спи, художник…».
А ради чего – не позволять, не спать? Для того чтобы однажды остановиться и понять, что ты в этом мире тотально одинок и никому, в общем, не нужен, а вся надобность в тебе – как в кресале или точиле?
Подскребая за оградой дровяные щепки, коринки и тому подобный вседневный сор, уподобился прожжённому пьянице, знающему одну, но гибельную страсть, и смышковал на дне канавы аж две целёхонькие бутылки водки с красивым названием «Журавли». По всей вероятности, потеряли ещё зимой, надо полагать, во время кровопролитной ночной драки, по обыкновению, увенчавшей субботние танцы, а найти наутро не смогли, как ни рыскали в сугробе голыми руками. Они, бутылки, вытаяли на весеннем солнцепёке и лежали теперь у тропинки, по которой день-деньской ходят в сельсовет, на почту и в магазин. Но такова сила предубеждения, что никто не догадался нагнуться и проверить, вправду ли пустые, раз этак беспризорно валяются на виду у всей деревни. А писатель Антипин пошёл, вооружённый граблями, лопатой и другим сельскохозяйственным инвентарём, как многофункциональная бригада узбеков, – и тотчас разнюхал, что пробки не скручены, потому что он труженик пера и подмечает детали. Он жадно схватил их, эти детали, спрятал за пазуху и улетел на сверхскоростной пластмассовой метле, а затем поглядывал в щёлку: не засёк ли кто, не упал ли на хвост?..
Пожалуй, этот случай – единственный, когда писательство хоть чем-то да помогло.
Ходили с Таюром в лес. Поставили банки под берёзы, погуляли вдоль бурлящей весенней Казарихи, да и повернули домой…
Как-то прозаично всё вышло, имею в виду начало этого песенного берёзового сезона, которого я столько ждал! Может быть, потому так произошло, что хотя сок и заиграл, а вот во мне ещё не началось движение, не проткнулось, не закапало на сломе, отчего радость оказалась неполной, омрачённой.
Но в лесу было жарко и сухо. Квохтали и булькали тетерева. Летали бабочки, ничуть не отличаясь от несомой ветром золотистой сосновой чешуи. А в молодом осиннике, в ворохе прошлогодних листьев, точился ручеёк – ещё шепелявый, беззубый, не отладивший речь. И когда я взошёл на пригорок и оглянулся, увидев сквозь деревья красную жестяную крышу Хорунжих и косой остров мглистого весеннего березняка за огородами, неожиданно, как слёзы на глаза, навернулись строчки:
И это было начало, пробное движение. Первые капли на сломе.
От ветра стукает в сточную ёмкость молоток без рукояти, подвязанный к водосточному жёлобу куском электропровода, по которому катятся и катятся капли дождя. Он пошёл с ночи, ёмкость полна – прозрачной, стеклянной. Царапает о дно эмалированный ковшик, всколыхнув квёлые ягоды рябины и листья, ещё в сентябре, в пору листопада, закупорившие жёлоб, а нынешней весной проткнутые зарокотавшим потоком. Ватно отлепляясь от припотевшего войлока, зевает банная дверь, надышав запахами мыла и берёзового веника, прислонённого в уголочке, – корешком, как и положено, книзу, а золотой, пожухшей гривой – кверху. Звякают дужки вёдер, поставленных на лавку, сокращающимися кольцами сходится в центре ведра раскаченная вода. Тявкают, набираемые в охапку, поленья, лопается под топором липучая лучина. Красной бабочкой оживает в печи огонь, сев на лоскуток берёсты, складывает-раскладывает крылья. И вот уже летит золисто-белым дымом в небо, где по-весеннему курлычут вороны, яркие, как чернильные брызги. Минута, другая, третья. А там и ранний вечер, в синих сумерках – почта, школа, сквозной осинник за котельной. В трубе реактивно гудит, баня нагревается, можно идти собирать бельё и наводить брусничный морс. Но всё сидишь на корточках возле печки, плюёшь на горячее железо и следишь, как молочной пенкой вскипает и высыхает слюна. И думаешь об одном: как мало человеку надо! Худо ли, бедно ли проходят годы, но хочется ещё пожить, вообще как-нибудь, словом или делом, духом или телом, но поприсутствовать в этом мире. Ведь в нём так хорошо вставать с рассветом, выходить на крыльцо, клацнув дверной защёлкой, стоять на ветру или носить из пузатой ванны ночной дождь, а по субботам колоть дрова, топить баню – и радоваться этому маленькому счастью. Надо бы только уметь забыть себя, стать внимательным, добрым, чутким, не лезть без дела на рожон, любить и прощать, а уходя навсегда, однажды оглянуться, посмотреть на оставляемые деревья, избы, лица и успеть понять простые вещи.
Очень быстро в апреле плывут облака. Едва выхватишь фотообъективом какое-нибудь одно, как оно уже за лесом! И потому, наверное, сильнее желание описать, какие они – апрельские облака, как много в них огня и света, и сколь невыразимо стелются кучевой зыбью над деревенским выгоном, а чья-нибудь отощавшая за зиму корова стоит, как тысячу лет назад, против солнца и – синие, фосфоресцирующие! – облака отражаются в её влажных глазах цвета застывающего студня.
И ты стоишь неподалёку, подняв к небу лицо, и тоже пялишь бельма. И нет конца восхищению: древний тёмный ельник… мокрые разводы под рыхлым снегом… толстый бледно-голубой лёд в старице Казарихи… струя её цементного цвета… а по берегам белые, насквозь светящиеся вербы, девичьи рдеют пунцовыми молодыми веточками на фоне обсохших косогоров с зевластыми вымоинами под крутым обрывом… И над всем этим – и над тобой, замершим с кепкой в руке на краю, – вечное движение облаков!
И комок не комок, кадык не кадык, но сердце подступает к горлу. Да вот беда: нет у тебя ни слов, ни красок животворить этот апрельский день с облаками. Разве что полоснуть по жилам, смешать кровь и чернила, натрусить дымного пороха и поджечь, подживляя прутиком, чтоб шибче горело.
И неизвестно, что там в этот момент делается в твоих глазах, но на душе тогда свежо и ветрено, и пахнет глиной, отволгшей ольхой и дымом.
И сам собой вспоминается из детства такой же апрельский день, когда после субботней стирки мама опростала с крыльца полнёхонькую шайку. А ты гулял по двору в резиновых сапожках, но ахнул и остолбенел, с восторгом наблюдая, как окружает молочно-сизая пена, искрясь фиолетовыми плёночками и золотом надувающихся пузырей. И течёт дальше, прожигая снег, обнажая щепки от дров и сосновые коринки. И коринки на глазах делаются тёмно-красными, контрастными на общем пейзаже, но от этого лишь родней, несравненней, словно не дворовый сор вынесло из-под снега, а из тебя вымыло что-то самое сокровенное, душу саму, и она, как это апрельское облако, вознеслась над тобой и навсегда очаровала.
И вот сколько лет миновало с тех давних сказочных пор, а ты всё так же стоишь и боишься очнуться от этого чуда.
День в конце апреля: синий, солнечный, плюс 10 в тени. Сухой ровный жар в сосновом лесу – от веток, от стволов, от хвойной подстилки с её плотным смолистым запахом. В нём едва уловимо едкое вкрапление тлена: это источает углекислый газ белёсая от гнили ветровальная осина. Жар не знойный летний, но выстывший – как ранней осенью или в бане поутру. Точнее, не настоявшийся. Не набравший необходимой крепости, духана, полымя от солнца. Оно катится над лесом циркулярным диском, щерясь зубчиками лучей. Хвоя сосен то ярко-зелёная, то золотистая – смотря по тому, где теперь солнце. Свет под деревьями – мягкими полукружьями, кружевами с оборками – короткими, цвета луковой шелухи, с солнечной стороны стволов и длинными затемнёнными – с затенённой.
И всюду вкрадчивый шум, будто на каждом дереве сидит белка и лузгает семечки! Именно семечки, от вскалывания орехов звук резче и громче. Это поспевают сосновые шишки и, раскрываясь с типичным шелушащимся выдохом, мечут семена – тончайшие светло-жёлтые плёночки. Они кружат в воздухе – мельчайшие, многие. Невесомые, как посёкшаяся ресница. И земля благодатно принимает их в потаённые лона. И ступаешь осторожно, скорее перенося тяжесть тела, словно и от себя добиваясь невесомости, как если бы и впрямь мог растоптать ещё не рождённые, но уже понесённые жизни.
«Льётся шёпот», – сказал бы, по всей видимости, Пришвин. А подует ветер – слышно, как царапаются на редких осинах жухлые осенние листья. В сентябре их обдало морозом и снегом, и они до сей поры не облетели, колеблются, как рыбацкие блёсенки. И два этих звука – шёпот семян и колебанье листьев – наслаиваются, не смешиваясь, как смешиваются холодная и горячая вода в кране, а длясь парно, двумя спетыми голосами, идут рука об руку, точно жизнь и смерть. И от этого нечаянного сравнения не грустно. Наверное, потому, что семян всё же льётся больше, чем висит мёртвых листьев на осинах, и этот шёпот, уходя, не уходит совсем, но затаивается, прорастая клейкой чешуйкой в земле или вот этой миниатюрой на странице моего блокнота.
Бывает весной, спустя неделю-другую после того, как снег сойдёт. Выйдешь в погожий солнечный день из дому, и голове без шапки – тепло, а от земли – ещё мёрзлой, с синими звёздочками льда под прелыми листьями в лесу – тянет холодом, пробирая даже сквозь утолщённую подошву резиновых сапог в их северном исполнении. Впечатление, что в реку забрёл до подмышек, видны голова и плечи, идёшь на цыпочках, и чем дальше от берега, тем сильнее течение, ближе ко рту вода, и вот-вот снимет, подхватит, и поплывёшь быстрыми саженями. Но пройдёт ещё неделя, перепадут первые дожди, оттает земля и заиграет сок в берёзах – и уже обратное чувство: как будто накупался и шаг за шагом, как входил в воду, теперь выходишь из неё – по пояс, по колена, а там и встал по щиколотки на мелководье. Примерно к середине мая и этого ощущения нет, и почти не чувствуется контраст, когда голове – хорошо, а до шеи – зябко, и либо одинаково холодно, если пасмурный ветреный день, либо равномерно тепло, когда светит солнце и вьются бабочки над лесной поляной. А до тех пор идёшь, как по границе ножа и ножен, жизни и смерти, и ещё далека твоя межень, и не вошёл даже по пояс, ещё не сняло, не подхватило.
Поднималась и шла, как несметная сила. Стремительная и полноводная, наполняла берега по самую кромку. Выползала на угор, заливала луговые низины. По рытвине на Затоне двигалась в сторону деревенского кладбища. Плыли деревья, доски, брёвна, теплицы с дачных садоводств. Деревенская пацанва, мы ловили рыбу в устье Казарихи, отчеркнувшей Казарки от Подымахино. Свежесрубленные сосновые удилища, ещё смолистые, прилипали к рукам. Дядя Вася Саманчук ехал на красных «жигулях» шестой модели. Притормозив, отворял дверцу и пугал, весело скаля железные зубы:
– Ну всё, хлопцы, хана вашей рыбалке! Скоро гробы поплывут…
И мы, забыв о поплавках из пробок от винных бутылок, с ужасом глазели на мутную воду, и потом, вечером, вернувшись с рыбалки, без конца бегали на угор, сидели в сумерках у реки, как на берегу мифологической Леты, и ждали, а ночью ворочались в своих беспокойных снах и размётывали одеяла…
Назавтра шли в школу, поднявшуюся в два этажа над Леной. На переменах выходили за калитку, смотрели на огромный кипучий простор. Шапки пены завихрялись на течении, и мы кидали в эту пену камни, совали палки, а между делом передавали дяди-Васины вещие слова. И вскоре не мы одни, а вся школа выходила на угор и ждала. А на уроке учительница, встав с книжкой у окна, за которым ярилась вода, грозя подмыть и уронить школу, как нарочно читала тихим голосом:
Всё это, все эти вещи, слова, чувства смешивались, наплывали друг на друга, как весенние льдины, и сочетались, словно в калейдоскопе, рождая причудливую картинку. На ней и спустя годы всё как прежде: течёт река, рыбачат ребятишки, дядя Вася пылит на своей допотопной «жиге». И школа из белого кирпича стоит на угоре, высясь молча и свято над скорбным захолустьем наших мест, постаревшая учительница читает у окна, а человек с залысиной, скрестив руки на груди, внимательно смотрит на меня с выцветшего газетного портрета, по-деревенски наклеенного на кусок фанеры.
Каждую весну дорогу между Казарками и Подымахино завоёвывает проснувшаяся Лена, и подымахинцы оказываются отрезанными от посёлка, где сельсовет, школа, почта, медпункт и магазины. Работает лодочная переправа. Но грянь что-нибудь серьёзное, вспыхни, не дай бог, пожар – машина не проедет, нужно мчать в объезд по трассе. Главное, будь дорога выше на полметра, её бы не заливало, по крайности, не каждую весну, а если и заливало, то не так глубоко, проходимо для транспорта. Проблему пытались решить. Пригнали экскаватор, самосвал, бульдозер. Нарыли гравия на берегу. Отсыпали. Разровняли. Вышло высоко, хорошо. И жители порадовались: теперь-то весенней блокаде не бывать! Но подоспел ответственный. Походил, померил рулеткой – и махнул бульдозеристу: что-то там не сошлось с бумагой…
Было это в семидесятые годы прошлого века, а память об этом случае по сей день жива в народе:
– Заявился причиндал с портфельчиком, заставил срыть дорогу!
И это тот самый народный суд, чьё решение не подлежит обжалованию, сколько бы воды ни утекло, и от клейма его, под какой ушат ни становись, до бела не отмыться.
– …Тама-ка эту самоходку не видать?
– Бабку Веру-то?
– Но-о!
– На почту пошла…
– От египетская туристка!
Сам сидит: чуб задран, вид варначий, в зубах – самодельный мундштук из приплюснутой алюминиевой трубочки. Брюки заправлены в носки! Глаза – ласковы и голубы. Смотрят на вспученную щелястую Лену и слезятся без ветра. Губы – как лёд на реке – иссиня. Не иначе на смерть…
Вода открылась – и умер. Повезли с подвязанным ртом – с одного берега на другой. Их два у вечной реки.
Сидит – чернее атомной войны. Шалью обмоталась, чтоб не просквозило от реки. Голову, как мужик, кулаком подпёрла. Губами жуёт. Слова доброго не скажет – только рявкает:
– Ты меня не снимай! Я этого не люблю!
Рядом на длинной лавке под окном избы, подвернув под себя ногу, расположился корреспондент городской газеты – молодой самоуверенный хлыщ. Вынул диктофон, записную книжку и фотоаппарат. На повестке очередной юбилей Победы – вот и командировали пошмонать по деревням, потрясти оставшихся стариков-старух и вернуться с материалом.
– Бабушка, помните, как встретили День Победы в мае сорок пятого? Наверное, грандиозный праздник был, столы накрыли? – суёт старухе под нос включённый диктофон.
Старуха прядает, будто поднесли хрен или фигу. Того гляди плюнет. И всё ей мерещится, что откуда-то дует…
– Да какой праздник тогда?! – злится. От корреспондента пахнет «диколоном», и старухе это не нравится («Как баба!»). – Мы с девчонками на току были, семенной фонд проверяли. Прискакал нарочный: «Победа!» Сели мы тут, запла-акали… – Старуха некоторое время молчит. Скашлянув, продолжает отмякшим голосом: – Ну, пришёл председатель, выдал по горстке пшеницы. Бросили в котёл, напарили и поели. Этим и отметили. Опять пошли работать…
Корреспондент вежливо улыбается, кивает. Диктофон ещё держит у старухиного лица, но кнопочку выключил. А старуха, скинув шаль, всё говорит, говорит…
В выходных подрубленных брючках и в чистой глаженой рубахе, с ботинком на ноге. Ползает на коленях, держась одной рукой за панцирную сетку, а другой, зажавшей кочергу, шукает в темноте под койкой второй ботинок.
Собрался в районную больницу, чтоб «осмотрели всего», торопится на лодочную переправу, и капля пота висит на дряблом носу с крупными красными порами. Но кочерга поддевает то обрезанный валенок, то стиральный порошок, то детский горшок, в котором старуха разводит цветы. Из уст его сообразно с ценностью, точнее, бесполезностью найденной вещи слышатся недовольное ворчание или ядрёный матерок.
Наконец, выскреб, что нужно. Сел с багровым от напряжения лицом, с прилипшей к хребту рубахой. Обулся, завязал шнурки, с хрипом перевесясь через колено – через правое, когда на правой ноге, и через левое – когда на левой. Разогнулся, выдохнул, чтобы кровь отхлынула от лица. Посмотрел на два советских ботинка из толстой натуральной кожи, которая до сего не прохудилась, только потёрлась на сгибах. И вдруг засмеялся! Топнул одним, другим, сдвинул оба и сказал ополоумевшей старухе, объясняя причину внезапной радости:
– Братка братку встретил! – И кивнул на ботинок, который долго искал.
Вода резко выперла, подступила к навигационным створам, с высокого угора указующим судовой ход, и, вчера практически чистая, снова покрылась белым-белым, как будто распалась и зашевелилась гигантская мозаика. Это взыграли боковые притоки, расшатали и подняли лёд. И он стронулся массивными островами, застревая на речных изгибах, страшно громоздясь и ломаясь, а уже перемолотый, частый – поплыл в Лену, придав её водам новой силы, напора, движения…
Двое стариков загорают на лавочке, врытой над рекой, глядят под гору и нет-нет да прикладываются к шкалику, занюхивая хлебной коркой и вкусно хрумкая солёным огурцом с мокрой рыхлой сердцевиной. Над водой проносятся утиные табунки – и старики всякий раз оживляются, вспоминают легендарные выстрелы. В Лене так тесно и шумно ото льда, что старикам приходится кричать друг другу. Со стороны может показаться, что они отчаянно спорят и вот-вот бросятся в драку.
Подъезжают на мотоцикле мужики, уже под градусом. В помятой коляске – вёсла, ружья, мешок сетей, обшарпанный бензобак к лодочному мотору и сам измытый «Вихрь» без колпака. Здороваются за руку, и старики с почтением привстают. Некоторое время все смотрят на реку, слушают шум и провожают взглядом зажатую льдинами спасательную шлюпку, которую списали с какого-то речного судна и отправили умирать во льдах…
– Ну как, отцы?! Можно пройти на лодке? – наконец спрашивает один.
Старик из избы напротив, чья лавка, бодро откликается:
– А можно! Закрой глаза только!
…Люблю тебя, русский народ.
Мы сидели с Викой на полу, вытряхнув из коробки пластмассовые кубики. Это – азбука. Каждый кубик раскрашен. На одном какая-нибудь зверушка, на другом – игрушка, на третьем – фрукт или овощ. Я выбирал кубик на своё усмотрение и, обращая к Вике картинку, спрашивал:
– Какая буква?
Если была изображена собака, то Вика, зная эту букву, отвечала: «Эс!» Если заяц, наставляла над головой ладошки: «Зэ!» А когда попадался арбуз: «А-а!»…
А вот букву с красивым именем «эль», которую обозначал не менее красивый белый лебедь, Вика никак не могла запомнить. Я раз за разом поднимал кубик с лебедем, но Вика лишь беспомощно смотрела на меня, как бы говоря: «Ну не по душе мне эта буква, давай другую!»
Так у нас и повелось: все буквы Вика выучила назубок, но при виде лебедя опускала глаза, словно собиралась заплакать.
Однажды смотрели телевизор. Шёл документальный фильм о природе. На экране, вернее, на голубом озере, плавал белый лебедь-кликун. Известно, что лебединые пары образуются на всю жизнь. Гнездо из тростника и других растений лебеди строят у воды, и пока самка высиживает яйца, самец охраняет свою подругу и будущее потомство. Птенцы, появляясь на свет, живут с родителями больше года. Лебедь-кликун, как и его собрат – тундровый лебедь, внесён в Красную книгу России…
Однако ничего из того увлекательного, о чём рассказывал голос за кадром, Вика и слушать не хотела. Её занимало что-то другое. Что́ именно, Вика не говорила, а может, и сама ещё не понимала.
Назавтра пошли на берег Лены – кидать камни в воду. И надо такому случиться, что над рекой как раз летела пара лебедей – белых, как эти весенние льдины! И только тогда Викино лицо озарилось, и она радостно закричала:
– Какая буква?!
До самой Королихи ничего, только в небе над Перевесом протянула пара гусей, а мой скрадок из осоки и краснотала кто-то сломал, скорее всего, пущенные на выпас коровы. Собирать не стал, плюнул и подался на дальние озёра, надеясь, что хотя бы там повезёт. По пути проведал своих на кладбище, убрал пластиковую посуду, оставшуюся с Родительского дня. Одно озерцо разлилось сразу за дорогой, в глубокой естественной по́кати, и по его обережью сновали кулики. Я сказал брату, погибшему несколько лет назад: «И куличков тебе видать!» Посмотрел на меня, улыбнулся. Или это движение произошло оттого, что я заплакал, и от слёз, набежавших на глаза, черты лица на эмалированной табличке исказились, как живые.
Бревенчатый мосток через Королиху заткнуло коряжником. Получилась запруда. Такой бурун, что земля дрожит, ноги подкашиваются и шапищи жёлтой пены лопаются рваными ноздрями. От греха обошёл по автомобильной трассе, сделав порядочный крюк. Уже за речкой понужнул с угора по табуну че́рнетей, но мимо, а потом до Соснового ручья – ти-ши-на. Правда, встретил ондатру. Она плыла по течению Лены, вдоль кромки выброшенного на берег льда, часто останавливаясь, чтобы объесть кору с молодых тальниковых веток.
Возвращался через час – че́рнети, по которым промазал, плавают на том же плёсе. Подполз из-за бугра, незаметно развёл стволом высокую сухую траву, сотворив бойницу, выцелил селезня – и выстрелил. Макнул в воду головой. Остальные с кряканьем разлетелись. Подбираясь, а затем стреляя, я не рассчитал как следует расстояние от берега до уток, отчасти потому, что удалённость цели по-своему скостил выдвинувшийся над Леной бугор. А когда я сошёл вниз, стало понятно, что до убитого селезня не меньше двадцати метров. В этом месте – глубокая ямина, перед началом навигации здесь пристаёт путейский катер, чтобы починить и покрасить створ или поменять аккумулятор с лампочкой. Иными словами, достать селезня без лодки не было ни малейшего шанса. И всё же я связал несколько жердей и кое-как, самым кончиком этого многоколенного шеста коснулся селезня, но вместо того, чтобы как-нибудь приблизить к берегу, неловко стронул в противоположную сторону. Этого движения было достаточно. Селезня вытолкнуло на течение, омывавшее ямину, а там и на стремнину, по которой он и уплыл, чернея между затопленных кустов, как унесённая шапка. За ним последовал шест, который я в сердцах швырнул в воду…
Шёл домой, прокручивая в голове случившееся, чтобы обнаружить какую-нибудь закономерность в потере считай что положенной в рюкзак добычи. И только проходя в сумерках мимо кладбища, вспомнил, что уток этой породы в юности я называл «че́рнигами» – по примеру старшего брата, который лежал теперь за изгородью и, может быть, слышал мои шаги. У кого заимствовал это искажённое слово брат, я не знаю, очевидно, у прежних деревенских охотников. Лишь спустя год или два после смерти брата я вычитал в охотничьем журнале точное название этих уток и не сразу, со временем стал говорить правильно. Но, в очередной раз сказав сегодня «че́рнеть», я подумал, что вместе с устранённой из моей речи языковой ошибкой в определённом смысле подвинулся к своей окончательной гибели и мой старший брат, ведь до тех пор он ещё жил во мне, ещё оборонял живого себя посредством этого одного-единственного слова, которое я усвоил от него. Либо это я какое-то время оборонял живого брата в себе, говоря «че́рниг» вместо «че́рнеть», чтобы брат длился и длился, но потом и сам, того не разумея, сдался и его сдал – забвению и тишине. И хорошо ли моё нынешнее знание? Прибавило оно что-нибудь или, напротив, что-то навсегда разрушило? И не для того ли река украла у меня селезня, чтобы пусть на миг, но вернуть живого брата?
Подкралась за ночь к верхней ты́чке, залилась по взвозу и опоясала школьную ограду, наполнив водоотводную канаву за складами. Два раза туда и обратно пролетел вертолёт, замедляясь над посёлком, чтобы сделать аэросъёмку и отследить, насколько меняется положение и в какую сторону. Когда зависает над тайгой – деревья мечутся, раздуваясь воронкой, и клокочут на ветру, словно куски щёлка или атласа, а если над Леной – вода заходится в судорогах, бежит-бежит, напластываясь, и наконец раззёвывается глубокой чёрной ямой с хлопьями взбитой пены по кругу. Ну а когда над посёлком – клацают стёкла, вихрится пыль, гоняются в воздухе конфетные фантики и прошлогодние тополиные листья, мужики выходят за калитку и школьники срываются с уроков, и того гляди взвинтит шапку…
С вечера дежурят на угоре, в основном жители береговых улиц, – стерегут Лену. Картошку уже вынули из подполья, подняли на чердак или вывезли к родственникам, живущим в безопасном удалении от реки. Паспорта, другие документы – в нагрудных карманах или дома на высоком видном месте. Мебель не трогают («Рухлядь не жалко!») Жалко дома́: просуши попробуй!.. Жгут всю ночь костры (яркие рыжие пятна в реке, снопы искр, металлический блеск воды, мерцание склизкой коряги, трепет: «А если утопленник?!»). Сидят на лавочках, на табуретках. Разговаривают. Иногда – смеются. Варят чай в закопчённом ведре. Греются, держа кружки обеими руками. Дуют на чай (в кружках судороги, как будто тоже завис маленький вертолётик). Одеты во всё тёплое: шапки, телогрейки, галоши с вставным чулком или «дутыши» на вате. Варежки ещё – на руках у женщин. Днём – варежек нет, а мужики расстёгивают телогрейки. И костры уже не горят – курятся. Дым стелется над рекой, и есть в этом что-то горькое, детское, с дырявыми карманами в демисезонном пальто… О вертолёте говорят:
– Полетел низовья бомбить!
К обеду особенно людно. Идут и идут, даже с тех улиц, которым при любом раскладе ничего не грозит. Как вахту несут: одни пришли – другие сменились. И так весь день. Стерегут Лену. Она заметно прибыла, шагнула на метр-другой: это солнце пригрело, а в распадках ещё лежит снег…
Обычный пункт сбора – возле школы. Мужики стоят – навалясь на штакетник, шапки воздев на макушки. Некоторые – в броднях, закатанных под коленами: или с рыбалки вернулись, или снарядились уток погонять. Курят (спички, окурки пшикают, затухая в воде). Прислушиваются: заиграл ли ручей за рекой? Если заиграл, «заиграли» распадки – значит, вода поднимется ещё.
– А она поднимется, к гадалке не ходи, – рассуждают грамотно и просто, не исключая худшие прогнозы. – Зажмёт где-нибудь возле Ленска, опять мы поплывём. Я своей так и сказал: привязывай кастрюли…
Но от реки шумно и заиграл, нет ли ручей – не слышно. Слышно трескотню баб – они сплылись в стайку и гогочут без умолку. Судачат: кто что знает или слышал краем уха и что было написано в районной газете о возможном подтоплении и какую компенсацию ждать, если вправду «поплывут». И всегда найдётся самая сведущая, в мужниной рабочей куртке и с восторженным ужасом в глазах:
– Позвонили с города, предупредили: вал идёт! До девяти метров!
– Сколь-сколь, Дуся?! – со всех сторон.
– До девяти…
Как горячей головнёй обнесёт! И вот – вздрогнули, завозились, и то в кучку сожмутся, то шарахнутся врозь. Кряквы да кряквы! Да и в тебе что-то обомлеет, заглядится в страшную тёмную воду и прошепчет спёкшимися губами: «До девяти метров!»
Надо идти готовиться, но никто не уходит. Стоят, ждут этого вала. Этих девяти. У женщин – надлом в голосах и ладони у рта, у мужиков – лбы наморщены и бродни расправлены. Моторки все дни на воде. Мужики время от времени подрабатывают резиновой «грушей», с матом раскочегаривая свои «Вихри» и «Ветерки», чтоб осмотреть сети или сбуксировать на дрова плывущую деревину, и когда лодка с рёвом рассекает воду, смог от заведённого мотора ещё стоит на одном месте рваным кустом…
Ребятишки собрали тетрадки-учебники и обосновались на чердаке. Свесив ноги, смотрят вокруг, на огромную живую воду и лодку, которая медленно увлекает длинный тяжёлый карандаш. «Вон папка! Папка!» – кричат матерям, и те привычно сердятся: «Вы там сильно не лазийте!» На ночь их разводят по знакомым, дальше от воды. А сами остаются – стерегут реку. И когда затопит очередную вешку, слизнёт на всю длину цепей примкнутые лодки, какая-нибудь сердобольная женщина обязательно скажет:
– Ну, матушка, красавица наша! Попугала – и хватит, пожалей нас! – И никто не посмеётся, как в другой раз. Наоборот, оживёт в памяти почти иконный образ старухи, матери или бабушки, которая вот так же, на пару с мужем, подтаскивала просмолённый стружок и жалобила реку, кидая ей хлебные кусочки.
…И снова всю ночь горят костры по угору, на который вот-вот взойдёт вода, а утром висит над посёлком вертолёт! Как в детстве, верится, что сейчас размотается верёвочная лестница, спустится добрый волшебник, взмахнёт палочкой – и вода, послушная, уберётся восвояси. Но лестница всё не появляется, и ребятишки, после уроков прибежав к своим, по сговору прыгают на одной ноге и дразнятся:
– Вертолёт, вертолёт! Ты возьми меня в полёт!..
На третий или четвёртый день споткнулась, и хотя по-прежнему стоит всклень – вровень с угором, по всему видно, что быть укороту…
И уже мир, покой на береговых улицах, уверенность в завтрашнем дне! А ещё – оживление, как после пережитого страха, когда в тебе что-то нарождается заново и тянется к теплу и свету. В такие минуты человек приходит к человеку, просит соль или спички, и как сам идёт не потому, что нужны соль и спички, а лишь бы встретить родную душу, так и его выручают с радостью оттого, что пришёл человек и просит душу, а ни соль и ни спички. И если это женщины, то сидят на крылечке и молчат, а притихшие ребятишки смотрят на них и не понимают:
– Вы чё такие-то?!
– А ничё, – отвечают. – Бегите поиграйтесь…
Вещи и картошка ещё на чердаках, но на пятую ночь тихо на угоре. Пройди весь посёлок до самых Старых Казарок – ни одного костра. Только река дышит, посверкивая при свете луны, да иногда вспыхнет и погаснет красная точка. Это кто-то из мужиков проснулся и вышел за ограду – проверить Лену, покурил, а окурок сплюнул в реку. А там, вдалеке, на другом конце улицы, тоже вспыхнуло и погасло. И хлопнула калитка. И снова всё замолкло. И лишь ты один не спишь и мучительно любишь эту деревню, реку, этих людей, и как ещё недавно, в дни отчаяния, просил скорейшего избавления от всего, так и в эти ночные часы боишься одного – смерти, и молишь об одном: чашу пронеси.
…Наутро вода и вправду попятилась. Но жители по привычке толкутся возле школы. Вспоминают бессонные ночи, рассказывают о бедствиях, которые вода натворила в низовьях, и о том, как льдинами срезало какую-то несчастную деревушку. Мужики костерят МЧС, а женщины качают головами и поминутно вздыхают:
– Не дай бог!..
А между тем светит солнце, обтаивает на суше грязная льдина, и янтарная набоковская бабочка летит над холодной северной рекой, забирая повыше от воды. Северяне кто в чём стоят на угоре, смотрят на могучую вечную воду, на свинцовые переливы её, и не ведают, чего от неё ещё ждать, какого лиха. И когда, громко приветствуя посёлок, проходит в сторону Якутии многотонный «Ленанефть», возбуждённые мальчишки, как заклинание, вслух зачитывают бортовой номер и спешат к удочкам, чтоб не смыло волной…
Что ещё сказать об этих днях? Спасибо, что были в моей жизни.
К обеду разъяснило. Солнечно. Рябь таловых озёр. Мост через Казариху оголился, на перилах – пучья водорослей и сырая ольховая ветка.
В лугах увязалась молодая доверчивая телуха. Такая же ласковая и жёлтая, как солнце. Побежала с рёвом, поддевая рукав языком. Едва отогнал сломленным прутиком полыни. Долго стояла, глядела в спину; не могла понять: за что я её? И почему-то пришли на память стихи покойного самарского поэта Михаила Анищенко:
…Я хотел бы думать, что не уйду бесследно, останусь в птице, в облаке, в проплывшей льдине… Или, на худой конец, – в строке. Но не могу себе соврать: никогда, нигде и ничем больше меня уже не будет. А пока я ещё есть, что меня ждёт? Разве что вот это потрясающее русское одиночество, когда – земля да небо, и никому ты в целом свете не нужен – ни отцу, ни царю…
И только телуха стоит, смотрит в спину. И жалеет, и любит меня.
Уехали дальше на Север соседи. Всё утро таскали сумки, коробки. Последним пронесли кота в специальном домике для животных.
И, как всегда, у меня – грусть-печаль оттого, что уже никогда не увидишь! А ещё – тоска по лучшей жизни, но и обида за ту, что прожили рядом, как будто её, эту жизнь, в чём-то предали.
Вечером, проходя мимо, заглянул в ограду. Калитка открыта. Нехорошо. Пусто.
Так, наверное, после моей смерти кто-нибудь заглянет в мою книгу – и, может быть, ужаснётся моему отсутствию, моим словам без меня, бумажным змеям без человека внизу.
Какая-то баба Надя из Киренска. Услышав радиопередачу, в которой артистка читала отрывок из моей повести, – расплакалась, позвонила в редакцию, спросила, можно ли опубликовать в их районной газете «Ленские зори». «Чтобы, – говорит, – мы читали!»
…Эти бабы Нади – мои читательницы. И мой крест. Искать отклика, а точнее, находить его в старых людях – дорогого стоит. Но они, эти старые люди, не сегодня-завтра умрут – и вместе с ними умру я, ведь ни в ком больше я не нашёл себе продолжения. Стало быть, на роду написано – короткий век в литературе…
Всё равно что идти в горящие избы! А баба Надя плачет. И я иду в эти избы. И избы – горят.
На ночь глядя – драка возле клуба. Талантливая. Страстная. С падениями от ударов и взаимными оскорблениями по материнской линии. А главное, не из-за чего. Просто один не туда посмотрел, второй не то сказал, третий не так услышал, четвёртый заорал: «Ты меня уважаешь?!», а пятый раскачал штакетину в палисаднике и ка-ак даст шестому по башке!
– Ты, – кричит, – с моей Валькой нюхался!
Шестой, понятно, мордой в грязь, а седьмой – Валькин брат – бутылкой хря-ясь! Кого хрясь, я не разглядел. Понял только, что пошло дело. Первый на второго, третий на четвёртого, седьмой – растаскивает, а когда надоедает – бутылкой! А пятый, который всех и раздраконил, хватается за мобилу и давай кому-то звонить:
– Казаркинские с глубоковскими зарубились!
Тут шестой очнулся, коленки отряхнул и седьмого цап за шнобель, чтоб оторвать. Спасибо, клубная сторожиха воспрепятствовала, пульнула молнией из электрошокера и ну хайлать во всю челюсть:
– Щас Коршунов-мент на «жу́чке» приедет, все-е-ех в обезьянник увезёт!
На шум высыпали из клуба шмары, подруги этих драчунов. Скорей тягать в разные стороны. А Валька даже туфель сняла на громадном каблуке, пляшет с ним в руке, как на полутора ногах, то одному, то другому звезданёт.
– Я вам, – визжит, – все мо́зги вынесу!
Кое-как развели! Хотя пятый не хотел расходиться, опять взмахнул своей штакетиной, догнал шестого в переулке и снова ка-ак навернёт! Чем-то он ему очень не понравился.
Но и пятого уговорили, немного попинали и унесли. И вовремя! Потому что мне тоже кровь свернули, и пуще жизни захотелось – выскочить за калитку и ударить в прыжке, а наутро стать героем деревенских новостей:
– Слышали, антипинский дурачок отмочил?! Шары закерогазил стеклянные и половину деревни отмудохал! Вот тебе и тихуша, книжки пишет…
А ещё я в очередной раз с удовлетворением отметил, что всё-таки грубый мы народ – русские. Дикий. Пещерный. Правильно нас не любят! Ведь для нас мало по рогам настучать – надо до Берлина дойти, всё разрушить, кумач водрузить и стены неполиткорректными выражениями исписать. Мы уж если за Родину – так насмерть, а за бабу – чтобы клубный штакетник ломался на черепе у врага. Да и врага уронить – недостаточно: треба, чтоб рылом землю пропахал.
На закате спустился к реке, по колена, а затем по пояс, по горло – по мере того как сходил под угор – погружаясь в речную прохладу: утки туда-сюда. Потом два гуся – низко-низко. А следом над тайгой – журавлиный клин, не меньше двадцати пяти. Высоких, торжественных, бередящих! Летящих всё равно что со страниц школьных хрестоматий с их простыми добрыми картинками и вечными тремя вопросами за текстом, в конце.
А за ними – тоже слаженной стаей, притёртые одно к другому, спевшиеся за долгие дни и ночи кочевья по черновикам, во мраке и мороке одиночества, – потекли слова, возвращаясь, как из тёплых краёв на Север, из памяти в холодную действительность:
И пока журавли летели, усталые и молчаливые, пока слова этих юношеских стихов звучали во мне, и дышала река, я всё как будто стоял на солнечном угоре, на самом взгорье жизни, где ближе небо и облака, света больше, а простора, веры и сини впереди – непочатый край. Но когда наконец и журавли утянули за перевал, с металлическим проблеском крыльев растворясь на сумеречном фоне вечернего леса, словно кто-то вправил иглой вылезшую стёжку, и когда строчки, отрыдав, оборвались многоточием, черновиковой недописанностью и недосказанностью, в которой теперь видится что-то вещее и заповедное, – я точно сошёл под этот очень крутой угор, на дно речной долины, и оказался там, где ещё минутой ранее, пока я стоял на угоре, зыбилась моя тень. И тогда навалилась такая темь, обступило и сдавило таким холодом, как если не журавли пролетели, не строчки выгребли из старых записных книжек, а жизнь проплыла перед глазами, расклинив на две половины –
Что это со мной было? Зачем? Почему?
Закрыл сезон берёзового сока. Он хотя и бежит, но уже не так сладок, вдобавок стал мутнеть и давать осадок в виде белых створоженных хлопьев. Да и почки на берёзах раскрылись листочками, вялыми, сонными, как вылупившиеся птенцы. А это значит, цедить сок из берёзы – что молоко отнимать у кормящей матери…
Шёл к последней своей берёзе, под которой стояла склянка, и во мне тоже кто-то «шёл», а правильнее сказать «точился», как жучок под корой. Это были стихи:
Но коль скоро и сок в берёзах пересыхает, то и стихи, перепав несколькими строчками, умирают. Ведь эти явления – сок из надрезанной берёзы и стихи – очень схожи, ибо в метафоре берёзового сока (вернее, в сборе его, а прежде в ожидании сбора) сокрыта вся суть поэзии. Как сок в берёзах бывает весной, во время естественного пробуждения природы, так и поэзия должна говорить в высокий миг жизни. Поэтому я по старинке ощущаю себя берёзой, ждущей своей творческой весны. И если не будет стихов – не беда, ведь сок-то был, а посему была в моей жизни и поэзия.
Вдоль берега длинная узкая канавка, огибает по контуру пологую низину. Это нынешней весной пьяный тракторист проехал с опущенным плугом, вывернув камни и дресву. И в эту помаленьку наполнившуюся водой канавку, как в садок, я поместил ельца, которого поймал на рассвете, едва закинул удочку. Елец немного постоял, точно соображая, что бы ему предпринять, куда бы с горя податься, если всё кругом – чужое (а на деле, может быть, превозмогая боль от свежей раны, нанесённой крючком). Потом, вероятно, придя в то состояние, которое мы называем «взять себя в руки», кропотливо обследовал стены канавки, потыкался в зелёное бутылочное стёклышко, как в глазок тюремной двери, и скоро каким-то своим чутьём разгадал, за какой из двух противоположных бровок – река, и стал искать к ней выход.
В это время прошёл сухогруз, горбясь железными контейнерами с мукой, которую транспортируют по открытой воде на север Иркутской области, в Якутию и морские арктические районы от Хатанги до Колымы. Накатила коричневая волна, захлестнула канавку. Но и когда муть осела, елец долго не показывался, схоронясь за земляным отвалом, что оставил после себя плуг. Наверное, в этот миг в нём зародилось сомнение – так ли сладостна свобода родной реки, а заточение в канавке – такое ли горькое. Впрочем, это его состояние длилось недолго. И вот уже елец, теперь и по набежавшим волнам угадав, в какой стороне река, снова заметался и таки перепрыгнул невысокую бровку. Я не стал его ловить, когда он заплясал в траве, и елец благополучно юркнул в воду. Однако уплыл недалеко: подоспевшая чайка, раскрыв клюв, ударила по нему, выщипнула и понесла, как серебряную ложку.
Солнце горело ярче, на тополях светился первый пух.
Мама стирала во дворе, в воздухе над тазом кружились мыльные пузыри, как маленькие синие галактики.
Ты вошёл, дружок, в страну знаний.
Вычитать и умножать, малышей не обижать.
Без сопливых гололёд.
Бутерброды в школьной столовой ели, сдвигая колбасу от зубов по непропорционально большому куску хлеба, глотая слюни, отсрочивая праздник.
Лето – самые длинные каникулы.
Ходили в чахлый березняк на болоте, искали диких голубей, а промазав из лука, бежали за стрелой, возвращались с холодными лягушками за пазухой.
Бабушка и дедушка были живы…
Первый снег – как мокрая салфетка: идёшь, отрывая кусками.
Первые стихи прячешь под подушкой.
Первые боли ни от кого не прячешь.
Первую кровь – прощаешь назавтра.
Печаль светла.
Простота бесконечна.
На губах – пятно от шоколада фабрики «Красный Октябрь» и любимой девочки имя.
Всё твоё лежит под новогодней ёлкой.
Дворовый коммунизм – складчина.
Часов не замечаешь.
И в смерть не веришь…
«Влюбились с первого взгляда, поженились, жили душа в душу и умерли в один день…»
А в жизни: забросили удочки, и поплавки поплыли рядом.
Я:
– Видишь, наши поплавки уже познакомились!
…Было это на летних каникулах. Катались потом за посёлком на велосипедах, упали, приклеивал к её разбитой коленке нализанный подорожник. Обменялись адресами – и ни разу не написали.
Девичество – река, которую можно переплыть кому-то одному. Женщина – река многих. И как в девичестве был предел, где оно, собственно, заканчивалось, так в женщине берегов нет, одно только желание быть рекой.
Есть камни на берегу: водой точит, точит – и покрываются трещинками, распадаются на куски, а те, в свою очередь, раскалываются на более мелкие и снова превращаются в песок.
А есть гладыши: сколько ни точи, они от этого крепче и красивее.
Есть народы: рано или поздно чахнут, слабеют и вырождаются…
Страшно стать песком.
Утром пахали огород под картошку. Ровно и чисто – дядя Костя Аржаев. Последний – из тех, прежних. Пашет на скорости. «Так оно пушистей!» – объясняет.
Высаживали втроём – мы с отцом и тётя Галя, почти не останавливаясь на перекур и не разговаривая. Кое-где всё равно попадаются нераспаханные комья, и отец говорит о них, что дед, будь он жив, обязательно разбил бы деревянной колотушкой.
Наши десять соток – взрыхлённая лента земли, окружённая бурьяном, который на Лене называют буды́лой. На её месте тоже были огороды. Но люди побросали их. Так, спасаясь от огня, оставляют дома, землю. Огонь рано или поздно отступает, и люди возвращаются. Эти не вернулись. Может быть, огонь ещё рядом?
А когда-то на огороды высыпали оравами! Из одной только нашей родовы ветвился куст: дед с бабкой (эти степенно шли, а не «высыпали»), Мишка и Вечерины: тётя Галя, Сашка и Катька с Надькой, и мы из Казарок: отец, Серёга и я. Между первой и второй чеченской вернулась из Ростова тётя Валя. Иногда (это уже позже) помогал дядя Коля, за год до смерти – Дядька… И лишь на огороде Людмилы Степановны (Рыжей) было гамовитей – приезжала ватага из города. О нас же говорили:
– Вон они… опять вышли!
И мы – выходили, как сам русский народ выходил – в поход на врага, в поле на рожь или за околицу – девок портить и драться, песни петь, «водка пить, земля валяться»!
Но вот – я да отец, да тётя Галя, да трава забвения на всю Россию, которая снова в дыму от лесных пожаров, солнце – едва-едва за плотным и белым. И когда после работы, как в лучшие времена, отдыхали на высоком крыльце дедовской нежилой избы, а тётя Галя, как раньше бабушка, облокотилась на перила, – над дичающим полем, над гривой горящего леса один за другим с широкими размахами крыльев пролетели семь больших ржавых коршунов. И что-то страшное, расточающееся было в этом, исход чего-то вдруг ясно увиделся и почувствовался в этот миг.
Стояли на меже, смотрели, как дядя Костя пашет, – подошёл Нетёсов. Говорит: «Покурите!» (то есть уделите ему минутку-другую). Принёс в пакете жёлтые листочки. Раздобыл на чердаке бывшего подымахинского сельсовета. Справки, выписки, отчёты. Довоенные, военные годы. Рассказывает, что хозяин (сельсовет переделали в частный дом) два дня топил ими печь.
…Нетёсову за пятьдесят. Родился в Подымахино, хотя корень его в Орлинге (это выше по Лене), откуда родом отец-учитель. Дом Нетёсовых на въезде – с просторной оградой, с хозяйственными постройками и удобным выходом в луг и на огород. Старый дом, тесный. Строит новый – капитальный, на фундаменте, с тёплой мансардой. Осталось покрыть. Но денег в обрез. Ждёт, когда накопятся от продажи сливок и творога. У Нетёсова приличное по нынешним временам хозяйство: несколько дойных коров, телята, гуси, куры. С утра до ночи в трудах. Летом, само собой, косит и стогует сено. В общем, крестьянствует. Этим живёт его семья. Дети – Иннокентий, Антонина – учатся в школе. С малолетства приучены к труду. Носят дрова и воду, управляются со скотьём и – проворные, рукастые, в белых, как у матери и отца, солнцезащитных косынках – дружно помогают на покосе. Зимой трелюют сено по замёрзшей Лене: Кешка с Тонькой тянут за стропу, а Нетёсов сзади толкает вилами, изредка поправляя очки…
Нетёсов, несмотря на занятость, находит время заниматься прошлым наших деревень. Сидит до полночи в Интернете, сотрудничает с краеведческими музеями, библиотеками, списывается с другими такими же самодеятельными, как и сам, исследователями, обменивается информацией. Ищет и читает книги по истории Приленья, утоняет данные о погибших земляках – ветеранах Великой Отечественной, для чего вдоль и поперёк прошерстил поисковый сайт «Подвиг народа». Иногда приходит с котомочкой к моему отцу-краеведу. Приносит какие-то малоизвестные сведения, фотографии, дополнения к списку имён, высеченному на мемориальной стене во дворе школы. Но главное – приносит мысли, точнее – радение за своё, родное! Подключил старшего брата, который по окончании института обосновался в Иркутске. Вместе ездили в областной краеведческий музей, а потом и в Санкт-Петербург, где живёт и работает историк Красноштанов – автор трёхтомника «На Ленских пашнях в 17 веке».
Интернет в посёлке черепаший, еле-еле загружает страничку, да и то не с первого раза, сперва долго крутит заветное колёсико. Так Нетёсов приткнул к дому жердь с закреплённой на конце спутниковой тарелкой, платит 840 рублей в месяц и спокойно открывает, что ему нужно. Лет пять назад он даже сообразил сайт с немудрёным названием «Деревенька моя». Выставил фотографии наших окрестностей и самих деревенских жителей, а также материалы о них из районной газеты. И мои рассказы, в том числе – «Плакали чайки». И уже вскоре делился первыми откликами:
– Дочка Иннокентия Ивановича интересуется: реальность или вымысел?
…И вот стоим на меже, разговариваем, листаем пропахшие пылью и тленом бумажки. А над нами, как ангелы белые, – облака. И скворцы, отыскав в пахоте червей, несут в клювах в свои скворечни, установленные над крышами старинного сибирского села. И повсюду, куда ни глянь, – будыла! Сошлась и топчется у самых стен. У ворот ворогом. Но дядя Костя – пашет. И Нетёсов – сеет, спасая из огня…
Красота не спасёт мир, пока на неё взирают, как на девку по вызову. И получается, как в рассказе одного нашего клубного парня: «Я, короче, лежу на шконке, а шлюха упала на четыре кости и долбит головой!»
Дать жизнь человеку проще, чем высадить дерево. Детей нередко зачинают походя, по пьяному делу, от бескультурья. А сколько мы знаем примеров, когда деревья высаживали походя, по пьяному делу, от бескультурья?
Страшно родиться рекой или деревом. В реку всякий может плюнуть, дерево – сжечь или срубить. И ни в том, ни в другом случае не последует и малого отпора! Так вообще природа, что бы с ней ни делали, безропотно сносит всё и в ответ не поднимет руку, а разговоры о том, что она якобы «мстит» то наводнением, то ураганом, то глобальным потеплением, – плод нашего гордого ума. В то же время это никакая не месть природы, а суть усталость её от всех измывательств и зверств, что претерпела она от людей.
На глазах человека, за столь ничтожный срок – век людской, не по дням, а по часам редеют когда-то непролазные леса, год от года мелеют реки, которые текли миллиарды лет, да вот, похоже, пришла пора иссохнуть. Ужасно быть свидетелем и современником, тем более ровесником этих процессов! И уму непостижимо, а с точки зрения некой исторической логики – то и противоестественно. И чем далее, тем более всё это – и дремучесть сибирской тайги, и полноводность Лены или Волги – становится одним из расхожих русских мифов, по которым о нас всё ещё судят за границей и какими сами мы красуемся перед миром, ничуть не смущаясь тем, что немного оснований для бахвальства, а с каждым новым днём поводов к этому будет всё меньше и меньше.
Не министром, не банкиром, не владельцем нефтяной компании, а хорошо быть лесником или садовником! Или, по крайней мере, писать – так, как будто стережёшь лес или высаживаешь деревья – маленькие беззащитные дички. И пусть невеселы твои раздумья о дальнейшей судьбе всех этих написанных тобой повестей и рассказов, стихов и газетных заметок, которые ты оставляешь один на один с безразличием людей, точно и вправду высаживая на пустыре берёзки и черёмушки, ёлки и сосенки, но зато и греет надежда на их благополучное устройство под этим небом, на этой земле, в этом вечно враждующем мире, где головы дырявят друг другу без особой надсады, а вот сбережение жизни во всяком сущем теле требует, по-видимому, какого-то недюжинного усилия.
Я шёл через молодой и солнечный, но уже обезображенный и униженный лес, по красному от разорванной глины и всё разрушившему на своей дороге тракторному следу, как за промчавшей по Руси Ордой. Вот-вот она прошла – с гиками и свистом, с топотом копыт и нахрапом нагаек, опустошая селения, заливая их кровью, насилуя женщин и уводя за волосы в полон, детей и непокорных – убивая, а над стариками и беззащитными потешаясь злобно и неумно. И одна мысль не шла у меня из головы, порабощая на своём пути другие мысли, пока я не сразил её карандашной стрелой и не поднял на бумажный щит:
ЧТО ПРЕТИТ ИМЕЮЩЕМУ ВЛАСТЬ НЕ ГЛУМИТЬСЯ НАД ВЛАСТЬ НЕ ИМУЩИМИ, А ЧЕЛОВЕКУ НА КОЛЁСАХ – СВЕРНУТЬ В СТОРОНУ ПЕРЕД МОЛОДЫМИ ДЕРЕВЬЯМИ?
Солнечные душные дни, вчера омрачённые дождём. Небо то густо-синее, то нежно-голубое, а то пламенно-розовое. И это необъяснимо хорошо – вольное чередование красок! Изредка всё же проплывают – ненастные, комкастые. Как в детстве, ждёшь грохочущих колесниц Ильи-пророка, сверкания молний, залпов стремительного ливня…
Грозы нет. Омовение в огородной бочке – а пыльным деревьям как? В реку не шагнёшь, тем более река, входя в межень, сама бежит всё дальше от леса, и там, где ещё неделю назад затопляла кусты, зеркально мерцают озерки, по кругу обмётанные зелёной плёнкой, а над ними наросла и уже подломилась высокая болотная осока.
На закате облака и вовсе арбузные, красные. Будет завтра знойный день! И весь он наполнится тем, что только солнце в небе, да в сенцах шипучий домашний квас, кислый от жжёных хлебных корок, а прежде (ещё во дворе) – пьяный запах его. К обеду нагреется, как в теплице, и мальчишки ринутся к Лене босоногими дикарями, с налёта загребая крупной размашкой в сторону бакена или с визгом сигая вниз головой с врытой в берег доски-нырялки. А выпускницы в коротких юбках и белых гольфах пойдут из школы с заключительного экзамена – шумные, журчащие. И до истомы, до помутнения в голове захочется опуститься в ноги, обнять за икры и медленно, всем ртом целовать в ямочки за коленками, в их влажный солоноватый холод, как если бы это твоя юность шла накануне большого разочарования и ты, зная задним числом, что оно грядёт, не просишь, не умоляешь юность остановиться, но даришь ей последнее тепло жизни.
Пока бросаешь – все здесь, сплываются на хлебный мякиш. Перестал бросать – и нет ни одной. Или, может быть, это тебя для них больше нет, а сами-то они как были, так и остались, и потому только не сплываются, что не бросаешь?
И тоже: вся надобность в тебе – разве что в этом хлебе! Но и у тебя надобность – в этих рыбах. И модель вашего союза – тебя, бросающего корм, и рыб, на него сплывающихся, – легко можно перенести на взаимоотношения писателя и читателей, актёра и зрителей, музыканта и слушателей, во всех трёх парадигмах если и объединённых между собой какой-либо внутренней связью, так это знаменателем такого тратящегося понятия, как жизнь автора.
Нынче навестила посёлок делегация из Москвы. Не то сотрудницы института народной культуры, не то ещё кто. Приехали на микроавтобусе, выделенном по договорённости с мэром района. Остановились в школе, там и харчевались. Ходили по улицам, фотографировали. Искали остатки храмов и приметы старины. Что-то записывали. Беседовали между собой:
– Эти русские избы… О них ещё Чехов писал в «Мужиках», а потом – Белов, Астафьев… Даже Бродский, если мне не изменяет память, оставил впечатления от Архангельской ссылки. О Рубцове я вообще молчу…
– А в здешних видах по-своему превалируют темы позднего Серова… Вы не находите, коллеги?
– Полагаем, да. И говорят по-народному! Знаете, этот хорошо известный нам сибирский говор, как в повестях Распутина…
Шёл по улице Петрован – окликнули так, как в их представлении окликают деревенских мужиков:
– Эй, мужчина!
Петрован был с бодуна, поэтому не на шутку разобиделся:
– На «эй» зовут свиней! – И кроме ничего не сказал. Грубый, сиволапый.
Попросили в одном из домов попить, им вынесли в ковше. Уставились, силясь найти что-то такое, чего никогда не видели в жизни, но о чём писали в их книжках, и поэтому ими был сделан вывод, что «это» – обязательно должно быть. Серафима Ивановна, хозяйка ковша, мигом разоблачила все их намерения – и тоже оскорбилась:
– Да нет у нас тараканов! Всех карандашиком потравили… – а когда гости пригубили и ушли, выплеснула опивки на дорогу.
Пастухи разложили костёр под угором, наладили таганок. Так москвичи и к ним направили стопы, мечтая, чтобы в котелке у пастухов поспевала грибная похлёбка, как в рассказе Бунина. И уже загодя стали мычать «м-м-м!» и водить носом по ветру.
– Суп из бич-пакетов! – охотно объяснила Наташа, жена пастуха, который в это время улизнул в магазин за «боярышником». И это вместо того, чтобы вынуть из реки бутыль с молоком и достать из котомки деревянные ложки! Москвичи разочаровались, ведь ни в одном произведении литературы, ни на одной картине в Третьяковке не было такого, чтобы пастухи варили суп из концентратов и пили лосьон для лица.
Я смолил и ставил столбы для забора, утаптывая землю в основании кирзовыми сапогами, как вдруг объявилась делегация из трёх незнакомых женщин в сопровождении местной учительницы истории. Увидев меня, учительница шепнула так, что мне стало слышно:
– А это и есть наш писатель!
Обступили, осмотрели, обсудили. Дали совет, как правильно вкапывать столбы. Оказывается, их следовало бы обработать химической жидкостью против гниения. Какой именно, москвичи уточнить затруднились, но об этом был сюжет в телепередаче «Фазенда».
– И кирзовые сапоги на нём! – в спину мне удивилась одна, когда я отправился за паяльной лампой, чтобы растопить застывший гудрон, которым я по-своему деревенскому невежеству обмазывал столбы.
– Как у Шукшина, – догадалась другая, видимо, самая-самая москвичка и руководительница группы.
К вечеру все знали, что в посёлке – гости. Так и разнеслось: «Москвичи в деревне!» А глава администрации даже протарахтел на мотоциклетке и попросил мужиков, чтобы шатались пьяные и таскали баб за волосы. А самим бабам наказал ковырять в носу и кормить сиськой на лавочке у дома. «Иначе, – говорит, – в центральной печати не напишут…»
Смех – да и только!
Правда, позже стало известно, что это были не москвичи, а музейщики из Иркутска. И тогда сделалось по-настоящему грустно, и настигли горькие гоголевские слова: «Велико незнание России посреди России».
Взялся с утра готовить материал для забора. Но что-то не заладилось, может быть, оттого, что надлежало пилить и строгать, в то время как томились ненаписанными повести и рассказы. Зря мытарился, в конце концов психанул, вывел велосипед из сарая и укатил на Затон. Дёргал ельцов и гольянов, прикормив горстью-другой гранулированного комбикорма да потягивал из фляжки, правда, не коньяк, как того требовал кодекс рыбака, а настой смородиновых листьев. Успокаивался на речном ветру – постепенно, не сразу, всё равно что вершок за вершком погружали в воду раскалённое железо. А пастух Азат – молчаливый приветливый татарчонок – то сидел, то лежал под угором, на зелёной траве. Лошадь, привязанная к берёзе, лежала рядом, подобрав ноги, а стадо паслось в низине у реки. И весь долгий июньский день – о чём думал? Что виделось его чёрным, как ночь, глазам? Тужила или, несмотря ни на что, радовалась душа?..
С юности очень беспокоили меня такие люди. Как они? Что они? Зачем? «Зачем?» не потому, что мне представляется сомнительной необходимость их существования, а оттого что так маняще для меня их личное понимание о себе в мире: «Кто мы? Что мы? Для чего?»
…Азату чуть за двадцать или около того. Своей семьи нет, живёт со старшей сестрой, у которой муж и много – выводок – детей. С весны до поздней осени пастушит, погоняя три десятка голов частного скота, да примерно столько же – бывшего совхозного, ныне записанного по ведомству сельхозартели, которой заправляет местная фермерша. Ввиду малочисленности общего поголовья его не двоят, а, напротив, сдваивают. Это выгодно в смысле найма одного пастуха, да и безопасно, не в пример прежним временам, когда шло с вечерних лугов грузное деревенское стадо в облаке вьющегося гнуса – мужики жались к обочине, двигалось навстречу второе такое же с совхозным быком в голове – ребятня пряталась за изгородью, а встречались оба на тесном перекрёстке возле столярки – бабы, давя друг друга, кидались наутёк… Ну да когда это было?
Азат, пожалуй, и не помнит, ловко гарцуя между редких нынешних коров, телят и низкорослых, со следами вырождения, быков. В прочее время работает здесь же, при сельхозартели, скотником, либо чем-нибудь ещё помогает по хозяйству. Зарплату получает продуктами и моло́чкой – сливками, творогом и молоком. Иногда – в счёт будущих выплат или накопившейся задолженности – толкает впереди себя телёнка, намотав на руку хвост. Когда перепадает деньгами, Азат запивает, и племянники с племянницами ищут его по посёлку. На другой месяц денег не видит, их по сладу с хозяйкой забирает Назима – сестра Азата. И он устраивает небольшую забастовку, но через день-два – снова в лугу или на скотном дворе…
После обеда он подъехал к реке напоить лошадь и заодно узнать, который час. Услышав «без десяти четыре», улыбнулся обветренным лицом.
– А то, – говорит, – рано пригоню! – И галопом взлетел на угор, а снизу, от воды, показалось – как будто под синее летнее небо взмыл…
Счастливый человек! И часов у него нет!
И когда он уехал – пасти своё стадо, пить молоко из бутылки и есть в тени ольхи хлеб и огурцы, чтобы с закатным солнцем пригнать усталое стадо в посёлок, – я поёжился от мысли: как ужасно было бы, окажись рядом такой человек, который поведал бы об Азате какую-нибудь бытовую мерзость…
Так хочется верить в людей.
Миха Шмурак – горластый запойный мужичок – переплыл в лодке на ту сторону Лены. Горбовик при нём. Два ведра. Собака. Баба. Расправил бродни, перебрёл заводь за галечной косой. Бросил вёдра и горбовик, вернулся за бабой. Взлезла на горб, поехали тихой подводой.
– Ништяк?! – любопытствует Миха.
– Ништя-як! – успокаивает баба.
Оба – уже с утра «весёлые», оборванные жизнью, о её железные зубы. Миха – отсидевший за убийство собутыльника, которому стёр лицо кирпичом. Также о нём болтают, что опоил и утопил в реке Саню Белого. Она – хромоногая и страшная, губы – как синюшное мясо. Волосы мочалкой. Не идёт – чепа́ется (как если бы шла по мху на длинных каблуках). Высватал в городе, куда его таскало в один из загулов. Живут в благоустроенной трёшке рядом с котельной, вместе с Михиной престарелой матерью. Вяжут носки-варежки, сбывают за курево и водку. Кроме того, Миха, набравшийся в лагере уму-разуму, чинит пенсионерам телевизоры и подшивает валенки морозостойкой резиной. Но главное в нём другое, а именно умение рисовать. Это у него с детства, годы отсидки лишь развили безусловный талант. Пишет незатейливые картины: небо, река, кораблик. Лес. Крест на угоре. Всё – грустное, чуткое, нежное. Но чаще обходится шабашкой вроде покраски заборов или подновления табличек на бесхозных могилах. Напиваясь, Миха орёт на весь посёлок: «Богома-аз я! Богома-а-аз!» Почему богомаз, не объясняет. Хотя кое-кто свидетельствует, что вместе с другими лагерными Миха участвовал в строительстве православного храма…
И так-то вот, таким-то незамысловатым способом они переправлялись через лягушатник, громко разговаривая между собой. А я стоял в школьной ограде, под синим куполом цветущей сирени, и переживал, что Миха споткнётся и чебурахнется вместе с бабой. Но и когда благополучно перебрели, всё не уходил, наблюдая за тем, как после короткого отдыха на берегу они поднимаются по косогору в лес. И чего-то радовался этим людям, тому, что вот пошли по грибы, ранние в нынешнее лето, первый слой, и Миха перевёз свою любовь на горбушке, и что белая, как патлы убитого им Сани, собачонка убегает по тропинке, а Миха, вылупив глаза, истерично кричит ей:
– Ты чё, рамсы попутала?! Тут же везде отморозки косолапые… Прячься за Люську!
…Простое житейское счастье простых грешных людей, их умение – или смутно осознаваемое желание – жить невеликой жизнью с её грубыми земными праздниками, их способность не задирать нос и довольствоваться малым, их – получается – нравственное смирение, их природная скромность в быту при всём его уродстве и при всей нашей мирской грязи – вот что ещё влечёт и вдохновляет меня в человеке.
Горбатая, почти обезножившая старуха-хохлушка, мать Михи Шмурака, в прошлом – известная во всём районе доярка. Сидит средь бела дня на пыльном крыльце сельсовета, держится обеими руками за палку, уткнутую острым концом в щель тротуара. И тихо плачет, слушая главного поселкового начальника. К нему бабка Лида пришкандыбала жаловаться на сына: Миха, продав грибы, загулял и погнался за матерью с ножом.
– У-част-ко-вый при-е-дет толь-ко зав-тра! – по слогам, как маленькой, говорит начальник. – Вам, Лидия Андреевна, есть где переночевать?..
Бабка Лида будто не слышит. Смотрит с надеждой, воспаряющей от крыльца к человеку. Ищет участья к своему положению, но и когда человек уходит, – сидит, ждёт. Ругает ноги, которые отказались её носить (а то бы и горя не знала!). Просом просит. На всякий случай шевелит одной, другой. Не слушаются! Плачет, размазывая кулаком. Не хочет верить, что никто не способен ей помочь, даже собственные ноги. А участковый милиционер приедет только завтра…
А Миха – в вельветовой куртке, подвёрнутых броднях и трикотажной «пидорке», с которой не расстаётся даже летом, – идёт спустя какое-то время по улице и поёт блатной шлягер своей молодости:
Его останавливают: женщины – совестя, мужики – пугая старшим братом, который «приедет из города и все воздуха́ тебе, дураку, поотбивает!». Но Миха и слушать не желает, баб игнорирует из принципа, а мужикам сообщает, имея в виду грядущую разборку с братом:
– Да я его нахрапом задавлю!
…К вечеру бабка Лида куда-то уползла; может быть, к соседям. И как же она, которая насилу передвигает ноги, «убегала» от пьяного Михи, когда он с ножом в руке «гонялся» за ней?
Вот тебе и простые люди, простое земное счастье.
Спасаясь от постороннего шума, так мешающего писателю, я, помнится, перепробовал многие методы, начиная с обычной ушанки и заканчивая стереонаушниками, которыми затыкался перед тем, как сесть за стол. Но ушанка ничем не помогала, лишь забавляла домашних, координируя их в вопросе моей предрасположенности к психическим заболеваниям. А с музыкой долго не мог определиться, поскольку та и сама мешала, отвлекая мозг, ответвляя мысль на думанье не о рукописи, а о самой музыке.
Наверное, мучился бы до конца дней и мучил домашних, терроризируя просьбами о тишине. Но в один чудесный миг случайно нашёл в Интернете видеоролики с Эстасом Тонне – талантливым гитаристом, весьма известным, как оказалось, в музыкальном мире. И проблема сошла на нет, стоило надеть наушники и включить запись: так уж годно да сродно легла музыка уличного менестреля на сердце, что и моей работе не вредила, и свою исполняла. А вскоре заметил, что живой пульсирующий тон, напоминающий реяние беркута над степью, не просто помогает в корпении над словом, гася вторичные звуки извне, но и способствует развитию собственного творческого импульса, создавая определённое настроение и высвобождая накопленную энергию.
Так было, когда писал прозу.
Но вот нахлынула волна стихов – и бытовая колготня за дверью подступила с новой силой, так что гитара уже не справлялась, словно захлёбываясь в картавом рокоте всего, отчего гибнет искусство и к чему так хладнокровно безучастны близкие нам люди. Более того, и другие, самые интимные звуки жизни, будь то сигнал электронного сообщения или лязганье чайной ложечки, стали ещё обострённей. Точнее, мозг мой и всё моё существо сделались восприимчивей к ним и непримиримей, и чем лучше писались стихи, чем поток их был полноводней и нескончаемей, тем это набухание враждебных поэзии гулов становилось решительней и невозможней. И я убедился на практике, что хотя проза – та ещё чертовка, всё же поэзия ревнивей к музыке и когда приходит, требует, чтобы все другие музыки, большие и малые, заткнулись. Ей все – не те, ей всё – мешает, даже пение синицы за окном, и нет для неё иной формы присутствия, кроме Слова, произнесённого в молитвенной тишине.
И приходит час: ломается что-то в тебе, в природе, и хотя последующие дни всё ещё красны, нет в них былого великолепия, а то, что есть, суть жалость к себе и тоска по уходящей жизни. Нынче ещё благодать, светит солнце и акварельно синеет воздух, небо над этим берегом Лены в редких клубящихся облаках, а над тем и вовсе чистое, голубое, но тени облаков с этого берега уже досягают и до противоположного и лежат на тамошнем диком угоре дышащими копиями, и много в этом глубокого значения и смысла.
Назавтра дует сквозной ветер, морщит дождливую наволочь над посёлком и свинцовую рябь в реке, и в тайге за Леной с самого утра надрывно кричит кедровка. Идёшь со свежим хлебом из магазина – на крышу соседнего дома реденько, пробно сыплются с тополей первые, уже пожелтелые листья, притом что на дворе только середина июля. В тусклости ненастного позднего утра как никогда печально это неприметное для мира падение. Всякий раз чудится, что с каждым упавшим листом что-то истончается в родном, милом, бесконечно дорогом, словно из тебя норовят вырвать побольней, как доску из забора.
И хочется, невозможно мечтается сделать что-нибудь доброе для людей! Написать, например, всем нужный рассказ. Или, как в детстве, найти на дороге волшебную монетку, не затем, что так уж деньги нужны, а чтобы – как в детстве, чтобы – для людей. Чтобы, выгнутая умиранием, не крошилась так грустно эта ранняя листва под ногами, а вывернув душу, как карман, смог положить на лобное место пусть не книжку, но какой-либо иной знак того, что ты жил, любя эту землю и этих людей, и на прощание если для чего и оставил свидетельство своей любви, то уж, конечно, не в память о себе, а в благодарность за годы, прожитые рядом.
Во втором часу ночи – страшная гроза, метание синего металла и судорога электричества. Чернота на весь посёлок, чёрные деревья за вспученной рекой и чёрные нахлобученные тучи над крышами. И вот – сплошной, зычный, вдохновенный, сияющий каждой каплей в темноте! Бьёт наотмашь. Тяжёлые дробины, ударяясь о стёкла, лопаются, как сырые яйца. От воды, стремглав натекающей с крыши, в жёлобе надуваются пузыри и с клёкотом, тесня друг друга, катятся воробьиной дракой. Под такой грохот и рокот жутко и хорошо спать, накрывшись с головой, вспоминая во сне каким-то необъяснимым умением памяти, что так же спокойно и умиротворённо было в утробе матери, меж тем как буря мира уже разыгралась и ждала твоего появления на свет…
Наутро сине, рассветно, заветно на земле, как в ранние мгновения жизни. Но и пусто, как во времена Лермонтова, и грустно, и некому руку подать. И ёжишься, умываясь в огородной бочке, и скорей бежишь в дом, наступая на выползки дождевых червей, которые вылезли на разбухший тротуар, где их осадили и убили садовые муравьи.
Когда окончательно убедился, что писать, несмотря на все потуги, не смогу, выключил компьютер и направился во двор. И увидел на детской площадке, по ту сторону улицы, мальчика лет восьми. Один-одинёшенек, он качался на качелях, и первые минуты казалось, что нет для него ничего дороже этого взмывания, а затем дыбящего душу молниеносного падения. Но внезапно он с силой затормозил, взрыв ботинком борозду в песке, и когда деревянные санки на двух железных прутьях не сразу, но остановились, поспешно слез, заправил рубаху и быстро-быстро зашагал через пустырь…
И кто скажет, что стало причиной его беспокойства? Может быть, у него появились братик или сестрёнка, и ему как старшему стали уделять меньше внимания, и он прибежал на качели, чтобы вспомнить, как его, совсем маленького, подбрасывали и ловили мамины руки, но скоро понял, что бывают в жизни невозвратные мгновения, и пока он ещё качался, а я любовался им, маленький человечек неизвестно для окружающих перенёс первое глубокое разочарование, как переносят на ногах инфаркт, и хотя шёл потом к маме, не было во всём свете существа более несчастного и одинокого.
Сначала – шорох на крыльце; скрип, какой бывает, когда под башмаком камешек или стёклышко. Потом – брякнувшая замочная плашка (как если кто-то впервые в жизни увидел её – или в первый раз дотянулся – и, ещё не зная о её назначении, приподнял, рассмотрел и уронил, и она стукнулась). Подождал (я) – не ослышался ли? Нет, не ослышался: в дверь – как если не кулаком, а игрушечным молоточком. Открыл – мальчик-с-пальчик, стриженный «под горшок». Две ямочки на щеках – улыбается. Но и всамделишная, прямо-таки взрослая озабоченность:
– Мамка здесь? А где?
Уходя:
– А вы кто?
Шёл по двору, разя траву налево и направо гибким стеблем черёмухи. Китайская выцветшая маечка с драконом, подшитое – на вырост – трико, хлябающие – тоже на два-три размера в запас – шлёпки. Надежда во всём – найти, прижаться, обнять…
Через час – тот же шорох, скрип, стук. Только бряканья плашки не было. Открыл – снова он:
– Мамка здесь? А где?
«Мамка» – поселковая фельдшерица двадцати семи лет – фестивалит с подружками в соседней деревне. Мальчик пождал её дома и пошёл искать. И, наверное, забыл, что ко мне заглядывал. Или подумал, что, пока его не было, «мамка» пришла.
Сказал ему, что мамка уже дома. Всполошился! Поднимая выпавший прут – с тревогой:
– А вы кто?
В сумерках всё повторяется. Но уже ни шороха, ни скрипа, ни ямочек на щеках. Требовательный стук и в глазах – испуг:
– Мамка где? А вы кто?!
Ушёл, как ни задерживал. Колол темноту вокруг себя своей сабелькой. В этих стоптанных шлёпках на босу ногу…
Стоял на крыльце, не зажигая света. Смотрел, как он идёт по улице, подсвеченной надворными фонарями, и тень его летит впереди – ангел с дротиком в руке. И вдруг так защемило – как если смерть завтра, лёгкая и ранняя, с ветром поутру! И надо успеть дописать свои записки, выкурить последнюю сигарету, позвонить и сказать что-нибудь хорошее маме…
И пока стоял и смотрел (мальчика уже не было видно, но ангел ещё летел), всё пытался разобраться в себе, выждать и понять: отчего это внезапное беспокойство?
Почему эта смертельная тоска, как будто уже никогда не увидишь?
И что тебе в этом мальчике и в том, что, может быть, не увидишь?
И зачем он так настойчиво спрашивал, кто ты, словно тоже хотел разобраться в себе, высмотреть и распознать в тебе что-то такое, что лишь одного его тревожило в этот миг и чего ты сам не видишь и не слышишь?
А когда запер дверь и стал ходить большими шагами, прислушиваясь к звукам на крыльце, закралась безумная мысль: а если это был покойный брат? Что, если он продолжился в мальчике, как прежде – в лесу, в избушке, в охотничьих ловушках, в словах, в наклоне букв?
…Назавтра Александра – «мамка» этого мальчика – сказала, что весь вечер была дома. И соседка (позже) подтвердила, что застала её в огороде, когда приходила за спичками. Игорёк, сын Александры, поливал капусту из детской леечки, а после мультиков снял шлёпанцы и лёг спать.
И я понял. Всё своё вчерашнее беспокойство. Тоску свою. Брат это был. Мальчик тоже был. Но был и брат. И с того раза, оставаясь один, жду, когда за дверью снова заскрипит. Отныне я знаю, что ответить этому мальчику. Теперь для меня не тайна – кто я. Кто – он. Кто – все мы. Что́ вообще наша жизнь и смерть, если мальчик ищет маму, и летит ангел над вечерней дорогой, и ничего, кроме этого, нет.
В душный летний день опустился на колени перед кедровым выворотнем, поверх которого уже нарос мох и расплескалась красным полымем брусника. Припал к родниковой лужице, стараясь не потревожить лежавшие на дне листья, хвою и прочий лесной отсев, накопившийся не за одну осень. Пил. И вместе с тем, как вода глоток за глотком заливалась в меня, забывались мои судорожные блуждания по тайге в поисках питья, и по-другому высвечивалась моя одинокая, заплутавшая от тропинки к тропинке, от черновика к черновику, от сердца к сердцу писательская жизнь. И чем утоление было ближе, тем несомненней становилась давняя, в чём-то наивная и, уж конечно, не новая мысль о том, что и откровение в творчестве – вроде родничка в сухом летнем лесу. Долго, с горькими лишениями ищешь, натыкаясь на тычки, плевки, ревность, зависть, глухое молчание и всё то, что ниспослано тебе за право владеть талантом. Наконец, видишь неясный просвет. Идёшь, как сквозь чащу или бурелом. И уже там, откуда светило и где вправду светло, много-много пьёшь, подозревая, что отпущено, может быть, с макову росинку, но радуясь и этой мере и не боясь осушить её в один присест. Бывает, переусердствуешь и взболтнёшь, а после ждёшь, когда осядут самолюбование, гордыня и подобная утробная гниль. Потому что грязная лужа отстоится, а плохая книга – никогда.
Читаешь ли классику, слушаешь ли рассказы стариков – всегда это мучительное чувство горечи: какие люди были! Не то, что нынешнее племя! Смельчал народ. Схудал. Одни глаза остались…
И ты, конечно, не стоял в стороне и вместе со своим народом – смельчал и против тех вчерашних писателей, уже не составишь силу.
Всё это так. Всё это – правда. Не объедешь. Не сдвинешь.
И тем не менее вот ещё о чём я думаю: да – смельчал народ! Да – схудал! Да – только глаза остались! Да – о тех, былинных, теперь знаешь разве что по книжкам и рассказам стариков! Но зато и счастливо совпало в твоей жизни – увидеть народ в смуте, когда самим временем, на бурлящих порогах истории этот народ испытывало, измалывало, измывало, источив основу, но и вымыв корни. И можно, конечно, напялить очки и брюзжать: дескать, многое прошляпили… выродился народишка… Федот, да не тот!.. А лучше пошурупить мозгами и понять, чем народ стоит, несмотря ни на какие жернова, медные трубы и гидротурбины прогресса.
А ещё то важно, что в этот трагический для твоего народа момент сам ты был юн и открыт, корнями наружу, и боль и любовь, крик и молчание, печаль и чаяния своего народа предельно остро воспринял обнажённой душой. И вы всё равно что схлестнулись, сплелись всеми вашими корнями, а поверх наросла крепкая за́болонь, и в каждую щёлку затекла целебная смолка, спаяла навеки, так что вас уже не разорвать, а если и разорвать – трещина пройдёт сбоку, а не между.
По ту сторону Лены – валы. Тянутся лентой вдоль реки. Когда-то лес на угоре свели под пашню. Годную древесину свезли на строительство, а пни, вершинник и прочий хлам столкали тракторами в один ряд, под сопку, как бы очертив границу, за которую отступила тайга. Со временем всё это высохло. Издряхло. Обросло кустами шиповника, малины, смородины. Между светятся алым лепестки иван-чая. От них такая печаль на сердце, как будто прямо сейчас упадёшь, и тебя поднимут на руки, отнесут и положат в дикую траву, под это низкое небо, а когда вернутся с подводой, тебя уже там не будет, даже следа не найдут…
А на дворе август. Поспела ягода. Из деревни на валы идут с вёдрами в руках и горбовиками за спиной. Мужики, бабы, дети. Из тайги – медведи. От деревенских – пестрота разноцветных пластиковых вёдер и шум. От медведей – ископанные муравейники и намятые в кустах поляны. От тех и других – тропы. Всё утро в молодом осиннике рядом с валами злобно тявкает «звонок» – маленькая домашняя собачонка, которую кто-то взял с собой. Кто там – человек или медведь – неизвестно. Да это и неважно. Никто не обращает внимания. Дядя Коля бабки-Варин сидит на колоде и рвёт рясную красную смородину прямо в горбовик, подсыпая листьев, чтобы досадить старухе, которой предстоит обдувать на противне и катать по ягодке утиным пёрышком. Проходишь мимо в сторону лая – с самым серьёзным видом напутствует:
– Поднимешь мохнорылого – гони на баб или на сенокосчиков!
…Кто-то скажет, что о чём-то таком писали тысячу раз и что ничего в этом нет. Да, наверное. И писали, и ничего нет. Всё это так. Но бывает у русского в жизни, когда всё – впервые, ибо впервые – до слёз. Тогда увидишь иван-чай на месте вековой тайги – и многое узнаешь о жизни, о смерти, о наших стараниях. А услышишь родное словечко – и полюбишь свой народ, словно встретились на узкой тропинке. И вот уже небо не столько низкое, сколько близкое, и смородина, как встарь, рифмуется с Родиной, и рифма ничуть не истрёпанная, западает в душу и горит, как эти красные ягоды на валах по ту сторону Лены, по эту сторону Леты. Отныне если даже и упадёшь, всё это с кем-нибудь опять повторится, как и до тебя повторялось не раз! Пусть и следа твоего не останется, но будет жить эта печаль, а с нею и русский человек. И собака, как прежде, будет лаять в осиннике, и не ты, кто-то другой пойдёт на её лай, но вдруг остановится и поймёт, что всё это когда-то происходило. И улыбнётся, покусывая горькую травинку.
Ехал на велосипеде в тонкой нейлоновой рубашке, которая приятно холодила тело, как если бы его обложили свежескошенной травой. А кусты черёмухи, ссутулясь над дорогой, обдавали вечерним трепетом, теплом листьев и самого дерева, напитавшегося за день солнечным светом. Особенно контрастно трепет этот и это тепло чувствовались теперь – в час, когда земля уже источала ночную прохладу, а я ехал в нейлоновой рубашке. Ехал, в общем, от куста к кусту, словно от одной точки сконцентрированного тепла к другой. И для большего счастья, для пущего ощущения свободы и полёта не хватало одного – сигареты, чтобы с отмашкой курить на встречном ветру.
…На днях мама – с намёком:
– К нам в школу учительница приезжает. Девушка!
– И что? – спрашиваю.
– Ничего, так просто сказала! – А сама смотрит.
И у самого уже – то же ощущение полёта, что и во время езды на велосипеде! И прежнее желание – только не сигареты, а приезда этой не знакомой мне девушки. Этого встречного ветра в моей жизни. Возвращённых семнадцати, тепла рук, прохлады свежескошенной травы…
Как там у Гандлевского?
…Была чуть выше, более всего – встав на каблуки. Любовалась собой, идущей над. Плывущей поверх моей коротко стриженной. И там, на крыльце, когда заворотил, – змеёй взвилась, оплела, ртом, языком жалящим настигла, впилась и не пускала, пока дядя Вася не зажёг свет и не буркнул из сеней: «Ну вы чё тут, мышей ловите?!»
…Любил, когда кормила из рук, сидя за спиной и обжав тонкими, как у кузнечихи, коленями. Голову кладя на плечо. Поднося к губам сочащиеся арбузные нарезки и командуя: «Скажи „а-ам“!» И не было прекрасней удовольствия, чем забирать ртом эти красивые смуглые пальцы, ссасывая сладкие капли. Целовать подушечки, ноготки, ласково царапать зубами. Смущать: «А теперь – где?..» – и самому смущаться её босым великолепьем, сняв, как шкурку с омуля, золотистый чулок.
…Всё в ней точно соединялось металлической спицей в узле её каштановых. Казалось: выдерни, как вилы из сена, – рассыплется воздушным, чутким, летним, и ветром отвеет всё ненужное. Повалится в руки всеми своими распущенными. Позвонками девчоночьими, птичьими. Стекольным холодом кожи. И всякий раз требовательно отстранялась, стыдливо застёгивалась, заведя руки между лопаток. Сидела волчонком, ершась и щерясь: «Ничё-ё!..»
…В тот вечер слушали музыку, как волшебной ниткой, соединённые маленькими наушниками, одними на двоих. Неожиданно сколупнула свой динамик из уха. Стряхнула босоножки. Одну, другую. Залезла с ногами на кровать. И стало слышно, как в кнопочке, свисшей на проводке, томясь и тесня друг друга, толкаются далёкие голоса.
– Я – сама… – Когда поднырнул, вздел её светло-зелёное и долго, щедро поцеловал в загорелую, с пушком, шелковистую кожу с внутренней стороны бедра, затем – в сетчатую полупрозрачную ткань, запавшую волнующей чёрточкой. И сама, действительно, выгнулась, скомкала быстрым движением, отщипнув большими пальцами обеих рук, и, словно бабочка крылья, разложила поджатые в коленях ноги.
…Лежали потом, пустые и усталые. Налипнув друг к другу влажной кожей, как две скошенные по росе травинки. Головами дышащими склонясь. Засыпая. Себя забывая…
Обманываясь тем, что это – навсегда.
Над осиновым леском – солнце. Красное, длинное, как свешенный язык. Ветром теребит верхушку (уже потускневшую, но ещё не слежавшуюся) на днях смётанного зарода. Пыль на крыльце и в сенцах. Жажда грозы. Она вчера погрохотала вдали, но посёлок обошла стороной…
В среду докашивали. Нынче собирали. Травостой – никакой. Чахлые редкие былинки. Сгребли на одной лужайке – с горем пополам, но выросла копёшка. Сграбили на другой – и того нету.
– Пустоту скрести, – сказал бы дед.
К обеду и подавно не продохнуть от жары. Нетёсовы от мала до велика в белых косынках, отчего так исключительно бронзовы их лица и шеи. Управились, поставили в валки – она, сама, уходит проверить хозяйство, ребятишки Кешка с Тонькой отпрашиваются на речку, а Нетёсов заводит мотоблок, принимается за нескошенные делянки. Идёт по лугу, а под ногами у него взрываются облачка пыли, когда срежет муравейник или набуравленную землеройкой горку сухой земли…
– Варны́е дни, – сказала бы бабушка.
«Дзинь! Дзинь! Дзинь!» Черниговский Петька катится на велосипеде, полиэтиленовый двуручный пакет с обедом надет на руль. Окликает Фомичёву Татьяну, уже немолодую приезжую женщину (она ворошит сено на задах, за избой, то и дело кладя грабли поперёк вала, чтоб утереться концом платка):
– Ну как, Татьяна, покос? Зашибись?!
Торопится к отцу, который ещё с утра подшаманил свой старенький «Беларусь» и поехал грести. А тот, подняв гребь за бывшей силосной ямой, возле электроподстанции, курит на поляночке, положа на голову лопуховый лист…
За Петькой шпарит младшая Инга – в голубеньком платьишке, в тапочках на босу ногу. С куском солёного хлеба в руке. Русая, соломенная! Зовёт бычка, пасущегося на меже:
– Бы́ча, бы́ча! На-ка чё дам…
Томшина со своим Оковалком обчесали покать у свинарника и теперь отдыхают в тени за уазиком, распахнув обе дверцы, дабы тень была просторней. Сидят прямо на траве, выпростав ноги из нагревшихся галош. Пьют из термоса. Едят облупленные яйца с жёлтыми солнцами внутри. А выше по логу гребёт неизвестная городская мадама, вся в белом, в белой панаме, в белых шароварах…
– Всюду родимую Русь узнаю, – сказал бы Некрасов.
Пробрело на пастбище деревенское стадо, харкнул выхлопной трубой трескучий мотоцикл пастуха, скрываясь в лугах за огородами, осела пыль на дороге – поехали с Петрованом за сеном.
Заезжали за телегой: кондовый пятистенок на фундаменте, янтарно-красные – из морёных лиственниц – столбы ворот с парадным двускатным козырьком, на каждой доске выбрана по краю изящная фасочка. Сбоку – кнопка электрического звонка, накрытая лоскутом резины. Петрован нажал – отворила женщина в цветном, напоила из ковша, а пока пили, вынула затычину – мощный деревянный засов. Ворота, как створки ларца, разомкнулись: подворье раздольное, ладное, с летней кухней-поваркой в центре, с собакой у амбара и гроздьями сверкающих склянок, надёрнутых на штакетник. С крыльцом – высоким, синим, остеклённым с боков, чтоб не секли дождь и снег! Живи, как говорится, и радуйся, имей жену, детей, не пей, не будь писателем, приходи с пашни – уставшим, но с толком прожившим день, сиди на пуфике у порога, закрыв глаза. И доча, шлёпая босыми ногами, подаст кружку молока с кремово-жёлтой пенкой по ободочку…
И снова меня разбередило: русский быт, старые наши избы, ум былой крестьянской жизни! Но и разрушение всего, невозможность окликнуть, придержать за рукав, поклониться в пояс и сказать: «Останься! Ноги мыть буду…»
Спасибо, день разгулялся по-летнему жаркий, с солнцем и облаками, с граем воробьиным и лаем собак. Уже не ночной влагой, а пылью пахло от вчерашней кошенины. Воздух гудел, живя жизнью тысяч насекомых. На луговине за перелеском, где когда-то были колхозные, после совхозные пашни, рокотал самодельный трактор с фанерной кабиной. Это Осипов косил свою деляну. Косилочные ножницы блестели, нашлифованные, сквозь зелень никнущей травы. Хотя какая зелень на солнечном юру – слёзы одни, лишь с большой площади и наберёшь, а чаще скребёшь пустоту, волоча ещё на корню иссохшие былинки или кудлы свалявшегося мышиного гороха с чёрными впалыми стручками…
Петрован, пока мы размётывали копны и сгружали в телегу, всё смотрел, как Осипов косит. Заметив, что меня привлекло его внимание к такой, в сущности, обыденной картине, смутился и, словно в оправдание себе, сказал:
– Милое дело – роторная косилка! Ею и этот сосновый подрост на пашнях скосить можно. Чё не можно-то? Скосить, так оставить, за год-два перегниёт – ещё даже лучше родиться будет. Рожь ли, пшеница. Попрёт, как на опаре…
Вывезли и отметали в сеновал первую телегу – собрались за второй, тем более что солнце было ещё высоко, да и погода позволяла. Но возница наш отлучался, а вернулся гораздо веселее, чем ушёл, вдобавок с неистребимым желанием высказать каждому встречному-поперечному, кто тот есть на самом деле. Словом, пока-а завели с ним, пьяненьким, заглохший и уже остывший «Беларусь», испробовав дюжину свечей зажигания, которые забрасывало топливом, так что исчезала искра; пока-а Петрован накурился до посинения, сидя на лавочке возле дома и бахвалясь тем, что просыпается первым в деревне, между тем как вшивая интеллигенция вроде меня вытряхивается из постели, когда все петухи осипнут; пока-а напился чаю у сеструхи, к которой его повлекло по какому-то якобы неотложному делу… «Смеркалось. Петрована всё не было…» – можно было бы написать в рассказе.
Рассказа, впрочем, тоже нет, притом что уже не раз и вставало, и садилось моё солнышко, и вместе с ним то подступала, то уходила не солоно хлебавши любимая с детства деревенская Россия. А я всё молчал, не находя слов ни для встречи с ней, ни для расставания и мучась тем, что нечем ответить мне на её избы, ворота, женщин, морс в запотевшем ковше, и больше всего боялся, что так-то вот однажды если не захлебнусь в часы её прилива, то упаду с порванным сердцем, когда она снова станет отходить, и не спою её так, как могу, как надо, как обязан спеть и, может быть, ради этой песни живу на земле.
Со стороны ДК – музыка: празднуют День села. С нулевых повелось – справлять каждое лето в последнее воскресенье июля или, как нынче, в первую субботу августа. Старики сказали бы: «Имя́, падлым, на пашню надо, а не костьми дрыгать!..» Но старики поумирали, пашни – заросли, ни словам, ни земле никакой веры. Зато уже с утра над центральной улицей – белые, синие и красные ленточки на шпагате, от столба к столбу. Трепещут на ветру. Уличная сцена, пристроенная к глухой стене клуба, украшена воздушными шарами. На неё вынесли громоздкие, ещё советские усилители звука, чтобы и в Москве знали: в Казарках пальцы веером и дым коромыслом.
Под вечер к клубу идут и идут, а ребятишки бегут, теряя шлёпанцы. Вот столпились на пустыре, где в девяностые сажали картошку, а с недавних пор открыли дворовую танцплощадку с рядами лавок напротив сцены. Чадят мангалы – дымные, едкие. И уже кое-кто ходит с первыми горячими на деревянных шампурах. Дети прыгают на воздушных подушках – специально привезли из города, 150 рублей за 10 минут пользования, или покупают в палатке сахарную вату на палочке, рвут сладкое облако, вгрызаясь до ушей. Коммерсанты выставили товары, состыковав столы длинной чередой. Жёны рыбаков соорудили прилавок из картонных коробок, торгуют копчёными хариусами (80–100 рэ за хвост). Взрослые глычат водку. Молодёжь – пиво и коктейли. Из районного Дома культуры пожаловали гости – гвозди вечера. Опаздывают, курят на ходу. Артисты – в помятых брючках, с дряблыми носами и крупными порами на спитых лицах. Артистки – лохматые, хриплые, толстые. Приплясывают, как проститутки на морозе, горланят Пугачёву и Стаса Михайлова. Старухи, послушав песню-другую, разбредаются по домам. Жмутся к заборам: туда-сюда частят машины и мотоциклы. Смех, веселье, визг! В полночь – огненные брызги над посёлком…
Вообще, грустно. С детства не любил праздников, тем более таких вот – с казённой помпой, с благодарственными письмами по случаю, с речами, с целованием тружеников тыла и распеванием пошлых песенок:
Из первого ряда (в котором полно учителей, в основном – старше сорока) – дружно, азартно:
Снова со сцены – игриво, вертя кобыльим задом:
Ещё громче, ещё согласней в ответ:
…С огромной болью чувствую старение, уход грядущий, бесконечный чёрный тоннель впереди да белую маковку лесной черёмухи, которая, пожалуй, одна лишь помашет вослед. И никогда так тяжело не переживаю одиночество, как в дни народных гуляний, которые на поверку и не гуляния никакие, а вот уж истинно – массовые мероприятия, бесовская сбегщина на скорую руку. Тогда – ржач у клуба и праздничный салют в небе! А старухи идут, прижимаясь к заборам. И всё тише поёт моя дудочка. Всё громче печаль оттого, что не с кем разделить радость от её едва слышного пения. Безжалостней скорбь, ведь и саму дудочку передать некому…
Бог мой, кому они подпевают?
Вчера наконец-то был хороший дождь. Налил бочки и даже немного пополнил реку, которая от засухи двух минувших недель совсем приуныла, и танкеры идут, на перекатах со скрежетом бороздя дно, взбивая винтами шлейфы мутной воды. А нынче с утра – свежайший ветер! Как в сентябре. И яркая-яркая густая синева, тоже почти осенняя. Мокрая зелень – повсюду. Рябая от мелких волн и точно засвинцевевшая Лена. И ни одной тучки весь день! Спуститься к реке – лодки, чайки, бакены. Ветром пенит на спине выпущенную рубашку. Рубашка хлопочет, холодит. Ощущение сильное, тревожное, умаляющее…
И что-то тоскливо, как всегда накануне осени. Всё боишься что-то важное потерять, и знаешь, что каждый миг теряешь, и ничего поделать нельзя. И снова душит неудовлетворённость собственной жизнью, в которой никем ни для кого не стал: ни матери любимым сыном, ни женщине любимым мужчиной, ни читателю любимым автором.
Хочется снять кроссовки и босиком, как в детстве, уйти по траве.
Больше суток то накрапывал, то лупил, клохча в жёлобе, дождь. И вот с вечера перестал. А сегодня пасмурно, мозгло. Лес курится, главным образом в распадках и на склонах сопок. Деревья тёмно-зелёные, глянцевые, как на цветной фотобумаге, ещё сырой от проявителя, и какая-нибудь облезлая, тем больше почерневшая сухостоина с треснутой корой графически выделяется и на самой вершине соседнего хребта.
Дождя нет, но временами сеется мокрая пыль. Без ветра дрожат листья рябины и некоторые уже сворачивают на осеннюю желть с характерной кирпичной краснотой, похожей на ту, что бывает на коже от горчичника. На листах капусты перемигиваются хрустальными горошинами капли вчерашнего дождя. А у забора едва зримо колышется кусток полыни, и если растереть в пальцах, повеет пронзительным, горьким, таким, что спай в горле…
А всё-таки жизнь прекрасна, кто бы что ни говорил и как бы сам ты ни заблуждался в иные мгновения! И сколь грустно оттого, что дни её скоро проходят. Вот и пролистывая сейчас фотографии, беспорядочно сохранённые в компьютере, невольно вздохнул: одни снимки – двухнедельной давности, другие – двухгодичной, а никакой разницы нет. Всё как будто вчера было: текла вода в весеннем лесу, бежала собака по лесовозной дороге, а бабочка сидела на пороге рыбацкой избушки и, казалось, жмурилась от утреннего света, бьющего в открытую дверь, как мы щуримся от него, рождаясь, и так до кончины, когда дверь закроют.
Ещё раньше, с утра, посмотрел «Робинзона Крузо» в экранизации Говорухина, с Куравлёвым в главной роли. Фильм наивный, простенький, но сыграно и снято талантливо, с сердцем и душой. И столь предельно близок теперь человек на безлюдном острове, хотя мальчишкой, когда читал книгу, не замечал никакого родства! И полынь ещё так пахнет после дождя, и Земля с этим вот посёлком на берегу Лены тем дороже, что не навсегда дана тебе. И все мы, в общем, в известном смысле робинзоны, живущие в ожидании возвращения, так что, отправляясь в путь, пожалеем, быть может, лишь об этом запахе полыни как невещественном признаке того, что мы всё-таки были.
Плавали с Жекой Симоненко в Малиново – ловить щук. Лодку брали у тётки Раи Логиновой, которая и по сей день живёт на Береговой. Лодка была дырявой, мы с Жекой попеременно гребли или консервной банкой отчерпывали воду, и Жека с восторгом орал:
– Как в дуршлаге!
…Было нам тринадцать-четырнадцать. Спиннинги у нас были ещё советские, с поточенными пропускными кольцами, сквозь которые протекли многие километры лески. Расхлябанные инерционные катушки сбоили, клинили в самый неподходящий момент и делали «бороду», как у нашего трудовика. Сама леска была толстой и грубой – легендарная «Клинская», не единожды, после бесплодных попыток её распутать, перебитая камнем, а от этого вся в узелках, как провод телефонной связи на поле боя. Увенчивали наши спиннинги внушительные медные или латунные блёсны из покупных наборов «Рыбалов-любитель». Тяжесть материала давала то преимущество, что даже в ветреную погоду блёсны не парусили при забросе; правда, при этом рыскали у дна и частенько цеплялись за камни и коряги. А щук в Малиново было столько, что редко мы возвращались берегом Лены без самодельных куканов из талиновых рогулек. На такие мы обычно снизывали травянок – небольших молодых щук, а то и взрослых крупных с зубами-шильями и жабрами, как бритвы. Щуки, пока мы шли к лодке, блёкли на вечернем солнце и усыхали, отчего выглядели меньше, чем были на самом деле. Но всё равно с парома, перевозившего доярок, нам кричали:
– Куда рыбу деёте, рыбаки?!
Малиново на правом берегу, и в те годы на тамошнем угоре стояла летняя ферма, куда в начале июня переправляли часть совхозного стада, чтобы осенью, с наступлением холодов, доставить обратно. Рядом с фермой в реке водились щучьи гнёзда, все об этом знали, в том числе мы с Жекой. Только нам не было ведомо, почему щуки табунятся здесь, а не где-нибудь ещё. Но дядя Миша Чупров, у которого мы заимствовали вёсла, как-то объяснил, что скисшее молоко доярки выливают в Лену…
А Малиновым это место назвали потому, что на буграх у леса много сладкой медвежьей ягоды.
За прошедшие десятилетия от Малиново сохранился лишь ориентир. Название забылось, хотя ягоды ещё полно, и летом ею лакомятся медведи, которых нередко видно прямо из посёлка. Фермы тоже нет. Но щуки, как заговорённые, скучиваются под тем же берегом…
Может быть, у рыб есть память и она длиннее человеческой?
Нежданно-негаданно вспомнилось из школьной поры, как летом, во время каникул, рубил в тайге ловушки на соболя. И в корнях рослой ёлки вырыл какой-то старинной выплавки бутылку из толстого зелёного стекла. И всё встрепенулось: откуда она?! Записки в ней не было. Но в самом обнаружении бутылки было что-то мистическое, провиденциальное, как будто сама земля подсовывала некие приметы прежней жизни, какого-то давнишнего мира, и ты через эти предметы словно прикоснулся к тому давнишнему миру, к той прежней жизни, в которой остались твои предки, откуда растут твои корни, может быть, вообще всё твоё, а прикоснувшись, услышал то, что земля говорила тебе этой бутылкой. И тогда очень согласно вошло ощущение первородной силы, скрепы, соединяющей века и поколения, памяти, зрящей сквозь плоть, языка, звучащего ныне и присно. И так же спокойно, ровно явилось понимание, что род человеческий бессмертен, пока живёт в тебе эта сила.
На рассвете того мглистого сентябрьского дня приехал на велосипеде, чтобы проверить сети. А меня позвали в дом, где в закутке, отгороженном задергушкой, на небольшой панцирной кровати лежала она, раззявив сухой рот. К нему раз за разом приближали зеркальце на оборотной стороне массажной щётки, поднимая потом на свет лампочки, и оно было незамутнённым, не отобразившим ничего, кроме молчания.
И когда проверял сети, и когда перегребал реку, взрезая вёслами воду, всё мне казалось противоестественным: и эти мокрые холодные сети, и несколько сорожек и окуньков, которых они принесли, и навязшая, донной затхлостью пропахшая тина, и длинная галечная коса с чахоткой кустов, красно плюющих на ветер, и низкое, в свинце и стелющемся дыме небо, куда отошла её душа и, может быть, глядела на меня уже из-под Его руки, между тем как её тленное тело, накрытое простынёй, ещё покоилось в одной из сибирских изб, вставших по речному угору.
К той поре в избах проморгались окошки, загорелись жёлтыми сокращающимися пятнами, и только одно скорбно чернело. И пока вытаскивал лодку на берег, пока примыкал к якорной цепи, вкопанной в угор, а затем шёл с вёслами, слушая скрип уключин, всё думал о том, что вместе со светом этого окошка ушла из моей жизни корневая Россия, забрав свои песни, свой язык, свою память, правду и сокровенную правоту – жить так, как на роду написано.
Вот бы и заплакать в голос, убежать с зажатыми ноздрями в лес, бродить весь этот хмурый осенний день в тёмном сыром ельнике. Но отчего-то, откуда-то, каким-то ветром из каких-то нестерпимо горьких печных труб наносило этим: «Она жива! Жива! Жива!» И как это тревожное, ещё неясное чувствование можно было связать с той, что ждала своего погребения в стылую северную землю?..
Фёдор Шаляпин, который при большевиках покинул Мариинский императорский театр и подался в частную оперу, уже в эмиграции вспоминал, что не ощутил разницы. Потому что Мариинский театр всегда был с ним, и он ушёл, унеся его в себе.
Вот и с ней так: ушла, но осталась навсегда со мной. И во всякую минуту жизни я могу доподлинно вообразить, что бы она сказала по тому или иному поводу, какими словами, с каким выражением лица, и даже то, чего не коснулась бы, на чём осеклась бы её речь, для меня не секрет. Мне наперёд известно, как бы она при этом себя вела, держала ли руки на коленях или копалась в карманах, проверяя сохранность каких-то своих маленьких заначек, либо перевязывала бы платок, подбивая волосы на висках, а не то наклонилась бы, подняла и отбросила острую щепку, чтоб никто ногу не наколол. В конце разговора она долго, как в последний раз, выдохнула бы, поёжась от одной ей ведомого холода, который в этот миг объял душу, а пошла бы проводить за ворота – первым делом заглянула бы в пустой почтовый ящик и виновато улыбнулась…
Бабушки нет уже несколько лет. Нет России моей лесной, синеокой. Но разве скажешь, что она умерла? Разве не её слова говорят во мне? Разве скрип не её палочки я слышу в проулке?
Видел на днях отвратную, увы, не столь и редкую сцену: ребёнок заигрался и не спросился на горшок. Неврастеничная мамаша сдёрнула с него колготки и выходила вдоль спины:
– Опять, зассыха несчастная?!
Грустно. Стыдно. И ребёнка жалко. Но с такой родительницы что взять? Ненамного младше меня, а мы решительно из разных детств. В моём на такой случай было другое слово, не унижающее маленького человека, – ополо́иться. То же, что и опорожниться, но – в штаны. Стать по́лым, пустым. Впрочем, чаще говорили «напрудить» – и смешно, и метко. А главное – необидно! Можно сказать о ребёнке «напрудил» (в штаны, в постель), а можно и о взрослом:
– Шла давеча пьяная, сяла под избу бабки Елены, напрудила и пошуровала дальше… Но кобыла томская!
К сожалению, эти образные слова умирают с поколением моих бабушек и дедушек, находя лишь слабый отзвук в их детях. Только отзвук, который сам по себе бесплоден и не рождает полновесного отклика, звука. Но страшно не это, ведь со словами откалываются пядями родной земли и навсегда уплывают из-под ног тысячелетние смыслы, на которых стоим. Поэтому-то у иной современной мамаши не заржавеет отмутузить ребёнка лишь за то, что с ним приключился детский грех. А всего-то тридцать лет назад бабушка моя, Клара Михайловна Антипина, подхватила бы под голый зад, усаживая на руку, подсластила бы твоё горе парой-другой посахаренных конфеток «Дунькина радость» да и засмеялась бы:
– Ну чё, пру́день, опеть ополоился?! А я как говрела: не бегай нагишом, застудишь сыкалку! Да ты разве баушку послушашь…
Качая на руках, стала бы припевать, объясняя, какой позор лежит на тебе:
– Мотоцикл-цикл-цикл всю дорогу сыкал-сыкал!..
И столько было в этом любви и нежности, словно подземный родничок забил на деревенской улице! Но почему-то одни напились власть, а другие и губ не омочили.
Приехала в посёлок: синяя бейсболка с открытым верхом, синяя безрукавка, сумка на боку, тоже синяя. Ходит по дворам, ведёт учёт сельскохозяйственных животных. Позвонила к одним – вышла разбитная бабёнка лет сорока.
– Да какое хозяйство?! – говорит. – Мужик на вахте, сама едва управляюсь… Одна КРС[3] у меня!
Всё записала, постучалась в избу напротив. Открыла старуха Аксёнова.
– Да какое хозяйство?! – говорит. – Старик умер, сама едва ползаю, за заплот держусь… Одна коровушка у меня!
Одна модная тётка-психолог учит богатенькую дамочку:
– Вам нужно систематически внушать ребёнку, что деньги зарабатываются суммой полезных усилий, поэтому тратить их нужно це-ле-со-обра-зно! К десяти годам у человека должна быть активирована эта опция…
Но дамочка всё равно жалуется, что любимому чаду сколько ни дай – спустит за миг.
Иные привнесения из чужой культуры – словно конский волос, вживлённый в разрезанную пятку лесковского очарованного странника…
Неужели мы полонены?
…А бабушка говорила (когда кулачили на жвачку):
– Она ведь трудов стоит, копейчонка-то!
И долго выскребала со дна гаманка. Некоторое время не отдавала, держала в руке, надеясь, что побоимся Бога и не возьмём. И так активировала эту опцию, что до сих пор совестно за своё вымогательство.
Бабушка рассказывала:
– На Забо́рье – бор. На бору бугры: на бугре брусника, под бугром – черника. Всё-ё дивились!
…После её смерти хотел написать: «С тобой, бабушка, ушли твои песни!» Но сам себя и осадил, вспомнив, что бабушка была из той породы сибирских старух, которые выговариваются не песнями, а устными народными рассказами. В них Лена-матушка заливалась по большой воде на кладбище, девки кричали: «Перевозу! Перевозу!», парни весело отвечали: «А где зимой были?!», и по лесной дороге ехал чёрт на лошади, во тьме за стеной избушки горели жёлтые огоньки, ржала испуганная кобылица, старик Фока зажигал последнюю свечу и крестился, а на рассвете надевал и́чиги, брал ружьё и уходил под Но́шену гору…
Может быть, потому я и вырос писателем, что однажды бабушка склонилась надо мной, как будто само Русское Слово встало у моей колыбели.
…Мечтала выучиться на «фельшера» – «коровушек лечить». Потом своим ли хотением, по совету ли, но сделала поправку, навострилась в Киренское медучилище.
– Папа не пустил! Меньших-то надо было поднимать…
Зла не держала. Родителей называла только так: папа и мама.
…Пошла на жатву, на другую колхозную работу. В апреле – ещё по снегу – пилила в тайге швырок для пароходов («Чирки́[4] примерзали к ногам!»). Не всегда поспевала. Председатель грозился сослать на Соловки.
– Ну гляди, Павел Фёдырыч, не заглянет два солнца в оконце! – сказала тогда.
И точно: года не прошло, как сняли за перегибы.
…Вскоре устроилась избачом. Ездила в райцентр на конференцию культработников, повязывалась новым плисовым платком для общего фото. Уже была семья: муж, четверо детей. Ходила пятым…
– Две печки топила – железную и кирпичную! Сама дрова колола-носила. В мороз – попробуй-ка!
…Год или два до выхода на пенсию мыла в сельсовете полы.
– Ни одной бумажки со стола не взяла! Сейфов от меня никто не закрывал, не было такой моды!
…А сейчас, что бы ни стряслось, – она одна крайняя. Как Наумов умер – с того и пошло.
– Гнут, как талинку! Пенсию мою забирают да ишо командавают…
…Сегодня ссора произошла потому, что схаркнула на тротуар и растёрла галошей, а дочка увидела в окно.
– Прожила век за холщовый мех! В стужу без варежек ходила, а теперь в тепле мёрзну. Собралась бы и ушла, да к кому пойдёшь?..
Ночью старуха поднималась, выходила в сенцы, прикладывала к лицу капустный лист.
В сентябре прощально посветило, запахло ссохшейся на окне шкуркой мандарина. И старуха, согревшись от стекла, как от линзы, с раскачки снялась, поковыляла на крыльцо, стукая магазинским посошком со стоптанной резиновой галошкой.
Умостилась на обувной полке, сдвинув башмаки и невнятно, впало поглядывая на жёлтый от солнца квадрат двора, похожая на старую нахохленную птицу.
Так просидела до вечера, сцепив руки на посошке. И всё это время надоедные осенние мухи ползали по ней, как по чему-то неживому наподобие пня или камня. Они садились на лицо, уши, кишели в волосах, сновали по вязаным носкам в области пальцев, где шерсть свалялась частыми катышками. И хотя мух было много, старуха их не сгоняла и, скорее всего, даже не чувствовала, словно в самом деле стала пнём или камнем.
И было это так, как будто человек, уходя, не умирал совсем, но возвращался в элементарную материю, становясь равносильным самой природе, и ещё на переходе из одного состояния в другое бессознательно напитывался вечным покоем и невозмутимостью к малым горестям, что омрачали ему закатные дни.
Набрал из ручья – ледяной, стеклянной, с живыми песчинками на дне.
Одно время (в моём детстве) бежала по алюминиевой трубе. Началась лихорадка с цветными металлами – по железной ржавой. А нынче и эту выворотили, увезли на «Вторчермет», и теперь струится по обломку шифера, оксидно-зелёному от тины…
Что ещё ждёт тебя, Россия?
После выступления в центральной городской библиотеке отказался от ужина. Ушёл в номер, с трудным стариковским сапом взбираясь по лестничным ступеням и не меньше минуты отдыхая через пяток-другой. Лежал пластом на своей кровати у окна. Принимал таблетки: сглотнёт одну, шумно отхлебнёт из кружки, засечёт время – и снова лежит, зажав в руке массивный «нокиа» с большими рельефными кнопками. Время от времени подносит к глазам, тюкает в кнопку, чтоб засветился экран, сверяется с графиком – и снова за таблетку, уже другую. Их несколько. Разложены на столе с заданным интервалом, словно пули разных моделей при снаряжении патронов. Есть плоские, есть в виде горошин, а есть и капсулка, красная, точно капелька крови…
– О, белка! – в очередной раз привстав за таблеткой и глядя в окно с виднеющимися за ним верхушками осин и сосен.
Перед сном читал, надев очки и воспалив лампу – белую энергосберегающую луковку на длинной, как у лебедя, шее. Но и потом долго не спал. Гнездился, переваливаясь с боку на бок, и то подкладывал вторую подушку, то подтыкал одеяло. И лишь когда натянул шерстяные носки на собачьем пуху, успокоился, лёг и засопел, должно быть, и во сне покоряя свою лестницу, последний пролёт – самый тяжёлый.
Проснулись на рассвете оттого, что искал телефон. Вывернул карманы, перекопал постель и даже обвёл тросточкой под кроватью. Бродил из угла в угол – сонный, взъерошенный, с подёрнутыми плёнкой творожно-голубыми глазами, в одном из которых мертвенно мерцал хрусталик. А когда я набрал нужные цифры и мобильник зазвонил в оттопыренной книжке, очевидно, ещё с вечера сунутый туда вместо закладки, – обрадовался, а затем сконфузился, сел на краешек. И вдруг стал такой трогательный, виноватый, с подростковыми тонкими руками…
– Да мне только время посмотреть, число и год…
На лесном кордоне, куда повезли в качестве завершения культурной программы, всё спрашивал удочку. Хорохорился, порываясь вверх по Ишидею «за хайрюзами». А когда объяснили, где взять, неопределённо кивнул – и снова засел за свою книжку. Так просидел весь день, удобно расположась на лавке перед входом в егерскую избушку. Наклоняя книгу по мере того, как солнце двигалось над седыми от снега Восточными Саянами.
– Поехали? Всё взяли?! – хлопотал наутро, когда уезжали следить кабанов и проверять железные клетки-ловушки, поставленные на медведей. А сам остался, сославшись на нездоровье.
Вечером, едва показались из тайги на крытом ГАЗ-66 и двух заляпанных грязью квадроциклах, ревевших чисто и турбинно, уже встречал на дороге.
– Пр-р-ри-ве-е-т! Я вас заждался! – И гордился, пробуя поймать за языки ласкавшихся радостных лаек: – А я сегодня до моста прогулялся…
Накануне отъезда стоял у реки, подперев себя тростью. Смотрел, как бежит и никогда не кончается. Снова спросил про удочку. И кто-то из пожилых охотников, бывших на кордоне, сказал:
– Вот так, наверное, каждый раз мысленно прощается и не знает, увидит ли когда-нибудь ещё.
Лило всю ночь, не стихая, канавы наполнило до краёв – красной, густой, как отворённая кровь. Наутро хорошо пахло настоявшейся сыростью, опавшими листьями, грибами, бунинскими стихами из журнала «Нива» за 1889 год. В лесу почти осенний холодок. Светится дождевая капелька в паутине, и сама она – обвисшая, волглая – светится. И нечаянно аукается из детства, что порвать паутину – к смерти…
И когда возвращался под вечер с одной-единственной лиловой волнушкой на дне ведра, с тропинки порскнула на лиственницу пепельная, с огнистым хвостом белка. Зацокала, уставясь. Повиляла задком, похлопала в лапки, не то подначивая, не то приветствуя. Поиграла хвостиком, пригнув к спине и водя туда-сюда, будто шаркаясь банной вехоткой. А затем взвилась, как по винтовой лестнице, бросила сверху пустой шишкой! Словом, как в юности моей, когда в эту пору белки прибегали в посёлок, забирались в палисадники, будили – собак. И стихи:
Памятно всё. Всё больно. Всё остро. Обо всё режешься – босой об осоку. И нипочём не заворотить время, которое уходит, как не умолить никакой мольбой Того главного, кто крутит-наматывает на палец небесную паутинку. И всё ближе перст Господень, вот-вот порвётся заветная ниточка. И жизнь моя, дождевая капелька, упадёт и высохнет на лету, словно и не было её.
Пробрасывает игольчатым дождём. Это ещё не снег, но уже и не дождь, да и осень, если разобраться, – уже не лето, но ещё не зима, а жизнь, как сказал кто-то из великих, есть коротание срока от рождения до смерти. И как счастья на земле не бывает много, так и солнце теперь лишь изредка мелькнёт из-за туч. Но чаще – тучи без солнца, а дни – с ветром, надувающим лес в сопках и флаг над крышей сельсовета. В палисаднике валятся и валятся листья, словно клочья шерсти с больной собаки. И журавли летят на юг. Пока не плачут – не прохлестало снегом, ещё есть время и спеть, и улететь.
Но чёрная, с изумрудными глазами бабочка мёрзнет уже и при солнце, не может поднять бархатных крыльев и дрожит, сидя на камне у воды. Никогда бы не подумал, что бескровное насекомое способно дрожать, что оно, как и мы, «кожей» чувствует холод! Только когда принял крохотку в ладонь, бабочка отогрелась. Раз-другой сложилась и разложилась крыльями, будто маленькая праздничная открытка. И упорхнула, ничего не оставив на память, кроме этой миниатюры и той невыразимой, пьющей душу печали, какая овладевает нами, когда провожаем навсегда, а сами остаёмся, зная, что уже не будет встречи – в этой жизни, на этой земле, под этим то ясным, то ненастным небом, под которым стоишь сейчас смиренней былинки, как, наверное, будешь стоять в конце, на пороге вечной разлуки, уходя сам и помня о тех дорогих, любимых, кто станет провожать, ни в чём не находя себе утешения.
В ветреный золотой день шёл краем осинового перелеска, подняв ружьё в ожидании, когда взорвётся с суматошным треском и кудахтаньем обретающийся тут с лета тетеревиный выводок. Но вот опустил ствол и замер. Дело в том, что с новым порывом ветра с осины, несколько подавшейся в поле из ряда других, посыпались листья. Часть, как и должно быть, упала на землю, покрывая изножье осинника ковром не ковром, дорожкой не дорожкой, но цветастой черепицей. Остальные, трепеща и играя, устремились над полем так далеко, что вскоре скрылись из глаз, а я всё стоял и не мог понять, как это произошло. И лишь когда осторожно, всё равно что к притаившейся тетёрке, подкрался к заинтересовавшей меня осине на расстояние, достаточное для того, чтобы стала видна каждая веточка, разгадал эту маленькую тайну. Оказывается, кочующие на юг луговые коньки облепляли дерево, а в урочный миг, когда задувал ветер, отрывались вместе с листвой, скорее всего, принимая её за кого-то из своей стаи, и летели дальше живыми листьями.
Волнушек в этом году – шиш с маслом. Маслята отошли во время сенокоса, когда не до грибов, сено бы скосить-скопнить да вывезти посуху. Сентябрьские – водянисты от дождей и как следствие червивы. Посмотреть со стороны: мочало да мочало, точнее, поролоновая губка – в таких же норках-порах, а сжать в кулаке – мерзкая слизь. И тётя Дуся-фермерша, взгромоздя в автобус поклажу с творогом, молоком и сметаной, говорит, обмахивая лицо тремя сложенными в веерок пятидесятирублёвыми бумажками:
– Летом ведро воды с ложку, осенью ложка воды с ведро!
Одна забава: несколько раз, едва ободняет, надевал дождевик и ходил бить уток. Но это лишь фигура речи – бить! На самом деле шлялся берегом Лены, из-за разлившейся воды не умея продраться сквозь кусты, за которыми тегали жирные осенние чирки, кряковые и крохали. И в один из дней, попав под ливень, угробил цифровой фотоаппарат – друга и выручку многих писателей, особенно тех, кто, как и я, уже не то чтобы писатели и не могут, например, описать словами, но ещё и не художники, чтобы изобразить красками, притом что запечатлеть в равной степени хочется, отчего это пограничное состояние между утраченным умением и необретённой способностью тем болезненней, а владение нехитрым ремеслом фотосъёмки, соответственно, спасительней. Словом, испортился мой агрегат, вероятно, потому, что окислилась какая-нибудь микросхема, задёрнулся чёрной раздвижной шторкой – и молчок. И у меня словно глаза потухли, и как-то сразу стало нечем остановить этот мир, задержать в кадре и оставить навсегда ту же тётю Дусю, когда она по приезде в город семенит к уличному рынку, норовя поспеть раньше конкуренток из соседних деревень…
Но не зря сказано, что нет худа без добра, и хотя с поломкой фотоаппарата снова всего и числится у меня на вооружении, что лишь блокнот и карандаш, как и было на старте моего писательского пути, зато начинаешь осознавать, сколь много это! Пожалуй, больше, чем способны дать глаза, уж во всяком разе – дальновидней внешнего зрения, а следовательно, прозорливей и правдивей по существу.
Всё чаще хлещет дождём, лишь последние дни были солнечными. Вот и теперь заненастило. Тучи жмутся к земле, и рано темнеет. Взбежать на угор – лес яркими пластами! Каждый телескопически выдвигается над другим: жёлтым – берёзовый, багряным – осиновый, бурым – черёмуховый. А ветер – взвертит космами, пламенем, искрами, словно секутся электрические провода. Стоишь без шапки – и душа вон от невозможности описать и бесконечности любви ко всему этому земному, милому, тленному…
В свободное утро, едва обсохнет, хожу в лес. И как тоже славно – бродить по осеннему! Лучше всех, пожалуй, понимал это Николай Рубцов, весь – в заветном русском пейзаже с этим вот березнячком, с дождиком после обеда и белыми снопами дыма над деревенскими огородами… Очень сентябрьский поэт. Светлый. Из лета в осень. Есенин ближе к октябрю (в буквальном значении, без подтекста). В нём больше ветра и промозглости. Больше ощущения подступающих метелей. Ужаса. Мрака. Деревянных всадников в саду. А в Рубцове, что там ни говори, есть надежда! Так есть она, слабая, недолговечная, в этих листьях – пожелтевших, но ещё не оторвавшихся от веток:
Или:
…У Есенина и этой малой надежды нет:
И недаром одно из самых проникновенных и памятных у Сергея – вот это:
Но, может быть, потому-то и отзывается душа на стихи Есенина, как ни на чьи другие, разверзается ямой, так что чертям тошно, и всё оттого, что правда у него страшнее вымысла. И если бы не Рубцов, не врачевание его, и когда бы ни рубцовская свершившаяся способность дожить до тридцати пяти и уйти, ни в чём не растратясь, не погаснув, не зачернясь ни строкой, – как было бы душно и сумно на этом свете…
Во первых строках сообщаю, что как есть пришедши из леса, где я собственной персоной готовил из молодых берёз черенки для вил и лопат и
…Шёл сегодня по задичавшему полю, в котором паслись чьи-то коровы, – и тут помстилось что-то такое из юности, с таким же ненастным осенним днём. И стало грустно, хоть плачь! Но и светло, как в осиннике, когда листья обсеклись и в голых ветках – синь неба, клин гусей, след от пролетевшего самолёта. И тем отчаянней возмечталось, чтоб рука об руку шла любимая женщина: взять, придвинуть за плечи, поцеловать. Сказать, что долго ждал…
В лесу медведь разорил муравейники, вздыбил камни у дороги. Осень, пора подыскивать берлогу, а он всё быкует! Шарик для острастки рыкнул в глубину леса – туда, где хрустнул сучок, и в его голосе было много понимания и правоты.
Видел на пихте чьё-то гнездо и рядом, на веточке-рогатке, заячью лапу. Похоже, здесь живёт какая-нибудь языческая богиня, по утрам ударяется о землю и превращается в красну девицу, прохаживается с лукошком и охмуряет бродячих писателей.
На обратном пути срубил берёзовый нарост – кап: на пепельницу (курить, когда снова будет грустно), или на рукоятку ножа (пырнуть по горлу, когда – всё равно).
Шарик натёр лапы, с понурым видом плёлся сзади – заматерелый, постарелый. Шарик-старик. Даже не верится, что жизнь его прошла. А ведь ещё вчера шатались в здешних лесах весь октябрьский ветреный день, когда уже лежал снег и жали первые морозы. И такая радость пучилась в груди, такой пружиной сжималась душа в ожидании первой полайки! В обед пили чай, задымив костёр на пустынном берегу таёжной речки, и Шарик нюхал выплеснутый с опивками лист смородины, и лист – тёмно-зелёный, напревший – остывал на снегу и неизъяснимо хорошо пахнул. И уже было чем-то лишним, если Шарик срывался пулей, должно быть, заслышав звук беличьих коготков, царапнувших дерево, и вскоре начинал базлать – истошно, нервно, если белка сидела на виду и дразнилась. И хотелось поскорее прекратить этот лай, лишь бы снова, как льдинки в луже, сомкнулась разбитая выстрелом тишина…
Вспоминались любимые стихи:
(Подумать только, Ивану Алексеевичу было всего девятнадцать, когда он вышагал эти строчки, которыми восторгался сам Толстой!)
…И вот Шарик – старик. Сякнет, садится, боком валится в траву, подминая под себя стебли, словно ищет вечного упокоенья. Ждал его на опушке. Думал о том, как это несправедливо: он постарел, а я ещё нет. И что его скоро не будет… Посмотрел потом на него. А он как будто всё понял. Тоже посмотрел на меня, подняв низко опущенную голову, и тяжело так вильнул хвостом. Всего лишь раз-другой.
Вычитал в школьном блокноте:
Поэзия, только она даёт ощущение нравственной чистоты. Только зная и любя её, человек вправе сказать:
Нашёл его в один из дней минувшего лета, когда искал грузди в перевесовских лесах за валами, за полями, за покосными лугами. Не сразу сообразил, как он очутился среди деревьев, каждому из которых не меньше тридцати лет. Да и кто бы мог предположить, что в недалёком прошлом на месте этого леса была пашня, туда-сюда ходили трактора, таскали плуги, бороны, сеялки. Однажды этот плуг отцепили прямо в поле, в конце борозды, – там, где становалась колхозная бригада. Наверное, планировали вскорости забрать. Или оставили до будущей весны, когда бригада снова придёт в эти дальние поля по ту сторону Лены. Но началась перестройка, всё пошло ко́сом – и не только брошенный плуг, но и страна стала никому не нужна. И вот стоит он в молодом лесу как памятник государству, которого уже нет, а эти берёзы и осины – словно венки, возложенные к подножью…
Постоял рядом, приложив руку к забытому, ржавому, с некогда нашлифованными до зеркального блеска, а теперь потускневшими лемехами. Подумал о том скорбном, что выпало на долю русской пашни в конце двадцатого века. Набрался вековечной мужицкой силы, распахавшей здешнюю тайгу, поднявшей наши северные земли. Запомнил это отныне сокровенное и святое для меня место – и пошёл, чтобы писать свои книги и однажды оставить карандаш в конце исписанного листа, как плуг на пашне, и уйти в ту же землю, полную холода, льда, вечности.
Что-то мистическое в речных берегах поздней осенью, когда листва опала, грибы и ягоды в лесу за Леной отошли, а блесна снова и снова цепляет паутину мёртвых водорослей, и делать, в общем, нечего, разве что жечь костёр из ольховых сучьев, а под вечер сплавляться в лодке на ранние огни посёлка. Посыплет на воду докучный дождик – как будто подошла и кормится рыбья стая, сверкая серебряными ртами. И в который раз поймаешь себя на мысли, вернее, на всегдашнем беспокойстве: а ну как у рыб есть разум? И что, интересно, они думают о нас, людях, скажем, о тебе, меланхолично забрасывающем спиннинг то ближе к берегу, на мелководье, а то на стремнину, к зиме тем более быструю, текучую, словно торопящуюся донести свои воды до океана?
И курлычет в пасмурном небе ворон; плачет, кружась на фарватере, одинокая чайка, похожая на ком взбитой пены; мигает в первых сумерках красный маячок навигационного створа; зыкает, колеблемая напором воды, бакенная цепь… И не ты, сегодняшний, а тот, давнишний, говорит из дальнего далека, и тебе слышно, да так, как если бы это и ты говорил, проникаясь вместе с ним, вчерашним, нездешней тайной, доверенной вам обоим: одному – гениальными строчками, тебе – и поныне живой тоской, которая в ином теле, при иной судьбе, при другом даровании родила бы, пожалуй, этот мучительный выдох:
И ведь, действительно, зачем? Не ворон, не чайка вот эта, не изумрудная щука, которая преследовала медный лепесток до самой лодки, но в решающий миг извернулась и уплыла, полыхнув в свинцо-синей воде молочно-белым продолговатым брюхом. И, может быть, навсегда унесла отгадку на все твои вопросы, оставив тебя наедине с твоей тоской, с этими угрюмыми берегами, с вечной тайной и бесполезными попытками её разгадать.
Ночью был шквальный ветер, скомкал и унёс последние листья. В лесу сразу развиднело, будто каждый куст, каждое дерево вычесали мелкой гребёнкой. Зато резче пни, корни, горелая валежина, пустое осиное гнездо на ольховой ветке.
…Когда спускался от заброшенной телевышки, длинной металлической мачтой вознёсшейся над тайгой, промазал в глухаря, который клевал гальку на дороге. Заметил его первым, выстрелил малокалиберным патрончиком с разрывной пулей. Шумно взбивая воздух, жирной чёрной кляксой сорвался и утянул под покать, где брусничник и сквозной осинник на месте давних лесосек. А когда я бросился вдогон и посмотрел вниз, ожидая, что пойдёт юзом и с кудахтаньем упадёт, увидел за деревьями, под сопкой, спичечные коробушки домов и стеклянную полосу светлой осенней Лены с плывущим танкером…
И тогда всё смешалось: печаль и радость, боль и любовь, одиночество и страстное желание живой души рядом, восторг жизни и боязнь ранней смерти! И кто-то тот, кто прежде жалел, берёг от особенно сильных потрясений, теперь словно проехал с опущенным плугом, распотрошив душу и разрушив всю корневую систему, но зато и отвалив драгоценный пласт.
Посыпалось ещё вчера, а утро встретило обильным первозимком. Он пышен, пахуч и легко бороздится под ногой, глыбясь творожно-белыми воздушными развалами, когда идёшь по утреннему лесу и мягко хрустишь заснеженными листьями. И какой-нибудь окостеневший штырёк – пенёк от срубленной новогодней ёлки – чернеет в снегу неувядаемой памятью о человеке, который прошёл здесь за много лет до тебя…
В такие дни хочется жить долго-долго, вставать с петухами, писать очень нужные людям стихи и рассказы, печатать в районной газете, бережно скрепляя вырезки архивным сшивателем.
Снежит. Дует холодный ветер. Поздно. Собаки в будках. Жуткий жёлтый свет в окне на другом конце посёлка…
Что там? Может быть, какое-нибудь горе? Или одинокая старуха, которая боится погасить свет на ночь?
Зачем мы себя мучаем? Молчим? Не прощаем обиды? Обижаем? Думаем плохо о вчерашних товарищах? Радуемся их поражениям? Завидуем победам и всеми правдами и неправдами умаляем их? А при встрече не здороваемся, переходим на другую сторону улицы или делаем вид, что с кем-то важным говорим по телефону?..
Встать бы на перекрёстке и всем прохожим раздавать открытки с надписью «Тому, кого мне не хватает».
На исходе ясного осеннего дня летит над лесом ворон, а метрах в ста от него, отражаясь в пустом вечернем небе, – его тень. Но и когда ворон уже смыкается с чертой горизонта и пропадает из поля зрения, тень ещё некоторое время летит – вероятно, сообразно с каким-то законом физики…
Ещё в университете стал замечать: почерк всё чаще напоминает почерк старшего брата. А с недавних пор – отцовский.
Брата нет уже много лет, но есть во мне его почерк, а значит, тень ещё летит.
Страх смерти близкого человека. И страх жизни после смерти близкого человека.
Ноябрь: приморозило, и мужики всю ночь жгут костёр на кладбище, чтоб оттаяла мёрзлая земля. Ярко. Видно издалека: лизание огня, блики его на отпотевшем листе жести, на скуластых медных лицах…
Я не знаю, какой я писатель. Вполне допускаю, не очень-то и хороший. Но уходя, унесу с собой не сожаление о ненаписанных рассказах, а эту тёмную сибирскую ночь с костром на деревенском кладбище и с этими молчаливыми сложными мужиками, сидящими рядом на корточках.
Минувшей ночью не то спорил с кем-то, не то сдавал экзамен по неизвестному предмету:
– Я не принимаю человека без идеи! Должна быть пусть одна, но руководящая идея. Работа? Это не идея. Это провод, по которому пульсирует ток. Иными словами, в работе должна быть достигнута некая конечная цель. К примеру, какая идея в том, что весной старик Смертеев вскапывает огород, конфликтуя с бабкой Дорой в вопросе устройства грядок? В самом ли процессе вскапывания? Нет. Это – работа, равно как и посадка, уход за урожаем и его сбор. Но вырастить урожай, обеспечить себя и свою семью плодами труда своего – вот простая земная идея. Таким образом, вскапывая огород, мы преследуем идею относительного материального благополучия, а сказать по-крестьянски – идею достатка. Однако во всякой работе должна быть и нравственная, духовная идея. В приведённом примере это – материть жену, уповая на то, что она от этого поумнеет. Хотя Смертеев божится, что практикой не доказано.
– Вы говорите – вырастить ребёнка? – продолжал я наседать, хотя никто не оспаривал мою точку зрения. – Да, это – великая идея! Но давайте не будем забывать, что мы не участвуем в росте ребёнка. В том понимании, что, как любой биологический организм, будь то икринка, живчик или семечко, ребёнок развивается сам по себе, в прямой зависимости лишь от законов природы. Мне думается, идея здесь в том, чтобы помочь ребёнку вырасти, если так можно выразиться, «правильно». Так мы подвязываем саженцы, и это наше почти единственное посильное участие в жизни молодых деревьев…
Далее меня понесло в сферу высшей педагогики, точнее, демагогии.
– Профессия учителя уничтожает в человеке сверхнамерение, без которого невозможен Творец. Что я понимаю под сверхнамерением? Это – искушение создать, равно присущее человеку, как и желание разрушить. Но учительство, говоря словами поэта, в «резьбе молвы», то есть в пересказах сказанного. Это ничуть не обедняет профессию. В этом своя величайшая нравственная работа, обеспечивающая духовный рост. Научить – вот идея этой работы, научиться – вот главный признак этого роста. Однако в основе всего заложено всё-таки намерение Творца, вообще любого создателя. Допустим, учёный разрабатывает актуальные темы в области своей науки, а его, так сказать, региональные представители – учителя по этому предмету – доносят уже готовые научные заключения до аудитории. То есть Творец (в данном случае – учёный) открывает, а учитель (выступающий в качестве проводника идей учёного) учит понимать эти идеи. И в этом – идея учительства: донести, не растеряв и не исказив волю Творца…
Не дождавшись дополнительных вопросов, проснулся, а утром, выключая свет на крыльце, подумал, что надо чаще гулять на свежем воздухе.
Современная мышь так, сдуру, не сунется в мышеловку за даровым сыром, а для начала соберёт подписи, выиграет праймериз, пробьётся к командным постам, издаст Указ о разоружении мышеловок – и только затем съест сыр.
Всегда возмущает нота снисхождения, этакой моральной уступки в пользу менее развитых оппонентов, а тем паче высокомерное разглагольствование иных чернильных умников с видом третейских судей, якобы знакомых с предметом спора, их беспардонное враньё, оголтелая хула и грубый дилетантизм, выдаваемый за научное обоснование…
Всё это я говорю о критике так называемой «деревенской прозы».
Претензий много. Но едва ли не основная масса шпилек, дротиков и ядовитых стрел приходится на употребляемую «деревенщиками» диалектную лексику как специфическое отличие представляемой ими литературы, а точнее сказать – той среды, из которой эта литература, собственно говоря, произошла.
Чего только ни наслушаешься, от скольких плевков утрёшься, по каким только сальным носатым рожам ни ударишь в ответ!
Обвинения в патологической любви к областным словарям стали точкой преткновения на поле этой брани. Подозрения в фетишизации народной речи сквозят чуть ли не в каждой ехидной ухмылке. А уж рассуждений на тему художественного этнографизма, некого стилистического антуража, создаваемого «деревенщиками» за счёт привнесения в текст диалектной фразеологии, и подавно пруд пруди.
И в воздух чепчики бросают перед зданием российской словесности, и кулаками потрясают, и толпятся с транспарантами, исполнены призывов общественного возмездия и гнева, и требуют именем закона отстранить, упечь в кутузку, заставить подобру-поздорову следовать пресловутым «нормам» литературного языка. Поневоле взмолишься и рявкнешь по-шукшински: «А в чём дело, вообще-то?!»
А дело, милые наши критики, в том, что лексика героя, кем бы он ни был и в какой бы чуждой вам российской деревушке ни проживал, это его естественная, сиречь типическая черта.
А что есть типическое, если не истинное?
Таким образом, использование типической лексики – не блажь, не прихоть, но элементарная для уважающего себя художника попытка создать такой образ, который отвечал бы жизненной правде и был подлинен по сути. В этом смысле тот, кто выступает против типического (здесь – против типичности языковой), ни много ни мало, но принуждает поступиться достоверностью сотворяемого образа и подвергнуть унификации несомую писателем правду жизни, преобразовав её согласно правилам, принятым за норму в той языковой среде, в которой герои книг этого писателя никогда не существовали и поэтому не способны выступать носителями культурологических директив этой среды на практике. Вместе с тем всякая насильственная попытка всё-таки навязать героям несродный им, но диктуемый тип поведения, в частности – тип речи, есть заведомая ложь и художественная профанация.
Отдельно стоит подчеркнуть, что такого рода призывы к унификации, в нашем примере – к единообразию, литературного языка, почти всегда звучат по адресу «деревенской прозы» и представителей этой прозы как непосредственных выразителей народной этики – в первую очередь. По крайней мере, что-то не слышно схожих обвинений в ангажированности и сознательном украшательстве речи, равно как и повелений отформатировать её, речь, по утверждённому трафарету, когда разговор заходит о других «литературах», если делить их по примитивному местническому принципу, применяемому в отношении писателей «деревенской» школы. Притом что правила для всех равны, и если условный «городской» автор, фиксируя типические для своей среды черты, считается при всём при том писателем реалистичным, то есть правдиво изображающим мир своих персонажей во всём его многообразии, то почему «деревенские» писатели, делая то же самое, но на сельском материале, неизбежно оказываются по ту сторону красных флажков?
Если уж мы заговорили о предвзятости, а то и откровенной фобии в оценках «деревенской» прозы, нелишне вспомнить давний, но весьма наглядный пример.
Когда писатели-одесситы ввезли на деревянных шаландах в русскую литературу свой торгаший жаргон, наша шелудивая интеллигенция возликовала и растащила «привозную», действительно правдивую и живую речь на цитаты, восторгаясь остроумием, украсностью и «гарностью» сочинений Исаака Бабеля, Ильфа и Петрова и иже с ними вплоть до эстрадных речёвок Жванецкого. Но было ли такое, чтобы живой язык Валентина Распутина и Василия Белова, Виктора Астафьева и Фёдора Абрамова, Василия Шукшина и Евгения Носова вызвал в образованном российском обществе хоть малую толику искреннего умиления или даже простое желание воздать должное выразительности, свободе и красоте родной речи? А впрочем – тс-с-с! Толерантность! Нишкни, русский ватник! Как бы в красно-коричневые не записали…
Истинно прав был Достоевский: ни один другой народ не оплёвывает себя так самозабвенно, как это делают русские.
Ничего, впрочем, не констатируя: когда наши либеральные друзья говорят о наших коллективных достижениях, которыми и перед мировой общественностью не грех похвалиться, то употребляют выражения:
И мы с этим согласны, а которые из нас что-либо скажут против, лишь бы в отдельных ключевых моментах восстановить историческую справедливость или хотя бы чуточку приблизить имеющуюся точку зрения к реальному положению вещей, так их только за этот порыв обзовут националистами, шовинистами, фашистами. Почему? Потому, что в современном обществе возобладала
И при том при всём: едва речь заходит о теневых явлениях нашей жизни, вообще сопутствующих историческому существованию любой нации, те же самые либеральные друзья вооружаются презираемой ими националистической терминологией и проводят строгое размежевание, дабы, так сказать, выкорчевать корень зла и предъявить его цивилизованному человечеству. При сём «землепользовании» весь шлак и смрад нашей жизни отходит, как ни странно, не за общую границу, что было бы правильно и последовательно в смысле логики, а за межевой столб той самой одной конкретной нации, которой во всех иных случаях отказывается в праве на предопределение. И вот уже наши толерантные друзья, утирая широкие плешины, взахлёб рассуждают о
Живёт, как под стеклянным куполом: видеть видит, понимать понимает, а откуда ветер дует – не знает.
Дядя Юра П. остановился в дверях зала, в котором забыл свой слуховой аппарат (он работал вальщиком на лесной деляне, и в него прилетел «глухарь» – обломившийся сук спиливаемого дерева, после чего дядя Юра стал плохо слышать). Минуту-другую смотрел, как в телевизоре орут, визжат, обзываются, брызжут слюной и чуть не лезут в драку, а между бродит холёный один и всех подначивает.
– Ток-шоу, – объяснили деду продвинутые внуки.
– Ток в ж…? – не расслышал дядя Юра, а когда повторили, сказал, что лучше бы он потерял ещё и зрение.
С перестройкой и в деревне завелась мода – покрывать полы линолеумом. Сколько скандалов было, сколько визжали и донимали бабы, сколько успоряли мужики! И сколько обиды, а то и зависти накипело в сердцах сельских жителей оттого, что одни могли раскошелиться на этакую прихоть, а другие и на хлеб не всегда имели. Денег-то не хватало. Откуда они – деньги? Забастовки в стране. Половина посёлка – без дела. А кто и работает, получку месяцами не видит. Но бабам разве докажешь?
Не миновала напасть и наш дом. И как-то мама затеяла разговор о том, что нужно бы и нам подсуетиться. Отец, понятно, в штыки. Ему главное – чтобы в доме сытно да дети – одеты-обуты, а на красоту плевать. Мать – в слёзы: соседей стыдно! «Будут, – кричит, – ребятишек дразнить на улице, что Антипины – нищие…»
Не разговаривали несколько дней, порознь столовались. Болезненно тихо – садись в уголок и плачь – было в нашей квартире. И мы, ребятишки, не знали, чью сторону занять: и по линолеуму охота побегать босиком, и отцу трудно…
А пришла в гости бабка Надя Полякова – ещё не так чтобы обведшая старуха, со смертью мужа куковавшая одна в большом доме, – выслушала обе стороны, непритворно посочувствовала той и другой, да и решила спор:
– Линолюм стелить? Да вы чё?! Он же – к покойнику… – И отцу украдкой подмигнула.
Мать тут и села! И долго о линолеуме не заикалась.
В пятом или шестом классе клянчил на игровую приставку, которые только появились. Подержанная стоила сто рублей. Или куль картошки. Цена по всем статьям незначительная, даже для деревни. Вернее, вполне ощутимая – если деньгами, а картошкой – терпимо, потому что накапывали помногу, в иной год – свыше ста мешков, использовали в качестве расчётной единицы при покупке дров, комбикорма, бензина, меняли на шмотки у заезжих коробейников из числа китайцев или цыган. Однако родители (тут они проявили сплочённость) ни в какую не соглашались. Устыжали:
– Шавриным вообще есть нечего! А ты приставку вымогаешь…
Помню, как обижало это, ведь я учился хорошо, и у многих моих друзей, даже у тех, кто балбесничал на уроках, такие приставки были. Но напрасно я твердил об этом, мать с отцом всё равно почему-то обязательно вспоминали голодных Шавриных или тех моих друзей, которым приставок ещё не купили. Не то было, если я получал плохую оценку! Тогда забывался прокуренный двоечник Витя Шаврин, а в пример ставились те мои сверстники, которые учились прилежно, без двоек, сами гладили свои рубашки и побеждали в различных олимпиадах. И это тоже задевало. Я думал: учусь хорошо – приставку не дарят, указывают на доходягу Шаврина, который все перемены пасся у школьной столовой. А неуд схлопочу – тем более о приставке забудь…
С тех-то отроческих пор и засело в голове, и чем я становился взрослее, тем свербело всё настойчивей: что кроется за нашим всегдашним равнением на тех, кому живётся хуже? Равнением во всём, главным образом – в мерах материального благополучия. Уж не ограниченность ли, то бишь неумение жить, лучше, чем большинство, и как закономерность не боязнь ли движения вверх при милой русскому сердцу любви к общему знаменателю? И не прав ли был желчный писатель Юрий Нагибин, говоря, что русскому человеку счастье ни к чему: он попросту не знает, что с ним делать?
– Всю жизнь бедно прожили! – вздохнёт, случается, наш человек.
А другой немедля возразит:
– Почему бедно? У Ивана совсем пусто в кармане, дак ничего…
Может быть, только годам к двадцати я стал подозревать, что дело не в уравниловке, не в призыве «живи, как Иван», и что в истоках подобного отношения к жизни лежат такие хотя и прописные, но изрядно подзабытые христианские понятия, как сострадание и смирение.
И так во всём, что касается достатка!
В вопросах не материального, а духовного совершенства всё у нас шиворот-навыворот, как вообще амплитудные колебания между полюсами характерны для русского человека. Русский человек не скажет: «Будь двоечником, ведь и Шаврин двоечник!» Нет, кивнёт на Иванова, потому что тот – отличник…
Ну да пока поймёшь, покуда постигнешь эту науку на своей шкуре – пуд соли съешь да голодным спать ляжешь! И дураком помрёшь.
В девяностые объявился побирушка. Давненько их не было – с военного лихолетья. В деревне уже и отвыкли от них. А я так на своём веку и не видел, только читал в книжках. И вот настали новые времена…
Фамилия у него была подходящая – Тараканов, как у какого-нибудь героя Достоевского. Естественно, ребятня тут же окрестила новичка Тараканом, тем более что образ жизни отчасти соответствовал. Правда, собственно, беспризорным Тараканов не был, переехал в старую деревню из города с матерью и отчимом. Обжились в избе покойной бабки Елены, с окнами на речку.
Было это летом. А осенью Тараканова записали в школу, не то в первый, не то во второй класс. Только учёба не давалась. Спал на занятиях, а чаще делал от ворот поворот и мотылялся по улицам. Подумали, что труднообучаемый. Раз-другой вызвали мать – не пришла. Тогда нагрянули сами – комиссией. Тут-то и обнаружилось, что семья у Тараканова – пьющая, в холодильнике мышь повесилась, а голодному какая наука? Ясно, какая. А в деревне, если нажать на слезу, кто-нибудь да подаст.
Так вот и стал кусочничать, вместе того чтобы сидеть за партой. Придёт, поканючит – вынесут хлеба, молока в бутылке и чего-нибудь к чаю. Сладости съест, остальное – с собой. Может быть, мать надоумила – ходить и просить, таскать домой. Очевидно, потому и покинули город, что люди в деревне проще, мягче. Притом что время сделало всё для того, чтобы в равной степени облачить в железо и деревенских, и городских.
Вскоре все знали, что Тараканов – побирушка. Жалели его, а мать с отчимом – костерили. Говорили, что с него-то, неродного, как с гуся вода, а ей, суке, задрать подол и насовать крапивы. Или пробку от корчаги забить. Шпана, бывало, задирала Тараканова. Но и то: догонят, цыкнут, посмотрят, что смышковал, да и отпустят с миром.
К зиме Тараканов обошёл все дворы, иные не по одному разу, и хотя в школе ему предоставили бесплатное питание, занятия своего не оставлял. Он, строго говоря, не попрошайничал. Просто приходил к калитке и стоял, пока не увидят. А когда запускали, принимал такой сиротский вид, что нельзя было не дать.
Однажды Тараканов пришёл к избе, в которой жили мои дед и бабка.
Бабушка в этот момент стирала в бане, а дед затыкал в подполье отдушину, потому что пробрасывал снег и картошку могло прихватить заморозками. Здесь надо сказать, что бабушка, по обыкновению, устраивала к рождественским праздникам постряпушки – привечала колядующих. В грустные времена, о которых речь, из деревенских ребятишек если какие и колядовали, так в основном те, в чьём доме, как у Таракановых, шаром покати. Нечего говорить, что к бабушке каждый божий вечер наведывались одни и те же ряженые, приваженные её стряпнёй: булочками, шаньгами, пирогами из налимов. Мы таких сразу опознавали, несмотря на мазанные сажей рожи и весь их бесовский вид. Но никогда не шпыняли, хотя, говоря честно, держались высокомерно. Кричали, когда в сумерках слышалась возня у ворот:
– Опять
Но до Святок было ещё далеко, а Тараканов тут как тут. Потянул за верёвочку, поднимая засов, а когда на лай собаки вышел дед (думая, что принесли пенсию), потупил глаза:
– Дайте молока и хлеба.
Лицо у деда стало недоумённым. Растерянным. Затем – омрачённым. В конце – злым…
Он выгнал побирушку. С руганью. С рёвом. С летящей слюной. Обозвав: «Горсть волос!» Пристукнув оземь кирзовыми сапогами – чтоб дул шибче и не оглядывался.
Тараканов и припустился со всех ног, а потом сидел на угоре и ловил ртом падающие снежинки…
Мы не могли простить деда. Стыдились его. Почти ненавидели. Переживали, что в деревне обо всём прознают и станут судачить о том, как он пожалел для ребёнка кружку молока. И нам тогда не будет жизни, любой наплюёт в глаза. Дед и сам это понимал, и когда бабушка пеняла ему за ту выходку, молчком вставал и уходил.
Наверное, из наших все уже забыли и о побирушке Тараканове, и о том, как поступил с ним дед, тем более что спустя несколько зим старика не стало, а пару лет назад прибралась и бабушка. Но я всё помнил тот день, деда, бешено топающего ногами, его внезапную злобу и ненависть, и Тараканова, в ужасе драпающего по улице…
Лишь впоследствии, пусть с оговорками, принял я правоту старика и понял, что его всё-таки возмутило.
Конечно, ни на молоко, ни на хлеб он бы не поскупился. Но ведь и в самом деле дико, что пожаловал средь бела дня человек – и христарадничает. Не война, не мор. Не помощь предложил в обмен на хлеб-соль, а… Выньте и дайте! Стоит с протянутой рукой. И даже то, что перед ним всего-навсего мальчик, должно быть, не тронуло старика, который и сам с таких-то лет привык не дарма брать, но своим трудом кормиться от земли. Потому что повадить на лёгкий хлеб сызмала, да ещё в деревне, где голодает разве что ленивый, – грех, может быть, почище того, что совершил дед, отказав страждущему…
Вскоре мать Тараканова лишили родительских прав и деревенского побирушку определили в детдом.
На пустыре в центре посёлка, там, где решили выстроить часовню и уже заручились благословлением митрополита Иркутского и Ангарского, установили по заведённому обычаю православный крест и отслужили молебен.
Крест этот с двускатным голубцом-навершием видно из моего окна, равно как и дом поодаль, в котором живёт мой одноклассник (тот, что работает в котельной бульдозеристом). На лавочке перед Генкиным домом в тёплую пору года едва ли не каждое утро кучкуются мужики и молодёжь – парни моих лет, вошедшие в зрелую силу, уже семейные, детные. Зимой – заседают в гараже, отстроенном на этом же пустыре. Гоношатся, изыскивая по карманам, либо подступаются к тебе с предложением какой-нибудь нетрудной одномоментной помощи, а то занимая под будущий калым. Наконец, разживаются, и о том, что душеспасительная сумма найдена, можно судить по гонцу, стартующему в направлении магазина, а через некоторое время так же споро и скоро возвращающегося. И уж тогда возле Генкиного дома становится шумно и копотно. Прохожие, озирая горластую компанию, обычно посмеиваются: «Опять
Этим летом, проходя мимо креста, обратил внимание, что земля подле усеяна бутылочными осколками. И, конечно, взял грех на душу, заподозрив мальчишек. Но спустя день-другой, наблюдая за обычной толкотнёй у Генкиного дома, уразумел, в чём дело. Это Генка, когда очередная поллитровка бывает выпита, проворно вскакивает с лавочки и, размахнувшись, как гранатой, что есть мочи запузыривает через пустырь, причём не абы как, а норовя попасть в бетонную плиту, лежащую в нескольких шагах от креста. Бутылки, ударяясь о плиту, взрываются стеклянными брызгами, к вящей Генкиной радости, которую он бурно демонстрирует то срамным жестом, то матерным словом. И есть в этой иезуитской меткости, а прежде в самом стремлении расхлестнуть бутылку именно таким образом, что-то несусветное, дикое, мерзкое, возвращающее во времена, когда ломали руки священникам и сшибали купола с православных храмов. Может, поэтому-то мужики, да и парни повзрослее, говорят: «Ты чё творишь-то?! На хрен нужно…» – и никто не следует Генкиному примеру.
Но ведь и вправду: и несусветно, и дико, и мерзко. И оторопь берёт, и не знаешь, что сказать, и оправдания не находишь – ни Генке, пуляющему бутылками туда, где ещё недавно велась служба, читались молитвы и женщины стояли с покрытыми головами, ни себе, бессильно-безучастному к происходящему. И гадаешь: не закончился ли этим русский человек? И лишь, как на уцелевшую зелёную полянку посреди выжженного леса, идёшь на смутную, ещё неявно, а лишь ощущением близкого просвета очертанную мысль-догадку о том, что хотя бросает Генка бутылки к православному кресту, однако вряд ли он, простой деревенский мужик, посягает тем самым на Веру, поэтому было бы опрометчиво винить его в безбожии. Тут другое. А вот что – поди разберись! И живёшь, как будто в тебе, почти завершённом в понимании чего-то крайне важного для твоего народа, выложили последний венец, отмерили чин по чину, а паз, скрепляющий ряд, вырубить забыли.
Наверное, так бы и пребывал в раздумьях ещё бог ведает сколько времени, если бы не памятный случай.
Он произошёл минувшей осенью. Я катил тележку с флягой, отправясь на речку за водой, а Генка на своём закопчённом бульдозере как раз выполз по взвозу напротив школы и, проезжая мимо, неожиданно боднул мою тележку. Толчок был настолько сильным, что тележонка встала торчком, фляга с грохотом опрокинулась, замяв надетое ведро, и сам я чертыхнулся и растелился поперёк дороги. Генка как ни в чём не бывало газанул и уехал, а я поднялся уже другим человеком, а возможно, и не человеком – всего лишь оскорблённой плотью, вздыбленным мясом, озлобленным мстительным умом. И пока черпал воду из Лены, пока вёз обратно свою флягу, мысль моя пульсировала, заливая глаза, и всё моё униженное естество искало возмездия. Поэтому, придя домой и не занося флягу в сени, я первым делом прошёл в сарай, сдёрнул с гвоздя виток собачьей цепи, намотал на кулак и двинул в котельную, во дворе которой стояли Генка и другие парни и, мнилось мне, потешались надо мной.
Однако на полпути встретилась мама. Она шла из магазина с двумя авоськами, увидела и окликнула, и если бы не эта заминка, я бы, пожалуй, ворвался в котельную и расписал обидчика до полусмерти. Но мама подошла, подала свои поклажи, обыденностью и простотой этого движения словно бы вызволив меня из чёрного адова круга моей неоспоримой правоты и возмущённой гордыни, и голос матери, назвавший моё имя, снова вернул во мне человека, победив мясо и утишив гордый ум…
С того дня мы здоровались с Генкой едва заметным кивком. Но если я не мог забыть ему его поступка и потому уклонялся от общения, то Генка сторонился меня по какой-то другой причине – может быть, из-за раскаяния, которое он, скорее всего, стеснялся афишировать.
А что оно, раскаяние, вошло в Генку, стало ясно вскоре.
Уже пришла зима, выпал снег, я стал вывозить его за дорогу во всё той же тележке и к концу декабря набуровил приличную кучу. Когда выгружать стало некуда, пришлось взять лопату и торить подъездной путь ещё дальше, отчего трасса моя удлинилась, рейсы туда и обратно сделались продолжительней, а расход сил, соответственно, увеличился.
В один из дней я отлучился в город, а по возвращении обнаружил на месте снежной свалки, которая была ещё утром, чистую, ровную площадку с хорошо видными проскрёбами до земли, какие оставляет бульдозер. Дома сообщили, что это сделал Генка, сам, своим хотением, а потом позвонил в дверь и сказал, чтобы я не рвал пуп: дескать, он, Генка, если будет нужно, снова приедет и уберёт.
И меня наконец-то осенило, так что я устыдился изначального намерения найти и жестоко наказать бывшего одноклассника! И уже я раскаялся в своих замышлениях и возблагодарил Бога – за то, что увёл от греха и дал счастливую возможность не в книжке прочитать, но узреть своими глазами, как погибает и воскресает человек, уже погребённый тобой в скороспелых выводах твоих. И вспомнилась история с крестом и бутылками, и я подумал, что не надо бы пороть горячку и чуть чего хвататься за нагайку. Нужно бы, наоборот, набраться терпения и подождать, чем он в следующую минуту проявится, этот русский человек, и до сего не понятый, несмотря на потуги.
Конечно, кто-то скажет, что при таком нашем промедлении велик риск высвобождения из народа тёмных сил и как результат падения его в кромешную бездну, в которой мы и без того сиживали не раз, – и тут подай бог но́ги, крещёный мир и не крещёный. Но ведь есть и надежда на чудесное исцеление, которого от нас никто не ждёт, да и сами мы всё меньше верим в него, – и примеры подобного национального пробуждения, только и возможного что ввиду неминуемой гибели, народ наш знавал и раньше. Вот бы и помолчать, не судить, не заполошничать, дабы безверием своим не покачнуть чашу весов в ту сторону, откуда уже не будет возврата.
К зиме в деревне – первая убоина. Короткие резкие выстрелы, лай собак, рёв паяльных ламп на морозе, запах крови и жжёной шерсти. Дымящиеся груды мускулистого красного мяса. И – тучи ворон над двором, где наколот на гвоздь жёлчный свиной пузырь или откинута на заплот тёплая бычья шкура. К вечеру она застынет, а к утру промёрзнет насквозь. «Тук! Тук! Тук!» – как по фанере. С раннего утра до позднего вечера. Это синицы. Для них и вывешивают, чтобы клевали всю зиму. Так и говорят:
– Пусть птички долбят!
Может быть, ничего сверх не сделают, не обрежут пластиковую бутылку, не подвесят на шнурке в палисаднике и не насыплют подсолнуховых семечек, не объявят «Синичкин праздник»… Но шкуру на забор – непременно!
Иногда (впрочем, теперь совсем редко) в этом откидывании – очевидный расчёт: до весны птахи измездрят шкуру так, что бери обезжиренную и делай, что хочешь. Но ведь в деревне, на земле издавна повелось, что во всяком жесте, в поведении, в поступках не было этакой игры в добродетель, и уж если называлось добром, то добром и являлось, и за добро почиталось, а раз для чего-то творилось, то, как правило, не ради этического удовлетворения, а лишь потому, что рука об руку шло с жизненной необходимостью. Иначе за игрой в добродетель деревенский человек распылил бы все свои силы, которых у него и без того в обрез, то есть ровно столько, сколько требуется для жизни – не больше, не меньше.
Вот почему произведение искусства тогда, по-моему, хорошо, когда добродетельно по сути, а сумма затраченных на его создание средств сообразна коэффициенту полезных действий этого произведения на практике.
Синички клевали сало в кормушке. Но прилетел воробей, всех разогнал, стал сам клевать.
Наблюдавшая в окно Варвара Петровна Корзенникова – подняв над головой два кулачка:
– У-у, большевицкая рожа! Ты опеть?!
…Отца бабки Вари, героя русско-японской войны, сгноили в Туруханске – за вредительство: он клал клади, а осень была сырая, и клади – стога из хлебных снопов – сопрели. Мать в тот же год посадили в лодку и сослали вниз по Лене – в Киренск: не приняла посевной план. Маленькая Варя и её трое братьев пошли побираться, чуть не умерли с голода. А потом и их как детей врагов народа сплавили по Лене – к матери…
Бабке Варе девяносто три, и в последнее время она забывается. Но час, когда увели отца, и день, когда мать, заревев, повалилась в лодку, и месяцы, когда бродили по дворам и цыганили подачку, она помнит до сих пор – и её берут слёзы.
Зимой бабка Варя кормит птиц, снизав на нитку кусочки сала.
Моет в ведре с дождевой водой огромные мужицкие руки – страшные, в надувшихся жилах, через которые, как сквозь медные трубы, протекла его трудная жизнь.
– При Сталине запретили палить свиней, а кожу обязали сдавать в пользу государства – на кожевенное производство… – говорит медленно, тягуче, как если бы не своим хотением произносил слова, а сами они срывались с языка по мере вызревания. – Вот снимали, развешивали на поветях. Сушили. Приезжал приёмщик, забирал. Сало не моги срезать подчистую – шкуры скоробятся. А мы же ещё шпаной были, ума-то не было. А была же война. Голодно! Так вот мы с Шишкиным доберёмся втихаря – и ножами соскребает это сало. Жир забыгалый. Жё-ёлтый. Едим прямо так. Один раз поймали, хотели судить. Мать заплакала, побежала за «воронком»…
После молчания, вытерев рушником глаза, лицо, шею и лишь тогда – тем более старательно, насухо, как инструмент по завершении работы, – руки:
– И всё-таки справедливости было больше.
На первой двусторонней встрече писателей столицы и провинции – одна прогрессивная московская интеллигентка, накинув ногу на ногу и держа лицо высоко, независимо:
– А разве в русской деревне ещё производят коровье молоко?! Там поголовно пьют китайское сухое…
Помню, как обожгло. Даже язык отнялся. Почему с их колокольни не видно?
…А деревенские – старик или старуха, – массируя пальцы рук, сожмут раз-другой («чтобы кровь протолкнулась!») и улыбнутся:
– Но да пусть она не трёкает своим поганым языком! Нам-то не надо говреть…
И тоже: откуда эта уверенность? Ведь речь может идти о какой-то другой деревне, каких тысячи на Руси!
Руки – главные носители национальной памяти. Всё остальное с годами меркнет, дряхнет и теряет свойство запоминать и передавать в неукоснительной целостности. Книги, слова, речи… А там, где утрачен этот живой дар, возможна подмена. Она-то и вкрадывается в книги, слова, речи. Во все эти колокольни, в сам звон их. Вот почему лобастый губошлёп может сколько угодно разглагольствовать о России и русском народе, поворачивая суть то в одну, то в другую сторону, лишь бы самому голую задницу прикрыть. А работяга: шофёр, крестьянин – вообще трудовой человек при всякой погоде скажет:
– Нам-то чё за жили-были рассказывать? Нашими руками сделано!
И ещё: только физический труд сберегает подлинно народное, соборное чувство Правды. Только руки – как стрелки компаса, который ни стряхнуть, ни обмануть. Всегда укажут, где ложь, где Правда. Это чувствование Правды наравне с органическим отторжением лжи кочует из поколения в поколение, как из рук в руки завещают: рабочий – зубило, водитель – баранку, крестьянин – соху. Так тысячу раз можно прочитать о коровьем молоке – и тысячу раз пустить новое знание по ветру, едва закроешь книжку. Но нипочём не забудешь, если руки твои хотя бы раз трогали тёплое коровье вымя или несли подойник, полный молока с пузыристой пышущей пенкой, а пуще того если самого тебя в детстве будили руки, от которых пахло молоком. Оттого-то сын крестьянина никогда не сболтнёт глупость сродни той, что взбрела на ум начитанной городской писательнице, и совсем не потому, что сам-то он живёт в деревне и знает, как там да чего. Ему руки, правда их, память поколений не позволят соврать. Сами руки не допустят криводушия и пустозвонства.
Спускался под сопку с бусым енисейским соболем в рюкзаке, первым в этом охотничьем сезоне, – возле колена, в карманчике для складного ножа, заверещал телефон (как раз вошёл в зону связи, до посёлка оставался час ходьбы). Кое-как выскреб: полиэтиленовая упаковка от спагетти, в которую я завернул мобильник, примёрзла к штанине. Экран запотел и взялся льдистой плёночкой. Подышал – прорвалось по центру влажным кружком, будто разлепляя веки. Разлепило: год, число, время, фотографию Вики вместо заставки. Пульсирующий незнакомый номер…
Звонит заведующий отделом прозы одного московского журнала:
– Повесть хорошая, будем печатать! Пришлите в электронном виде.
…Тоже – добыча, а лучше сказать – фарт, неожиданный уже потому, что пунктирная линия – индикатор сигнала сети – показывает на экране всего один кирпичик. Пройди я мимо этой точки в лесу, где незримый датчик считывает поступающие вызовы, – пожалуй, не принёс бы ничего, кроме дешёвого пришлого соболя. Да и тот, не выскочи на единственный капкан возле речки, прошил бы мою промысловую тропу насквозь, а затем ищи ветра в поле. Словом, и тут, и там – не только твоё упорство, но и удача, пусть малый, но положительный значок присутствия какой-то всегдашней посторонней силы в твоей жизни, вообще чьё-то высокое светлое благодарение за труд, тщание и тщетное ожидание результата.
Откуда в них эта адская сила: оттолкнуть, уйти, никогда не звонить?
Наверное, от разного отношения мужчин и женщин к тому моменту, когда расползлась первая серьёзная трещина и оба решают, что пришло время расстаться. Мужчины, мы шелушим образ любимой женщины, отсеивая всё ненужное и стараясь найти прекрасное, единственное, пресловутую иголку в стоге сена, родинку, горошинку, вообще какую-либо зацепку. А женщины, напротив, довершают наш образ – нагнетая, усугубляя, вороша и отыскивая мелкий житейский сор, чтобы возненавидеть и с лёгкостью отпустить, и забыть, и в детях наших воспитать нелюбовь и неуважение к нам.
Помню, нечаянно встретил её у него дома. Она ходила по квартире в мягких пуховых носках, бережно пронося округлившийся живот мимо углов, столов, стульев. Топталась – большая, неуклюжая…
– Сделай, чтоб он ушёл! – отозвав его в смежную комнату, зашипела быстрым требовательным шёпотом, придав словам ту желанную для мстительного женского сердца слышимость, которая предписывает тебе стать невольным участником переговоров, проникнуться мыслью о собственной ничтожности и убраться восвояси, не утруждая присутствующих поиском благовидного предлога для твоего ухода.
На одной из нынешних зимних охот видел изюбрей – быка и корову. С вечера вызвездило, наутро перевалило за тридцать. Солнце – алое, арбузное – всходило над сопкой. А изюбры с этой сопки спускались. Я, наоборот, поднимался – навстречу солнцу. Изюбры заметили меня, а я – их! Замерли, смотрим друг на друга. Звери волнуются, переступают с копыта на копыто, но не убегают. Вероятно, спутали меня с другим зверем (я был в суконной куртке). Матка спряталась за быка, положила морду на спину и глядит. Бык водит ветвистой башкой, нюхает воздух, встаёт на задние ноги, чтоб лучше рассмотреть. Я стою, не двигаюсь. От мороза деревья, кусты, стебли иван-чая – в крупном висячем инее. И морды у зверей – в инее. Белый пар изо рта. Белый сахарный снег. Стеклянные – осины и талины. Солнцем всё залито. Синь воздуха и неба. Пахнет резко и вкусно, как ошкуренным мандарином. Из-под шапки – шампунем, с которым помыл вчера голову. Дышишь – будто пьёшь из проруби с зыкающей льдинкой. Ярко горит красным мёрзлая ягодка шиповника. Слезится кристаллик изморози на ресницах, плавясь от твоего дыхания и медленно оползая по веку, потом по щеке…
И стало жалко поколебать этот мир. Выстрелить. Сотрясти воздух. Осыпать иней с кустов. Окропить кровью, да и просто – шарахнуться, сминая лыжами снег…
И захотелось исчезнуть. Раствориться. Взвиться облаком ледяной пыли – и распасться в пустоте, никого не обидев, ничего не сказав на прощание.
Не надломив за собой веток, потому как нет причин для возвращения, а вот оснований для ухода, молчания, смерти всегда предостаточно.
В ясный морозный день слущиваемые движением воздуха в кронах сосен сверкают золотистые чешуйки. Кажется, что деревья посыпаны стеклянными крупинками, и от каждой ветвятся лучики. Бывает это редко и всякий раз похоже на чудо, в которое спустя какое-то время сам не очень-то веришь. Пока снова не увидишь, как в ясный морозный день сверкают сосны, а человек на лыжах идёт по тайге, смотрит на эти стеклянные деревья и чему-то улыбается, смахивая шубенкой ледышки с ресниц.
В детстве моём приключилось: поймался в корчагу налим, бабушка замесила тесто, протопила русскую печь и посадила рыбник – старинный, какие её мать пекла, из непотрошёного налима. Пришло время – вынула, смазала утиным крылышком, макая в топлёное масло, дала настояться в рушнике и взялась резать. А налима-то и нет, один пустой мякиш! Кинулась к печи, пошуровала кочергой – налим тут и есть, запёкшийся. У бабки глаза навылупку! Со всех ног в проулок, где дед пилил дрова. Он-то и растолковал, что, видать, не убил, а лишь оглушил налима, тот и ожил в тесте, когда стало горячо, да и выпрыгнул из пирога…
Ни бабушки, ни деда уже не было – произошла другая занятная потеха.
Как-то осенью, после ледостава, иду на реку за водой. Навстречу – высокий пожилой бурят, учитель ОБЖ. В руках – два ведра. В одном – вода, из другого торчат топорище и щучий хвост. Рассказывает, что прорубил лёд возле берега, наклонился с ведром – а там щука! Кокнул обухом, почерпнул и понёс – хозяйке на уху…
– Надо было желание загадать, Олег Андреевич! – говорю.
– Да я загадывал, чтоб вёдра сами шли, а чё-то не идут ни хрена!
– Ну да! Сперва топором по голове, потом – желания…
Вместе посмеялись.
И вот он пошёл дальше, понёс щуку в ведре, смеша прохожих. А я чего-то расчувствовался, вспомнил бабушку с дедом, детство своё. И с внезапной лёгкостью понял, что наши русские сказки – не такой уж и вымысел, и случись неразбериха с печью, пирогом и налимом лет этак тысячу назад – из неё как пить дать произросла бы волшебная байка не хуже «Колобка». Да и сейчас: пойди вёдра учителя сами по дымной от мороза улице – я не удивился бы! Потому что было детство. Были бабушка с дедом. И налим выпрыгивал из пирога.
Сидели в ресторане на берегу замёрзшей И́и. Выпивали. Слушали в аудиозаписи сибирских соловьёв, певших то слева, то справа, – смотря по тому, где был расположен звуковой динамик. Разговаривали о жизни, о литературе. Седые. Православные. Бородатые, как лесные дядьки…
Подошёл Никитич, в недавнем прошлом директор совхоза, а нынче – управляющий на базе отдыха, год или два тому назад приведённый знакомыми писателями к вере. Рукастый, кряжистый. С маленькими соколиными глазами, глядящими цепко, но приветливо.
– Последнюю извилину выпрямили в семьдесят лет! Я теперь на свою старуху и не заглядываюсь… – смеётся, сходу вступая в разговор.
– А ты не по святым дням, Никитич! – подзадорили писатели.
– Нет, – неожиданно серьёзно сказал Никитич. – Я не могу, как вы: согрешил – покаялся, согрешил – покаялся… Если покрестился, то куда ж грешить?
И скорей по своим делам, перебирая связку ключей.
«Душе без веры, как сиротской котомке без хлеба…» Не вспомню, за кем записал. Когда. При каких обстоятельствах. Но сказано верно. И причина, может быть, не в Боге…
– Спасение в чём? – как-то спросил я у православного писателя.
– В молитве, – ответил писатель.
– Но мне не Бога надо! Мне надо человека! – вырвалось у меня.
Писатель ничего не сказал. Лишь пошевелил губами – помолился. Наверное, за меня. За мою пустую котомку.
Я мучаюсь, потому что не знаю, кто я: Моцарт или Сальери? Оказаться Сальери – страшно.
Я хочу создавать произведения искусства, но не уверен, что создаю.
Я мыслю себя художником, но являюсь ли им на деле?
Я думаю: всё, что написал, держится на плаву правдой жизни. Но ведь есть ещё художественная правда. Не часто ли мы, загораживаясь правдой жизни, попускаемся правдой художественной? Отдельно друг от друга, вне искусства, эти правды существовать могут. Но в произведении искусства они не должны замещать друг друга. Ибо: 1) единственно правда жизни – это не искусство и 2) единственно правда художественная – это искусство для искусства, а искусство должно быть для жизни.
Садясь за стол, я говорю себе:
1. Ты не спасёшь мир.
2. Ты – не гений. Таких, как ты, много. Терпи одиночество один на один с листом бумаги, потому что одиночество группы людей – вещь ужасная.
3. Ты обязан: а) искусству, раз уж взял на себя смелость называться художником, то есть служителем искусства, б) предмету изображаемого, ведь никто твоего не полюбит, как любишь ты; и, наконец, в) самому себе, потому что ты должен творить.
4. Тебе никто не обязан. Ничем. Корова даёт молоко, доярка его выдаивает, барин пьёт. Создатель даёт тебе дар – дальше по аналогии. Но должен ли быть благодарен тебе барин? Молоко-то даёт корова! Ты – посредник, а про них говорят: «Нанялся – продался».
5. Твой труд важен ничуть не меньше, чем труд остальных людей, кем бы они ни были. Уважай свой труд. Не сюсюкай и не ссылайся на него, как на праздное увлечение. Заставь других уважать. Не пускай на порог, если одолевают. Отключи телефон. Дай по роже.
6. Бойся удивления и восторга. За этим чаще всего кроется непонимание. Не зная, как это сделано, сколько сил и крови потрачено, люди твой талант отнесут к сверхъестественному, к чуду, которое происходит по мановению волшебной палочки, разом. Если можешь – объясни разницу, иначе не отобьёшься, станут ломиться за чудом. А чуда не будет.
7. Великая литература делится на две: а) которая возбуждает в тебе дух соперничества, подвигая к творчеству, и б) ту, что убивает даже малую искру. Отсюда: либо определись со списком, либо не читай, когда творишь.
8. Слушай врагов. Друзья, как правило, близоруки или преступно молчат о твоих изъянах, а чаще столь сосредоточены на них, что есть повод усомниться, друзья ли перед тобой. Враги могут уличить тебя в том, чего нет, но ты об этом всегда догадаешься и сам, однажды попытавшись воспользоваться на практике приписываемыми тебе недостатками. А вот увидеть явное, но до времени скрытое от тебя самого, – дело не друзей, а врагов. Заслужи их зависть и ненависть.
9. Не пиши ни для читателя, ни для журнала, ни для любимого человека. Если не создашь произведения искусства, не будешь нужен ни читателю, ни журналу, ни любимому человеку. Но будь готов и к тому, что, даже создав произведение искусства, ты окажешься никому не нужен. Будь вообще готов ко всему, а особенно к тому, что каждый раз не готов к ситуациям, к которым всю жизнь себя готовил.
10. Не говори, что сказанное тобой – истина. Ты не владеешь истиной. И ещё не знаком с тем, кто владеет. Не бери на себя много. Бери, сколько можешь. И неси. Даже если гнёт горб. И не знаешь, зачем и куда. Помни, что это – твоё. С этим – умрёшь. Этим – останешься, если сработал на совесть. Не бросай.
Ни снега, ни прозы ещё нет, но уже качает ветки рябины. Убывающий месяц стоит на западе и в одиннадцать часов утра, а на востоке в то же время – оплывшее белое солнце. Смотрят друг на друга, как собаки с противоположных концов деревни…
А вообще – что я пишу, о чём переживаю! Вот уже двенадцать натовских кораблей у берегов России. После нынешних событий в Абхазии и Северной Осетии всё-то нам грозят из-за океана, стучат пальчиком… Неужели ракеты победят разум?
Сегодня премьер Путин хорошо говорил в Сочи (на встрече с американскими представителями), что «нам не страшно» и что «это не российские корабли у берегов Америки». Резко высказался Виталий Чуркин (в Америке, у змеи в пасти) – о бомбардировках Ирака: «Нашли оружие массового поражения? Или ещё ищите?!»
Если начнётся Третья мировая, земной шар превратится в чёрную точку, которую человечество поставит в конце своего пути. Вернее, всё-таки не человечество, а кучка пучеглазых гегемонов.
…К вечеру подул хиуз, сгибая бурьян за окном. Заклацали стёкла в деревянных рамах. Но всё же оттеплило – до минус 36. Двое на пустыре у дома пилят дрова, а кто-то идёт с бидоном к реке, и стрекочет с дымком над трубой красный колёсный трактор, лобовое стекло алмазно сияет в гаснущих лучах заката. И жутко представить, что вот сейчас зашипит радиоприёмник, откашляется, отплюётся. А следом заговорит взбудораженный мужской голос…
По прогнозам, снова ожидаются морозы под 50. А что-то будет на Крещенье?
Окончил в войну четыре класса, «гонял почту» – возил конно в районное село, полста вёрст пути. В мороз – коня не видно! Потом батрачил в колхозе, в совхозе – на гужевых, затем на тракторных работах. Пахал, таскал сеялку. Летом ставил, а зимой тягал сено с речки Королёвой и трелевал горельник на дрова. Либо иная запарка. На пенсию ушёл ещё при Советах. В нулевые схоронил старуху. Дети – кто где: кто в городе, кто – своей семьёй в посёлке. Живёт один, в избе с четырьмя красными звёздочками со стороны улицы. Раз в месяц гулеванит, обмывает пенсию, называя её «стипендия». Стали барахлить ноги – взял в руки лыжную палку. Ходит с ней по деревне. А чаще сидит на лавочке за воротами, в тени черёмухи, свившей над забором душистый улей. Смотрит, кто куда идёт, кто сено везёт и какое судно плывёт по Лене…
Год-два как побросал пить-курить. И мало-мало одыбал. Хоть и посо́х, но стал ходче. Ночует у себя, топит печку, чтоб не заморозить картошку в подполье, а на день сматывается к дочке в посёлок – «смотреть тарелку».
Зимой набродишься по тайге, выйдешь к жи́лу – переходишь реку напротив его избы. Так он, если намылился в посёлок, обязательно подождёт, пока поднимешься задутой тропинкой на угор. Скажет глухим намолчавшимся голосом, в котором всегда теперь сипит какая-то ослабшая струнка:
– Но-о, А-ан-ндрю-юха-а с мешком соболей идё-ёт! Приве-е-ет!
И сам идёт по пятам. Да не идёт – семенит, изо всех сил стараясь не отстать. А когда всё же отстаёт, предупреждает, имея в виду, что ты ему потрафил и сбавил ход:
– Ты иди-иди, на меня не смотри. Я тут.
– А чё на тебя смотреть?! – пробасишь ледяным с мороза голосом.
– Вот бляцкий род! – засмеётся, поднеся шубенку к лицу, потому что глаза от смеха наслезились, и ресницы на ветру облудило инеем.
Отняв шубенку, добавит на полном серьёзе, оставшись с красными, всё равно что заплаканными глазами:
– Надо мне, парень, до стипендии как-то доскрипеть, за свет внести да за дрова уплатить! А то уйду в страну вечной охоты – будут меня материть…
Его подробные расспросы – не любопытство, а деятельное участие. Оглядит лыжи, рюкзак, ружьё. Но об этом не заикнётся. Его интересует, была ли нонешний год ягода, есть ли кабарга, цела ли в кедраче избушка Ивана Иннокентьевича и срубил ли ты па́сти на зайцев, а если да, то скольких уже задавил. При этом расскажет, как сам охотился, припомнит до копейки стоимость беличьей шкурки в каком-нибудь 1968 году и в красках опишет случай, когда промхозовское начальство жестоко нагрело в оценке пушнины, так что оказался ещё и должен. И во всём этом столько неистребимой силы, какой-то здоровой полноценной жизни, которую и старость не перешибёт!
Пока идёшь и слушаешь, исказнишься своим несоответствием, тем, что жизнь твоя не обладает целостностью, как жизнь старика, а ветвится на взаимоисключающие протоки, и ты, например, возился с рассказом, но так и не смастерил заячьи ловушки, хотя всю осень собирался, да и капканов зарядил не столько, сколько мог бы, сколько старик в твои годы поднимал. А ещё в очередной раз поймёшь, что есть в тебе непозволительное отступничество, вырождение, червоточина, но ни себе, ни тем более старику не объяснишь, почему всё-таки живёшь так: ни рыба, ни мясо. Притом что и у старика жизнь ветвилась – на колхоз, на охоту, на рыбалку, на семью, на выпивку, на огород, на плотничество и ещё много на что. Но он как-то всюду поспевал! Наверное, потому, что все эти ветви, ручейки, речки были перпендикулярны основному потоку и впадали в него, образуя великую водную систему, именуемую народной жизнью. Между тем как твоё писательство для деревни – это такая бесконечная параллель…
Но не только чужесть и инородность
Так, долгое время у меня и сомнений не было в том, что для старика я – охотник и рыбак, работаю корреспондентом в городской газете и сутки через трое сторожу в родной школе. Но однажды старик спе́шил меня на перешейке между старой деревней и посёлком, и когда я снял лыжи и пошёл рядом, спросил, хорошо ли я попромышлял в минувшую осень. Получив отрицательный ответ, старик вежливо покивал, а потом сказал, как бы давая понять, что он тоже не лыком шит и с ним можно напрямки:
– Лодка-то на том берегу лежала… А ты, значит, почти не охотился, просто жил в избушке. И чё ты там делал? Работал?..
Этим «работал» старик и выдал себя – и заодно выдал меня,
– Мне заняться-то нечем, – словно извиняясь, добавил старик. – Телевизор смотреть, дак надоел хуже горькой редьки. Утром проснёсся, ишо светать не начало, и лежишь, зенки пучишь. Весь день впереди! Вот печку натоплю, собаку накормлю да читаю – доча купила мне твою книжку… – закончил простодушно. И я проникся к нему не просто симпатией, а глубокой личной привязанностью, потому что старость обрекла его на одиночество, и мы, доселе такие разные, пересеклись в этом тупике.
…Идя в тот раз домой, я снова сравнивал свою жизнь с жизнью земляков – да вот хотя бы с жизнью старика! – и во всём, чего бы ни коснулся, жизнь моя проигрывала, не имея ни такой природной силы, ни этой полноводности, ни, самое главное, бесценного дара – не терять основного русла. И было, как всегда, совестно за своё – писательское, сторожевое – перед ним, стариком, и перед судьбой его поколения, перед их надсадным прошлым, красными звёздочками на избах и уважительным «работал», которым старик, трудяга до мозга костей, повеличал моё бумагомарательство. Так совестно, точно сам ты ничего не значишь и только земляки по доброте своей этого не замечают, или того хуже – пытаются оправдать, выдумав, например, что ты важная шишка в Москве и гонораров у тебя – на двух сберкнижках.
А ещё я вообразил, как старик, затопив печь и накормив собаку, взял со стола очки, сел у окна и раскрыл мою книжку. Разбирая затейливую вязь, – блудил, проступался, съезжал с мысли, как с лыжни, которую заметал ветер – своенравная воля автора. И, однако, зачем-то упрямо продвигался вперёд, лишь по временам загибая уголок страницы, чтобы подживить в печке. Что он при этом думал, я не знаю. Но почему-то представляется, что старик читал мою писанину – как ерша выпутывают из сети: долго, нудно, прокалывая пальцы и вытирая о штанину, злясь оттого, что – колючий, склизкий, маленький, а столько ячеек на себя собрал… И как рыбаки в этой ситуации, так старик, очевидно, иногда не выдерживал и матюгался:
– Но накрутил, накрутил!..
И как только я это живо нарисовал, стали тем более постылы собственные повести и рассказы, которые вряд ли сможет одолеть такой вот деревенский старик с четырьмя классами образования. И тогда прилетело и загнездилось в сердце понимание, что это всё – от лукавого, а жизнь моя, грустная параллель, таковой пребудет до креста, если я не найду общий язык со своим народом, пока сам народ с его простым внятным языком не станет магистральным фарватером, которой мне надлежит обрести. А до тех пор ещё сияет надо мной стеклянный купол, и длится моё цепное молчание, и нет конца одиночеству.
Как всегда, долго раскачивался с утра, но не затем, чтобы раскачаться и сесть, а лишь бы найти иное заделье – и не сесть…
– Мы с тобой не выгадывали! Куда пошлют, туда пошлют… – открывая форточку, услышал разговор двух подымахинских старух, да так услышал, словно нанесло ветром, хотя обеих давно не было на белом свете.
И всё стало просто и понятно! И перестал выгадывать, искать иное занятие. И сел за стол, раз уж такую участь ссудил мне Господь.
Перед обедом размёл снег, который сыплет и сыплет. После обработал кое-какие записи. Как раз закончилась тетрадь, сходил в магазин за новой, разменяв последнюю тысячу. Купил ещё простой карандаш, чтобы всё как у Решетова:
…Спустя час во дворе – как будто и не выходил с метлой! Вижу в окно, как – весь в снегу, с молодой сосной под мышкой и камусными лыжами за спиной – идёт через школьный стадион, возвращаясь с охотничьего путика, дядя Саня Пекарев. И по тому, как впало провис рюкзак, догадываюсь, что и дядя Саня проверяет пустые капканы: ни соболя, ни белки нынче. Всего и удачи, что вот эта сосенка накануне Нового года да пышный снег на меховой шапке, да карандашик простой, которым я всё это описал.
…Долгое время присутствие этого человека в литературе, в нашей жизни было для нас неким духовным оправданием или, как сказал сам Валентин Григорьевич об одном своём персонаже, – «подпоркой».
Это «подпирание» не только и не столько братьев по цеху, сколько российских читателей и – шире – всего русского народа тем более всем нам было нужно, что с начала нового века, нового тысячелетия почти один за другим ушли из жизни такие выдающиеся отечественные писатели и публицисты, как Виктор Астафьев, Евгений Носов, Александр Солженицын, Василий Белов.
С уходом этих великих стоятелей за русское дело центр тяжести вот этого национального подвижничества, которое мы определили как «подпирание» русского мира, в умах и сердцах современников переместился на одного человека – на Валентина Распутина (хотя сам он наверняка опротестовал бы это свидетельство).
Не исключительность фигуры Валентина Распутина я хочу подчеркнуть, а указать на его величайшую ответственность перед народом – ответственность, которая со смертью старших товарищей была возложена на «самого младшего, самого любимого, самого совестливого сына России» (так охарактеризовал Распутина Валентин Курбатов в первых откликах на смерть писателя).
Конечно, я предвижу возражения и поправки. Кто-то может назвать свой ряд «стоятелей» за русское дело и убедительно доказать, что со смертью перечисленных мною писателей ничего не закончилось…
Что на это ответить?
Да, разумеется: и сегодня в России много авторов – «хороших и разных», как правило, много пишущих, много издающих, много ездящих по стране и миру, много выступающих и так далее.
Но применительно к этим находящимся в литературном процессе писателям хотелось бы указать на одно по-своему единственное и одному только подлинному народному таланту присущее качество Валентина Распутина, а именно его всегдашнее, как бы даже развивающееся помимо его воли,
Тем не менее даже не работающий за своим столом, «не пишущий» писатель Распутин по праву занимал то место в нашем сознании, в нашей жизни, которое не смог ни оспорить, ни, тем более, заполнить никто другой из его современников.
Вероятно, тут следует говорить о той типично русской, заветной, многострадальной надежде, которую являл собой, своим именем, своим, наконец, служением Отечеству Валентин Распутин. О той надежде, которую он, невзирая на отчаяние и, казалось бы, беспросветность его произведений поздней поры, выражал каждым своим словом, а после выхода в свет в 2002 году самой неровной, но зато и самой болезненной повести «Дочь Ивана, мать Ивана», после того как писатель несколькими годами позже перенёс гибель дочери, эту русскую надежду Распутин питал и воплощал даже своим
Это молчание во многом стало знаковым, определяющим для России. В том плане, что замолчавший Распутин, как отошедшая в часы отлива байкальская волна, тем резче (резче даже, чем в своей публицистике) вымыл суть некоторых сокровенных для русского человека понятий. Таких, как совесть, правда, любовь к своей Родине.
Они, безусловно, выпукло и мощно присутствовали во всей его прозе, во всём его творчестве, во всех его публичных выступлениях. Но только вот это молчание писателя предельно обнажило, отбросив детали, суть явления по имени Валентин Распутин. И как-то сразу стало ясно, что вместе с переставшим писать Распутиным и этой самой совести, и правды, и любви (не показной, но нутряной, настоящей, правдошной, тоже, кстати говоря, молчащей) стало меньше – и в литературе, и в жизни. Как будто и России стало меньше, как будто произошёл очередной раздел-передел и от нас, от нашего сердца отняли некие заповедные территории.
…Мы уже не ждали его новых книг.
Мы видели, что ему трудно, что ему не нужно, что он это пережил, может быть, возвысился над этим и уже по-другому (нам неведомо – как) взглянул и на себя прежнего, и на своё литературное ремесло.
Мы следили за этим молчанием, слушали его, радовались, что есть хотя бы оно, это молчание нашего великого современника.
Мы только хотели, чтобы это молчание не оборвалось внезапно, чтобы оно ещё длилось и длилось.
Так нам хочется, чтобы близкий и дорогой нам человек – пусть больной, усталый, может быть, немного утомивший – жил как можно дольше, чтобы не возникло однажды наутро, после долгой мучительной ночи, это ужасающее чувство пустоты в соседней комнате.
Это чувство пустоты в перспективе тем более пугало, что «комнатой» для Распутина была вся Россия, и мы, жители России, русский народ, вслушивались в эту Россию, чтобы уяснить для себя, жив ли её словно бы давший обет молчания сын, и к нему, к её сыну, к его молчанию мы прислушивались, дабы узнать, всё ли ещё она, Россия, полна той последней
И это тоже истинная заслуга Валентина Распутина – продолжиться в сердцах, в умах, в памяти, в языке своего народа чем-то помимо книжек, тем, что назвать, вероятно, не может и Слово.
В этом смысле писатель Распутин самый что ни на есть народный. Хотя он во всех смыслах народный. Но я хотел бы продолжить разговор не этим.
Я хотел бы сказать ещё несколько слов об охранной роли Валентина Распутина, но охранной уже по отношению к его младшим братьям по ремеслу.
После публикации таких рассказов, как «В ту же землю» и «Нежданно-негаданно», после выхода в свет уже помянутой повести «Дочь Ивана, мать Ивана», для всех, и для меня в частности, предельно изострилась, закричала горлом вот какая мысль: это же не он, старик (или почти старик), должен был написать эти страшные произведения, это же кто-то из нас, молодых – пусть не я, я был тогда слишком юн! – а мои старшие собратья, должны были это написать, описать, должны были за этих людей заступиться, должны были выйти против этой мерзости, благо и молодостью, и здоровьем, и тем, что называется русской уже не удалью, но дурью (в смысле – силой) Бог не обидел…
Однако этого не произошло. И снова, как в прежние годы, Распутин заговорил обо всём этом и за нас, и от нашего имени, и от имени всего народа.
А мы только наблюдали за ним, за его почти единственным и уж точно одиноким борением, ехидно подмечая просчёты и слабости, которые (кто без греха?) допускал писатель – иногда в запале, иногда в силу обстоятельств возраста и иссекающего интереса, собственно, к художественной стороне творчества, а чаще оттого, что осваивание такого нелёгкого, злободневного материала, за который раз за разом брался Валентин Распутин, было сопряжено не только с духовным закаливанием самого писателя, но и с известным износом и здоровья, и дарования. Потому что чужое горе, воспринятое не как сугубо литературный материал и вообще не как материал, а как своя личная, кровная трагедия, гнетёт и убивает, во всяком случае – не добавляет жизни.
…В своей статье о Василии Шукшине Распутин писал о том, что «мы (то есть они, современники Шукшина. –
После Распутина, после его ухода, после того как откололась эта колоссальная глыба, неминуемо возникает вопрос: что сегодня представляет собой русская литература?
Чем она дышит?
Кем она дышит?..
Тут я должен извиниться перед собравшимися: образ моей жизни в Сибири, в Иркутской области, на берегах великой реки Лены, не даёт мне права делать заявления от имени некоего поколения в литературе, точнее, в современной прозе.
Я только могу сказать, что современная русская литература, с моей точки зрения, переживает качественный и количественный расцвет, которого давно не знала.
Наверное, многих удивит моё заявление.
Но это так. Мы наблюдаем такой период в истории отечественной литературы, когда появляется много совершенно разных, хорошо обученных, хорошо пишущих авторов. Часто их имена не запоминаются или, однажды засветившись, сами собой куда-то исчезают, оставляя после себя горькое (ибо, увы, уходящее) чувство прекрасного послевкусия.
Это разнообразие, с одной стороны, радует, с другой, подвергает сомнению саму необходимость этого разнообразия и этого умения писать хорошо. Ведь ни нового Достоевского, ни нового Чехова не появилось и, скорее всего, уже никогда не появится.
И тут, как это ни наивно прозвучит, нужно задуматься: а ради чего вообще пишут? Не утратило ли писательство своего основного направления, того самого, которому следовал Валентин Распутин и которое, наверное, вот так, с ходу, в двух-трёх словах не обозначить, но отыскать, разглядеть каким-то глубинным зрением можно?
…Моё знакомство с Шукшиным началось с горячей, искренней, уже сложившейся к моим тогдашним семнадцати годам и поэтому вполне обоснованной неприязни к этому писателю и его книгам.
Матушка моя по роду службы библиотекарь, сорок пять лет, как одну вахту, бессменно отслужила в нашей сельской библиотеке и вышла на пенсию с единственной записью в трудовой книжке. Вернее, с двумя – о приёме на работу в далёком 1974-м и о выходе на пенсию в июле 2019-го. Так вот, мать воспитала во мне любовь к книгам, так что к восьмому или девятому классу меня не нужно было понуждать – я ходил в нашу библиотеку сам, может быть, не так часто, как хотелось бы моей матери, но зато почти всегда уносил с собой лишь те книги, которые по праву составили гордость и славу русской литературы. И однажды снял с полки чёрный тяжёлый том с оттиснутой на лицевой стороне переплёта золотой церквушкой. Автора я уже знал, но по фильмам, да и то больше по тем, в которых он участвовал как артист…
Это был Василий Шукшин, очень сдержанное в исполнение и, по-моему, очень шукшинское издание начала 1990-х. Страна ещё слыла читающей, сборник шукшинской прозы был захватан, страницы истрепались на углах, набухли и отчего-то пахли дымом, как будто их листали перед открытой печной топкой.
Книга, судя по всему, прижилась в народе, да и мне простые сельские жители, все эти старики, старухи, председатели колхозов, кузнецы, шорники и прочие дяди Ермолаи, которых так любовно выписывал Шукшин, пришлись по душе.
А вот так называемых «чудиков» (не всех, пожалуй, но многих) я невзлюбил сразу и, думалось, бесповоротно, а с ними заодно невзлюбил и самого автора, и эта непримиримость к одному типу персонажей перевесила любовь к остальным героям этой книги и вообще ко всему тому родному и милому, что образует своеобычие и неповторимую чудесность шукшинской прозы.
В самом деле, казалось мне, за что их любить, этих деревенских недотёп, гораздых паясничать и ломать комедию? У них, видите ли, душа есть и она болит! Ну как будто ни у кого больше нет души, кроме как у них, как будто никто другой не ведает, что такое душевное неспокойство, как будто их затурканные повседневной суетой жёны (кстати говоря, поданные Шукшиным весьма несправедливо и однообразно) не хотели бы найти в этой жизни хоть маленькую отдушину…
Говоря коротко, я был на стороне женщин, по-сыновьи сочувствуя им и не понаслышке зная, каково всем этим несчастным матерям и бедным жёнам терпеть в доме такое вот чудо-юдо – какого-нибудь Спирьку Расторгуева или Броньку Пупкова. А Шукшин, кажется, ничуть не жалел женщин, во всяком случае, я не замечал тогда никакой авторской симпатии к ним. Негодование моё по временам было столь велико, что я натурально швырял книгу и позволял себе грубо спорить с писателем, часто ругая его и обращаясь панибратски, как будто он мне кум или сват.
Сейчас, по прошествии лет, я понимаю причины столь беспощадного и по-юношески яростного сопротивления.
Моё деревенское происхождение, моя жизнь в деревне, вообще весь мой крестьянский род, вышедший из деревни, но ни по каким городам не разбредшийся, а осевший тут же, в сельской местности, – всё это, вся эта правда деревенского быта, подлинная и незаёмная, впитанная с молоком матери и наследованная по всем законам родства, вздымали душу дыбом, едва я брался за очередную шукшинскую историю, в которой снова кто-то тужил уже с утра и шатался из конца в конец деревни, мечтая развеять неясную тревогу.
В кинематографе, на страницах книги это, может быть, выглядело уместно и проникновенно. Но только не для меня.
В деревне, вообще, что называется, «в жизни» я к той поре уже вдоволь насмотрелся на таких «чудиков», ведь они никуда не делись, так же маялись на белом свете, вот только приткнуться им было некуда: умер их певец, а кроме него, как выяснилось, не было у них родной души. И это непосредственное знание жизни и повадок таких вот «чудиков» вступало в своеобразный конфликт с тем книжным миром, который создал Шукшин.
Попросту говоря, меня отвращало несоответствие, с одной стороны, изображённых писателем героев и, с другой, того, что́ они подчас представляли в действительности.
А в жизни они не только тосковали и пили водку, а выпив, не только откалывали номера, так что со смеху покатывались простодушные читатели и зрители Шукшина. В жизни, изрядно приняв на грудь и вдоволь нарассуждавшись о своей больной душе, они возвращались домой, били жён, гоняли детей, палили из ружей, вешались, проваливались с тракторами под лёд, замерзали пьяными в первых весенних лужах…
Разве, думалось мне тогда, достойны они были моей любви?
Я их не любил за весь этот бытовой смрад – в жизни, а обнаружив всё те же лица на страницах шукшинской книги, стал не любить уже и в качестве литературных образов, хотя и всемирно прославленных.
Тут надо непременно добавить, что шукшинских «чудиков» в жизни крепко подправило, а точнее, поуродовало перестроечное безвременье, когда навалились беды, о которых ни Шукшин, ни его герои даже не подозревали. Уже никому не нужны были никакие коленчатые валы, разве что на пропой или для сдачи в пункт приёма вторичных металлов с последующей переправкой в Китай. Уже не крепкий мужик сдуру рушил деревенскую церковку, уже рушилась сама страна, погребая под своими руинами миллионы судеб. «Чудики» на моей памяти впали в такую чёрную безнадёгу, что все те пагубные пристрастия и грехи, которым были подвержены шукшинские персонажи, меркли в сравнении и уже не казались столь тяжкими…
Иными словами, знание моё о людях, условно именуемых «чудиками», было поздним, уже не шукшинским, без учёта исторических обстоятельств. И в этом тоже было своё несоответствие, которого я тогда не принимал во внимание, ошибочно сгребая и реальных, и книжных «чудиков» под одну гребёнку.
…Потребовалось время, чтобы я понял и пожалел всех этих незадачливых мужичков, вечных заботников о своих душах, в которых странно и между тем согласно все века уживались и до сих пор уживаются такие, на первый взгляд, несовместные крайности, что каждая из этих крайностей сама по себе вполне могла бы стать основополагающим признаком какого-нибудь своего собственного народа. И вряд ли бы между этими народами когда-либо наступал мир…
Но так уж угораздило русского человека, что именно он стал центром совмещения этих взаимно противоборствующих начал, иные из которых Шукшин раскрыл с удивительной силой и правдой и с той степенью вдохновенного мастерства, что всё это вкупе определило если не главенство этого художника в современной ему культуре, то уж единственность и незабвенность этой личности по крайней мере. Между тем наиболее неприглядные черты нашего национального характера Шукшин милосердно утаил, но не затем, чтобы обелить, а дабы утвердить главное, то, без чего мы, надо полагать, не рассуждали бы о том или ином шукшинском типаже как о явлении исконно русском.
И вот когда пришло это понимание, когда всё это наконец притерпелось в моей душе, проза Шукшина вернулась ко мне, и герои шукшинских новелл, сложные и разные, стали близки и дороги, как люди по ту сторону семейного стола.
И уж я не делил для себя шукшинских персонажей на «чудиков» и прочих, ибо всё это стал для меня один народ, один род, один, говоря старинным языком, корень.
Шукшин, можно сказать, научил любить и ценить народ, научил чувствовать, научил смотреть на него глазами любви и сострадания, и восхищения.
От этого не стало проще, от этого, может быть, отношение моё к русскому человеку стало ещё сложнее, а всякое проявление этой сложности отныне воспринималось ещё болезненней и сердечней. Но в то же время оно, это отношение, стало полноценнее, весомее, как если бы до сего момента оно лишь витало в воздухе, а вот теперь его словно бы вылепили руками. А самое главное, возникло ощущение кровного и духовного срастания со своим народом, с его судьбой, с его прошлым и настоящим и вообще со всем тем, что определено нам, русским, на этой земле.
«Сидели у Решетова, пили. Я, Лёша, Витя Болотов. Вдруг Решетов сел на пол, схватился за голову и начал причитать: „Жид я, Вечный жид!“ Мы с Витей стали его утешать: побольше бы жидов, которые пишут такие русские стихи…»
– А что мы могли сказать? – откровенничал пермский гость, с которым судьба свела меня лет десять назад в Иркутске. – Мать Решетова, чистокровная еврейка, ещё была жива, ходила по квартире с таким вот шнобелем…
В этой примитивной антисемитской байке правдой было только то, что поэтов, пишущих такие русские стихи, как у Алексея Решетова, действительно ещё поискать в государстве Российском.
Меня всегда умиляла способность наших патриотов разглядеть в русском человеке осьмушку чужой крови и на этом основании отказать ему в русскости. В то время как доминанта самой русской крови, судя по всему, отнюдь не является для них основополагающим признаком. Чудны дела твои, Господи!
…А между тем слухи об инородстве Решетова возникли не на пустом месте. Предками его по материнскому крылу были Георгий Нижарадзе, предводитель дворянства в Кутаиси, и Нина Церетели, грузинская княгиня, владелица марганцевых рудников. При том, что по мужской линии Решетовы – Московской губернии, Богородского уезда, Шиловской волости, деревни Стуловой крестьяне православного вероисповедания. Вообще, нашего героя круто замесили. Кроме русских и грузинских текли-бурлили в его венах и польские крови. По свидетельству Тамары Павловны Катаевой, вдовы поэта, «из-за этой смеси кровей, отразившихся на внешности Алексея, его как-то побили, приняв за еврея». Случилось это в 1980-е, Решетовы жили тогда в Перми. И кто знает, не был ли мой давний собеседник среди вольных или невольных затравщиков, сиречь сплетников, распространявших о своём товарище подобные небылицы.
Разговоры о национальной принадлежности поэта рождают вот ещё какие мысли, на этот раз отвлечённые. Мать Решетова, Нина Вадимовна Павчинская, родилась на острове с символичным названием Русский. Так, во всяком случае, она свидетельствовала незадолго до смерти в интервью Ирине Христолюбовой. Причём «Русский», будучи сдвинутым в начало словосочетания, прозвучало из её уст как прилагательное, а не имя собственное. Вот бы и позубоскалить разным острякам! Но, думаю, Алексей Леонидович ответил бы так же, как и его матушка. Потому что русскому поэту хорошо родиться на острове, носящем имя Русский. Потому что это «очень его», Решетова, Родина – Русский остров.
Впрочем, самого Алексея мать родила в Хабаровске 3 апреля 1937-го. В октябре на семью свалилась страшная беда: главу семейства, талантливого журналиста «Тихоокеанской звезды», ещё недавно отметившегося очерком о Блюхере, окрестили со страниц «Правды» «дальневосточным Радеком»[6] и этим, собственно, подвели черту под его жизнью. После ареста о нём не было никаких вестей, а неизвестность, как водится, питала надежду. И лишь получив копию судебного приговора, Нина Вадимовна узнает, что муж её, Решетов Леонид Сергеевич 1910 года рождения, решением выездной коллегии Верховного суда СССР от 13 апреля 1938-го был приговорён к высшей мере за участие в антисоветской правотроцкистской организации и в тот же день расстрелян.
Но эта поздняя правда настигнет семью лишь в 1990-м, полвека спустя.
А тогда, в конце тридцатых, на долю маленького Алёши и его старшего брата Бетала выпадет ещё не одно испытание. И главным из них станет разлука с матерью: её осудят как члена семьи изменника Родины и в числе многих других женщин законопатят аж в Казахстан. С мальчиками останется бабушка Ольга Александровна Павчинская. С ней-то они и хлебнут военной мурцовочки. Воспоминаниям об этом времени будет посвящена грустная решетовская повесть «Зёрнышки спелых яблок». Она же, бабушка, в победном 1945-м привезёт внуков на Урал, в посёлок Боровск Пермского края. Там, отбыв арестантскую повинность сначала в карагандинских степях, потом в лагерях Соликамскстроя, ожидала их Нина Вадимовна, ограниченная в праве выезда. Для Алёши, который маму совсем не помнил, встреча с ней станет ещё и знакомством. Первое, что поразит мальчика, будет красота мамы, ведь она была ещё такой молодой…
В годы оттепели новоиспечённый уральский поэт, уже издавший первую книжечку с весенним названием «Нежность», украдкой подмигнёт Мандельштаму – ещё одному смертнику сталинских лагерей, погибшему за великий пасквиль «Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей…». Вот это братание:
Когда родились эти строки, уже можно было не умирать за них в застенках. Но ещё нельзя было говорить об этом, не прячась за лукавым прищуром Эзопа или Галича. Потому что «буквоеды» поступились методами, но не целью. И речь вовсе не о том, что бдительные редакторы, заботясь о духоподъёмности подведомственных им изданий, требовали от Решетова переплавки всяких «унылостей» и прочих «грустных песен» в мажорные марши эпохи. Этак-то они и решетовскому сроднику по совести и письму, вдохновенному печальнику Николаю Рубцову подрезали крылья, пытаясь прокатить сквозь его Божью дудочку свою свинцовую горошину.
Но дело, повторюсь, в другом.
На долгие годы (да, пожалуй, навсегда) эта детская травма – гибель отца, мытарства матери, собственное полусиротское детство на краю России – западут в душу поэта вечно клацающей клавишей, сообщив его творческой манере стеснительную немногословность в выражении чувств, а пейзажу – соответственный колорит, сработанный по большей части в полутонах и, как правило, неброскими красками.
О пейзажах Решетова разговор особый. А что касается волчьей «песни», которую поэт старался не афишировать «в этом яростном мире большом», то она сама собой, выдавливаясь под гнётом памяти, нет-нет да раздавалась там, где, наверное, и сам автор не чаял её услышать:
Или:
«Я ненадёжный и старый вожак», – признавался поэт и в более поздних стихах, а на пороге смерти вздыхал: «По зорям слышу волчий вой…» Вообще, такой, как у Решетова, зацикленности на волчьей теме трудно вообразить. Его книги, как сибирская тайга, буквально населены волками, которые то «жадно воют в поле чистом», то пьют «вино из волчьих ягод», а то шастают в голодную военную пору, «боясь лишь бабьих красных век». И это не считая иных волков: енисейского, что «не воет, а блеет», и тех, что «как бесы, поют…», да и «волчья стая серых дней» то и дело грозит разорвать поэта. И, конечно, никуда не деться от волка-людоеда, съедающего Красную Шапочку. А ещё тут как тут «влюблённые волки», что «устроили бой», а один даже рискнул на «Монолог подсадного волка». Правда, сей вольнолюбивый порыв пришёлся на последнее советское десятилетие, когда цензуре было не до стихов. А они не такие уж безвинные:
В девяностые эта устойчивая оппозиция не избывалась, но становилась определённей и гражданственней:
На рубеже тысячелетий встречается и прямая аллюзия к Мандельштаму:
Ни Пастернак, ни Есенин, ни Цветаева, ни тем более Солоухин и Высоцкий в этой классической теме Решетову не конкуренты. Потому что Решетов не сочинял, а свидетельствовал, и его кочующий из стихотворения в стихотворение эпитет «красный» («красные бабьи веки», «красная, как гибель на миру, осинка», «красные флаги») – не поэтический реквизит, но дань времени и памяти, правда образа, который вот уж воистину вылеплен самой жизнью, её ежовыми рукавицами. Думается, когда уже на закате века – и своего, и календарного – Алексей Леонидович назовёт двадцатое столетие високосным для русской поэзии, он будет иметь в виду не только и не столько угасание читательского интереса к стихам. Помянет он в этих словах и трагические судьбы Мандельштама, Клюева, Павла Васильева с его «волчьими изумрудами в нелюдимом северном краю». И это не считая других поэтов, которых бросали в лагеря, как солому в огонь, нагревая на этом руки. Все они, великие и рядовые, прямые и горбатые, в детские годы Решетова подверглись принудительному исправлению, в том числе – кайлом и могилой.
подводя первые итоги жизни, впоследствии напишет поэт в небольшой поэме с гулким, под стать эпохе, названием «Колокольный глагол». На дворе будет бушевать перестройка, время осмысления всего случившегося со страной, когда станет возможным делать это вслух. У многих развяжутся языки. Скажет своё слово и Решетов. Это не значит, конечно, что все предшествовавшие годы он сопел в тряпочку. Просто памятливость на иные события ещё недавно была чревата. Может быть, отчасти поэтому он до поры до времени пытался если не замолчать, то заретушировать правду о расстрелянном отце, ограничиваясь проговоркой («Отец мой стал полярною землёй…») или сочиняя ему фронтовую биографию: «И несёт почтальон на потёртом ремне Безотцовщину чёрную брату и мне…»
Теперь-то мы знаем, что в этом не было компромисса с совестью. В подцензурные годы писались Решетовым и другие стихи. В первую очередь вспоминается хрестоматийное «Когда отца в тридцать седьмом…». Другое дело, что писаться-то писались, однако пришли к читателю не сразу. Тогда, когда сам читатель ждал других откровений, в которых уже не было места экивокам:
«По-прежнему плачет душа…» Боль, связанная с потерей родителя, которого сын видел разве что глазами младенца, как видели своих отцов тысячи других сыновей, не отпускала. Плач был горек и безутешен. Однажды он прорвался впечатляющей перекличкой с Юрием Кузнецовым, чей отец – подполковник Поликарп Ефимович Кузнецов – погиб в 1944-м на Сапун-горе, освобождая Севастополь.
Вероятно, это вообще плач мальчиков, что родились на стыке тридцатых-сороковых – в годы посадок, в чернолетье войны. «Отец, отец!» – зовут они. Герой Юрия Кузнецова исторгает крик: «Ты не принёс нам счастья!» У Решетова отец, предвидя такого рода претензии, отвечает сыну по-мужски скупо и сурово:
…Пожалуй, единственным бесспорным достижением горбачёвских перемен стала свобода, открывшая дорогу к Правде. Сонмы «правдолюбцев» ринулись в этом направлении, действуя не всегда во имя истины, но отмщая все свои явные или мнимые обиды, причинённые им красным режимом. Но вот в чём парадокс Решетова, его корневое отличие от малых сих: он не злопамятен. Отверзлась бездна, замаячила перспектива – Решетов, подобно множеству коллег по цеху, вполне мог бы спекулировать фактами своей биографии. И, несомненно, сделал бы себе репутацию, стал бы членом какого-нибудь международного сообщества и гастролировал бы по миру в качестве «жертвы», плачась в жилетку Сороса и прочих инвалютных воротил. Однако Алексей Леонидович ни на что такое не подписывался и, слава богу, не пополнил ряды энергичных борцов с «совком», ещё вчера певших ему осанну, а нынче сменивших патетический тон на высер. А ему ли было не точить зуб – сыну врагов народа, чудом выжившему в замордованной стране, большому русскому поэту, напечатавшему в столице две скромные книжечки и прозябавшему в унизительной бедности до самой смерти? Но оказалось, что он всех и всё простил с подлинно евангельским воспарением духа:
При этом не надо думать, что Решетов не был склонен к вынесению суровых вердиктов. «Мы к бедам привыкли. Нам счастье не впрок…» – это тоже он, автор многих молитвенно кротких строк. К такому безрадостному заключению пришёл тогда не один Алексей Леонидович. Съязвил схожим образом и Нагибин. Разница была лишь в том, что в словах поэта чувствовалась тоска, а Юрий Маркович был традиционно желчен и жесток: «Русский человек врёт, если говорит о своём стремлении к счастью. Мы не умеем быть счастливыми, мы не знаем, что с этим делать». Да и мало ли объявится тех, кто не преминёт ткнуть в лицо Родины остриями своих интеллигентских зонтиков? В октябре 1993-го любители изящной словесности будут приветствовать танковые залпы по зданию Верховного Совета. И это взаимосвязанные вещи…
Не то Решетов. Его претензии, и претензии серьёзные, кровные, – к властям, не к Отчизне. Поэт не путал этих понятий. Поэтому историческая правда, вызволяемая им из пекловых глубин, никогда у него не потрафляла злобе дня, не плясала под чужую дудочку, не старалась понравиться, а всегда оставалась собой, в какие бы грубые рубища не рядилась. И уж, конечно, она бы не позвала к расправе, сколь бы мерзкой ни была действительность:
Предельная лаконичность. Но и скорбь, ведь это не игра слов, не самодовольный бубнёж господина Быкова, а констатация фактов, противу которых не попрёшь. Не оттого ли Решетову веришь больше, чем иному ботану с кафедры отечественной истории? Потому что с принципом историзма всё нам давно понятно, а вот человек такой совестливости и такого требовательного отношения к слову, каким был Решетов, ни при какой погоде не мог покривить душой. Трагедия тридцать седьмого, как под действием гидравлического пресса, сжата в двенадцать гнетущих строк, которые не вырвать, не вымарать из русской поэзии. Кстати, эти поздние стихи из черновых тетрадей свидетельствуют ещё и о том, что дар поэта со временем не умалялся, но кристаллизовался, выстуживаясь до какой-то последней исповедальности. Той, которая уже не перед нами исповедальность, но перед вечностью и Богом.
…Он умер в сентябре 2002-го, едва приступив к работе над собранием сочинений. Синий трёхтомник вышел в Екатеринбурге два года спустя. Полистайте его – и вас безмерно удивит великая доброта того, кто, невзирая ни на что, никогда не роптал «на суровую судьбу», «не искал, где живётся получше» и вообще ничем не попрекнул свой Русский остров. Наоборот, воспел его любящим сердцем сына да ещё о нём же, принёсшем столько горя, сказал как о венце милости:
О, это великие слова, ибо исполнены прекрасного мужества. И это такой нам, не умеющим прощать даже в малости, нравственный урок…
Русский самобытный поэт Евдоким Евдокимович Русаков родился 26 июля 1926 года в окрестностях деревни Сопки Новгородской области. «В поле под суслоном», – уточнял впоследствии. Девяти лет от роду стал пастушить, приняв под свой надзор многочисленное колхозное стадо. С горем пополам закончил четыре класса, а в начале войны был направлен на строительство оборонительных рубежей Волховского фронта. Но провоевал без году неделю – тяжело контузило при налёте фашистской авиации. Потом был госпиталь, долгая отлёжка на больничной койке. Домой прикандыбал в 1943-м – на костылях. Старший Русаков был на фронте, кому-то надо было браться за гуж на правах главы семейства, тем более что оно было по-крестьянски большим, не один рот. И хромый Евдоким, не умея по состоянию здоровья справлять иную работу, стал сапожничать. Мало-мало поправившись, снова подался в пастухи, а вообще довелось потрудиться и шофёром, и механизатором, и сторожем. В те-то надсадные годы и возникла, по-видимому, непреодолимая тяга к русскому Слову. Это она в разное время уводила на отхожий стихотворческий промысел таких прирождённых людей земли, как Алексей Кольцов, Иван Никитин, Николай Клюев, Сергей Есенин…
Не стал исключением и Евдоким Русаков, мало что отделяли его от именитых предшественников десятилетия, иные из которых – особенно недавние – до основания перетряхнули традиционный уклад русской жизни, а само крестьянство свели на нет, обратив бывших землепашцев и сеятелей в обезличенное понятие «колхозник».
– Со мной всегда были карандаш и бумага, и записывал я свои стихи и сказочки, частушки – не для печати, для души, – делился Русаков.
Наставником способного самоучки стал местный учитель и поэт Юрий Шишелов, а впервые стихи Русакова земляки узрели на страницах районной газеты «Мошенской колхозник» в 1953 году.
Некоторое время спустя Русаков – уже семейный, детный – скочевал в деревню Коровкино соседнего Боровичского района. Однажды летом на дальних выгонах всю семью Русаковых заразил энцефалитный клещ. Придя в себя, Евдоким Евдокимович узнал, что жена скончалась и похоронена, старший сын обезножил и стал инвалидом, а младших развезли по интернатам…
Не сразу, со временем удалось Русакову собрать детей под одной крышей. Этому предшествовало событие, во многом утолившее печали рано овдовевшего поэта, – Господь послал ему хорошую, работящую женщину, в одиночестве мыкавшую свою девью долю. «Брели, брели два горемыки, вот и сбрелились!» – мудро рассудила Анна Яковлевна. Она-то, добрая душа, и поставила первоочередное условие: «Давай возвращать детей!» – и стала для осиротевших ребятишек матерью, а для их отца – надёжной спутницей и помощницей.
В 1958 году Евдоким Русаков с тетрадкой под мышкой объявился на заседании литературного объединения при боровичской районной газете «Красная искра». Руководитель местной писательской братии Л. Р. Фрумкин признавался: «Стихи удивляли обилием поэтических находок…» Нужна была серьёзная школа. Но как об этом помышлять, если ты – обычный пастух (в деревне зубоскалят: «Коровий полковник! Первый зам младшего конюха…»), да ещё и кормилец немаленькой семьи, стеснённой бесконечными заботами? Старшего сына лечили от последствий энцефалита пять лет. Новая супружница зарабатывала копейки, сам Евдоким Евдокимович тоже не мог похвалиться длинным рублём за пазухой…
Тем не менее сочинительства своего – столь, казалось бы, лишнего в его жизни – поэт не оставил. Наоборот, поступил в вечернюю школу, читал классиков и современников, вникал в тайны ремесла. И судьба, неблагосклонная поначалу, наградила за терпение и настойчивость. В 1961 году подборка стихов Русакова коллективно с сочинениями других новгородцев увидела свет в сборнике «У Ильмень-озера». А дальше словно выбило затычину – и публикации пошли гуртом и чередой. Литературно-художественные журналы и альманахи, газета «Литературная Россия», популярная «Сельская молодёжь», знаменитая «Звезда»…
В 1973 году в ленинградском издательстве «Детская литература» издана первая книга поэта – «Мельница-метелица», проиллюстрированная молодой художницей из почтенной династии живописцев Васнецовых. Для оформителя это был первый опыт такого рода, о чём Елизавета Юрьевна вспоминала уже в наши дни: «Книжной графикой я начала заниматься не сразу после окончания института. Только в 1972 году я решила наконец попробовать работать над книгой, и мне повезло. В Ленинграде в „Детгизе“ мне предложили интересные самобытные стихи о природе, о людях новгородского поэта-пастуха Евдокима Русакова. Эта тема мне так близка, я так люблю именно нашу северную природу – поэтическую, скромную, немного грустную, но всегда живописную…»
В известной мере благодаря незаурядному художественному вкусу оформителя «Мельница-метелица» удалась на славу, как вообще всё в этой книге чудесно сошлось: и стихи, и вдохновенное прочтение их в краске. Да и тираж у книги был по нынешним временам приличный – 150 тысяч экземпляров. Красиво и богато устроенная, «Мельница-метелица» выдержала переиздание.
Но это случилось потом, в начале восьмидесятых.
А чуть ранее, в 1979-м, «Лениздат» выпустил вторую книгу Русакова – «Живу я в маленькой деревне». На закате брежневской эпохи, позже огульно поименованной «застоем», деревенский сочинитель с некорыстной грамотёшкой вступил в Союз писателей РСФСР…
Пожалуй, никогда ещё в истории отечественной словесности столь широко не отворялись двери для простолюдина.
Не менее удивительным остаётся и тот факт, что Русакова не проспали. Такое родное, сразу западающее в душу имя то и дело мелькало в центральной прессе, на стихи поэта сочиняли музыку, писали песни. В деревню Коровкино шли и шли письма неравнодушных читателей – они, читатели, ещё читали, ещё обсуждали, ещё делились с авторами своими впечатлениями, ещё не молчали, набравши воды в рот. За сравнительно невеликий срок Евдоким Русаков сделался поистине народным поэтом – и народность его была подлинного, ныне утраченного свойства, обусловленная как природой самого Слова, так и мерой его звучания. А поэтическое слово Русакова звучало по телевидению и радио на всю огромную страну, известность поэта крепла. Не прошло и двух лет со дня выхода первой книги, как о талантливом новгородце – колхозном пастухе союзного масштаба – сняли документальный фильм, десятилетие спустя – второй.
«Слава застигла его, как июльский дождь посреди спелого хлебного поля», – справедливо отмечали современники. Достославные, сказочные времена!
Несомненный успех не вскружил голову, Евдоким Русаков и не думал полезать на печку. С годами нашли своего читателя ещё три книги: «Заозерье» (1982 г.), «Солнце взошло» (1985 г.) и «Июль – мой прародитель» (1987 г.). Суммарный тираж книг Русакова перевалил за несколько сотен тысяч экземпляров. Все они разошлись по Советскому Союзу – и не насытили, стали библиографической редкостью, так что не на всякой букинистической барахолке сыщешь теперь эти изрядно потрёпанные раритеты.
Но не только любовь и признание почитателей русской поэзии – Евдоким Евдокимович снискал себе уважение и в профессиональной среде. Михаил Дудин – поэт, сродник по духу – в предисловии к «Мельнице-метелице» кровно прочувствовал младшего собрата:
…Увы и ах, пройдёт совсем немного времени – и петь «бесхитростно и сердечно» станет занятием не только бескормным, но и бессмысленным, а часто и унизительным. Наступит перестроечное лихо, когда «самой читающей» стране уже не до литературы, как бы вовсе не сгинуть.
Но Евдоким Евдокимович продолжит писать – или, говоря по-крестьянски, «работать». Ночью, едва жизнь в деревне замирала, поседевший поэт всё так же, как и в молодые годы, уединялся в закутке за печкой и, надев очки, доверял своё наболевшее заветной тетрадке, а после перепечатывал на машинке, правил, складывал в папку, завязывал истрепавшиеся тесёмки. Как любой поэт, Русаков надеялся, что народ рано или поздно образумится и стихи вновь зазвучат во всех городах и весях…
Однако сам ход жизни не способствовал этому, а вдобавок приносил новые горести.
В январе 2001-го, как раз под Старый Новый год, дочь поэта Зинаида Евдокимовна Зарецкая, рядовая почтальонка с нищенской зарплатой, была зверски убита односельчанином, когда несла пенсии старикам. Пять тысяч рублей, что оказались у неё в сумке, прельстили грабителя – и он зарезал её ножом, скараулив на дороге из Коровкино в Перёдки. Получив эту ужасную весть, Евдоким Евдокимович – изнемогший, постаревший, потраченный годами, болезнями, разрухой в стране, но, похоже, так и не разочаровавшийся в своей прекрасной, хотя и неблагодарной, поэтической стезе, не отвратившийся от своего чёрного, но трудового хлеба, – вскорости слёг и больше не поднялся.
Спустя полгода поэта не стало.
Земляки как один вспоминали, что похороны пришлись на жаркий летний день: «Ветер гнал по небу стада белых облаков, приносил с лугов запах цветущих трав. От дома до околицы гроб несли на руках. Когда отворили ворота сельского погоста, по кладбищенской листве, точно оплакивая последнего крестьянского поэта России, скорбно зашелестел нежданно павший с неба слепой дождь…»
Минуло двадцать лет после ухода Евдокима Русакова.
Время, о котором он мечтал, ради которого корпел по ночам за печкой, как неутомимый деревенский сверчок, – время стихов, время любви и сердечной жалости ко всему живому, – так и не наступило. Россия, которой посвящал чистые строки, ушла в омут с головой, а вынырнула иной – той самой, в какой всякий национальный русский поэт, по слову Есенина, «словно иностранец». И стихи здесь «больше не нужны» и сам поэт «ни капельки не нужен».
Имя Евдокима Русакова, как имена не менее одарённых сынов России из её родниковых глубин, стёрлось в народной памяти, на поверку оказавшейся ничуть не длиннее девичьего волоса. Сегодня редкий знаток русской поэзии щегольнёт в разговоре названием некогда прозвеневшей русаковской книги «Мельница-метелица». Забвение – а это оно, мельница-метелица нашего беспамятства – по-прежнему мелет исправно.
Отрадно, что на малой родине помнят и чтят своего поэта.
В Доме культуры деревни Перёдки, что близ Коровкино, создан музей Евдокима Евдокимовича. Напротив – сквер его имени, на самом здании – мемориальная доска. Изданы поздние стихи Русакова, воспоминания о нём. С 2009 года проводятся Русаковские чтения. Учреждена медаль «Поэт Евдоким Русаков» – её присуждают «за пропаганду творчества» поэта, а также «литературные достижения, благотворительную деятельность». Несколько лет назад в сквере рядом с Домом культуры открыли памятник: в кепке, сдвинутой на затылок, за гриву золотых волос, с усталой грустной улыбкой на грубом крестьянском лице, изрезанном вдоль и поперёк морщинами, никогда прежде не виденный, но до боли знакомый человек смотрит мимо тебя, в какую-то свою, ещё неведомую нам, даль. И летят сверху, на отвесной каменной стене, два журавля – он и она – золотые; и колосится снизу назревшая, истомлёно поникшая пшеница – золотая; и проглядывают приветливые солнышки ромашек – золотых…
Но, конечно, главным, по-настоящему достойным почитания, остаются стихи. Без них выросло вот уже не одно поколение – и это тот самый динамит, один из связки, заложенной безвременьем, который когда-нибудь обязательно рванёт.
«Кто я? Быть может, колокольчик в негромкой музыке земли…» – просто, как выдохнул или вдохнул, много лет назад написал о себе поэт.
Давайте остановимся на мгновение, вслушаемся в эту негромкую музыку. И кто знает, может быть, колокольчик Евдокима Русакова, «дар Валдая», снова зазвучит на русской земле.
И фамилия у него славная, песенная. И стихи, исполненные той дивной прелести, от которой мы давно отлучены, как от груди матери. И от этого, без телесной осязаемости всего родного и близкого, плутаем в сумраке своих неживых книжек, слепо тычемся, как щенки, всё ищем забытый запах тепла, молока, жизни. И редко, лишь по большому и счастливому случаю, находим – в поэзии былых мастеров. Ибо только в ней, как в янтарной смоле, залипают все эти священные для нас предметы и смыслы, без которых, кажется, нет нам просвета. И сами мы без этого всего, без ясного свечения высокого поэтического слова – никто и, пожалуй, ничто на земле, сердца нам студит бумажный холод страниц. И вдруг что-то такое напряжет слух – не то пасхальный трезвон, не то окрик отчей речи, и тревожно оглядишься окрест, и не то что рассудком, а, как говаривал Гоголь, – «всем, что у тебя есть», почувствуешь себя русским человеком, и невольно подашься вперёд – навстречу этому звону, этому окрику, вообще той сродности, в какой ты расслышал себя среди сотен и тысяч других голосов мира и через неё, эту сродность, может быть, впервые научился по-настоящему любить и свой род, и народ, и свою печальную Родину…
Земля – наиболее частый образ у кемеровчанина Виктора Баянова. А ещё в его пейзаже есть изба, рябина, пожни, согры, речка, речные излуки, родниковые ключи… Сторона ненаглядная, заветная! Милая навек. Нет, это не архаикой областных словарей под толщей библиотечной пыли – запахом вековечной России тянет со страниц баяновских книг. Это даль между духом и телом, словом и явлением истончилась настолько, что как будто и вовсе пропала – надулась прозрачным шариком и схлопнулась, оставив нас один на один с той начальной подлинностью вещей, от какой слово и произошло в мучительных попытках называния всего сущего по имени. Это чуткая душа поэта прошлась по земле вот уж действительно босиком, нагими ступнями ощущая каждую колкую травинку, каждый камешек, всякую полость или даже малую щербинку, и не вымычала ничего в надсадном сидении за столом, но взяла всё, чем бы ни очаровалась, по праву, каким-то естественным порядком – как с куста. Потому-то и нас, читателей, радостно пустившихся за поэтом по тёплым вмятинам от его следов, ожигает тем же всё равно что воскресшим из дней детства чувством восторга от этой нашей искренней приязни ко всему, что бы ни встретилось на пути и что потом, много лет спустя, будет бередить нашу память как, вероятно, самые сильные и глубокие переживания сердца.
Впрочем, не только узорная картинка, не одно лишь свойство впечатлённой натуры. Тут и музыка хороша, и слог наш, природный, не сбиваемый ни чьим иным дыханием, враждебным строем чужой речи. Так трепетным словом, как пуповиной, повязывает нас поэт с тем, что до самой смерти, до креста восьмиконечного на простенькой могиле дорого и любезно нашему человеку. Оттого-то и не сыскать здесь не то что зауми, но хотя бы единой пустопорожней придумки, а всему, напротив, присущи деловитость и та внятная простота, чем славилась муза былого дня – от прекрасных песнопевцев девятнадцатого столетия до последнего истинно великого и вот уж несомненно народного русского национального поэта, достойно завершившего век двадцатый, – Александра Трифоновича Твардовского.
Вот и в стихах Виктора Баянова эта самая «святая простота», за которую и хвалили, и давали по шапке, столь же обыкновенна и ничуть не притворна, как, увы, бывает у некоторых сочинителей из простонародья. К месту и сказовость манеры, и сюжетность, и детали, что более приличны, казалось бы, для прозы, чем для поэзии. И в этом, если приглядеться да вдуматься, есть свой тайный резон: поэзия сохраняет сам дух жизни, а проза в своём любовании мелочами скрупулёзно припасает сокровенные приметы:
Может быть, в этой-то спайке высокого и низкого, небесного и земного, вечного – и той презренной тщеты, что образует наше жизненное устройство, мы теперь и распознаём ту Россию, которую прежде не узнали в самих себе, хотя, казалось бы, ничто нас от неё не отделяло, а вся она, как есть, была тут, с нами, по эту сторону межи. Однако понадобились годы, чтобы она сама нашла нас, столь не отзывных и чёрствых, и выговорилась перед нами ещё дышащей красотой своих давнишних книжек и наконец-то обрела в наших душах свою бессмертную обитель:
…Я намеренно дал этой краткой заметке неточное название. Нет, «печальный сын» – это не о Викторе Баянове. Поэт он – светлый, боговдохновенный, но – вчерашний. Уже даже не отголосок, а – молчок. Не уходящая – ушедшая натура. И в этом печаль – не для него, положим, а для нас, сегодняшних. Но и радость, и подмога, и духовная пища на всякий день. И надежда: натура ушла, а стихи остались.
30 марта ему могло бы исполниться 55. Он бы, наверное, осушил законный стопарь и с наслаждением закусил бы мокрым огурцом из отпотевшей склянки. Обязательно просмотрел бы свежие новости, которые теперь стали сводками с полей сражений. Узнал бы, на сколько км продвинулись российские войска под огнём украинских нацбатальонов и кто ещё из отечественных «звёзд» дал стрекача за бугор – спасать бабло и репутацию. Может быть, написал бы стихи, остервенело давя окурки о дно пепельницы. Что-нибудь вроде этого:
Увы, уже десятый день рождения мы встретим без него. Как и другую печальную дату – 4 июня, когда Вадима не стало…
Жизнь его была короткой, а биография вполне умещается в скупой пересказ.
Родился в Пашино (сейчас это микрорайон в Новосибирске), с пяти лет жил в Усть-Куте – портовом городке в верховьях Лены. Родители трудились на судоверфи: отец, инженер-конструктор водного транспорта, в техническом отделе, а мама – по линии снабжения. В Усть-Куте окончил школу № 4. Дальше – учёба на историческом факультете Новосибирского госуниверситета (оставил после 1-го курса) и армейская служба в Сызрани. Из гражданских профессий в послужном списке не меньше дюжины: бескормные девяностые не способствовали поэтической профориентации. Был грузчиком на Осетровской речной базе, потом – диспетчером, начальником смены, мастером по отгрузке леса, в нулевые – сторожил. В поздние годы, когда исполнил давнюю мечту и доучился на историка в Иркутске, преподавал в одной из усть-кутских школ. Совсем недолго: в детстве и юности много болел, а к сорока годам недуги взяли мёртвой хваткой, зачастил в больницу. Не везло и в личной жизни: своей семьи, о которой мечтал, так и не создал. Всё шло к единственной развязке… Большой, мощный человек с ростом за метр девяносто сокрушался на глазах.
Вполне вероятно, рифмотворчество Вадима так и почило бы в архивах «Ленского коммуниста», где в 1984 году было опубликовано его дебютное – ещё школьное – стихотворение:
Интонация бодряще-пронзительная, перспективная для юного сочинителя. Ну да мало ли какими, даже гениальными, стихами начинали многие, а спекались в мгновение ока!
С Вадимом этого – к счастью, к несчастью ли? – не случилось. Юношеская романтическая рефлексия, птичьему бормотанию сродни, вызрела в осознанный выбор своего жизненного ремесла и своей стези на фоне главной геополитической катастрофы XX века. Развал Союза стал для молодого поэта тем атомным взрывом, который, с одной стороны, привёл в движение чувство гражданской ответственности за происходящее, приставив бессрочно к перу и бумаге, а с другой – выжиг, вытравил душу радиоактивным выхлопом, болезненно усложнив жизнь, ускорив уход. Тем более что за падением Родины потянулись другие российские напасти: драконовские реформы, расстрел парламента, нищета, безработица, война на Северном Кавказе, дефолт… Совестливый поэт вбирал в себя одну трагедию за другой, переплавляя в огненном тигле и неизбежно приходя в то состояние, которое Маяковский называл «амортизацией сердца и души».
Стихи поражали фактурой и единственно правдивой стилистикой:
«…Кусок горячей, дымящейся совести» – это определение Пастернака как нельзя лучше подходит к стихам Ярцева, которые врывались в сознание редких слушателей и бурились там пушечным ядром. С выходом на широкую аудиторию не получалось. Строгая, полная некрасовской горечи и мрачной трагедийности поэзия не рифмовалась с эпохой нахального хайпа и бесноватых лозунгов типа «Бери от жизни всё!». Газетка при районной администрации – вот предел, в котором звучал голос поэта, не умея докричаться до иных пространств. И так на протяжении долгих лет мучительного сочинительства в стол и бесконечного молчания литературных газет и журналов, куда Вадим безуспешно посылал свои стихи. И лишь за год до смерти Ярцева иркутский журнал «Сибирь» прорвал эту блокаду. Чуть ранее в Перми стараниями университетского друга Артура Дзиова увидела свет книжечка «И всё же несколько минут я был свободен!» (2010). Часть крошечного тиража поэт успел раздарить, остальное раздавали на его похоронах. Второй, и последний, на сегодня сборник Ярцева «Марш славянки» (2013) составляли уже посмертно: на сорок шестом году жизни поэт скончался после продолжительной болезни и был похоронен на городском кладбище в Усть-Куте.
Не слава, но известность, пусть и в узких кругах любителей отечественной словесности, – всё это пришло к Вадиму после. За те десять лет, что его нет с нами, памяти поэта посвятили свои страницы многие российские издания. Среди них «Наш современник», «Сибирские огни», «Литературная газета». Но, конечно, это лишь скромная дань тому, кто имел право рассчитывать на большее. В век коммуникативных сверхскоростей, когда, казалось бы, распались границы между центром и окраинами, драматичная судьба провинциального поэта Вадима Ярцева – случай прискорбный и для всех нас поучительный.
…30-го родственники и друзья помянут Вадима. Читатели – кто не забыл – сделают, может быть, соответствующий пост на своих страничках в Интернете. Я – подниму стопарь. Тот самый, который непременно поднял бы поэт. И огурцом хрумкну, и с тоской пролистаю новостную ленту…
А вот стихи написать не смогу.
Их никто не напишет. Так вообще всё, что происходит со дня смерти наших поэтов, пролетает мимо поэзии, то есть, по сути, – совершается зря. Ибо всякий талант – на особицу, своей собственной меры звучания, которую никому не восполнить. Истина насколько затёртая, настолько и вечная.
Впрочем, тут нас озаряет светлая искорка: стихи, что мог бы написать Вадим о дне нынешнем, он давно написал. Уж поверьте: перечитывая тоненькие книжечки Ярцева, не перестаёшь удивляться современности едва ли не всякого изречённого им слова. Вот уж истинно: смотрел дальше, чем видели глаза. Как, собственно, умеют смотреть те, кого Господь даёт нам, дабы раздвинуть наши тесные горизонты. Как умел смотреть Вадим Ярцев, с его болевым проникновением во всё, что касается страны и народа.
Вежливый, тихий. Таким он запомнился с той единственной нашей встречи осенью 2019-го в Иркутске на Днях русской духовности и культуры, затеянных ещё Валентином Распутиным. После вечера в местном Доме литераторов он подошёл ко мне, назвал по имени-отчеству, стеснительно попросил адрес электронной почты. И вскоре написал, прислал свои стихи, потом – рассказ. Ни то, ни другое, честно говоря, не произвело никакого впечатления. Но юноша был добрым, ясным, без обид принял пожелания – видит Бог, весьма бережные, щадящие, на самом деле не отвечающие моменту. Он, вполне вероятно, понимал это, но в себя не уходил, не отчаивался, зла, надеюсь, на меня не затаивал. И спустя время снова оказывался на связи, что-то отправлял и так же внимательно, чутко вслушивался в каждое ответное слово. И я тоже запросто стал слать ему весточки, делился какими-то ссылками, интересными публикациями, понравившимися стихами. Он радостно откликался, благодарил. Однако ничего нового уже не предлагал, а в последнем письме посетовал на свою нескромность и вскользь упрекнул в том, что сам-то я свои сочинения с ним не обсуждаю. А потом и вовсе замолчал и года три, наверное, не подавал знаков, так что я уже почти забыл о нём. И каково – как говорится в таких случаях – было моё удивление, когда в мае 2023-го я неожиданно встретил знакомое имя на страницах иркутской «Сибири»…
Это уже был поэт, которому, пожалуй, не нужны мои советы. Который не пришлёт новых стихов в надежде услышать что-нибудь стоящее. Он уже состоялся без моего участия, ибо и без меня, без моей критики прошёл огненные тигли, из которых вышло не одно поколение российских рифмотворцев от Дениса Давыдова и Михаила Лермонтова до Николая Гумилёва и Бориса Слуцкого. Нет, он не вырос – вымахал за эти годы отсутствия и в смысле жизненного опыта стал, может быть, даже не вровень мне, а выше. Потому что в его судьбе уже было то, что стирает границы возраста и возводит к таким пределам осмысления действительности, которых не всякому достичь:
…Современным писателям, даже одарённым, не хватает одного – события. А без настоящего события нет подлинного чувства, нет сердечного участия и необходимой нежности и любви к тому, о чём или о ком пишешь. Да – нежности и любви. Или, как в этих стихах, – боли и горечи. Боли – потому что действительно больно. Горечи – потому что не от поэтических стрел, но от пуль и снарядов гибнут товарищи. И ещё тут ранняя усталость. Она не от творческих семинаров и книжек – оттого, что хочется просто жить, посещая, кстати, эти самые семинары и читая эти самые книжки. А вместо этого нужно каждый день стрелять и окапываться, чтобы самому не схлопотать в ответку.
У Садига Мамедова это событие есть. И есть всё остальное. И он – талантлив, поэзия его по-мужски скупа на слова и не расточительна в чувствах. Он не учился в литературных институтах. Многие строчки его стихов оставляют ощущение природной нестёсанности, сколь грубой, столь и естественной. Но ему приглаженности, глянца этого сияющего и не нужно. Должность сурового наставника и единственно справедливого судии в случае с Садигом Мамедовым взяла на себя война. А у неё своя мера ценностей, свой аршин. И уж в этом начинающему поэту точно свезло. Иначе велика была бы вероятность так и остаться производителем мёртвых бескровных стишков и всю жизнь ошиваться в каком-нибудь Совете вечно молодых литераторов СП России, бесконечно колесить с одного писательского хурала на другой да читать со смартфона свои жалкие опусы…
Мы списались с ним, когда он после ранения оказался на лечении в посёлке Ивановке Херсонской области и наконец-то появился на проводе. В душу ему я старался не лезть, лишних вопросов не задавал, да и сам он поначалу не касался главной темы, как будто ничего такого в его жизни не было. Говорили исключительно о литературе. К тому времени я посетил личную страничку Садига в Интернете, прочёл стихи, написанные и выложенные им с того момента, как прервалось наше общение. Назрели кое-какие мысли, замечания. Что-то требовало пояснений, а значит, рождало чувство досады, ибо ни в какой сопроводиловке поэтический текст не должен нуждаться, от этого он только теряет. Так, очень правдивое и эмоционально сильное стихотворение Садига, этакий натужно-страстный монолог человека на войне, ломала – всё равно что о колено – предпоследняя строфа. В ней неожиданно возникал совершенно неуместный, с моей точки зрения, образ известного мультипликационного героя, которого я никак не мог соотнести с теми мрачными реалиями, что живописал автор:
И далее:
Зачем, для каких таких целей понадобился тут этот Чебурашка? Как он затесался в стихотворение о войне? Почему именно к нему, словно к высшей воле, обращён голос поэта?..
Эти и другие вопросы я задал Садигу, попеняв ему за техническую небрежность отдельных сочинений и предложив замену. И первое, что выделило его, теперешнего, – решительная твёрдость позиций, которые он не собирался сдавать. Он уже не смотрел, открыв рот. Наоборот. Получив стихи с моими помарками, править что-либо на чужой лад запретил, все мои резоны отмёл. Иные стихи, отобранные мною для печати, снисходительно осмеял, а вместе с ними осмеял мой выбор. От публикации в том виде, на каком настаивал я, отказался, помянув слова погибшего друга: «Какого вам армия выдала, таким и пользуйтесь!» И как-то очень уместно и просто предложил перейти на «ты».
Стихи я оставил в распоряжении автора. Нашу небольшую беседу записал. Предлагаю её вниманию читателей.
–
– Я был вне доступа, когда готовился материал, впоследствии сам удивился, прочитав это о себе. Я вообще-то не заканчивал магистратуру. Поступил в неё, да. А потом решил: только и делаю, что учусь. Пора применять знания на практике. Но перед этим нужно отдать долг Родине. Магистратуру бросил и в армию ушёл.
–
– Отец с детства готовил меня к тому, что настанет момент, когда нужно будет отдать долг Родине. После учёбы в ИГУ у меня появилась возможность заменить один год срочной службы двумя годами службы по контракту. Я ею воспользовался, чтобы закалить волю и добавить решительности в свой характер. Лучшим местом для этого я счёл элитные подразделения российских вооружённых сил – ВДВ. Так я оказался в 31-й отдельной гвардейской десантно-штурмовой бригаде (ныне – 328-й полк 104-й дивизии ВДВ), базирующейся в Ульяновске.
–
– Не совсем. 11 января 2022 года я начал службу в этой воинской части, попав в огневой взвод миномётной батареи второго десантно-штурмового батальона. Уже через месяц, 14 февраля, моё подразделение оказалось на белорусско-украинской границе. Командование готовило Гостомельскую операцию, и 24 февраля мы приступили к её выполнению.
–
– В составе двухсот бойцов в транспортных вертолётах Ми-8 при поддержке боевых разведывательно-ударных вертолётов Ми-24 и Ка-52 десантировались на аэродром Антонов, расположенный возле Гостомеля. Планировалось, что через несколько часов после закрепления на объекте подъедет колонна военной техники с основными десантными силами. Но мосты на подъезде к аэродрому были подорваны противником, поэтому колонна приехала лишь на пятые сутки. Всё это время сообщение с тылом было только с помощью вертолётов: боеприпасы, вода и сухпайки «прилетали», раненые и тела погибших «улетали». Тем не менее аэродром был успешно удержан, а после прибытия основных сил начался штурм Гостомеля. В эти дни мы оказались ближе всего к сердцу врага – в восьми километрах от Киева. Вывод нашего подразделения с киевского направления был совершён 31 марта. Так закончилась моя первая боевая задача…
–
– Всё верно.
–
– Да там несерьёзный был конкурс, от областного – только название. Мне дали утешительный приз, чтобы подбодрить. Это было в 2019-м. Я только писать начал. Влюбился и хотел таким образом добиться внимания девушки.
–
– Нет. Зато появилось новое окружение – сначала собрания в юношеской библиотеке имени Иосифа Уткина, потом знакомство с Максимом Живетьевым и Юрием Харлашкиным из литературного объединения «Азъ-Арт». Макс и Юра очень помогли, были моими наставниками. Мы и сейчас обсуждаем свои новые произведения.
– Это абсолютно не про меня. А как удаётся писать… По-разному. Например, самое крайнее стихотворение начало складываться ещё в мае прошлого года. Мы как раз переезжали со своего местоположения под городом Рубежное. Всё собрали, закинули в «Урал» и поехали. Я ехал в кузове. И вот смотрю наружу сквозь порванный тент. А там сосны – высохшие, жёлтые. И я понимаю, что в голову приходят строчки. А я к этому не готов, потому что совершенно не до того. Усталость такая, не столько физическая, сколько моральная… Она не даёт сосредоточиться, подумать о чём-то другом. А мне надо, чтобы была полная тишина, чтобы никто не мешал, чтобы можно было потратить на стихотворение день, а то и два. Но в условиях войны так не получится. И вот я сочинил тогда лишь первое четверостишие…
–
– Так точно. Написал одну строфу, а дальше – всё, застопорилось на три месяца. Потому что в мае началось контрнаступление украинцев, нас бросили на его отражение. Это север Бахмута – первая задача. А ещё Клещеевка, Андреевка. То есть совсем не до стихов было. А стихотворение назрело. Оно почти готовое, оно ждёт, когда я к нему вернусь. Получилось это только в сентябре, меня тогда по болезни направили в луганский госпиталь. И вот там, в нормальной обстановке, когда немного разгрузился эмоционально и пришёл в себя, в беседке во дворе госпиталя написал всё стихотворение целиком.
–
– Да примерно такая же. Началась Гостомельская операция, мы залетели на аэродром, удерживали его пять дней. На шестой заехали в посёлок городского типа Гостомель. И всё это время элементарно сесть, осмыслить, что с тобой происходит, не было никакой возможности. Ты постоянно в работе, в движении, либо стреляешь, либо готовишь боеприпасы. Либо роешь землю. А если и выдалась передышка – надо срочно поесть и приготовить более-менее сухое место, чтобы потом лечь спать. Всё. И на следующий день то же самое. А ведь на твоих глазах ранят товарищей, есть погибшие… Я себе сначала дал установку: не отдаваться эмоциям, ничего не анализировать, чтоб не раскиснуть. Для меня всё это было тяжело, потому что я, в принципе, только-только попал в армию, а уже через месяц-полтора очутился в зоне боевых действий. А кругом все злые, все на нервах, всем страшно. Очень страшно. Бывало, в отдельных батальонах люди «пятисотились», то есть намеренно причиняли себе увечье, притворялись покалеченными. У нас тоже был такой человек. Подвернул ногу, доковылял до вертолётной площадки, с которой увозили раненых и «двухсотых». А там не до того было, чтобы разбираться, насколько на самом деле опасное повреждение. И так он улетел…
–
– Да. И вот мы вошли в Гостомель, там в одном домике довелось перекантоваться. Я наконец-то остался один в комнате. Помню, сел, впервые подумал о том, что случилось за эти дни. Представил, что испытывает теперь моя мать, как она по ночам встаёт и делает намаз, чтобы отмолить меня, мою жизнь… И вот тогда нахлынуло, реально слёзы брызнули из глаз. И сами собой сложились заключительные строчки стихотворения, которое я написал с начала лишь впоследствии:
–
– Это центральная фигура в стихотворении! Без неё можно всё стихотворение перечеркнуть и выбросить в урну. И она нисколько не мультяшная. У нас, во-первых, много кто на фронте носит с собой эту игрушку. Носят футболки с таким рисунком, я даже брелок на сумку цеплял в виде Чебурашки. Как-то незаметно персонаж любимого советского мультика стал одним из символов СВО. Потом, мой Чебурашка на своём месте. Очень часто на передовой сидишь в окопе и одна мысль в голове: «Когда всё это закончится?» Реально хочется, чтобы случилось чудо, сверхъестественная сила взяла и переместила бы тебя куда подальше. Для меня такая сверхъестественная сила – Господь. Но в стихотворении я посчитал допустимым обратиться к Чебурашке. К Богу я обращаюсь в молитвах.
…После Гостомельской операции Садиг Мамедов принимал участие ещё в шести боевых задачах: удержание города Попасной (ЛНР), взятие стратегически важного района под названием «Сапог» на участке Кременная Краснолиманского направления (ЛНР), удержание северной части города Артёмовска (ДНР), штурм Клещеевки (ДНР), штурм Андреевки (ДНР) и штурм Крынок (Херсонская область). В Крынках получил осколочное ранение в ногу, от него-то сейчас и восстанавливается в госпитале. Потом очередной – долгожданный – отпуск в четырнадцать дней, зимний – или уже весенний, ранний – Иркутск, дом родителей в посёлке Горном, встречи с друзьями. Потом…
А потом, вполне вероятно, может случиться так, что его телефон снова долго будет вне Сети. Мы живём, радуемся, списываемся с кем хотим и когда хотим. А в это время не так чтобы далеко от нас связь с внешним миром осуществляется только по радиостанциям. Телефонами пользуются в тылу, а когда выезжают на передовую («на передок», как говорит Садиг), в обязательном порядке вынимают сим-карту, сам телефон переводят в авиарежим, отключают вай-фай и геолокацию. Тяжёлый украинский дрон – или, по-тамошнему, «баба Яга» – летит низко и, если уловит сигнал, подключается, сбрасывает «стодвадцатую» осколочно-фугасную мину.
В свои двадцать шесть Садиг многое повидал, ещё больше – пережил. А вот стихов написал самую малость. Произведений, достойных внимания, меньше, чем патронов в магазине АК. Можно сказать, свою обойму он заправил едва ли наполовину. Впрочем, сравнение не совсем удачное: из автоматов они, миномётчики, практически не стреляют. «И слава богу! – добавляет Садиг. – Если артиллерист взялся за личное оружие, считай, война проиграна…»
Действительно хороши у него, по моему мнению, три-четыре стихотворения. И это великое, бесценное множество, учитывая условия, в каких они родились.
Корявость, грамматическая неточность – словом, всё то, с чем я из лучших побуждений стал бороться, пытаясь повлиять на человека, который диалектику познал вот уж действительно «не по Гегелю», – пожалуй, всецело окупается более ценным признаком истинной поэзии. Я говорю о вещественной содержательности стихов, которым безоговорочно веришь. И уж тут не до жиру, не до орфоэпических норм, будь они неладны. Потому что есть литература, вообще беллетристика, и беллетристика блистательная, тонкая, умная, восхищающая. А есть ещё то, что берёт за душу не этим. Не словесами, не изящным поставом их…
P. S. Шамиль, друг Садига, написал на его странице: «Слушай, Садиг. Я понял, почему ты подтягиваешься постоянно. Есть выражение: хочешь что-то изменить – начни с себя. Сейчас ты поднимаешь себя, чтобы потом поднять Россию».
Садиг, у тебя хороший друг. Он всё правильно понял.
Впрочем, на писателя, как принято считать, не учат. Вот и филфак если и помог мне, то разве что в плане общего теоретического знания о русском языке и русской литературе. Практические навыки приобретал сам.
Учился заочно, работая сторожем в Доме культуры родного посёлка. Понятное дело, вопрос о том, насколько трудно совмещать работу с учёбой, никогда не стоял.
Учился хорошо, игнорируя неинтересное или противное моему сердцу, и с увлечением отдавался тому, что находило отклик в душе. Для примера: зарубежную литературу недолюбливал – за атеизм и практицизм как две основные мировоззренческие доминанты в западной культуре. Поэтому за пятёрками по этому предмету не гонялся; в дипломе, если не ошибаюсь, напротив графы «зарубежная литература» значится «удовлетворительно». А вот русская классика была моей Родиной…
Но советовать наверняка могу только русские народные сказки и сказки великих писателей мира (того же Андерсена), русскую и мировую детскую классику. Обязательно – стихи!
«Буря небо мглою кроет…», «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», «Несжатая полоска» того же Некрасова, есенинская «Берёза» – как без этого можно жить? Зачем вообще появляться на свет, если над вашей кроваткой не прозвучат эти волшебные слова? Это обворованное детство, печальная участь духовного кастрата.
А почему сказки и классику, понять очень просто. Достаточно почитать современные псевдохудожественные поделки, адресованные детям, посмотреть мультики с фиолетовыми уродами в качестве главных действующих лиц, полистать детские комиксы, вызывающие в памяти триллеры Хичкока, как желание вернуться к старым добрым книгам придёт само.
От близких скрывал, хотя все знали о моих блокнотиках, которые я старательно прятал. Боялся любопытства, почти так же, как боюсь его сейчас, предвидя некоторые вопросы.
Для меня гораздо дороже общение с деревенским стариком или старухой, с женщиной или ребёнком, с рыбаками и охотниками. Вообще люблю людей естественного течения мысли. Они не обременены необходимостью «подмечать», «фиксировать», «творить», лезть к тебе в душу за-ради художественной корысти. И мне с ними легко, отдохновенно. Душа светла.
Зачем сталкивать лбами город и деревню? Там и там живут люди. Там и там они страдают, любят, болеют, бывают счастливы, грустят, смеются, лишаются чего-то крайне дорогого для себя или, наоборот, сами отдают за бесценок, в свой срок – рождаются или рождают, а в отведённый час умирают либо провожают в последний путь. Дело не в местожительстве, по большому счёту.
Пьесу когда-то хотел написать, но не обнаружил в себе таких способностей. Строчить сценарии для телесериалов на тему современной деревни предлагали, когда я учился на филфаке и уже публиковался как прозаик. Отказался из эстетических соображений: слишком уж отвратным показалось «мыло», которое прислали из сценарного отдела одного федерального телеканала, дабы я, так сказать, «проникся». Судя по тому, какого качества кинопродукция заполонила экраны, все эти отвергнутые мной душещипательные истории о милых бурёнках, зелёной травке и прекрасной девице с бидоном были экранизированы. Вот такая «Доярка из Хацапетовки».
Отвечая на вопрос о том, когда получается писать, в моём случае нужно говорить не столько о дефиците времени, сколько о недостатке мотивации. Притом что времени на писанину, действительно, с гулькин нос. Быт деревенского писателя в этом смысле если и рождает идиллические картинки, так только в сознании тех, кто в деревне никогда не жил. Точнее, не жил типично деревенской жизнью. А то ведь история русской литературы знавала и таких любителей пасторали, кто в перерывах между литературной работой тешил самолюбие «хождениями в народ», кладкой печей в мужичьих избах и всяческим другим «опрощением». Говорю это при всём моём глубочайшем почтении к художественному гению Льва Николаевича. Хотя не могу не заметить, что если бы обстоятельства жизни этого великого писателя складывались в обратной последовательности и на литературный труд выкраивалось бы столько времени, сколько на печные работы, вряд ли бы в русской литературе вознеслась эта вершина.
К слову, и нынче тьма «дачников» из числа писательских секретарей и прочих прихлебателей. Этим сезонная жизнь в деревне, конечно, только во благо. Знай пиши с утра до вечера, что твой барин. Другого они всё равно не умеют.
«Мой» Распутин – «Уроки французского», «В ту же землю», «Нежданно-негаданно», «В непогоду». Второй из списка наряду с рассказом Виктора Астафьева «Пролётный гусь» считаю венцом малой русской прозы конца XX века. Для меня это драгоценные и, увы, недостижимые образцы, которые я всегда держу перед глазами.
Личных встреч с писателем, по сути, не было, хотя несколько раз видел его. Нас знакомили. Поспособствовал этому иркутский журналист и заядлый книгочей Константин Яковлевич Житов. Это было в сентябре 2011 года в фойе иркутской филармонии, перед концертом Евгении Смольяниновой – её по просьбе Валентина Григорьевича пригласили выступить на «Днях русской духовности и культуры „Сияния России“». Распутин шёл через зал большими шагами. Так ходят люди, которые хотели бы от всех скрыться, стать незаметными, сесть где-нибудь в углу, лишь бы к ним не лезли с высокими словами, тем паче с просьбами дать автограф или встать рядышком для общего фото. Житов, человек вообще бесцеремонный, к тому же добрый приятель Распутина, окликнул его. Распутин приостановился. В ответ на рекомендацию, выданную в отношении меня Житовым, Валентин Григорьевич без всякой эмоции на лице протянул руку, сказал: «Извините, мне надо идти!» И пошёл дальше, ткнулся в одну, потом в другую дверь. Я понял, что он искал ту, за которой ждала выхода на сцену Смольянинова. Так получилось, что живым писателя я больше не видел.
Текст романа публикуется под общей редакцией от 2012 года.
Печатается в сокращении.
КРС (
Швыро́к – дрова определённой длины, использовались в качестве топлива при обслуживании двигателей газогенераторного типа, в том числе на пароходах. Чирки́ – род крестьянской обуви из сыромятной кожи.
Тексты миниатюр публикуются под общей редакцией 2021 года.
Карл Бернгардович Радек (31.10.1885–19.05.1939) – советский политический деятель, литературный критик, журналист. Окончил дни в Верхнеуральском изоляторе для политзаключённых.