© Иутин В. А., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Виктор Александрович Иутин родился 29 июня 1992 года в украинском городке Казатине, куда его семья бежала из охваченного войной Приднестровья. Детство и юность будущего писателя прошли в городе Тирасполе.

Еще в школе Виктор увлекался историей, коллекционировал книги о русских царях, интересовался их генеалогией, а в девятом классе, под влиянием только что прочитанного «Тихого Дона» М. А. Шолохова, задумал написать свой первый роман – о Гражданской войне в Бессарабии. В нем должно было рассказываться о непростой судьбе этого края в 1918–1921 годах, когда Тирасполь, родной город Виктора, переходил из рук в руки – им поочередно владели немцы и большевики, румыны и петлюровцы, французы, поляки и белогвардейцы. Но в ходе работы над произведением Виктор понял, что не сможет в должной форме осветить эти события, и потому отложил написание книги на неопределенный срок.

В 2009 году Виктор поступил в Санкт-Петербургский политехнический университет на специальность «Издательское дело и редактирование». Уже тогда, совмещая учебу и игру в рок-группе, Виктор пробует написать повесть о самарском губернаторе Иване Львовиче Блоке, убитом революционерами в 1906 году. В планах Виктора эта повесть должна была стать частью романа о Гражданской войне в Бессарабии, но так и осталась лишь на страницах черновика. Сам роман за годы учебы в университете множество раз переписывался заново, но работа над ним откладывалась вновь. По состоянию на 2024 год роман так и остается незавершенным.

По окончании университета, под влиянием «Проклятых королей» М. Дрюона и «Государей московских» Д. М. Балашова, Виктор задумывает написать цикл произведений о Смутном времени, где главным персонажем хотел изобразить выдающегося полководца Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, который в возрасте двадцати с небольшим лет уже одерживал блистательные военные победы и спас целую страну. Согласно плану автора, повествование начиналось от времени правления Ивана Грозного, ставшего предтечей великой Смуты. Изначально Виктор не собирался писать об этой эпохе, и без того широко освещенной в литературе, но чем больше он погружался в изучение источников о Смуте, тем яснее понимал, что без изображения царствования Иоанна невозможно в полной мере объяснить поступки героев Смутного времени, от которых зависела судьба целого народа.

Зачастую Иван Грозный изображается в литературе довольно хрестоматийно, в духе А. К. Толстого и Н. М. Карамзина. Этого Виктор в своем романе пытался избежать, и потому основными источниками в работе стали исследования историков Р. Г. Скрынникова и Б. Н. Флори, в течение десятилетий изучавших эпоху Ивана Грозного и широко осветивших концепцию политических событий того времени.

Так началась длительная и кропотливая работа над романом «Кровавый скипетр», продлившаяся более трех лет. Параллельно уже создавалось продолжение романа – «Опричное царство». Несмотря на то что издательства отказывались принимать рукописи, а окружение Виктора зачастую убеждало его в бессмысленности этого труда, он продолжал заниматься творчеством, по возможности совмещая его с основной работой. Наконец, в 2017 году издательство «Вече» приняло черновую рукопись романа «Кровавый скипетр», и в 2019 году он был издан. Через полгода, в 2020 году, опубликован роман «Опричное царство», который к моменту издания первого произведения был уже написан. Работа над «Пеплом державы», где показан закат правления Ивана Грозного, началась еще до издания «Кровавого скипетра» и продолжалась два года. Роман «Царь-инок» является продолжением ранее изданных романов и рассказывает о правлении царя Феодора Иоанновича и событиях, происходивших в России на пороге Смуты. В планах Виктора продлить цикл произведений до эпохи царствования Михаила Федоровича Романова. Он желает, таким образом, провести своих героев, воспитанных в темную эпоху Ивана Грозного, через пучину Смуты, к временам, уже не столь отдаленным от России Петра Великого, измененной им навсегда и бесповоротно.

Помимо писательской деятельности, Виктор продолжает заниматься музыкой – он один из основателей и участников электронной группы NISTRIA (https: //vk.com/nistria).

РЮРИКОВИЧИ

ФЕОДОР ИОАННОВИЧ – царь и великий князь всея Руси

ДМИТРИЙ ИОАННОВИЧ – царевич, угличский князь, младший брат Феодора

МАРИЯ ВЛАДИМИРОВНА – княгиня, дочь старицкого князя Владимира, вдова Магнуса

ЗАХАРЬИНЫ-РОМАНОВЫ

НИКИТА РОМАНОВИЧ ЗАХАРЬИН – боярин, воевода, дядя и соправитель царя

ФЕДОР НИКИТИЧ РОМАНОВ – боярин и воевода, сын Никиты Романовича

ГОДУНОВЫ

БОРИС ФЕДОРОВИЧ – боярин, конюший, шурин и соправитель царя

ИРИНА ФЕДОРОВНА – царица, сестра Бориса, жена царя Феодора

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ – дядя Ирины и Бориса, один из глав клана Годуновых

МСТИСЛАВСКИЕ

ИВАН ФЕДОРОВИЧ – князь, боярин, воевода, глава Боярской думы

ФЕДОР ИВАНОВИЧ – сын Ивана Федоровича, занял его место

ШУЙСКИЕ

ИВАН ПЕТРОВИЧ – князь, боярин, воевода, глава клана Шуйских

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ – князь, боярин, воевода, родственник Ивана Петровича

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ – князь, боярин, воевода, брат Андрея Ивановича

ПРИДВОРНЫЕ

БОГДАН ВЕЛЬСКИЙ – боярин, советник и приближенный покойного царя Иоанна

АНДРЕЙ ЩЕЛКАЛОВ – советник государя, глава Посольского приказа

ГРИГОРИЙ ЗАСЕКИН – воевода, основатель Самары, Царицына, Саратова

ДМИТРИЙ ХВОРОСТИНИН – князь, боярин, прославленный воевода

ФЕДОР ШЕРЕМЕТЕВ – придворный, сын боярина Ивана Шереметева Меньшого

ДИОНИСИЙ – митрополит, сторонник князей Шуйских

ИОВ – митрополит, позже – Московский патриарх, друг Бориса Годунова

ПРОЧИЕ

МАРИЯ НАГАЯ – вдова царя Иоанна, мать царевича Дмитрия

ФЕДОР КОНЬ – зодчий, строитель Белого города, Смоленского кремля

НИКИТА ЛОПУХИН – московский стрелец, позже – стрелецкий сотник

ЕРМАК ТИМОФЕЕВИЧ – атаман волжских казаков

ИВАН КОЛЬЦО – атаман волжских казаков

МАТВЕЙ МЕЩЕРЯК – есаул, соратник Ермака, позже – атаман

БОГДАН БАРБОША – атаман волжских казаков

КУЧУМ – сибирский хан

КАРАЧА – мурза, сторонник Кучума

МАМЕТКУЛ – сибирский царевич, полководец, служит царю Феодору

КАЗЫ-ГИРЕЙ – крымский хан

ИЕРЕМИЯ II – патриарх Константинопольский

ДЖЕРОМ ГОРСЕЙ – английский посол, доверенное лицо Бориса Годунова

По всей Москве заполошно били колокола, будто сами церкви и соборы настоятельно призывали людей разойтись по домам. Но тщетно! Куда уж тут разойдешься, когда молвят страшное – слуга покойного царя Иоанна Васильевича, Богдашка Вельский, извел самого боярина Никиту Романовича Захарьина, а ныне хочет извести сына Иоанна, Феодора, коего вот-вот скоро должны были венчать на царство.

– Выдай Богдашку!

– Смерть изменнику!

Толпа кричит наперебой, растет, множится на глазах, идет к Кремлю, что уже виден неподалеку в сумерках. Беспощадно разгромлены торговые лавки, откуда-то взялось оружие. По вытоптанной до месива земле уже катят бочки с порохом. Всадники верхом, в бронях, тоже видны среди толпы, и горожан это еще более раззадоривает, коли воины на их стороне. Бряцая оружием, с пищалями на плечах, шагали стрельцы, чавкая грязью. И всюду огни, что освещают опьяненные вседозволенностью лица. Раздают топоры, вилы, ножи, многие уже пришли со своим оружием – собираются брать Кремль штурмом, хватать злодеев. А тут и там стоят голосистые говоруны, собирая вокруг себя целые столпотворения, и молвят страшное – вместо Феодора Богдашка хочет возвести на престол малолетнего царевича Дмитрия, последнего, незаконного сына Иоанна, и возродить опричнину, и это злило более всего.

С шумом, свистом, криками уже подошли к самой Спасской башне, трясли оружием. С кремлевской стены стрельцы, что были, видать, на стороне Вельского, просили людей разойтись по домам, в ответ летели камни, звучали проклятия. Где-то поодаль к толпе вышел сам дьяк Посольского приказа Андрей Щелкалов, который тщетно пытался перекричать рев тысяч глоток и ничего добиться не сумел – люди требовали показать живых царевича Феодора и боярина Никиту Романовича, а Щелкалова едва не забросали камнями и нечистотами – успела увести стража.

Всеобщим ликованием встречена была невесть откуда взявшаяся пушка, ее тащили всей гурьбой к Фроловским воротам, приговаривая:

– Ну, пощупаем сейчас кремлевские стены!

Не помогли и одиночные выстрелы с верхушек стен по толпе, что сначала отхлынула, но затем забурлила с новой силой. Поднимали с земли стонущих раненых, отводили их прочь. Двоих убитых понесли на руках над толпой, будто знамена. Стрельцы, что были на стороне народа, начали палить по верхушкам кремлевской стены и даже кого-то из дворцовых стрельцов смогли убить. Пролилась первая кровь…

Меж тем улицы стали наполняться и зеваками, что наблюдали за восстанием издали, и они, сбитые с толку различными слухами, уже совсем не понимали, кто и против кого ныне воюет там. Сетовали, что без царя Иоанна нет никакого порядка на Руси. Без малого месяц прошел, как он упокоился в Архангельском соборе, а теперь такое происходит! При нем невозможно было представить подобного, и многие, позабыв о его злодеяниях, плакались, мол, осиротели без сильного государя-батюшки! Кто ныне защитит от произвола? И одно озадачивало многих – где в те страшные часы был новый государь, Феодор Иоаннович?

Он же сидел в глубине царского дворца, в своих покоях, взаперти, отослав прочь слуг и вездесущую свиту. Впрочем, покои покидать ему было запрещено – у дверей денно и нощно стояла верная Захарьиным и Годуновым стража. Феодор молился о скором завершении кровопролития, ибо… ибо больше ничего не мог содеять. Супруга Феодора, Ирина, единственная была тогда подле него. И, оборотив к супруге залитое слезами лицо, искаженное страданиями, он бормотал тихо:

– Не хочу так… Не хочу в крови принимать сию тяжкую ношу… Господи, не хочу!

Ирина обнимала его, и Феодор рыдал у нее на плече, каждый раз вздрагивая, когда за окном раздавались очередные выстрелы. Ирине нечего было сказать ему, ибо Феодору никто и никогда не позволит отречься от царского венца: ни всесильный Никита Романович, ни ее брат Борис Годунов. А ведь Феодор не должен был править, не должен! Он другой, он не выдержит, не сумеет. Эта власть, ненужная, ненавистная Феодору, убьет его. Обнимая, Ирина гладила мужа по плешивой голове и лила вместе с ним слезы, жалея его.

А тот, кто мог одним лишь своим появлением окончить беспорядки на улицах Москвы, ждал подходящего часа. Никита Романович Захарьин, великий боярин, дядя Феодора и один из руководителей государства после смерти царя Иоанна, стоял в Благовещенском соборе Кремля, один, в полутьме, не молясь даже, склонив седовласую голову. Здесь было тихо и спокойно, несмотря на то что совсем недалеко, за стеной, уже едва ли не шли бои. И потому его тянуло сюда, в придворный собор, в тишину, коей ему так недоставало в последнее время.

Все же Богдашку Вельского нужно было прикончить сразу (во многом прав был Иоанн, охраняя свою власть!), а не дать подлецу время собрать верные ему силы для свершения переворота. На что надеялся Богдан, заперев Кремль и выставив стрелецкие сотни для его обороны (в то время как государь охранялся людьми Никиты Романовича)? Нагие, родичи последней жены Иоанна и воспитатели его младшего отпрыска, верно, решили, что Богдашка – их последняя надежда, раз уверовали, что смогут посадить малолетнего Дмитрия на престол вместо Феодора. Ну что же, они и не ожидали, как просто людям Никиты Романовича будет поднять весь город в его защиту!

Нешуточная борьба должна была начаться после смерти государя Иоанна! И мятеж Богдашки Вельского – лишь предтеча. Никита Романович был во главе могущественного клана, к коему, кроме князей Голицыных, Троекуровых, Елецких и Сицких, его стараниями примкнули и Годуновы. Борис же сумел переманить на свою сторону своих родичей – бояр Сабуровых, богатейшего князя Ивана Глинского (его супруга была сестрой жены Бориса), легендарного полководца Дмитрия Хворостинина, коему стараниями своими даровал, наконец, боярский титул, и боярина Федора Михайловича Трубецкого, с коим его связывала давняя дружба еще со времен службы в опричнине. Весомая сила! Но противники их были не менее могущественными…

Князь Иван Петрович Шуйский, остановивший под стенами Пскова самого Батория, и опытный царедворец, старый лис Иван Федорович Мстиславский, благодаря изворотливости своей и невероятному чутью уцелевший в страшные годы правления Иоанна, возглавляли другой клан, считавший, что лишь из-за своего княжеского происхождения они достойны вышней власти. На их стороне бояре Воротынский, Куракин, Шереметев, казначей Головин…

Слуга, неслышно подошедший сзади, доложил, что все готово – Вельский сдался. Никита Романович кивнул и, перекрестившись, покинул собор. Спокойным тяжелым шагом он миновал Соборную площадь, слыша издали шум толпы, крики, одиночные выстрелы. В темноте дворцовых переходов появился словно из ниоткуда Андрей Щелкалов, начал с придыханием говорить, что на площади его чуть не убили, когда вышел он туда успокоить людей. Никита Романович не отвечал и не сбавлял шага, Щелкалов едва поспевал за ним, говорил, что прибыл князь Иван Федорович Мстиславский, чудом прорвавшись в осажденный Кремль. Захарьин поморщился, словно дьяк был надоедливой мухой.

Вскоре Никите Романовичу подвели Вельского. Жаль было глядеть на этого смутьяна, еще недавно преисполненного властью и вседозволенностью. Сейчас он весь съежился перед боярином, боялся поднять глаза. Никита Романович, возвышавшийся над ним на целую голову, глядел на него тяжело и пристально, ничего не говоря. Борис Годунов, появившийся тут же, сообщил, что обо всем с Богдашкой договорился, от дальнейшей борьбы он отказался и просит одного – не выдавать его на растерзание толпе. Борис в ожидании взглянул на боярина, ожидая, что тот не переменит данное ранее слово.

– Государю решать твою судьбу. Под стражу его и глаз с него не спускать! – молвил, наконец, Никита Романович и удалился прочь, и в палате сразу стало пусто, будто силой своей боярин заполнял все существующее вокруг себя пространство. Вельский же обернулся к стоявшему позади него Борису и, взглянув на него с болью, проговорил тихо:

– Что же ты? Отчего не поддержал меня? Разве не родня мы? Разве не вместе службу начинали? Вместе бы мы их всех изничтожили…

Борис глядел на него и видел перед собой их молодые годы, службу в опричнине, видел Малюту покойного, что обнимал их обоих за застольем и завещал держаться друг друга, но ничего Богдану не ответил на это, бросив лишь стражникам:

– Уведите…

Тем временем на площади перед толпой на танцующем жеребце стоял князь Иван Мстиславский, весь в сверкающей броне, в серебристом островерхом шлеме. Он говорил о том, что бояре Захарьины и государь живы, что изменники схвачены и понесут наказание, но люд не верил, толпа бурлила и волновалась, потрясая дубьем и вилами. И разом все смолкли, когда из открытых ворот медленно вышел Никита Романович Захарьин. Опустилось оружие, прекратились выкрики и проклятия. Иван Мстиславский, заметив перемены в толпе, обернулся с недоумением и, увидев боярина Захарьина, разом все понял. Подъехал ближе к нему, гремя броней и звеня перевязями, наклонился с седла, молвил тихо:

– Отправляй по домам защитников своих. Иначе сейчас дам приказ, их из пушек разметают тотчас. На тебе кровь будет, Никита…

Даже не взглянув на него, Никита Романович начал говорить с толпой, поблагодарил люд московский за заступничество и просил разойтись, дабы крови более не было. И толпа тотчас послушно начала расходиться, унося с собой убитых и раненых. Вскоре опустела площадь перед Кремлем, словно и не было ничего. Лишь черные пятна крови на земле и ворохи мусора напоминали о прошедших тут беспорядках.

– Никогда распрей меж нами не было, – молвил князь Мстиславский, когда Никита Романович прошел мимо него, направляясь к своему возку. – Скажи ныне, с нами ты или же нет? И ежели да, доложи о том думе. Сам ведаешь, как придется власть делить…

– Надобно не власть делить, а державу из пепла возрождать, – раздраженно возразил Никита Романович, садясь в возок, – о том наперво думы мои! С вами, не с вами… Тьфу!

И когда возок его покатился в сторону Варварки, охраняемый стражей и даже некоторыми из толпы бунтовщиков, что решили сопроводить любимого боярина до дома, князь Мстиславский, с прищуром глядя ему вслед, проговорил себе в бороду:

– Ну, поглядим!

Казалось, с каждым часом, неотвратимо приближавшим грядущее утро, буря над Москвой становилась все злее и злее. Ветер рвал кровлю с крыш, выкорчевывал деревья или ломал их пополам, валил наземь несчастных горожан, не успевших укрыться от стихии, и словно усиливал безжалостный поток воды, хлеставший с неба.

Утром же в Успенском соборе будет венчаться на царство наследник покойного государя Иоанна Васильевича – Феодор. Но сейчас…

Буря пугала. Люди, укрывшись в своих жилищах, с ужасом прислушивались к протяжному и грозному вою ветра, гадая: какую бурю пророчит стихия новому царствованию? Еще не оправились от бесконечной Ливонской войны, не успели хоть немного выдохнуть да голову приподнять от сыпавшихся еще недавно со всех сторон невзгод, а тут и государь Иоанн Васильевич скончался, «отец и заступник» своего народа. Конец его более чем полувекового правления многими воспринялся как конец света и предвестие скорого Страшного суда. Молвят, новый царь слаб здоровьем и всю власть готов отдать боярам. А старики прекрасно помнили произвол боярской власти, творившийся в малолетство покойного государя. Не приведи Господь снова…

И свежа в памяти народа пальба у осажденного вооруженными бунтовщиками Кремля, появившимися там, едва умершего Иоанна предали земле. Лилась кровь, каждый день гибли люди, к Кремлю тащили пушки – и это, и буря, все это казалось дурным знаком.

Так же думал и сам Феодор, и потому так страстно молился, силясь победить страх. Одного было не унять – уязвленного самолюбия. С его мнением советники не считались, хоть и совершали деяния свои именем государя. Ведь его именем сослан был в Нижний Новгород Богдашка Вельский. Позже, также без ведома и дозволения Феодора, удаление из столицы коснулось и Нагих, родичей малолетнего царевича Дмитрия. Главу их клана, Афанасия Федоровича, отправили в Новосиль; царица Мария со своими отцом, матерью и малолетним сыном Дмитрием должны были уехать в Углич, переданный младенцу согласно завещанию Иоанна. С выдворением опальных изрядно торопились – спешно подготавливалось венчание на царство Феодора, дабы соперникам отныне усложнить борьбу с законным правителем.

– Им не место при дворе, государь, – холодно говорил Феодору верный Борис Годунов. Тот самый Борис, что уже многие годы входил в свиту Феодора и покоривший когда-то юного царевича своим обаянием. Что же стало с тем самым Борисом, улыбчивым и веселым, увлекавшим его когда-то занимательными историями и разговорами о богословии? Откуда эта надменность и бесчувствие?

Судьба младшего брата волновала Феодора, хоть он никогда не был с ним близок. Но все же он брат, сын государя Иоанна, родная плоть и кровь. И Феодору было нестерпимо больно наблюдать из окон своих покоев, как груженные всяческим добром телеги покидали Кремль и как покорно шла к возку Мария Нагая, облаченная в траур, еще недавно супруга великого Иоанна, а теперь изгнанница, и как няньки несли на руках маленького Дмитрия, который еще ничего не понимал и не осознавал, но был уже весомым противником своего старшего брата. Их выгнали, словно псов со двора, и Феодор корил себя, что оказался бессилен противостоять этому. Да и уж лучше так, чем его, не дай Бог, извели бы. Этого Феодор бы себе не простил никогда.

Накануне венчания до Феодора отдаленно начали доноситься известия, что в приказах начались проверки и обыски, что многих служащих людей лишили их мест, некоторых даже за казнокрадство отправили в застенок. И Феодор понимал, что к управлению приказами «опекуны» его пустили своих людей. Борис же при встрече однажды объяснил, что государство в плачевном положении, нужны надежные и честные люди в управлении, и что все делается токмо ради благополучия державы. Феодор соглашался, но где-то в глубине души его грызли сомнения: почему все делается за его спиной, словно он – никто? Пустое место… На заседаниях думы он просто сидел на отцовом месте, молча озирая палату.

А что он мог содеять? Разве знал он, как защитить страну от вездесущих врагов? Как возродить могущество державы, подорванное долгой Ливонской войной? Вот пришли вести о том, что Татарская и Ногайская Орда едва ли не месяц разоряет селения вокруг Калуги, Смоленска, добравшись и до московских земель. В думе сидят опытные военачальники – Иван Федорович Мстиславский, Иван Петрович Шуйский, Никита Романович Захарьин, Федор Михайлович Трубецкой… Кто лучше их знает, как противостоять врагам? И Феодор предпочел им не мешать. А бояре тем временем собирали рать, поставили во главе ее воеводу Михаила Андреевича Безнина. Рать ушла, и Феодор денно и нощно стал молиться о благополучии похода, о русских ратниках, о тех несчастных, что жили на разоренных территориях и теперь попали в плен. Что еще он мог содеять, кроме как попросить у Бога заступы для его подданных? И вот уже в начале мая Безнин настиг орду при устье реки Высы, стремительной атакой уничтожил значительные силы врага и отбил десятки тысяч пленных…

А приходят все новые и новые страшные вести. О том, что вновь вспыхнуло восстание черемисов в Поволжье, что польский король Стефан Баторий, узнав о смерти Иоанна, заговорил о конце перемирия, желая вновь развязать войну за смоленские и псковские земли. В думе твердят, что России сейчас нельзя воевать, нужен мир любой ценой, дабы собрать силы после долгой Ливонской войны. И Феодор каждый день молил Господа уберечь обескровленную державу от недругов…

Он молился о спасении своей души, о спасении души отца, ибо понимал, что Россия и народ ее до сих пор расплачиваются за грехи Иоанна бесчисленными страданиями.

– Ежели, Господи, нужно так… Готов страдать я за народ свой, как Ты страдал за всех нас на кресте, Господи, – кланяясь в пол, шептал Феодор. – Ежели уготованы мне муки и погибель души моей, дабы простил Ты раба Твоего, Иоанна, дабы простил и уберег народ мой, да будет так! Я готов, Господи… Об одном молю… Да не оставь меня…

Этой ночью он так и не сомкнул глаз. Пав ниц у иконостаса, он слышал, как в покои кто-то несмело вошел. Это был духовник, держащий в руках массивный золотой крест. Феодор медленно поднялся на колени, духовник встал перед ним, прочитал молитву и осенил его крестом. Приняв благословение, Феодор приник к распятию губами, затем лбом. И услышал над собой то, что боялся услышать:

– Пора, государь…

И теперь, когда он уже шел из Благовещенской церкви в Успенский собор мимо заполнившей Кремль толпы, кою сдерживал стрелецкий полк, к нему наконец пришло осознание, что иного пути у него нет и не будет. Сие крест его, и восхождением на Голгофу был для него устланный бархатной дорожкой путь к вышней власти. Укрытый от глаз беснующейся толпы боярами, что окружали его со всех сторон, Феодор не видел ни плывущих над головами шествующих перед ним епископов хоругвей, крестов и икон, не слышал торжественных песен хора. Господи, дай сил! Видел лишь идущего впереди себя Бориса Годунова, что нес на алой подушке державу и скипетр (и с молчаливого согласия Феодора Борис получит в этот день титул конюшего[1]). А народ ликовал, славил Феодора, дивясь тому, что от ночной бури не осталось и следа – теперь солнце ярко отражалось в золоте куполов соборов на фоне чистейшего майского неба. Верно, доброе предзнаменование!

– Государь!

– Отец наш, Феодор Иоаннович!

У паперти Успенского собора Феодор поднял голову. Храм, знакомый ему и любимый им с самого детства, пугал сейчас своей громадностью. Златоглавый массивный исполин слепо и беспощадно, против воли Феодора, скоро дарует ему государев венец. И вот полумрак собора поглотил его, объяв тут же дыханием свечного и ладанного дыма. Исписанные фресками с изображениями святых стены отражали и множили торжественный рев хора, словно собор пел сотнями голосов «Многая лета!». Толпа духовенства и придворных, лица коих Феодор не мог различать, расступилась перед ним, открывая укрытый червленым сукном путь к «царскому чертогу» – стоявшим на возвышении двум тронам, уготованным ему, Феодору, и митрополиту. Подле чертога на обширном аналое, тускло сверкая золотом и жемчугом, покоились шесть государевых венцов – короны отца, кои ныне он, недостойный, должен принять. На мгновение Феодор даже замер, будто не решался сделать последний шаг, но увидел словно ниоткуда возникшее перед ним суровое лицо дяди, Никиты Романовича, и тот взглядом призывал Феодора идти дальше. И, повинуясь любимому родичу, он пошел…

У подножия царского места вновь остановились, и Феодор покорно дал боярам стянуть с себя просторную, небесного цвета, рубаху, в кою его облачили при выходе из дворца, и вот он уже ощущает тяжесть золотого государева наряда, такую, что подгибаются ноги, но его берут под руки Борис Годунов и Иван Мстиславский и ведут по ступеням к трону. Появляется митрополит Дионисий, необычайно величественный сейчас, осеняет его крестом. Хор замолкает, и в воцарившейся тишине, обернувшись к безликой толпе вельмож, Феодор произносит то, что должен произнести, стараясь придать голосу твердости:

– Отец наш, оставив земное царство, меня при себе еще и после себя благословил великим княжеством Владимирским и Московским и в духовной своей велел мне помазаться и венчаться, и именоваться в титуле царем – по древнему нашему чину.

– Господи, услышь молитву и веди от святого жилища Твоего благоверного раба Своего, царя и великого князя Феодора! – вторит ему Дионисий, и на шею Феодору ложится Животворящий крест, на плечи – бармы. Опустив голову, он отдаленно слушает наставления митрополита, покорно ждет того последнего и важного мгновения, которое должно завершить все это неприятное для него действо. И вот он ощущает прикосновение ко лбу и вискам соболиного меха, чувствует тяжесть главного венца – шапки Мономаха. Тяжесть власти…

И вновь грянул хор, и вновь ему кланяются в пояс, и вновь он выходит, осыпаемый золотыми монетами, из Успенского собора, слыша рев толпы и грохот пушек, и вновь, как и утром, он стоит у гробов отца и старшего брата в Архангельском соборе, но уже в венце и государевом наряде. И глядя на плиту, под которой покоится отец, Феодор, склонившись, вопрошает тихо:

– Почто, отче, обрек ты меня сим тяжким бременем? Не готов я был, не должен… Ты не хотел… и я не хочу…

Одним из первых самостоятельных решений государя Феодора Иоанновича было возрождение Зачатьевского монастыря в Москве. Основанный в XIV веке и уничтоженный пожаром 1547 года, он долгое время оставался скорее монашеской общиной, пока царь Феодор не выделил деньги из собственной казны для строительства нового собора монастыря, а это значило, что обитель получила возможность возродиться вновь. Покровительство государя монастырю, названному в честь Зачатия святой Анны, было не случайным – за десять лет брака Феодора и Ирины Господь так и не даровал им дитя. И потому на освящение обители митрополитом Дионисием они пришли оба, в сопровождении некоторых бояр и придворных.

Был здесь и Иван Петрович Шуйский, великий боярин и воевода, прославленный спаситель Пскова от польских войск, а ныне один из соправителей государя. Будучи псковским наместником, он далеко не сразу сумел прибыть в Москву и потому не застал смерти и похорон Иоанна, осады Кремля горожанами, выдворения Вельского.

И хоть родичи его получили в кормление новые города (Иван Петрович – Псков и Кинешму, а Василий Скопин-Шуйский – Каргополь, представители еще одной ветви Шуйских, братья Василий, Андрей и Дмитрий Ивановичи, удостоились получения обширных земель казненного в опричные годы родича, князя Горбатого-Шуйского) и сам он по роду своему был вторым в Боярской думе после князя Мстиславского, однако честь его была уязвлена тем, что власть захватили Захарьины и Годуновы. Ежели ещё с фигурой Никиты Романовича, коего князь сам безмерно уважал, он мог мириться, но с Годуновыми, коих при дворе тьма, целое засилье, – нет! Даже сейчас подле царя и Ирины (упорно не мог Иван Петрович заставить называть ее царицей!) родичей Бориса стояла целая толпа. Так же, как и в день венчания на царство Феодора, их было столько, что всех удостоили правом держать на руках государевы реликвии, в то время как из Шуйских лишь один, князь Василий Скопин-Шуйский, держал скипетр. Подачка, ничто иное, словно брошенная собаке кость! Ну нет, такого Иван Петрович простить не мог. Он стоял, опираясь на резной посох из рыбьего зуба, высокий, осанистый, дородный, весь в парче и бархате, в сапогах из цветной кожи – само олицетворение великой власти. Он был еще не стар, однако немного сдал в последние годы. Так на него повлияла смерть любимой супруги, что так и не смогла родить ему наследников.

Отчего-то нравился ему митрополит Дионисий, тоже еще далеко не старый муж, сановитый, величавый, знающий себе цену. Видимо, разглядел в нем князь родственную душу, уважал его за твердость духа, за начитанность и острый, великий ум, и уже сумел расположить его к себе дорогими подарками, до коих владыка был охоч. И теперь, когда служба была окончена и Дионисий благословил царскую семью, Иван Петрович двинулся с места, направляясь к митрополиту. Владыка благословил его, и они вместе, подле друг друга, пошли к ждущим их возкам – впереди был торжественный обед у государя. Князь любезно пригласил владыку в свой богатый возок, обитый изнутри бархатом и где подготовлено для путников было столь необходимое в жаркий летний день холодное питье.

Тронулись. Дионисий с наслаждением испил воды с малиной, утер бороду, поблагодарил князя. Шуйский с улыбкой кивал, говорил, что рад услужить владыке.

– Государь не теряет надежды завести наследника, раз решил возродить сию обитель, – сказал он вдруг, наливая Дионисию из серебряного жбана еще воды с ягодами. – Однако чудес не бывает.

– Это смотря во что верить, – отвечал Дионисий, внимательно глядя на собеседника.

– А во что веришь ты, владыка?

Дионисий нахмурился, не зная, что ответить.

– Чего бы ты хотел? Самое главное желание, – пояснил Иван Петрович.

– Может, и рано о том говорить, но мечтаю я, дабы здесь, на Москве, появился патриарший престол, – сказал Дионисий твердо и уставился в окно.

– Продолжай, отче. – Князь испытующе глядел на Дионисия, и тот, погодя, начал говорить:

– Нет более такого влияния у церкви нашей, как было ранее, и покойный государь сам виновен в том, жил в блуде с последней женой и зачал с ней сына! Глядя на государя, и весь народ наш живет в упадке. И надобно возрождать церковь. У нас новый государь, коего с Божьей помощью венчали на царство. Может, ныне будет лучше… Однако молитвы государя не помогут. И посему говорю – необходимо учредить патриаршество! Разве мы не достойны? Все остальные православные патриаршие столы находятся под влиянием мусульман, они лишены свободы, лишены своего слова, лишены могущества и силы! Ответь, князь, разве не достойна Москва стать главным оплотом веры православной?

Шуйский видел, как горели глаза митрополита, жившего этими мыслями, видимо, давно, и произнес:

– Твои слова верны, отче, и посему готов оказать тебе любую в том поддержку. И бояре поддержат, ежели нужно! Сподобим! И серебро грекам найдем, дабы умаслить. Но… можно ли мыслить о том, пока у власти Годуновы и Захарьины?

– Никита Романович, молвят, нездоров, – произнес Дионисий, – а Борис и Дмитрий Годуновы уж очень крепко на ногах стоят.

– Без Никиты Романовича не выдюжат! – заверил Иван Петрович. – И здесь одно поможет… Помнишь, владыка, судьбу двух жен царевича Ивана покойного? Государь Иоанн Васильевич за бесплодие их всех в монастырь упек. Отчего ж и Ирину не возможем?

– Далеко мыслишь, князь, – молвил Дионисий, – чай, Никита Романович еще жив. И царица может понести в любой миг…

– Это одному Богу известно, что и как будет. Мы умеем ждать. Ты будь с нами, владыка!

Дионисию и самому не нравились Годуновы, и занять сторону знати, кою представлял сейчас пред ним Иван Петрович Шуйский, было выгоднее всего, и князь довершил свой призыв обещанием Дионисию, от коего у него все затрепетало внутри:

– Отберем у них все, женим государя вновь, а там и патриарший престол тебе добудем! Чай, люди мы не бедные, серебра хватит, как мыслишь?

И подмигнул заговорщически, улыбаясь. Дионисий кивнул, глядя ему в глаза. Оба поняли тогда, что объединяет их меж собой – неистовая жажда власти. А значит, надобно быть заодно.

Более всего боярин Никита Романович Захарьин боялся не успеть завершить то, что начал. Казалось бы, минуло совсем немного времени, как он сумел сосредоточить всю власть в своих руках, так начало подводить здоровье. Бывало, слабость и головокружение такие нахлынут, что на ногах стоять невмоготу, не то что заниматься державными делами. А бывало, и сердце нехорошо зайдет в груди, что от боли темнеет в глазах. И хорошо было бы хоть немного отдохнуть, восстановить здоровье, подорванное невиданным напряжением, кое Никита Романович пережил, защищая свое право на власть. Но некогда! Каждый день приказы, собрания думы, поездки, приемы.

И сделано было немало.

Первым делом, помазав на царство племянника, Никита Романович выдворил английского посла Боуса (угодил, наконец, дьяку Щелкалову, с ним нельзя враждовать, он нужен). Посол прибыл к царю Иоанну Васильевичу еще в минувшем году и требовал небывалых привилегий для английских купцов, и покойный Иоанн, ослепленный жаждой мести за проигранную войну, казалось, был готов ради военного союза с Англией на все, даже нанести небывалый ущерб русской торговле. Но, благо, не успел. И наглеца Боуса еще в день смерти государя посадили под замок. Благоволящий иностранцам Борис Годунов всячески пытался облегчить его участь, и Никита Романович однажды жестко его за это отчитал, сказав, что ныне этого делать не следует, что это внесет распри в думу, что Боус настроил против себя слишком многих бояр. Борис во всем слушался Никиту Романовича, перечить не стал и сейчас.

Наконец, едва прошло венчание на царство, Боус был вызволен из заточения, представлен новому государю (Феодор тогда не понимал, почему несчастного иностранца так мучали, Никите Романовичу еще долго потом пришлось объяснять племяннику, что к чему), после чего ему выдали подарки, грамоты с подтверждением прежних прав английских купцов на Русской земле и с тем отправили в Архангельск, где его ждал корабль. Обиженный и оскорбленный посол оставил все дары в России, вернулся в Англию и рассказал королеве о своих лишениях, многое приукрасив, однако, самое главное, он доложил, что после смерти Иоанна в России царит безвластие, на троне слабый царь, всем правят бояре (об этом тоже вскоре узнают при московском дворе). И во время этого «безвластия» руками Никиты Романовича и остальных бояр, что все же пока были едины в своих решениях, повторимся, содеяно было очень много.

Доставшаяся в наследство от Иоанна Черемисская война заставила думу пойти на решительные шаги по окончательному замирению Приволжья. И единственной возможностью закрепиться там и представлять грозную силу – строительство новых крепостей. На это бояре средств не жалели, со всех концов страны собирали и снабжали мастеров, отправляли стрельцов и служилых дворян к ним с помощью. Так, благодаря топору и великому труду русского мужика в безлюдной степи выросла целая степь острогов, будущих городов – Цивильск, Яранск, Малмыж, Уржум, Санчурск, на марийских землях появились Козьмодемьянск и Царево-Кокшайск[2]. Такая линия обороны показала тщетность борьбы черемисов за независимость. Уже в следующем году восставшие направят в Москву послов и поклянутся в вечной верности государю Феодору Иоанновичу…

Кроме того, держава пыталась закрепиться и на севере – правительство хотело защитить северные границы и ценные торговые пути в случае новой войны со шведами, и в том же году отправлены мастера на укрепление стен Соловецкого монастыря, а также строительство нового острога и пристани на Белом море. Так был основан будущий Архангельск, уже через несколько лет ставший центром внешней торговли и несметно обогативший казну…

А сколько всего еще обсуждалось, сколько предстояло содеять! На помощь казакам Ермака в Сибирь послан стрелецкий отряд под командованием князя Болховского с наказом привезти пленного царевича Маметкула и выплатить казакам и атаманам щедрое жалованье. Одновременно купцам Строгановым была направлена грамота в Сольвычегодск, дабы они дали Болховскому еще людей, снабдили лодками и всевозможными припасами. Стоит там только закрепиться, поставить острог, и тогда в Сибири родятся новые и новые города, и двинется Россия на восток, к новым землям, к несметным богатствам, что помогут возродиться стране и приумножить свои силы… Никита Романович грезил этим, восхищался полководческим талантом и удалью атамана Ермака…

Однако дума не была едина, и первые распри начались едва ли не сразу после венчания на царство Феодора – потомственный казначей Петр Головин затеял тяжбу с Борисом, когда тот ввел в думу своего родича, Ивана Годунова. Головин настаивал на том, что Годуновы по происхождению своему не имеют права находиться в думе и уж тем более даровать своим родичам боярские чины.

Никита Романович понимал, что Головин делает так, как ему велят Шуйские, забравшие в свое распоряжение едва ли не всю казну. Если бы Борис проиграл тяжбу, он бы утянул за собой весь клан, но Никита Романович помог ему устоять – он и верные ему бояре, Сицкие и Голицыны, настаивали на проведении ревизии казны. Головин уже тогда сразу как-то помрачнел, а Шуйские не могли думе отказать в том. Ревизия проходила долго и тщательно, и выявлены были большие хищения, за коими стояли, конечно, и Шуйские, и Мстиславские. Потому им было легче предать верного им казначея и согласиться на его суд, итогов коего боярин Захарьин уже не увидел…

Здоровье Никиты Романовича подорвала окончательно смерть боярина Василия Юрьевича Голицына, близкого товарища, родича, мужа любимой племянницы Варвары. На похороны его прибыл со всеми сыновьями, старшие, Федор и Александр, вели боярина под руки – уже тогда чувствовал слабость. У гроба покойного, кроме самой Варвары, стояли ее сыновья – Петр и Иван, рожденные от брака с опричником Федькой Басмановым, и сыновья от второго мужа, князя Голицына, – Василий, Иван и Андрей. Варвара, увидев Никиту Романовича, крепко обняла его, разрыдавшись на груди любимого дяди. Молвила, что нет мочи пережить сие горе. И ведь Василий Голицын был совсем не стар, внезапно скончался по пути в Смоленск, куда был назначен воеводой. Никита Романович пообещал племяннице, что, покуда жив, будет опекать ее сыновей.

Уже через несколько дней после похорон князя Голицына Никиту Романовича хватил удар, когда он направлялся в государев дворец на прием к царю.

О том, что отцу сделалось худо, Федор Никитич Захарьин узнал, когда того уже подвозили к дому. В домашнем кафтане бросился во двор, в промозглую ноябрьскую сырь. Варварка тонула в густом тумане, из коего вынырнул отцов возок. Холопы тащили на руках безжизненное массивное тело боярина в дом.

– Лекаря! Лекаря зови! – крикнул он появившемуся перед лицом брату Ивану, махнул рукой выглянувшей из окна супруге своей, мол, уйди, и все время, пока лекарь за закрытой дверью осматривал отца, Федор ходил взад и вперед возле его покоев. Лекарь вышел растерянный, пожимал плечами и говорил, что отец жив, но у него отказали правая рука и нога, а также вся правая часть лица.

– Уж не счаровали ли боярина, – боязливо произнес лекарь, и Федор в сердцах велел идти ему прочь, а сам, толкнув дверь, вступил в покои. По пути брату Михаилу велел мчать во дворец, предупредить государя…

Никита Романович лежал, утонув в лебяжьей перине, словно мертвый. Лишь слабо под покровом вздымалась грудь. Федор сел у его ложа, взял отца за руку. Одного он боялся: неужели это Божья кара за кровь, что отец пролил, добиваясь власти? Не он ли причастен к смерти государя Иоанна? Об этом они никогда не говорили, но все же…

Сидя у ложа отца, такого разом ослабевшего, Федор Никитич ощутил страшную пустоту и страх: сможет ли он удержать то, что начато было батюшкой? Любимый народом, всюду узнаваемый и почитаемый, великий отец. Федор опустился перед ложем на колени, поднес тяжелую безжизненную длань Никиты Романовича к своему лицу и всхлипнул, сдерживая рыдания…

…Федор Никитич понял, что отец пришел в себя, когда почувствовал на своей макушке его тяжелую руку. Федор поднял голову и увидел, что левый глаз отца глядит на него пристально, второй так и остался закрытым. Он промычал что-то невнятное, рот его кривился на левую сторону. Федор подскочил к нему, наклонился над самым лицом:

– Батюшка, говори громче, мне не разобрать…

– Шлите… государю…

– Я отправил к нему Михаила, отец!

Никита Романович о чем-то еще хотел спросить, но, обессиленный, вновь откинулся на подушки. Федор хотел уже выйти, но остановился в дверях, обернулся. Сейчас или никогда! И он решился задать давно мучивший его вопрос. Он снова бросился к ложу отца и, нагнувшись над ним, прошептал:

– Отец, молю, скажи… Ты причастен?.. Причастен к смерти государя Иоанна? Прошу, отец, ответь… Есть ли сей грех на нашем роду?

Никита Романович открыл левый глаз и взглянул на сына с недоумением, словно не понимал, о чем тот его спрашивает, и ответил с усилием:

– Нет… Нет на мне… того… греха…

Федор Никитич шумно выдохнул, закрестился неистово, словно избавился, наконец, от тяготевших его мыслей. Увидев, что отец еще что-то пытается сказать, Федор наклонился к нему. С трудом ворочая языком, Никита Романович проговорил:

– Бориса… Держись… Бориса…

И, произнеся это, вновь лишился чувств.

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших…

Склонив голову у киота, молился в одиночестве Борис Годунов. Ох, не вовремя подкосила болезнь всесильного Никиту Романовича! Без него положение Годуновых стало очень шатким. Ежели бы не Ирина и не ее брак с государем, страшно представить, как бы все сложилось сейчас. И Борис понимал, что его тяжба с казначеем Головиным – лишь первый удар от противников. Тогда помог выстоять Никита Романович, а теперь как быть?

И самое главное, Борис понимал, что не имел такого влияния на царя, как боярин Захарьин, с чьей железной волей Феодор никогда не спорил и во всем его слушался.

Даже ныне, когда выявились масштабные хищения в казне и Головина следовало бы за это казнить, Феодор заупрямился, мол, на это он никогда не пойдет и кровь проливать не желает. Но Борис понимал, что Головина надобно вывести на плаху, – пусть все недруги видят, чем все может для них окончиться! Пусть знают, что настали иные времена, что воровать, как раньше, им никто не даст. Хватит! И Борис, не выдержав, кричал на Феодора в его покоях, чуть не разорвав ворот на своем кафтане:

– Государь! Мне на самого себя – тьфу! Наплевать! За Россию пекусь, за тебя! Что ж, половина страны пеплом укрыта, басурмане грабят каждый год, поля обрабатывать некому. А они! Последнее! Так и будут воровать, пока не покажем им силу! На царство венчан ты с клятвой заботиться о своем народе! Так покуда обираем его, не будет любви к тебе.

– Ежели суд решит казнить, противиться не стану, – сдался наконец Феодор и отвел глаза.

А бывало, что Борис приходил к государю по иным делам, в коих Феодор вновь упрямился, и тогда Годунов падал пред ним на колени и молил освободить его от всех должностей:

– О тебе одном пекусь! Но ежели неугоден, ежели не надобен, отпусти, государь, из Москвы. Уеду с семьей! Не хочу видеть, как рушится все, что мы возводили с великим дядей твоим Никитой Романовичем!

Тогда Феодор не выдерживал, просил у Бориса прощения, задабривал порой подарками, и в итоге Борис все одно делал то, что было им задумано. А порой на помощь приходила Ирина, находившая способ донести до мужа, что надобно делать так, как сказал Борис, и государь, во всем ее слушавшийся, соглашался с супругой и здесь.

И все же было тяжко! Нет, Борис помнил противостояние с боярином Тулуповым, очередным любимцем Иоанна, и Годунов сумел его переиграть, Тулупов окончил жизнь на плахе. Но сейчас у Бориса были более могущественные противники. А надежды на выздоровление Никиты Романовича, с коим вместе он бы все выдержал, уже нет.

На днях Борис был призван им, и Годунов с болью и сожалением наблюдал, что произошло с одним из могущественнейших вельмож в державе. Теперь это был обросший седой бородой одноглазый старец с мертвыми недвижными губами, прикованный к постели. Вперив в лицо Бориса единственный свой зрячий глаз, боярин просил защищать и поддерживать всегда и во всем его большую семью. Борис, растроганный таким доверием, клялся исполнить волю Никиты Романовича, после чего при нем же обнялся с его сыновьями, как с родными братьями, подтверждая тем свою клятву. Хоть сыновья Никиты Романовича в большинстве своем были еще юнцами (кроме старшего, Федора, что был немногим младше Бориса), однако Захарьины и весь их могущественный клан волей Никиты Романовича остались на стороне Годуновых. Уже не в силах повлиять на что-либо, боярин Захарьин сохранил расстановку сил в Боярской думе…

И сейчас, стоя в одиночестве у икон, Борис подумал об Иове, верном друге своем и советнике, и затосковал еще пуще. Сейчас Иов находился в Коломне, будучи рукоположенным во епископа Коломенского и Каширского. Иов далеко, Никита Романович болен, и Борис во главе клана Годуновых стоял один против своих врагов…

И сейчас шальная мысль на мгновение озарила Бориса – ежели бы Иова можно было поставить митрополитом, это во многом облегчило бы положение дел! Да и к тому же знали Годуновы, что Дионисий с Шуйскими заодно. Что ж, всему время свое! Сейчас Дионисий прочно сидит на митрополичьем престоле. Ну ничего, ничего!

Окончив молитву, Борис поднялся с колен и перекрестился. Надлежало быть сильным, и он будет. Во имя семьи, во имя себя самого. Во имя державы.

Карачин остров, окрестности Кашлыка.

Сибирское ханство

^Дальше идти не было никакого смысла. Вьюга, секущая лицо мелкими острыми льдинками, усиливалась, далее вытянутой руки ничего не видать. К тому же за последние дни выпало слишком много снега, едва ли не по пояс. Архип, облаченный в грубо сшитую из соболиных шкур шубу, остановился, оглянувшись по сторонам. Из пелены метущего снега доносились окрики – отряд решил возвращаться в поселение. Попытки найти зверя снова не увенчались успехом. Вскинув пищаль на плечо, Архип двинулся в назначенное заранее место сбора. Сейчас он уже пожалел, что рискнул выйти на охоту: неимоверная слабость валила с ног, перед глазами все куда-то плыло. А вчера начали шататься во рту зубы…

Отряд собирался на равнине неподалеку от лагеря. Есаул Асташка, с коим Архип год назад участвовал в походе на хантов, был старшим в отряде.

– Ничего? – спросил он казаков. Из-под мехового капюшона его был виден лишь беззубый кровоточащий рот. Хворь, охватившая селение, вырвала ему все зубы.

– Дальше не пройти никак, – говорил Гришка Ясырь. – Снега по пояс… Сгинем там…

– Волчьи следы повсюду, – добавил кто-то из казаков. Мрачное молчание. Каждый в глубине души сокрушался, что поесть вдоволь снова не удастся, и сколькие умрут еще этой ночью?

Асташка повел отряд обратно к лагерю. Откуда-то слева, сквозь ледяной ветер, донесся вой и тявканье. Казаки с опаской глядели туда, но из-за снега ничего не было видно, однако все понимали, что волчья стая носится где-то рядом. Голодные, они повадились приходить к поселку, а недавно загрызли двух казаков, что так же прочесывали окрестность в поисках дичи. Их обглоданные промороженные трупы нашли неподалеку…

Селение на Карачином острове, куда Ермак увел зимовать свое войско, состояло из сооруженных за минувшее лето и осень бревенчатых срубов. Сейчас они едва не тонули в снегу, на крышах их собрались целые сугробы. В тесных клетушках казаки и стрельцы переживали сию страшную зиму. Оттуда каждый день выносили мертвых и укладывали в общую яму, обнесенную, от волков, высокой оградой. Вот и сейчас, когда отряд вернулся с неудачной охоты, туда волокли три безжизненных тела…

В этих клетушках было холодно, темно и смрадно, люди, лежащие вповалку, кашляли, бормотали в бреду несвязное, тихо молились. Не сумев даже отряхнуться от снега, Архип ввалился в свою клетушку.

– Сегодня опять ничего? – спросил Мещеряк со своего места, глядя на Архипа ставшими огромными на исхудавшем лице глазами. Архип отрицательно мотнул головой и, бросив в угол пищаль, прислонился к стене и медленно сполз на пол, не сняв шубы. Кряхтя, Мещеряк переступил через лежавшего поперек больного казака, сел над Архипом.

– Совсем худо? – спросил Матвей. Изо рта его, лишившегося уже нескольких зубов, тянуло гнилостным смрадом.

– Кажется, я уже даже поесть не смогу никогда. Забыл, что это такое, – усмехнувшись краем губ, отвечал Архип. Мещеряк, нахмурившись, снял с него меховой капюшон, пальцами пошарил в его сальных жидких волосах.

– У тебя под космами все в крови…

– А, – закрыв глаза, махнул рукой Архип. Он взглянул в дальний угол клетушки, где лежал князь Семен Болховский, неудавшийся сибирский воевода, посланный государем и боярами принять здешние земли из рук Ермака. И отряд его, уже истребленный всеобщей хворью и голодом, и был причиной тяжкого положения казаков. Архип хорошо помнил день, когда пришла долгожданная подмога из Москвы и как радость быстро сменилась страшным разочарованием.

Осенью, истрепавшиеся, оборванные, злые и смертельно уставшие, пришли стрельцы во главе с Болховским в Кашлык. Сам князь, похожий больше на атамана разбойников, чем на московского воеводу, предстал перед Ермаком и Иваном Кольцо, стыдясь своего положения. Все должно было быть не так. Атаманы угрюмо молчали, узнав, что неимоверно тяжелые струги, коими отряд снабдили купцы Строгановы, пришлось бросить при переходе через Уральский камень. И так как затем отряд многие и многие версты вынужден был преодолевать пешком, припасы со снедью также были брошены. Поросший клокастой бородой, весь в изорванном кафтане и сбитых червленых сапогах, Болховский даже не пытался проявлять должное его происхождению высокомерие.

– Мы уже несколько суток не ели ничего. У нас есть больные. Велите накормить людей, – просил он слабым голосом, указав на стоявших позади него изможденных стрельцов.

– А нам самим, видать, духом святым питаться? – съязвил раздраженный Иван Кольцо. – Припасов на зиму нам не хватит, если еще твою ораву кормить!

Болховский опустил глаза. Княжеское достоинство его было уязвлено, но кто в том был виноват? На помощь ему, не умевшему о чем-либо кого-то просить, пришел его ближайший соратник, стрелецкий голова Ванька Киреев.

– Ну так и что? Велите нам обратно возвращаться? Тогда лучше сразу нас тут перебейте к чертям, ибо пути назад у нас нет, – высказал он, выступив из-за спины Болховского.

– Одежда теплая у вас есть? – вопросил мрачный Ермак.

– Все, что у нас есть, на нас, – Болховский вновь указал на свой отряд. Все они и сам воевода были облачены в кафтаны из грубого сукна. Такая одежда не спасет в зиму.

– Государь же знает о нашем бедственном положении! – возмутился казак Черкас Александров, возглавлявший посольство в Москву в прошлом году. – Как он допустил такое?

– Государь Иоанн Васильевич умер полгода назад, – отвечал Болховский. – А то, что происходит при государе Феодоре… там сам черт не разберет…

Казаки, ошарашенные такой вестью, поснимали с голов шапки, принялись креститься. Молчал, пораженный, и Архип, ощутивший в это мгновение смутное чувство облегчения, ибо не стало того, кого он в душе своей ненавидел всю жизнь, и чувство тревоги – а как же дальше? Кто заступится нынче за землю нашу? Что станет с народом в столь тяжкое время? Как же теперь там Анна, внуки?.. И отчего-то стало тоскливо и пусто внутри, будто часть души его вырвали и уничтожили…

– Вели накормить, – уходя, бросил Ермак Матвею Мещеряку, ставшему с недавнего времени его правой рукой.

И вот теперь Семен Болховский лежал в той же клетушке, где жили Архип и Матвей Мещеряк. Покрытый гноящейся сыпью, с коркой запекшейся крови на губах, князь уже даже не приходил в себя. Тихо отходил в углу под присмотром своего верного помощника Ваньки Киреева.

– Несчастный. Пришел на погибель свою, – произнес Архип, глядя на него пустыми глазами.

– Пришел и нас погубил. Сколько мужиков сгинуло от голода! – с презрением фыркнул Мещеряк.

– Да разве ж виноват он? Бояре отряд собирали. На смерть отправили всех. И нас погубили… Приказ… – отвечал Архип, и сознание его путалось. И вот он уже видит день, когда, согласно государеву приказу, отправляли в Москву царевича Маметкула. Архип наблюдал издалека, как царевич, высокий и крепкий, с гордой осанкой, прошел к ожидавшим его стругам. Напоследок Маметкул и Ермак крепко пожали друг другу руки. Они сблизились за время почетного плена царевича, относились друг к другу с глубоким уважением и теперь понимали, что больше никогда не увидятся. Ермак глядел вслед уходящим стругам до тех пор, пока они не скрылись из виду, одиноко стоя на берегу… А ведь он должен был ехать в Москву вместе с Маметкулом, дабы получить из рук государя должную награду и остаться при дворе в сытости и почете. Но он отказался, не желая бросать своих людей… Как там атаман? Мужики говаривали, что совсем плох… Как же мы без него?

И Архип спал в полузабытьи, уже не в силах переносить хворь на ногах, хлебал сквозь сон протянутый кем-то непонятный отвар. Однажды, очнувшись, услышал чье-то сдавленное хриплое рыдание.

– Что? Что произошло? – проговорил он, чувствуя, как шевелятся под языком зубы, словно чужие.

– Воевода Болховский преставился, – отвечал голос из темноты. – Ванька Киреев, как баба, ревет…

Промычав невнятное, Архип схватился за шатающийся зуб грязными пальцами и без усилия вынул его изо рта…

Иной раз ему казалось, что смерть уже стоит над ним, и было жаль одного – не удастся помочь детям: Аннушке, Михайле, внукам. Да и где они сейчас? Не удастся исполнить последнюю просьбу покойной супруги – найти Алексашку, сына, сгинувшего еще во время опричного погрома Новгорода, хотя на это он уже и не надеялся. И было горько, что придется так нелепо умереть на чужой, дикой земле…

Но смерть вновь обошла его, несчастного, стороной. Едва по весне начал сходить лед, Иван Кольцо отправил атамана Якова Михайлова к присягнувшим Ермаку племенам за ясаком, и вместе с пушниной он привез множество мяса и рыбы. И только это спасло пережившим зиму казакам жизнь. Отъевшись, они победили всеобщую хворь, и вскоре на созванный Ермаком круг вылезли из клетушек исхудалые и бледные, похожие на мертвецов, люди. Среди них, поддерживаемый Гришкой Ясырем и Черкасом Александровым, вышел Архип. Щурясь от весеннего солнца, он огляделся вокруг. Река несла по течению куски сломанного льда, сошедший снег обнажил молодую траву, кою жадно поедали отощавшие кони, чудом избежавшие гибели во время голода.

Ермак, ссохшийся, изрядно постаревший, сидел на установленном для него пне. Подле него стояли Матвей Мещеряк и Иван Кольцо, тоже истрепанные болезнью и голодом.

– А где Ванька Киреев? Неужто помер? – спросил тихо Архип.

– Не, – усмехнулся Ясырь, – едва лед ломаться начал, сел в струг с несколькими оставшимися стрельцами, да и сбежал. Сам видал. В дозоре стоял тогда. Как зайцы умотали.

– Живой, и то хорошо, – ответил Архип. – Он сию страшную долю не выбирал.

– Мы, что ли, выбирали? – вопросил похожий на старика Савва Болдырь, хворь будто выела у него почти все волосы на голове, а оставшиеся окрасила сединой. – Вон за лагерем яму зарыли сегодня. За зиму сколько погибло! Все там! Мертвецов не счесть! Сотни! Стрельцы все до одного вымерли. Чудо, что среди них нас нет. Мы не выбирали, однако мы здесь, подле атамана своего.

– А я бы им тоже не дал уйти, – отозвался Черкас. – Из пищали своей метко бью.

– Я, что ли, не метко? – возмутился Ясырь. – Не собрался, не ведал, что делать. Посмотрел бы я на тебя там в ночи… Когда каждый день кучу смертей видишь, отчего еще парочку своей рукой не уложить?

– А ну цыц, мужики! Атаман говорит! – шикнул кто-то на них. Дождавшись тишины, Ермак медленно поднялся со своего места. Мещеряк пытался подставить ему руку, но атаман отмахнулся.

– Слава Господу, что миловал, не дал умереть и вот предстал я перед вами – теми, кто сумел избежать гибели этой страшной холодной зимой. Однако многие погибли. Поредел наш отряд… И помощи ждать… Бог знает, когда придет эта самая помощь. И как Кучума с такими силами бить – не ведаю. Посему решили мы принять помощь мурзы Карачи. Давеча приходили ко мне его послы.

Казаки молчали, не ведая, что на это ответить. Да и нечего им было сказать – они всецело полагались на своего атамана, доверяя ему свои жизни. Ермак же продолжал:

– Карача уверяет меня, что Кучум – его враг и что поможет он в борьбе с ним! Но просит защитить его кочевья на реке Таре от казахских племен. Нам ныне каждый союзник надобен, иначе не устоим… А нам пока – стоять, ждать новой государевой помощи, дабы снова не отдать Кучуму все эти земли, что мы так щедро полили своей кровью.

Возражать из казаков никто не стал, и тем же вечером Иван Кольцо, коего Ермак отправил на подмогу мурзе Караче, стал собирать отряд, набрав в итоге сорок человек. Не теряя времени, утром они подлатали оставленные на зиму струги и отправились в путь.

– Прости, много продовольствия дать не смогу, надобно кормить казаков, но пороха и свинца бери сколь угодно.

– Справимся, – отозвался Иван Кольцо, наблюдая, как его соратник Савва Болдырь руководит погрузкой провианта в струги.

– Береги людей – это самое главное. У меня каждый на счету. И сам берегись, слышишь? – произнес Ермак и почуял, как нехорошо занялось сердце в груди. Ох, может, зря доверился этому мурзе? Но Иван Кольцо с улыбкой и хитрым прищуром глядел на него, мол, и не из такого выпутывались.

Уходили по реке струги, и в тишине провожал их казачий стан.

– Чует мое сердце неладное, – молвил Архип Ясырю и Черкасу и осекся – не дай Бог…

Иван Кольцо прибыл в лагерь Карачи к исходу дня. Причалив к отвесному берегу Тары, поросшему еще голым после зимы лесом, казаки поразились количеству войлочных шатров и шалашей из еловых веток, заполнивших собой, кажется, все видимое пространство.

– Гляньте, сколько их. И зачем им помощь нашей горстки понадобилась? – вопросил Болдырь, стоя в струге рядом с Иваном Кольцо.

– Готовьтесь, ежели что. Пищали зарядите, сабли держите под рукой, – приказал атаман и первым вскарабкался по пологому обрыву.

Их ждали. Сам Карача в окружении сыновей и ближайших советников вышел встречать казаков. Мурза был полноватым и низкорослым, с гладким безбородым лицом. Он улыбался во все зубы, щурил рысьи глаза, обнимая Ивана Кольцо за плечи, показывал уготованные для гостей угощения. В блюдах, уложенных на цветастых коврах, были жареные и вареные рыбины, на кострах доходили сочащиеся соком огромные куски конины и оленины. В драгоценные кувшины бухарской работы наливали кумыс и кобылье молоко.

– Как бы не потравили нас тута, – бормотали казаки, не шибко доверяя татарскому гостеприимству. Но их тянули к этим угощениям, и сам Карача приговаривал: «Кушай! Кушай! Гости!»

Он и его советники первыми отведали яства, как бы показывая, что они не отравлены. И казаки, изголодавшись за зиму, с жадностью принялись поглощать все, что было им уготовано. Морщились от кумыса, но настолько соскучились по браге, что с радостью хлебали и его, и, когда на лагерь опустилась тьма и зажглись костры, казаки окончательно охмелели. Не выдержал и Болдырь. Выпучив маслянистые глаза, он спорил о чем-то с сидящим подле него татарином, кажется, старшим сыном мурзы. Лишь Иван Кольцо был трезвым. Он с ужасом глядел на казаков, что так легко поддались пьянству и чревоугодию, позабыв о предостережении своего атамана. Кто-то уже повалился прямо на землю и уснул, кто-то принялся тянуть тоскливые песни о русской степи, кто-то принялся драться. А в темноте все сновали бесчисленные тени в меховых остроконечных шапках, и атаман впервые в жизни почувствовал себя настолько уязвимым. Ненароком появилась мысль сбежать в темноте, броситься в струг и уплыть обратно к Ермаку, но как можно оставить своих людей? В Кашлыке свои же предадут его смерти за трусость. Ранее он не ведал страха, но сейчас отчего-то тело сковывал противный озноб. И он уже не слушал толмача Карачи, передававшего слова мурзы о том, что тот восхищается мужеством казаков и Ермака, что хан Кучум сейчас слаб и вместе они его сокрушат, и что вернее союзника не будет и Карача готов покориться русскому государю. Карача держал свою крепкую руку на плече Ивана, и отсветы костра бросали на его плоское гладковыбритое лицо зловещие тени…

Только услышав какую-то возню и короткие вскрики со стороны, Кольцо тут же все понял. Обернувшись, он наблюдал с ужасом, как татарин режет спящего на земле казака, словно барана. Вот и хмельного Болдыря кто-то схватил сзади и полоснул ножом по горлу, он тут же захрипел и забулькал, заваливаясь на бок. Иван Кольцо успел только взяться за свою саблю, но сам Карача, выхватив из-за пояса кинжал, вонзил его в глотку атамана по самую рукоять. Страшно выпучив глаза и роняя с бороды струи хлынувшей изо рта крови, Кольцо потянулся рукой, намереваясь схватить мурзу, задушить мерзкого душегубца, но тот с некоторым страхом и брезгливостью отпрянул в сторону, а появившийся позади Ивана татарский воин разрубил саблей голову атамана надвое…

Очень скоро все было кончено, и казаки были убиты до единого, не сумев оказать сопротивления.

– Закопайте тела, чтобы их никто не нашел! – звонко крикнул Карача, обращаясь к своим воинам, что копьями добивали умирающих казаков. – А этого, – он пнул лежавшее у его ног бьющееся в слабых судорогах тело Ивана Кольцо, – этого бросьте на съедение зверям.

– Отец! Теперь мы сокрушим Ермака? – вопросил один из младших сыновей мурзы, еще совсем мальчик, но сегодня тоже покрывший русской кровью свой нож.

– Да, сын, – с гордостью и нескрываемым счастьем отвечал мурза. – Теперь мы пойдем на Кашлык, и, когда он снова будет наш, Кучум не сможет по-прежнему называть себя ханом. И мы будем править…

К ногам его медленно подступала густая кровавая лужа…

Москва

Минувшая зима тяжело далась боярину Ивану Федоровичу Мстиславскому. И зачем он только пошел глядеть на казнь бывшего казначея, Петра Головина? Кутаясь в долгую шубу из седых бобров, боярин наблюдал, как под метущим снегом вывели беднягу полуголым на площадь перед Кремлем, как подвели осужденного к плахе, и вот зачитали приговор, и вскоре палач взял в руки свой тяжелый топор, но вот в последнюю минуту на разгоряченном коне примчался государев посланник и, остановив палача, объявил, что государь миловал Головина. Казнь заменили ему на пожизненную ссылку в Арзамасово городище. Головина, лишившегося чувств, потащили волоком обратно в тюремный возок. Понимая, кто стоит за этой игрой хищника с жертвой, Мстиславский криво усмехнулся. Да уж, Годуновым палец в рот не клади! А может, действительно сам государь воспротивился кровопролитию?

Петр Головин до Арзамаса не доехал, умер в дороге. И кто знает, не выдержало ли сердце у пережившего столько потрясений старика, или же Годуновы приказали умертвить его? Никто не ведает. Однако было наглядно показано – вот что бывает с теми, кто решил соперничать с Годуновыми!

Там, на продуваемой метелью площади, Иван Федорович тяжело заболел и от кашля и лихорадки отходил едва ли не всю зиму. Ныли старые раны, и князь чувствовал, как одряхлело его тело, истерзанное в бесчисленных боях, изношенное в бесконечных походах. Благо сын Федор уже успел многому научиться и во время болезни отца представлял их род на заседаниях думы. Младшая дочь, Аннушка, зазноба отцова, была все время подле боярина. Иной раз он просыпался, а она рядом, держит за руку и молвит:

– Мне подле тебя, батюшка, спокойнее…

Князь действительно гордился дочерью. Статная, чернобровая, с толстой темной косой до пояса, с шеей лебединой, руками белыми, нежными… Породистая красота! И кому достанется? Иван Федорович отчего-то медлил с ее замужеством, не в силах отпустить дочь от себя. Все остальные дочери давно покинули отчий дом, вышли замуж, кто-то уже успел и овдоветь… Аннушка же, самая младшая и любимая, всегда была подле отца, но понятно было всем – ненадолго!

В начале весны, когда Иван Федорович уже шел на поправку, его навестил сам боярин Иван Петрович Шуйский. Герой обороны Пскова после смерти супруги сильно постарел, окладистую бороду его обильно обнесло сединой, сам он раздобрел и в соболиной шубе своей казался тогда непривычно широким. Супруга Ивана Федоровича, княгиня Анастасия Владимировна, встретила гостя в сенях, угостила с подноса чаркой меда, троекратно расцеловалась с ним, и после того Шуйский прошел в просторную горницу, устланную бухарскими цветастыми коврами, где во множестве на стенах висели всевозможные кинжалы и сабли, украшенные драгоценными камнями. Выставлялась тут драгоценная и памятная посуда, даренная хозяину покойным государем за боевые заслуги. Перекрестившись у киота с многочисленными иконами в бесценных окладах, Шуйский сел за стол, уставленный различной закуской: тут и моченые яблоки, и мед, и различные грибы, и пироги, – а едва гость постелил себе на колени узорчатый рушник, слуги внесли запеченного осетра, поросенка на блюде в яблоках, уху в мисках из тонкого китайского стекла…

– Я, Иван Федорович, попрощаться пришел. Уезжаю на воеводство в Псков, – с ходу доложил Шуйский, неторопливо поедая уху.

– Это твой город. Отчего же тебе там не быть? – усмехнулся Мстиславский. Он сидел за столом в своем любимом длинном татарском платье, похудевший и выглядевший невозможно старым на фоне заматеревшего Шуйского.

– Вестимо, почему так. Боятся новой войны с поляками, Баторий все чаще грозится разорвать мир. До войны, думаю, не дойдет, так что сие не первая причина. Подальше от Москвы Годуновы отсылают. Дабы не мешал им всеми делами заправлять. Как бы и тебя, недужного, не отправили куда…

– Какие нынче новости в думе? – поспешил переменить разговор Мстиславский.

– Договорились наконец с поляками, дабы привезли мы в Москву княгиню Марию Владимировну Старицкую. После смерти мужа, герцога Магнуса, никому она не нужна, живет на скудные средства в Риге. Король Баторий и сам не рад, что вынужден содержать ее, потому договорились на этот счет легко.

– Любопытно, кому больше всех дела есть до дочери покойного старицкого князя, – протянул задумчиво Иван Федорович.

– Государь приказал, мол, желает сестру свою держать подле себя, на ее родине. Ну и сказал, мол, не желает, дабы она стала орудием в руках Батория, не раз озвучившего свои притязания на многие наши земли.

– Устами государя говорит Борис Годунов, давно известно. А Борис ничего не делает просто так. И зачем она ему?

– Того не ведаю пока. Мыслят отправить туда Горсея, английского посла.

– Горсей – доверенное лицо Годунова, я думаю, это тоже давно известно! – добавил Мстиславский. – Стало быть, Горсей едет за Марией Владимировной Старицкой, ты отправлен на воеводство в Псков… А как здоровье Никиты Романовича?

– Дюже плох, – отозвался Шуйский, вытирая рушником бороду.

– И кто там в думе остается?.. Салтыков, Татев, Сабуров, Шереметев, Глинский…

– Родичи мои, князь Скопин-Шуйский, князь Василий Иванович Шуйский… Скоро брата его Андрея в думу введут…

– Но пока Годуновы со своими сторонниками в думе главенствуют, вестимо так? – В глазах Мстиславского вспыхнули недобрые огоньки.

– Много их стало нынче…

Мстиславский замолчал, что-то обдумывая. Затем опасливо глянул на дверь и молвил тихо:

– Пока государь женат на Ирине Годуновой, нам их не свалить. Давно думал и говорил средь своих – славно было бы Батория возвести на престол!

Иван Петрович заметно помрачнел, откинулся на спинку резного кресла, исподлобья глядел на Мстиславского, слушал.

– Он и сам желает стать русским государем, об этом с польскими послами давно обговорено.

– Уверен, что многие поддержат тебя в думе, Иван Федорович. Но не я. Мой отец погиб от рук литвинов. Я Псков от поляков отстаивал. И сама мысль, что Баторий получит Россию без боя, за просто так, мне противна.

– А тебе, потомку суздальских князей, не противно в ногах государя валяться? В Польше знатные вельможи о таком раболепии и не ведают, ибо не видали такого никогда!

Хотел было Иван Петрович съязвить, что князь Мстиславский всю свою жизнь валялся в ногах покойного государя и не выказывал никакого недовольства по этому поводу, но, лишь усмехнувшись, промолчал.

– Придет время, и перед Годуновыми стоять на коленях будете, попомни мое слово, князь! – продолжал Иван Федорович, тряся кулаком. Шуйский поморщился, как от зубной боли.

– Ну, польскому королю возможно будет передать власть на Руси только после новой войны, кою Баторий всяко пытается вновь развязать, – ответил он. – Токмо и ты, и я, и прочие князья того не позволят, и народ не примет, тебе лучше меня это ведомо. Стало быть, ждать надобно смерти государя… А то когда будет? Ну или ежели дождаться того, кто решится измарать себя в крови этого безвредного дурака…

Он наклонился ближе к князю Мстиславскому, проговорил полушепотом:

– У нас с князем Воротынским иная мысль имеется…

Иван Федорович сразу все понял, и стало понятно, зачем к нему явился князь Шуйский. Явно не пирогов отведать! Дочь Ивана Федоровича, Аннушка, по матери – двоюродная племянница Воротынского. Стало быть… стало быть, знать решила выдать ее за государя! Иван Федорович ничего не успел ответить, как Шуйский продолжал:

– С митрополитом уже обговорено. Государя с Ириной развести – плевое дело. Ирину Годунову – в монастырь, дочь твою – в царицыны покои… Окроме нее кто еще достоин стать государыней?

И вскоре он ушел, посеяв смуту в душе старого боярина. Вечером Иван Федорович поведал о разговоре с Шуйским сыну Федору.

– Мы о том давно говорили с Андреем Шуйским, что большей чести нашему роду и быть не может! – пожав плечами, ответил Федор.

– Стало быть, за моей спиной, без моего дозволения… – начал вдруг закипать Иван Федорович. Небрежность, с коей Федор сидел перед отцом, откинувшись в кресле и закинув ноги в щегольских высоких сапогах – одна на другую, – пропала мигом. Он оробел, как-то съежился весь, но отвечал спокойно:

– Я не давал согласия. Просто говорили о том, когда ты хворал… Но неужели ты против, отец? Не желаешь, дабы дочь твоя стала царицей? Ближайшим советником при внуках своих станешь… А уж она детей государю точно нарожает, не то что эта… Поразмысли о том, батюшка!

Иван Федорович поостыл, опустил лобастую голову свою с седыми поредевшими волосами. Все так. И нет большей чести. Но… Мучаясь от своих мыслей, он отправился к дочери, что тут же отложила шитье покрова, увидев отца. И, глядя на нее, пышущую красотой, здоровьем и молодостью, не представлял, как возможет отдать ее обрюзгшему слабоумному царю-иноку, что уже намного старше нее! Но, кажется, ныне боярин Мстиславский ни на что не возможет повлиять. За него давно все решено – царя необходимо развести с Ириной и женить на дочери одного из самых знатных вельмож в Москве, приходящегося, помимо прочего, еще и родичем государю! И разве не достоин он, Иван Федорович Мстиславский, того после долгих лет тяжкой службы русскому престолу, разве не ради великой чести рода, что теперь еще более умножится, столько раз он унижался, терпел оскорбления и побои покойного государя, разве не для того проливал кровь в бесчисленных походах? Верно, достоин сей чести! Но… Но жертвовать любимой дочерью, согласиться на то, дабы противники Годунова содеяли ее лишь орудием в своих руках, – с этим он никак не мог смириться.

В апреле скончался так и не оправившийся от болезни Никита Романович Захарьин. В сопровождении сына Иван Федорович отправился на похороны.

Москва была переполнена людом, всюду стенания и плач – уж очень любили в народе покойного боярина. От терема Захарьиных на Варварке, где Никита Романович скончался, приняв перед смертью постриг под именем Нифонт, толпа тянулась к Новоспасскому монастырю, где была родовая усыпальница семьи покойника. И каждый хотел быть ближе к плывущему над толпой покрытому черным покровом гробу, но стрельцы плотно сторожили семью Никиты Романовича, что ступала следом. Среди родичей шел и сам государь, утирал слезы, жалея родного дядю. Неподалеку шагал и Иван Федорович Мстиславский, страдая одышкой. Его великолепные бухарские сапоги месили грязь на размытых талой водой дорогах. И над всем этим болотом, что вытаптывали кони, повозки и сотни пар ног, величественно сверкали золотом кресты и иконы, гордо смотрелись боярские шубы и шитая серебром парча в одеяниях вельмож и духовенства.

В усыпальнице, у вырытой могилы, гроб открыли в последний раз. Прощавшиеся с покойным принялись целовать его по очереди, после чего трижды ели из рук архиепископа кутью. Иван Федорович подошел ко гробу, вначале прикоснулся губами к холодному, покрытому писаным венчиком лбу покойного, затем взглянул на него в последний раз. Немного вздернутые вверх брови, заострившийся, словно восковой нос, аккуратно уложенная седая борода… Смерть и долгая болезнь не исказили его черты.

– Какой величавый, – молвил Иван Федорович своему сыну, отступая от гроба, и замолчал. Отчего-то горло перехватил подступивший ком…

Похороны Никиты Романовича оказали на князя очень гнетущее впечатление, даже неожиданно для него самого. Чуя, как ослабло здоровье, князь и сам понимал, что недалек и его последний день. И когда же возможно будет обеспокоиться о своей душе, если всю жизнь пришлось провести в борьбе, коварстве и лжи – во имя могущества рода?

Как-то раз в разговоре с супругой он вспомнил вдруг, как с отцом ее, князем Владимиром Ивановичем Воротынским, брал Казань, как спустя год защищал давно покойного малолетнего царевича Дмитрия в дни болезни государя Иоанна, как заставлял крамольных бояр отречься от князя Владимира Старицкого и целовать крест младенцу… Прошло более тридцати лет! Иван Федорович взглянул на свою супругу – тогда она была еще совсем юной, а сейчас это уже немолодая, дородная, округлившаяся в лице и теле женщина, мать взрослых детей, имеющая уже и внуков… И князь ощутил себя невозможно старым…

И той же ночью, засыпая, вспоминал он походы Ливонской войны, когда брал он Нарву и Дерпт бок о бок с Адашевыми, Курбским, вспоминал долгие беседы с великим книжником, митрополитом Макарием, вспоминал многих друзей и соратников, погибших в страшные годы опричнины, кои сам Иван Федорович чудом пережил, вновь и вновь доказывая собачью преданность Иоанну, столько раз обличавшему князя Мстиславского в изменах. Великие тени и имена… Они ушли, все до одного, и Иван Федорович понимал, что тоже теперь должен уйти, уступить власть и возможность управлять страной новым поколениям.

И после с каждым днем казалась такой ненужной борьба с Годуновыми, и неважными заседания думы, где обсуждались переговоры со шведами о продлении мира, и помощь атаману Ермаку, и грандиозное строительство новой городской стены, назначенное самим государем на следующий год. Сидя в думе на самом почетном месте, подле государева трона, покрыв крупными жилистыми руками и длинной седой бородой украшенное крупными каменьями навершие посоха из рыбьего зуба, князь Мстиславский все меньше участвовал в обсуждениях государственных дел, со всем соглашаясь. Он уже осознал, что судьба страны решается без него и управление ею идет своим чередом…

Уже вскоре он объявил семье о желании уйти в монастырь. Княгиня Анастасия Владимировна всплакнула, заявила тут же, что примет постриг вослед мужу, дочь Аннушка причитала, обнимая князя: «Как же я буду без тебя, батюшка?»

– У тебя еще вся жизнь впереди. Глядишь, царицей доведется когда-нибудь стать! Слушайся во всем брата, на него тебя оставляю…

Сыну, тяжело глядя в очи, молвил:

– Честь рода не урони… Ты и сам все ведаешь, столько лет подле меня учился всему.

– Я не подведу, – припав к руке родителя, отвечал Федор.

– Аннушку… – чуть дрогнувшим голосом добавил князь, – береги ее…

Объявив о своем решении семье, Иван Федорович явился к государю. Феодор Иоаннович в окружении Годуновых принял его в своих покоях, и князь Мстиславский, склонившись едва ли не до пола, говорил:

– Долго я служил России, служил твоему отцу, Иоанну Васильевичу, и тебе, государь, готов служить до самой смерти, но чую, что сил на то не осталось. Сын мой Федор будет не менее верным слугой тебе. Мне же пора обеспокоиться о своей душе. Благослови, государь, на путь в Кирилловскую обитель…

Годуновы молчали, безмолвно возвышаясь за креслом царя, а Феодор Иоаннович, улыбнувшись грустно, ответил:

– Россия не забудет твоих заслуг. Отправляйся служить Богу и ни о чем не беспокойся. Прими от меня последний подарок…

Он дал знак, и князю поднесли икону с изображением Иоанна Крестителя в бесценном, покрытом драгоценными каменьями серебряном окладе. Иван Федорович поцеловал икону в знак безмерной благодарности и перед уходом был допущен к руке государя. Напоследок взглянул в землистое, нездоровое лицо Феодора Иоанновича, и князю вдруг стало невообразимо жаль его, оказавшегося на престоле вопреки своей воле, и теперь одному Богу известно, сохранит ли он в ходе грядущей придворной борьбы, о коей говорил Шуйский, не только свою семью, но и саму жизнь…

Набрав бесчисленное множество скопленных за годы службы богатств, Иван Федорович на следующий день уехал, не устроив долгого прощания. Буде!

По дороге к Кирилло-Белозерскому монастырю возок князя, окруженный плотным кольцом вооруженных, закованных в броню всадников, заезжал в каждую обитель, что встречалась ему на пути, и щедро одаривал их, просил настоятелей и братию молиться о его душе. Надолго по обыкновению не задерживался, словно торопился оставить мирскую жизнь…

И вот показались вдали возвышающиеся над пустошью каменные стены и башни Кириллова монастыря, красочно, как в сказке, отражаемые в покрытой рябью глади Сиверского озера. Князь Мстиславский долго глядел на венчавшие стены купола церквей и собора, выглядывая из окошка возка, затем не выдержал, велел остановиться и, кряхтя, вылез наружу, пожелав идти пешком. Всадники шагом вели лошадей на почтительном расстоянии. Перед святыми воротами с надвратной церковью князь остановился. Вскинув голову, глядел на висевшую над аркой потемневшую икону, неторопливо, чинно перекрестился трижды, поклонился в пояс и вошел в ворота, из коих князю Мстиславскому уже не суждено будет выйти.

После вручения игумену сундуков с дарами князь отпустил стражу, старшого одарил шубой со своего плеча. Тот со слезами бросился кланяться, но князь воспретил и приказал уезжать. Когда стража и возок скрылись за воротами, князь наконец осознал, что отпустил от себя последнее, что как-то связывало его с прошлым. Ныне всё…

В тот же день он принял постриг с именем Иона и поселился в давно уготованной для него келье. И незаметно потекли дни, месяцы… Старец Иона целыми днями в свободное от служб время проводил у лучины за книгами, отдавшись одной из главных своих страстей целиком. Словно и не было Москвы, ее шумных улиц, великолепия боярских хором и просторных палат в царском дворце. Он отпустил прошлую жизнь. Нет более великого боярина Ивана Мстиславского… Есть поросший седой бородой инок, страдавший от стремительно надвигающейся немощности и слепоты…

И лишь однажды, бережно перелистывая одну из многих книг, коих монастырская братия несла в келью Ионы, он замер на мгновение и, закрыв лицо широкой ладонью своей, всхлипнул, дал волю слезам. Это был созданный еще при митрополите Макарии том «Апостола». И перед глазами старца возник давно несуществующий Печатный двор, в котором князь Мстиславский часто бывал с Сильвестром, Адашевыми и Курбским, возникли стены Казани и ведомое князем войско под стягами с ликом Спасителя, возник переполненный людом Успенский собор и склонившийся перед великим Макарием еще юный Иоанн Васильевич… И вновь сердце переполняется трепетом и радостью… Сколько еще впереди! Впереди вся жизнь…

Умер старец Иона спустя год после пострига, не ведая ни о происходивших тогда событиях в стране, ни о судьбе своей семьи. Тело его было перевезено в Москву и упокоилось в родовой усыпальнице[3], как того желал великий боярин, князь Иван Федорович Мстиславский.

Окрестности Кашлыка, Сибирское ханство

Мурза Карача уже ощущал себя победителем, когда его войско подступало к Кашлыку. Всадники в остроконечных шапках носились под холмом, на коем стоял укрепленный казаками город, глядели, как лучше его окружить.

Карача и его сыновья, два крепких отрока, такие же безбородые, как отец, причалили на просторной лодке, устеленной цветастыми коврами. Вскинув головы, они глядели на столицу хана Кучума, потерянную два года назад. Теперь, если Карача займет ее, ему не будет равных по силе и могуществу. Тогда все отвернутся от Кучума и наверняка убьют его – слабым нет места на этой земле.

Облаченный в золотистый кафтан с длинным подолом, Карача, царственной походкой сойдя на берег, выслушал разведчиков, молча закивал и велел разбивать лагерь прямо под стенами.

– Дозволь уберечь тебя, господин, – вмешались советники, – казаки метко бьют из своих орудий. Размести лагерь дальше от города…

Карача хмыкнул, недовольный тем, что его заподозрили в страхе перед врагом, но велел ставить свой шатер в трех верстах от города. Своим сотникам, собравшимся вокруг него, приказал:

– Окружите город плотной стеной. Дабы никто из присягнувших казакам князьков не осмелился помочь им. Любого из них, кто будет замечен возле города, убивайте на месте… Они долго не просидят в осаде, рано или поздно они умрут от голода. Будем ждать…

С тем и отпустил своих военачальников. Те, почтительно кланяясь до земли, удалились. Довольный собой, Карача усмехнулся. Тем же коварством ему удалось перебить отряд Ивана Кольцо, чем он лишил Ермака значительной силы. Так же был перебит еще один отряд, посланный, видимо, на поиски убитых мурзой казаков. Отряд долго заманивали в окружение, прежде чем с многократно превосходящей силой татары набросились на них и тут же всех перебили. Атаману, коим оказался Яков Михайлов, давний соратник Ермака, сотники Карачи отрезали голову и преподнесли своему господину. Глядя на этот страшный, пахнущий тленом подарок с вываленным языком и страшными полуоткрытыми глазами, Карача улыбался. Теперь у Ермака не будет ни единого шанса…

Но текло время, весна сменилась летом, город все еще не сдался. Сыновья супились, сотники роптали – пора было начать штурм! Но Карача не соглашался на это – казацких пуль он боялся более всего…

С мыслями о том, что скорый штурм неизбежен, он и засыпал в своем шатре душной летней ночью, развалившись на кошмах. Но сон отгоняла тревога – а что, если он потеряет слишком много людей? С какими силами тогда противостоять хану Кучуму? Тот-то наверняка уже собрал значительные силы, притаившись в дальних степях…

Тревога спасла Караче жизнь той ночью. Никто и понять не успел, как казаки, миновав окружившее Кашлык татарское войско, под покровом темноты зашли в лагерь мурзы и, первым делом перебив стражу, принялись проникать в шатры и резать всех подряд… Однако все же поднялись крики, зажглись огни, заржали мгновенно оседланные кони. Сыновья мурзы, обнажив сабли, подняли всю уцелевшую стражу на защиту отца…

Пули безжалостно косили метавшихся по лагерю воинов, выбивали всадников из седел. Карача, притаившись в шатре, крепко вцепился в рукоять своего бухарского кинжала, коим не так давно убил Ивана Кольцо. И, вскрикнув, едва не бросился прочь, когда в шатер стремительно вступила чья-то тень.

– Вставай, господин, еще не поздно спастись… Лодка ждет тебя… Вся стража перебита или разбежалась…

Это был его старый слуга Ибрагим, видимо, тоже единственный оставшийся в живых из близких мурзе людей.

– Мое войско! Почему никто не пришел на помощь? – бледнея, ярился мурза.

– Скорее, господин! – торопил Ибрагим. Лицо его было невозмутимо, но глаза выдавали страх…

И, выскочив из шатра, они бежали, петляя между метавшимися стражниками, отчаянно бросавшимися на защиту своего господина. Одна из пуль мерзко прожужжала над самой головой, и Карача, вцепившись руками в затылок, еще быстрее побежал к берегу. Вдвоем с Ибрагимом они спустили на воду первую попавшуюся лодку, запрыгнули в нее и, отчаянно взмахивая веслами, уплыли прочь от разгромленного лагеря в темноту… Вскоре они пристали к поросшему тростником берегу, и только здесь, упав ничком на влажную землю, Карача успокоился, хотя нижняя челюсть тряслась еще долго и неудержимо. Покосился на Ибрагима, злясь на то, что старик стал свидетелем страха своего господина. Старый слуга, хмуря седые брови, чинил развалившийся во время бегства сапог. Карача даже подумал ненароком прирезать его, но заветный кинжал был потерян…

Когда забрезжил рассвет, их нашел посланный одним из сотников отряд. Продрогшему мурзе тут же накинули на плечи овчинный тулуп. На лодках Карачу отвезли к Кашлыку, где все еще стояло его войско. Там, пряча глаза и опуская головы, сотники доложили мурзе, что вся его стража перебита, убиты оба его сына, а отряд казаков, совершивший столь дерзкую вылазку в ночи, занял возвышенность, на которой стоял лагерь. Отряд уже окружен, но они никого и близко не подпускают – бьют из пищалей. Бледнея и трясясь от гнева, Карача принялся бить по щекам своих сотников за то, что проглядели врага и из-за этого теперь его сыновья мертвы.

– Приказываю вам, убейте! Убейте их немедленно! – срывая голос, визжал Карача, и сотники его побрели к своим отрядам – вести их на штурм захваченного казаками лагеря. Издалека мурза наблюдал, как по холму целой ватагой с дикими криками и визгом карабкаются его воины и как плотная пищальная стрельба нещадно косит их, устилая подножие возвышенности убитыми и ранеными. Тех, что еще живы, пытаются спасти, оттащить назад, но пули не дают сделать этого. Мрачнея, сотники посылали в бой все новые и новые отряды…

Матвей Мещеряк, возглавивший ночную атаку на лагерь Карачи, приникнув плечом к перевернутой телеге, служившей укреплением от густо летящих стрел, бьет из пищали неустанно, только успевает отдавать разряженное оружие и принимать готовое. Подле него, целясь, отстреливается Архип. Гришка Ясырь рядом – раненный в руку в ночном сражении – только и успевает заряжать пищали. Поодаль из кустов торчат стволы самопалов – казаки держат оборону на своих рубежах. Особенно яро сражается сегодня Тимоха, одноглазый рослый мужик с обширными залысинами и густой спутанной бородой – он с упоением мстит за младшего брата, тот погиб в отряде Ивана Кольцо. Но вот стрела, впившись в плечо, подкосила его. Не издав ни звука, он обломал стрелу пополам и, оскалившись, вернулся к прежнему месту.

– Долго не выстоим, атаман! Их – тьма! – взвыл Ясырь, насыпая порох в дуло пищали Архипа. Матвей, весь поглощенный боем, молчал, добела закусив губу…

…Карача не находил себе места, все ходил взад-вперед, изредка поглядывая на укрепления притихшего Кашлыка. Вокруг города оставалось все еще много воинов, а штурмующие лагерь силы значительно таяли…

– Пошлите еще людей! – кричал Карача на сотников, топая ногами.

– Тогда мы не сможем продолжать осаду! – возразил один из сотников, старик, служивший еще отцу своего господина.

– Еще слово – и я велю тебе самому пойти туда! – хватаясь за плеть, прошипел Карача, и в ту самую минуту со стен Кашлыка ударила пушка. Ядро, просвистев над головой мурзы, врезалось в столпотворение всадников, что издали также наблюдали за боем… Подняв испачканное землей лицо, Карача взглянул на разбросанные по сторонам тела убитых, на хрипящих, бьющихся на земле лошадей, а после с изумлением увидел, что из города, рассеивая толпу неприятелей пищальными выстрелами, выходит казацкое войско на помощь осажденным товарищам, и вел их – мурза не сомневался – сам атаман Ермак…

Еще один пушечный выстрел вырвал с места стоявших недалеко от мурзы воинов, и тогда он уже не помнил, как вскочил на коня, что тут же подвели ему, как отчаянно начал стегать скакуна плетью, уносясь прочь и оставив свое войско и верного слугу Ибрагима, что побежал было за господином, но пал, перерубленный казацкой саблей. Охваченные страхом, татары даже не бились – убегали, бросались в реку, пытались сдаться неприятелю, поднимая вверх руки, но казаки не брали пленных – сдававшихся рубили на месте.

Ермак, гвоздя саблей налево и направо, вел людей к отряду Мещеряка, и некоторые татарские сотники еще пытались организовать оборону, носясь из стороны в сторону на взмыленных лошадях, но было поздно – войско Карачи, охваченное беспорядочным бегством, и не думало сражаться. Старый татарский сотник сам начал рубить отступающих, что попадались ему, проклиная их за малодушие, пока пищальная пуля не снесла ему половину черепа… Архип, довольный своим столь метким выстрелом, не смог сдержать улыбки…

– Побежали, черти! Гляди, как драпают, ребята! А ну, за мной! – заревел Мещеряк, выхватывая саблю, и первым из своих бросился преследовать врага.

– За наших ребят все поплатитесь, стервы! – волоча за собой саблю в здоровой руке, грозился Ясырь…

Вскоре все было кончено. Подобрав свое оружие, унося на себе раненых, казаки вернулись в Кашлык. Там, кое-как перевязанные, изможденные минувшим сражением, они собрали круг, уже столь немногочисленный после множества потерь. Ермак, сильно поседевший за последние полгода, был угрюм и немногословен. Ожидая его слова, казаки жадно глядели на своего предводителя.

– Вам известно, что до осадного нашего сидения к нам прибыли бухарские купцы. Жаловались они на то, что хан Кучум не дает их торговым караванам пройти в Сибирскую землю. Так он пытается вновь обречь нас на голодную смерть. К тому же чем нам кормить московские полки, что придут нам на помощь?

– А где они, эти московские полки?

– Верно! Ни слуху ни духу от них!

– Погоди, мужики! Дайте Ермаку Тимофеевичу слово дале держать!

Ермак, тяжело глядя поверх голов собравшейся вокруг него толпы, ждал, пока ропот стихнет, и продолжил:

– Сие верно, мы не ведаем, как скоро прибудет московская помощь! Посему надобно спускать на воду наши струги и самим выходить в поход на Кучума! Ежели татары явятся вновь и возьмут нас в осаду, отбиться едва ли сможем – пороху почти не осталось.

После недолгого молчания на призыв Ермака отозвались голоса:

– Вели идти за тобой, атаман! Хоть в огонь, хоть в воду веди.

– Верно, все одно пропадать! – вторил чей-то голос позади всех.

– Щас как дам в зубы, «пропадать»! – обернувшись, погрозил кулаком Тимоха.

Наскоро законопатили и засмолили оставленные еще по прибытии в Кашлык струги и вскоре пустились в поход. Уместившись всего в семи лодках, казаки удрученно глядели на брошенные гнить у берега, похожие на домовины, тридцать судов, в коих уже не было никакой надобности…

Направив свой отряд в поход, Ермак и не ведал, что к Уральскому камню во весь опор уже шло войско воеводы Мансурова, отправленное Москвой на помощь атаману. Подождал бы Ермак еще две-три недели, и все, возможно, сложилось бы для него и других казаков иначе. Но сему было не суждено сбыться…

Не ведал Ермак и о том, что Карача, собрав жалкие остатки своего войска, уже пришел в Бегишево городище, где хан Кучум копил силы, и бросился ему в ноги, клялся в верности и желании совместными усилиями уничтожить казаков. Старый хан, облаченный в меха, рысьими глазами взирал на согнувшегося перед ним на ковре мятежного вельможу. И хорошо было бы преподать урок всем, велеть схватить этого пса и лишить головы. Но его люди нужны. Кучум медлил с прощением Карачи, позволив, однако, ему и его воинам остаться у себя в стане, но дальнейшие события вскоре все изменили.

Через неделю Кучум узнал, что казаки в поисках бухарских купцов спустились по Иртышу в южные земли ханства, покорили Каурдак и окрестные земли, подчинили князька Елыгая, что, по слухам, отдал Ермаку не только ясак, но и предлагал в жены свою дочь.

– Гляди, великий, он и с малым числом воинов скоро отберет у тебя всех подданных! – хищно сверкая глазами, говорил Карача, раболепно кланяясь хану. – Нужно ударить, пока не поздно!

Кучум молчал, медлил с решением, не желая рисковать теми силами, что успел собрать за столь долгое время. Изворотливый ум хана уже подсказал ему, что надобно заманить казаков в определенное место и там ударить всей мощью, находящейся под рукой.

А тем временем отряд казаков осадил Кулары, одну из самых мощных крепостей ханства. Туда и повел свои войска Кучум, крадучись, как тигр, выжидая нужного часа…

Под Куларами же был ад. Шел четвертый день осады, несколько штурмов не увенчались успехом, тела убитых казаков так и лежали под укрепленной землей и камнями деревянной стеной, было множество раненых. Архип, Тимоха и Ясырь, отступая к лагерю, тащили раненого Асташку. Тимоха нес его на спине, Ясырь, прикрывая голову, мчался во весь опор рядом, Архип ковылял с пищалью в руках, то и дело слыша посвист стрел по сторонам. Одна из стрел, пропев над головой Ясыря, впилась под левую лопатку раненого Асташки, и, судя по тому, как мгновенно рубаха оплыла кровавым пятном, тащить его не было уже никакого смысла. Но Тимоха, пыхтя и обливаясь потом, все же донес его, чтобы убедиться, что есаул уже мертв… На подходе к лагерю Архип увидел Ермака. Тот стоял, глядя на укрепления, и лицо его, уже почти стариковское, изменившееся от всех перенесенных невзгод, перекошенное злобой, было белым, как у мертвеца.

Вечером, когда схоронили мертвых, тех, кого удалось унести с поля боя, Ермак сказал, натянув улыбку:

– Надобно идти далее. Ничего, на обратном пути заберем непокорные Кулары!

И казаки ушли обратно, направляясь к Кашлыку, – Ермак был уверен, что помощь близка. Флотилия его свернула по Иртышу на реку Вагай, где долго боролась с течением. А вскоре началась страшная буря. Сама природа будто была недовольна незваными гостями – ветер хлестал в лицо дождем, небо жутко освещалось вспышками молний. Архип стер руки в кровь, силясь орудовать веслом. Но плыть дальше по взбушевавшейся реке было невозможно. И, когда флотилия прошла Вагай и вновь вошла в воды Иртыша, Ермак велел разбить лагерь.

Казаки разбрелись по берегу в поисках ветвей для сооружения шалашей. От шума дождя и ветра не было слышно ни голосов, ни любого другого шума. Архип, скинув свое имущество – связку пушнины, коей желал выручить судьбу Михайлы и Анны, – бросил в общий струг с прочей рухлядью. Здесь же оставил пищаль – даже в случае опасности в ней не было никакого толку, все отсырело. Он оглянулся. Видневшаяся вдали на холме кромка леса изредка зловеще освещалась молниями. Архип не мог понять того тягостного чувства, которое овладело им. То ли общее уныние в отряде передалось ему окончательно, то ли душа предчувствовала неладное. Широкой заскорузлой ладонью провел по лицу, стирая воду, и на мгновение остался стоять так, прикрыв глаза. В последнее время все чаще вспоминалась Белянка, их молодость в Новгороде, вспоминались и ужасы последних лет, отчасти заставившие его уйти на край света и вот уже который год находиться среди казаков. И он даже уже не представлял, как сможет вернуться к мирной жизни, к внукам, дочери, он забыл о том, какой была та мирная жизнь кузнеца, когда лишь изредка брался он за саблю, защищая родную землю. Неужели теперь суждено сгинуть здесь, без славы, без креста? А ежели нет, то когда сможет вновь увидеть дочь, внуков, перед коими испытывал смутную вину за то, что исчез из их жизни так надолго?

Очередная вспышка молний осветила холм, но теперь он был весь запружен людьми в островерхих меховых шапках. И сердце тут же упало… Неужто засада?

– Татары! Братцы! Татары! – раздался чей-то крик вдали, и земля разом наполнилась топотом тысяч ног. Архип, притаившись на месте, не знал, что содеять. Первой, самой жалкой и стыдной, была мысль тут же броситься в струг и бежать. Но через мгновение от нее не осталось и следа – нужно помочь своим отступить к лодкам, это было единственной возможностью спастись. Выхватив саблю, Архип ринулся в зловещую темноту, где уже начался неравный бой с врагом.

Не сговариваясь, наученные долгими годами походов, казаки сплотились и, отмахиваясь саблями, каждый на своем рубеже, пятились к реке. Татары наседали со всех сторон, но валились на землю, разрубленные казацкими саблями. Ермак сам был в первом ряду, Архип видел, как яростно атаман отбивался клинком и безжалостно косил врагов. Чье-то копье ткнуло его в живот. Оскалившись, чуть припадая на правую ногу, Ермак кричал:

– Держимся, ребята! Стоим!

Несколько казаков уже пали убитыми. Пал убитым Тимоха, рухнул прямо под ноги Ермака. Архип и сам порывался в первые ряды, пытаясь заменить павших, но Мещеряк был все время рядом и толкал его за свою спину, умудряясь еще при этом орудовать саблей…

Сил отбиваться больше не было, и порядок рухнул, когда струги оказались близко. Казаки бросились к лодкам, и Ясырь с Черкасом схватили Архипа едва ли не под руки, и он даже не понял, как стремительно они начали отплывать, только с берега все летели им вслед стрелы, но из-за бури они не могли нанести должного урона…

Буря закончилась только к утру, когда казаки уже успели отплыть на значительное расстояние от места ночного лагеря. И тогда осозналось самое страшное – Ермака среди них не было. Ошарашенные казаки глядели на жалкую горстку воинов – все, что осталось от целого войска. И самое страшное, в гибели Ермака никто уже не сомневался, кто-то из казаков даже начал говорить, что своими глазами видел, как пал атаман. Архип сокрушенно покачал головой, сам еще не веря в то, что произошло. Из всего имущества у него осталась лишь его сабля: пушнина, с помощью которой хотел он поправить положение семьи своей дочери, осталась там, в брошенном струге. Все зря! Все зря. И смерть атамана Ермака казалась чем-то страшным и невообразимым. Никто не знал, что делать дальше. Кто-то неудержимо рыдал, оплакивая павшего атамана.

Ослабевшие от переходов, ран, сражений, казаки взглянули на Мещеряка в ожидании, единогласно признав его своим новым атаманом, и Мещеряк, оглядев тянущуюся вдаль реку, покрытые соснами каменистые холмы, обернулся туда, где ночью произошло роковое сражение с Кучумом, стиснул зубы и сказал решительно:

– Еще вернемся сюда, ребята, поквитаемся за атамана, за всех наших казаков, что пали на этой земле. А ныне – плывем в Москву…

В августе князь Андрей Иванович Шуйский по поручению думы спешно отправился на юг – в рязанских землях появились разъезды крымских татар. Надлежало возглавить стоявший на южных рубежах полк, выставить заслон и не дать орде пройти вглубь страны.

Август был знойным, степи, выжженные солнцем, стояли в мареве. Князь ехал в седле, пропитанный потом, серый от дорожной пыли. Алое корзно его спадало с плеч на круп княжеского коня, поводья свободно лежали в руках. Обернулся, оглядев тянущуюся за ним вереницу всадников – его боевых холопов, и улыбнулся, довольный тем, что ему поручено ратное дело – наконец он покинул осточертевшую ему Москву. Сейчас он не хотел и думать о той придворной борьбе, кою затеял родич, Иван Петрович Шуйский, и старший брат Андрея – Василий, о борьбе, в коей Андрею Ивановичу придется участвовать, пусть даже невольно, ибо честь рода превыше всего. Здесь, в степи, накануне возможного столкновения с татарами, он был счастлив и чуял, как стало легче дышать.

Рядом, бок о бок, ехал верный Алексашка. Андрей Иванович искоса поглядывал на своего слугу. Возмужал! Шире стал от постоянных упражнений с саблей и луком, раздался в плечах и груди – воин! Оброс бородой, как женился, – видать, молодой супруге так больше по нраву…

Ох и вспоминали до сих пор ту свадьбу, что устроил князь любимому Алексашке! А невеста какая красавица – еще девчонка совсем, юная, словно нераскрывшийся цветок… И не абы из какой семьи! Дочь одного из главных торговых людей на Москве – Афанасия Сытина. Тот, водивший давнюю дружбу с князем Шуйским, сидел ни жив ни мертв, когда Андрей Иванович со сватами и красным от смущения Алексашкой завалился к нему в дом, крича во всю глотку: «У вас товар, у нас купец! Платы не пожалеем!» Сытин, дородный, пунцовый от недовольства, все пыхтел, хватался пальцами за бороду. Младшую дочь, Татьяну, все же вывели показать сватам, и те разом обомлели от ее красоты. А князь Шуйский, не удержавшись, сам, на правах главного свата, жарко поцеловал будущую невесту в сжатые губы, отчего Сытин побагровел еще сильнее. Позже, когда сваты ушли, не получив окончательного ответа, купец сам поехал к князю, оскорбленный тем, что князь в женихи своего холопа предлагает. Андрей Иванович играючи тут же пожаловал Алексашке деревню под Москвой из своих владений, мол, какой же он нынче холоп? Дворянин! Когда Сытин чуть поостыл, князь припомнил ему, как однажды в трудные годы помог купцу деньгами и не дал тому разориться, и Сытин, повздыхав, все же дал согласие на брак.

Ох и гуляли тогда! Вино и мед рекою лились, князь Андрей Иванович сам плясал тогда под игру домрачеев будто в последний раз, все поглядывал на Алексашку, сидевшего подле невесты, словно истукан. Не выдержал, подошел к нему, сгреб в охапку, шепнул на ухо жарко:

– Ты там в опочивальне не оплошай! Уж скоро пора!

Алексашка глядел на него со светлой улыбкой, не осознавая еще происходящего и не понимая, отчего и зачем на него посыпалась от господина такая благодать. Князь потрепал его по голове и, припав к кубку, жадно и бесстыдно разглядывал сидевшую рядом невесту. Та заметила его взгляд, смущенно опустила раскрасневшееся лицо. Усмехнувшись, князь отошел, покачиваясь, к другой части стола…

Под утро, когда молодых уже разбудили, а гостям показали испачканные кровью невесты простыни, князь Шуйский, заметно погрустнев, засобирался в дом. Когда один из слуг спросил его о здоровье и не надо ли освежиться, Андрей Иванович махнул рукой, ответив: «Скучно».

Да и все эти сватовство и свадьба устроены были им от скуки, от переполнявшего князя ощущения, что он могущественен настолько, что может вершить чужие судьбы. Скука! Вот что ощущал он, сидя в Москве, присутствуя на бесконечных заседаниях думы и приемах. То же чувство одолевало его, когда старший брат Василий упрекал его в безбрачии – от разговоров о женитьбе Андреем Ивановичем овладевало неимоверное уныние. Любая красавица в Москве была доступна ему, и очень многие побывали в его опочивальне, и блуд ему вскоре наскучил.

– Отчего, Алексашка, я так мало похожу на своих братьев? – говорил он тем же вечером, когда наконец прибыл в полк и верный слуга стелил для него в шатре ложе.

– Мне сложно судить, княже. Я только Василия Ивановича часто вижу с тобой. Остальных уж и не припомню, когда видал…

– Василий… – давая Алексашке стянуть со своих ног пыльные, с высоким малиновым каблуком, сапоги, размышлял Андрей Иванович, – Василий – он хитрый. В хитрости его сила. Он самый мудрый, и ума его я и сам боюсь порой. Страшно представить, что творится в его голове! Он на многое способен… Но он трус. Никогда впереди своего полка не пойдет. Потому он и может только родичу нашему Ивану Петровичу молвить о своих мыслях, дабы тот осуществлял им задуманное. Или мне… Ты знаешь, я Василия люблю и на многое для него готов… Когда отец погиб в Ливонии, Вася заменил его нам… Но я боюсь, что он плохо кончит. Чуется мне…

– А Дмитрий? Мне казалось, вы были близки в детстве, – говорил Алексашка, подавая господину лохань с водой и чистые полотенца.

– Были… Но он дурак. Отец и не ведал, когда женил на нем эту… – удержавшись от оскорбления супруги брата, Андрей Иванович зачерпнул ладонями воду и обильно облил ею грязное лицо. – Она из него сделала безвольного пса. Что еще можно было ожидать от дочери Малюты? Задавила в нем мужицкий дух… Благо Бог миловал, и отец не женил ее на мне!

– Борис Годунов тоже женат на дочери Малюты, та, видать, поскромнее, – съязвил Алексашка, усмехнувшись.

– Да обе они стервы, – отозвался князь, вытирая лицо, – только Дмитрий Борису неровня. Иной раз думаю, точно ли он мой брат? То же скажу про другого брата, Сашку. Тот еще пуще Дмитрия, ничего ему не надо от жизни. Сидеть у себя в уделе, в потолок плевать. Вот это да, это его! Пустой, никчемный…

– А Иван?

– Ваня совсем молод еще. Только служить начал при дворе. Служит исправно, но той силы, что вижу в Василии, – нету ее в нем. Время покажет еще! Туши свечу, Алексашка! Будем спать… Устал я.

Свеча погасла, и, улегшись на покрытую попоной солому, князь Андрей, помолчав, молвил в темноту:

– Чую, будто чужой я… В семье, в думе… Уйти бы куда, да куда? Спишь, Алексашка?

Глубокий заливистый храп был ему ответом – сморенный тяжелой дорогой, Алексашка уснул тотчас. Князь не стал его будить, отвернулся, улегшись на бок…

А утром он уже был весь поглощен делом – рассылал следопытов искать татар, расставлял людей на различных рубежах, дабы перекрыть все возможные пути к Рязани, сам с основными силами двинулся по основной дороге, надеясь там встретить вражье войско.

Но битвы не было. Опасаясь столкновения с войсками Шуйского, татары спешно отступили обратно в степь, не успев нанести значительного урона. Князь Андрей Иванович победителем вернулся в Москву…

Осенью в Москву возвращалась Мария, бывшая королева Ливонии, единственная наследница удельных старицких князей и троюродная сестра государя Феодора. Сопровождал Марию английский посол Джером Горсей, доверенное лицо Бориса Годунова.

Покинув ненавистную Польшу, Мария радовалась до слез, что все – и несчастливый брак с Магнусом, и полуголодное существование в Риге, и надменность королевских стражей, охранявших ее, – все теперь в прошлом. В прошлом был и Иоанн, когда-то уничтоживший под корень всю ее семью и насильно выдавший юную Марию за герцога Магнуса, руками коего мечтал заполучить Ливонию. О, как она ненавидела их все эти годы, как рыдала, смеясь, не в силах скрыть своего счастья в день смерти нелюбимого мужа, промотавшего все состояние и открыто жившего с другими женщинами. Марию же он презирал и называл грязной свиньей. Ее, правнучку Ивана Великого! Так же неудержимо она радовалась смерти Иоанна, коего с детства ненавидела и боялась. Теперь она порой мечтала о возвращении в Россию, но не в Старицу – в опустевшем тереме отца она не смогла бы жить…

И когда из Москвы прибыл Горсей, у нее появилась надежда, что вскоре все изменится.

– Государь прослыл, в каком бедственном положении живет его сестра, и пожелал вернуть вас в Москву, – говорил посол с уважением и почтительностью, от коих Мария успела отвыкнуть. Горсей улыбался лучисто и искренне, обещал Марии блага и почет, место при дворе и брак со знатным вельможей, и Мария верила, ибо она помнила Феодора с детства, он не такой, как его отец, он хороший и добрый.

Решили выезжать немедленно. И каково было удивление Горсея, когда он спросил у Марии, где же ее вещи, она ответила, что вещей у нее нет…

Выезжали рано утром, еще в предрассветных сумерках, и возок летел так стремительно, словно за ними была погоня. Горсей, Мария и ее дочь, пятилетняя Евдокия (самое дорогое и прекрасное, что осталось у Марии после ее несчастливого брака), ехали в одном возке. Евдокия звонко смеялась, радуясь скачке, все лезла Горсею на колени, один раз даже схватила его за треугольную бородку. Посол умело скрывал раздражение, улыбался, мягко отстраняя от себя девочку – племянницу самого государя, пока Мария, наконец, не усмирила дочь и не усадила рядом с собой.

Всю дорогу Горсей невольно любовался Марией, необычайно стройной, в отличие от большинства русских женщин. На ней было зеленое платье с широкими рукавами, самое простое, без излишеств, которые Горсей видел в нарядах европейских женщин, талию подчеркивал узкий корсет, темные волосы были собраны под высоким чепцом. Пожалуй, она была хороша! И сейчас, спасая еще совсем молодую женщину из ее бедственного положения, Горсей был доволен собой! И позже в своих воспоминаниях он изобразит отъезд Марии из Риги как бегство, чуть ли не им самим организованное.

Все пути для возка Горсея были открыты, их нигде не посмели остановить – договоренность Посольского приказа с королем действовала. Мария и сама не заметила, как возок миновал города, к середине дня оказавшись на русско-литовской границе, где их встретил посланный Борисом конный отряд. Закованные в броню ратники с почтением склонились перед сидящей в возке Марией и, оседлав коней, попросили княгиню поторопиться…

После нескольких дней пути они достигли наконец Москвы. Глядя в окно возка, Мария осматривала город, значительно разросшийся с того дня, когда она была здесь в последний раз. Тогда он был наполовину разрушен после нашествия крымского хана, сейчас же среди покрытых желтой листвой садов грудились во множестве слободки, возвышались поодаль боярские терема, тускло блестели купола многочисленных церквей и соборов. Евдокия замерла у окна, привыкшая к каменным и серым европейским городам, а теперь пораженная незнакомыми дотоле ей видами, с восторгом спрашивала: «Мамо, а что это? А это что?» (Говорила девочка по-русски, Мария воспитывала ее вне латинского влияния.)

И вскоре уже предстали они перед государем. Подле Феодора в резном высоком кресле восседала Ирина, вся в атласе, жемчуге и серебре, и глядела она на Марию свысока, с неприязнью. Мария же сдержанно улыбалась: пусть на ней простое старое платье, залатанное не раз, но она была княгиней, правнучкой Ивана Великого. Иными словами, в ее жилах текла кровь великих князей и византийских императоров, а Ирина, безродная, была всего лишь женой Феодора (к тому же бездетной).

Братских объятий и поцелуев не было, Феодор истуканом сидел на троне и даже ничего не говорил – вместо него приветствовал Марию Дмитрий Годунов, дядя Ирины и Бориса, низкорослый лысеющий боярин, любивший роскошь, судя по его богатому одеянию. Марию с дочерью поселили во дворце, однако уже вскоре ей было объявлено, что жить она отправится на окраину Москвы, в свое имение, со слугами и стражей, и содержать ее будет сам государь из личной казны. Мария была этому рада – не любила она дворец, с коим были связаны страшные воспоминания: сюда ее привезли после гибели родных, отсюда она уезжала с Магнусом в Оберпален. Да и Ирина всячески продолжала проявлять неприязнь к Марии. Феодору царица едва ли не ежедневно говорила о том, что Мария презирает ее:

– Почто она так смотрит на меня? Чем я заслужила это? Нет, не любит она меня! Молю тебя, отошли ее. Я не вынесу более таких унижений!

– Примиритесь с Марией, – мягко отвечал Феодор, – мы семья одна. Простите друг друга и живите в мире…

– Не будет того! Не будет! – со злыми слезами отвечала Ирина. – Ежели ее хочешь оставить во дворце, так отошли меня в монастырь! Постриги! Я не вынесу…

И Феодор пошел на поводу Ирины, переселил Марию с ее дочерью в выделенное им имение, просил только Бориса, что отбирал княгине слуг, дабы Мария ни в чем не нуждалась. Вообще для Феодора это было тяжкое время, и он выдохнул с облегчением, когда раздор меж Ириной и Марией закончился.

Он потерял сон. Его одолевали мысли о покойном брате, чье место не по праву (как ему казалось) он занял. Вспоминал отца, несчастного отца, страдавшего всю жизнь и нещадно топившего себя в грехах. Господь, облегчи его душу…

Вот и сейчас Феодор тяжелыми шагами подступил к киоту.

– Батюшка, ты не такого государя желал после себя и мне не желал такой ноши, – шептал Феодор с болью, – я отдал власть тем, кто возможет ее выдержать. Кто ведает, куда вести царство наше… Как быть с врагами… Я не ведаю. И я вижу, отец, они презирают меня, будто хотят всецело этой власти, и лишь я стою у них на пути. Стою, не потому что желаю править… а потому что еще жив… Господи… Отче, прости слабость мою. Душе твоей тяжелее, чем моей… Не мне причитать…

Накануне Феодор пожаловал царской усыпальнице, Архангельскому собору, деревни и пустоши в Горетовском стане, что под Москвой, и писано было, что сей дар совершён по отцу, словно богатым пожертвованием этим Феодор надеялся облегчить свою вину перед батюшкой. Но легче не стало…

Назавтра он отправился на богомолье с супругой в Троице-Сергиев монастырь, узреть новую раку для мощей великого Сергия Радонежского, кою приказал сделать еще год назад. Радовал скорый отъезд из Москвы, в коей Феодор не мог находиться. Бодрила надежда, что, может, в этот раз, ежели они с Ириной помолятся преподобному Сергию, Господь наградит их долгожданным чадом. Ждать более было нельзя… Бояре ворчат и шепчутся по углам (о том докладывали доверенные люди), что не может быть крепкой власти, пока нет наследника… О том же осторожно молвил недавно митрополит Дионисий, пригласив государя к себе на обед. Феодор злился, ибо и сам все понимал не хуже прочих. Шло время… Борис обещал через посла Джерома Горсея прислать какую-то повитуху из Англии, дабы та осмотрела Ирину и исцелила ее хворь… Но Горсей не смог выполнить поручение Бориса, к тому же вновь по двору поползли мерзкие слухи о проклятии Ирины, так что теперь надежда была только лишь на милость Божью.

И вот, в окружении множества стражи, они отправились в монастырь. Государь и государыня долго молились, омачивая своими слезами новую раку преподобного Сергия, просили одного – дать им чадо…

С первым снегом Феодор и Ирина возвращались в Москву, и по дороге слабый здоровьем государь расхворался. Поначалу он и сам не придавал значения глубокому кашлю и жару, от коего Феодора порой бросало в пот, но на подъезде к столице царь стал совсем плох. Ирина все это время была с ним рядом, в возке, гладила его голову, молилась и плакала. А когда она ему сказала, что они, наконец, въезжают в городские ворота, Феодор, очнувшись, пробормотал что-то несвязное, и, к своему ужасу, Ирина поняла, что супруг не узнал ее. Во дворец хворого государя вносили на руках.

– Сейчас же лекарей сюда! Никому при дворе о болезни – ни слова! Срочно пошлите за Борисом! Сейчас же! – приказывала Ирина слугам, невольно срываясь на крик от волнения.

Вскоре Борис и Дмитрий Годуновы спешили в государев дворец.

– Пошли прочь! – выкрикнул на ходу в одном из переходов Дмитрий Иванович Годунов стражникам. Пунцовый от волнения, он был готов вцепиться в бороды стражников, ежели бы те попытались возразить, но те и не пытались, наоборот, спешно расступились в стороны, вытянувшись по струнке. Борис едва поспевал за дядей, мельком взглянул в лицо одного из стражников, и тот, весь подобравшись, вытянулся еще сильнее.

Ирина встретила родичей в неподобающем виде – простоволосая, опухшая от слез. Сенные девки опускали головы, страшась попасть под горячую руку метавшейся по покоям госпожи. Едва Борис и Дмитрий Иванович вошли, слуги торопливо покинули покои, и, когда Годуновы наконец остались одни, Ирина, рыдая, бросилась в объятия брата. Гладя сестру по голове, Борис осторожно спросил:

– Совсем плох?

– Совсем… Так лекарь сказал, – отвечала Ирина сквозь приступы плача. – Глаза закрываю и вижу, как он смотрит на меня, улыбаться пытается, а сам едва не в забытьи от жара… В дороге ему совсем худо стало… Что же это?

Борис и Дмитрий Иванович переглянулись.

– Дядя, вели никого не впускать, ни единой души, духовника, постельничих, лекарей – держать под присмотром, никуда не выпускать… Никто не должен прознать о том, что совсем плох, – тихо сказал Борис.

Дмитрий Иванович кивнул и тут же покинул покои, поспешив исполнить указание Бориса. Ирина была безутешна, едва не валилась с ног. Борис немного отстранил ее от себя, взял в ладони ее лицо, проговорил:

– Ты сама молчи о том, девкам своим слабины не показывай… Сильной надобно быть, слышишь? Нам нужна сейчас сила, иначе не выдюжим…

– А ежели он умрет? Ежели умрет? – роняя слезы, прошептала Ирина.

Борис вновь крепко сжал ее в объятиях и проговорил, глядя поверх ее головы куда-то в пустоту:

– Тогда не сносить нам всем головы… Но того не будет. Я тебя защищу. Обещаю.

Подбоченившись в седле и постукивая рукоятью ногайки по колену, Михайло уныло глядел, как тощие, похожие на полутрупы мужики, кряхтя от натуги, грузили в возы мешки и бочки со снедью. Староста, прижимистый низкорослый мужик, стоял подле коня Михайлы и все причитал о вечной нужде, о плохом урожае и падеже скота, о грядущей зиме, которую невесть как пережить. Но Михайло не слушал. Сколько таких жалобщиков плакались ему, пока объезжал он владения своего господина, князя Андрея Ивановича Шуйского! Ратные люди, сопровождавшие возы, и княжеские счетоводы тоже помогали грузить, лишь бы быстрее убраться и не видеть злобных взглядов крестьян, волками глядевших со своих дворов. Михайло, не раз руководивший сбором снеди, уже не обращал на них никакого внимания. И без того на душе было тошно.

Михайло тяготился службой. Кабала уязвляла его дворянское достоинство, да и о сытой жизни, той давней, когда было у него собственное имение, он тосковал неимоверно. Росли двое сыновей, в начале года Анна родила ему еще и дочерь, Шурочку. Потому хотелось вдвое быстрее освободиться от позорного рабства, но князь Андрей Иванович, кажется, нарочно не жалел денег на содержание своих холопов – и фуражом, и броней, и конем, и землей не обделял, лишь бы служили ему люди. И как же можно окупить это, дабы вновь стать свободным? У Шуйских нынче денег более, чем в царской казне, что им?

Уходили к следующей деревне по занесенным глубокими снегами дорогам. И вновь вскоре придется толковать с очередным старостой о репах, ржи, рубленой говядине, сыре и масле в бочках. Просчитаться было нельзя – все это везлось на двор князя… А теперь еще и ударили морозы. Один из возов, доверху груженный мешками, увяз в снегу по самую ось. Кони вытянуть не смогли, пришлось вынимать мешки, вытягивать сани и после загружать все добро обратно. Вытряхивая после снег из сапог, Михайло матерился сквозь зубы.

Невольно досада ужалила в сердце. Шурин, Алексашка, хоть и слуга князя, однако ж не холоп! В атласе расхаживает, господину в рот заглядывает, поди, и трудностей таких не ведает, как Михайло! Разница велика и в отношении князя: Алексашку он любит безмерно, а на него, Михайлу, он глядит, как на пустое место – негоже, видать, с холопами знаться! Алексашке и жену нашел, и сосватал, и поженил. Великая, говорят, свадьба была! Михайло тогда был отослан по важному поручению князя, и жена его, Анна, на свадьбу приглашена не была. А ведь сестра Алексашки! Знайте, мол, свое место! За это на Алексашку Михайло затаил великую обиду. Неужто не мог настоять, дабы единственную родню князь Шуйский соизволил позвать посидеть за свадебным столом в столь важный день! Анна же обиды не показывала, относилась к этому с пониманием, все говорила: «Ну он с господами за одним столом сидит. Куда нам, холопам?..» И вновь досада неимоверно душила Михайлу. Недостойны!

Еще одним ударом для Михайлы было, когда князь уходил летом с походом на татар. Тогда он не взял Михайлу, опытного воина, с собой, предпочел, дабы тот унял одного непокорного старосту, что отказался выдавать корм со своей деревни. Всю злобу сорвал на несчастном старосте Михайло, сек его ногайкой, пока тот не затих в луже собственной крови. Корм деревня выдала, старосту, к счастью, выходили, а вот уязвленное самолюбие Михайлы было уже не исцелить. Он это запомнил.

…Спустя день Михайло привез возы с кормом в имение князя и у приказчика доложился о добытом продовольствии. У печи долго отогревал окоченевшие руки.

– Доложи князю, что я возвратился, – устало и раздраженно молвил Михайло приказчику. Его он тоже ненавидел всей душой за пренебрежение, с коим тот смел к нему обращаться.

– Доложу, не до тебя сейчас, – отмахнулся приказчик, отмечая что-то в своих записях.

Михайло и не сомневался, что не до него: во дворе князя он видел множество верхоконных и чей-то высокий возок, богатый и видный, словно прибыл какой-нибудь польский пан.

– Ты ступай в поварню со своими людьми. Велено накормить вас, – не отрываясь от записей, прогнусавил Михайле приказчик.

Но ко князю приехал, конечно, не польский пан, а брат Василий, ненадолго прибывший в Москву со своего воеводства в Смоленске.

– Пойми, Андрей, союз с Баторием – единственное, что спасет нас от новой войны с поляками. Иного не дано! Тебе и дяде нашему Ивану Петровичу нужно это понять! – Князь Василий Шуйский, полноватый, невысокий, в отличие от стройного и подтянутого младшего брата, мерил широкими шагами полутемную горницу, заложив руки за спину. Андрей Иванович молча сидел за столом, следя за Василием.

– И не может быть у нас иного союзника! Батория надобно убедить, что новая война бессмысленна, ежели бояре наши и без того хотят унии с Польшей. Вдумайся, брат! Никакой больше войны с поляками, единое существование, один государь, и безграничная наша власть. А после – разгром Крыма и турок – дело времени…

– Предположим, я согласен с тобой. Но как убедить Ивана Петровича?..

– Напиши ему в Псков! Тотчас напиши! Расскажи ему все то, о чем я тебе поведал.

Андрей ухмыльнулся в свои русые усы – брат, как всегда, не желал пачкаться, осторожничал. Будет говорить о том, что ему некогда и надобно скоро ехать. Ничего не меняется.

– Даже если с Баторием удастся заключить соглашение, – рассуждал Андрей, – как быть с Годуновыми? Даже смерть государя им не столь страшна, народ поддержит Ирину, супругу покойника.

Василий остановился и отчего-то рассмеялся в голос.

– Годунов уже и сам себе могилу роет! Знал бы ты, Андрей, сколько слухачей и доверенных лиц у меня при дворе! Я ведь не просто так приехал в Москву. Есть одно очень важное известие, которое уничтожит Ирину и всех ее родичей.

Андрей молчал, вопросительно, с легким недоверием слушал Василия.

– От надежных лиц стало известно мне, что Борис и Дмитрий Годуновы ведут тайные переговоры с австрийским двором… Хотят родича императора женить на Ирине в случае смерти Федора, и тогда союза с германцами не миновать. Опасную игру затеял Борис, она же его и погубит, – тихо проговорил Василий, сияющими глазами глядя на брата.

– И кто же есть твой доверенный человек? – спросил Андрей, улыбаясь. Он знал, что брат не врет. Но также и знал, что Василий ему ничего не расскажет.

– Государь при смерти. Времени у нас нет. Действовать нужно сейчас, – твердо отчеканил Василий, остановившись перед братом и заглянув ему в очи.

– Я напишу Ивану Петровичу, – с легкой ухмылкой кивнул Андрей, подняв глаза на Василия.

А тем временем тот, чьей смерти все так ждали, дабы осуществить свои планы, усиленно цеплялся за жизнь – государь все никак не желал умирать. Царица Ирина, опухшая от слез, протирала от пота вытянувшееся бледное лицо мужа и шептала тихо над его ложем:

– Родной мой… Бедненький…

И тогда же, не ведавший ничего из того, что происходило при дворе, что зачиналось в государстве, прибыл домой Михайло, уставший, голодный и злой. Сыновья с трепетом глядели на него из угла, боясь крутого отцовского нрава. Жена Анна, уложив новорожденную дочь спать, начала быстро накрывать на стол, жаловалась, что снова голодно, хлеба нет, благо с барского стола что-то получалось унести, дабы накормить детей. Михайло не отвечал, хлебал жидкое варево, сваренное на коровьих костях. Анна, сев напротив мужа, спросила нерешительно:

– Алексашку-то видал? Как он?

– Не видал, – раздраженно бросил Михайло, и Анна замолчала, отвернулась к окну, пряча выступившие на глазах слезы.

Узнав о положении в столице и о хвори государя, Иван Петрович Шуйский не мешкая выехал в Москву. Слишком многое изменилось с тех пор, как он отбыл в Псков. Ныне в могиле был Никита Романович Захарьин, в монастыре доживал свой век Иван Федорович Мстиславский, а это означало, что Годуновы, имея значительный перевес в думе, понемногу взяли власть в свои руки. Царь, мол, позволяет Борису и дяде его, Дмитрию Ивановичу, править вместо себя! Но смерть Феодора может разом все изменить…

В Москву тем временем спешно прибыл польский посол Михаил Гарабурда, один из немногих оставшихся ныне в живых, кто стоял у истоков кровавой Ливонской войны. С чем он прибыл? Наверняка Баторий желал заполучить Россию, заключив с боярами унию по объединению двух держав – Московского царства и Речи Посполитой. О том же твердили Ивану Петровичу младшие родичи, князья Василий и Андрей, жаждавшие польской вольницы среди знати. Глупцы! Этого допустить никак было нельзя! И князь ехал, размышляя, как отвадить посла и, главное, как отстранить Годуновых.

Насупившись, Иван Петрович, облаченный в свою огромную шубу и похожий на седого медведя, глядел в окно на видневшиеся вдали частоколы сосен, на пролетавшие мимо чащобы разлапистых елей. Сейчас он злился на Василия и Андрея, осознавая, что не без их старания польский двор осведомлен о желании некоторых бояр отойти под руку Батория, не просто так король прислал маститого посла, сделавшего однажды много зла России! Однако грели душу слухи (пока лишь слухи!) о том, что Борис начал тайные переговоры с австрийским двором; ох, ежели он еще при живом государе задумал договариваться о замужестве Ирины с каким-нибудь принцем из Габсбургов, то не сносить ему головы!

В Москве встречали князья Андрей и Дмитрий Ивановичи, довольные приездом родича. Ныне в думе не будет более могущественного и влиятельного боярина. Иван Петрович, выйдя из возка, сурово глянул на них, однако каждого обнял и расцеловал троекратно.

– Что Гарабурда? – вопросил тут же.

– Желает добиться приема у государя. В том ему отказано.

– Это верно. Не хватало еще, чтобы Баторий о болезни царя-батюшки нашего прознал! Ляхам державу на блюде отдадим! А там взвоете! Умные больно!

Андрей Иванович молчал, закусив губу. Признаться, ему и самому не нравилась идея брата об унии, и хоть сейчас он попал под раздачу вместо Василия, однако приезд Ивана Петровича успокоил его. Пущай берет все в свои руки!

– Надобно думу собирать. Там послу и дозволить объявить о целях приезда своего. Следить за ним всячески! Дабы ни одна мышь не прознала о государевой хвори!

– Гарабурда еще просит встречи с митрополитом. Дионисий откладывает. Ждет тебя, – продолжал докладывать Андрей. Иван Петрович улыбнулся – хорош владыка, не подвел!

Но пока – отдых! Годы берут свое. Иван Петрович вновь оказался в родовом тереме своем, набитом добром и богатствами, сравнимыми едва ли не с царской казной, населенном множеством кланявшихся при виде князя слуг. Однако ж одиноко было боярину тут после смерти его супруги, и вновь, оказавшись здесь, он как-то разом обмяк, и казались мелочными заботы о государстве, заговоры и придворная борьба! Здесь была важна лишь она, та, что покинула его несколько лет назад, та, кою он любил до сих пор. Потому, может, и уезжал со спокойной душой в Псков, в свой град, который отстоял от полчищ Батория, – там о смерти Марии думалось не так часто. Но здесь, в стенах, в коих они жили столько лет душа в душу, в коих она умерла…

Доклад слуги о том, что к нему прибыл дьяк Посольского приказа Андрей Щелкалов, разом выдернул князя из его мрачных размышлений. Он разом подобрался весь, расправились плечи, отяжелел его взор. Приказал позвать.

Андрей Яковлевич Щелкалов вошел стремглав, в шубе, длиннополом синего бархата кафтане, легким поклоном бритой головы поприветствовал князя. Иван Петрович, удивленный, пригласил за стол, возле коего уже суетились слуги, стеля скатерти и неся блюда с едой.

– Я прибыл тайно к тебе, князь, не сочти за оскорбление, потчевать мне некогда. Отошли их всех прочь, – жестко вымолвил Щелкалов, задрав бороду. Иван Петрович дал слугам знак, те тут же исчезли. Стало тихо совсем, и Шуйский в ожидании уставился на дьяка, затем указал на два высоких резных кресла польской работы. Они уселись друг напротив друга, и Щелкалов начал первым:

– Я здесь, ибо понимаю, за кем нынче сила в думе. И опасаюсь той беды, что принес нам посол Гарабурда. Унии меж Польшей и Россией допустить нельзя!

– Так, – утвердительно кивнул головой Шуйский, изучая одутловатое, обрюзгшее лицо главы Посольского приказа, его глубокие черные глаза. Перстни с камнями украшали его руки, те самые руки, что шестнадцать лет назад били плетью по голове дьяка Висковатого, казненного в тот же день на площади, – так начинал свой путь дьяк Щелкалов, стегая плетью по голове своего предшественника, наставника и учителя.

– Я не желаю принимать участие в вашей грызне, что вот-вот начнется, едва государь испустит дух. Но ежели ты отвадишь польского посла и всяческая молва об унии с ляхами будет прекращена, я скажу то, что может быть полезно тебе и твоим сторонникам.

У Ивана Петровича перехватило дух, от нетерпения разом зачесались ладони. Он поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее, затем ответил, подавшись чуть вперед:

– Скажу, что здесь я на твоей стороне, Андрей Яковлевич. Иностранцев, что изъели уже страну нашу, как черви, никогда не любил, а уж Батория на престоле государей наших вижу в страшном сне. Ты знаешь, мое слово тверже камня. Ну же, молви теперь ты…

– Дела посольские, пусть даже тайные, ведомы мне все до единого, – с достоинством отвечал Щелкалов, – и также ведомо мне, что Борис тайно начал переговоры с австрийским герцогом, едва государь заболел.

«Вот оно, вот!» – подумал тут же князь, старательно не выказывая своего торжества.

– И чем же плохи эти переговоры? Еще государь Иоанн Васильевич, царствие ему небесное, против турок с австрийцами издавна дружил, – отвечал Иван Петрович.

– Потому что Бориска слишком взял круто! Его переписки с английской королевой мы еще терпели, но ныне… – глаза Щелкалова вспыхнули вдруг черной злобой, – ныне Борис решил при живом еще государе говорить с австрийцами о замужестве Ирины с одним из принцев. На все пойдет он, дабы власть и силу сохранить! А ныне в твоих руках оружие против недругов. И помни о своем обещании, князь!

И с этим дьяк поспешил уйти, оставив князя наедине со своими мыслями. Видать, задел Бориска самолюбие этого змия, Щелкалова! Потому и прибежал! Что ж, это уже неважно. Одно князь понял: и глава Посольского приказа может быть ему полезен.

Иван Петрович поспешил исполнить данное ему обещание. Михаил Гарабурда был приглашен на заседание думы. Иван Петрович, сидя на месте своем в шубе и атласном кафтане, в высокой горлатной шапке, глядел на старца Гарабурду (столь невзрачного с виду, что с трудом верилось во все его заслуги и достижения), говорившего о великих временах, что настанут, когда объединятся две державы, ежели после смерти царя Феодора Иоанновича изберут московские вельможи Стефана Батория правителем своим, и сам Иван Петрович отвечал, изумленно оглядываясь на прочих бояр, мол, упоминать о том при живом государе негоже, и бояре недовольно загудели, иные застучали о пол посохами своими, и сказано было:

– Ныне Москва не старая, надобно от Москвы беречься уже не Полоцку и Ливонской земле, а надобно беречься от нее Вильне!

Наконец Федор Иванович Мстиславский, ставший вместо отца главой думы, молвил, подытоживая все сказанное боярами:

– Ежели с тобою только и дела, что ты говорил, то незачем тебе с этим было и ездить.

– Я передам ваши слова королю, – обещал Гарабурда, умело скрывая свои растерянность и волнение, – однако ж не без внимания государь наш оставил и то, что ведутся переговоры с чуждым нам всем австрийским двором, недругом его величества.

Неудачное посольство Гарабурды было завершено, и он ни с чем возвращался к королю. К слову, это было его последнее назначение – через несколько месяцев он умер в своем имении. Однако ж слова его о посольских сношениях с Веной озадачили многих бояр, не ведавших, о чем речь. Годуновы и их сторонники вслед за польскими послами покинули тогда заседание думы.

А Иван Петрович был доволен – давно пора показать Баторию, что никто его не боится, что Москва не станет для него легкой добычей и власть здесь сильна, даже при безвольном государе, о слабости коего, видимо, уже прознали во всей Европе. И все же откуда? Откуда польский посол (а значит, и Баторий) знает о тайных переговорах с Габсбургами? Не ведет ли Щелкалов двойную игру? И все же почуяли, увидели Годуновы, как земля зашаталась у них под ногами. У Бориса лицо побагровело аж от волнения! Ну ничего! Скоро все закончится. Скоро! И Иван Петрович, нагнувшись к родичу своему, князю Андрею Ивановичу, сидевшему подле него, молвил, что надобно ждать подходящего мгновения для очередного удара.

А тем временем тот, смерти коего ждали, готовились к смуте и кровавой борьбе за власть, что непременно начались бы, едва он испустил бы дух, все же победил хворь вопреки всему и вся. Жене своей, что неустанно находилась у постели больного, Феодор сказал, едва придя в себя:

– Ирина, душа моя! Скажи, ты молилась обо мне?

– Молилась, государь. – Ирина упала на колени перед его ложем, взяла его руку в свою, поднесла к губам. Другой рукой Федор огладил ее голову. Ирина подняла глаза. Федор лежал перед ней такой несчастный, маленький, похудевший, с большой головой на тонкой шее, с огромными глазами, кажущимися таковыми от страшной болезненной худобы. От жалости к мужу, Ирина заплакала и опустила голову.

– Ну, полно, полно, – слабо проговорил Федор, – вымолила меня у Господа. Вымолила… Я знаю, это ты была, я видел… Ничего, будут у нас дети. Не зря меня Господь не забрал. Не зря! Душа моя, Ирина…

И ждали дела, и пришлось вопреки слабости встать с ложа, и Феодор, постаревший, казалось, на несколько лет, прибыл на очередное заседание думы. На том, чтобы он прибыл в думную палату, настаивала и Иринушка, мол, нужно показать всем, что государь здоров и по-прежнему крепко держит власть в своих руках. На сером лице Феодора была слабая улыбка – он был рад, что, несмотря на многие дни его болезни, в царстве его порядок и спокойствие. Он просто еще не ведал, какая нешуточная борьба уже разыгралась возле его ложа и что все, желая осуществить свои замыслы, ждали смерти его…

– Кахетинский государь от турок зело страдает, ищет защиты под рукой твоей, государь. О том и говорили здесь недавно его послы, – докладывал Федор Иванович Мстиславский, сообщая о недавнем посольстве в Москву грузинского царя.

– Думается нам, государь, ежели решит кахетинский правитель крест целовать на верность тебе, мы всему миру христианскому укажем, что готовы защищать святую веру нашу и Церковь, – добавил со своего места Борис Годунов.

Бояре одобрительно загудели, затем замолчали понемногу, ожидая ответа царя. Феодор словно долго подбирал слова, шевеля губами, затем произнес:

– Защита христиан по всему миру есть долг наш. Посему будем ожидать кахетинского государя Александра здесь, в Москве.

После доложили бояре, что послам удалось заключить со шведами мир еще на четыре года и что это было проще обычного, так как, по всеобщему мнению, шведский король лишился своего главного полководца – Понтуса Делагарди, того самого, что шел брать Новгород в последние годы Ливонской войны и принес немало бед Русской земле. Говорили, несчастный утонул возле Нарвы, перевернувшись в лодке, и бояре твердили, что сие не что иное, как дело рук Божьих. Феодор, выслушав это, трижды осенил себя крестом.

Всеобщее ликование стихло, когда с места медленно поднялся Андрей Шуйский и, взглянув кратко на Годуновых, сидевших поодаль от трона, уставил свой цепкий холодный взор на Феодора.

– Пока хвалимся тут добрыми делами, проникла во двор государя измена!

Разом дума наполнилась гулом боярских голосов. Андрей Иванович видел, как вытянулось бледное лицо государя, как пристально, не выдавая никакого волнения, глядел на князя Борис Годунов, ожидая.

– Измена, бояре! Некто злодей затеял переговоры с братом германского цезаря о сватовстве к царице Ирине. Ждали, государь, смерти твоей. Хвала Господу, что сохранил тебя…

Еще громче загомонили бояре, а князь Андрей Иванович, пряча улыбку, развел руками:

– Мы сие ставим в великое удивление, что есть при дворе нашем такие изменники!

– Неужто родичи царицы об том не слыхивали? – выкрикнул, разрывая глотку, Федор Шереметев, верный соратник Шуйских.

– О том мы не слыхивали, слова нашего на тот счет никто не спрашивал, а коли было бы так – плюнули тому подлецу в морду! – вскочив, выпалил Дмитрий Годунов, весь пунцовый от натуги и волнения. Шум еще более усилился. Сторонники Годуновых, сокрушенные, сидели молча, их противники рвали вороты на своих кафтанах, захлебываясь яростью.

Молчал и Борис. Вначале взглянул он на Андрея Шуйского и увидел, что тот уже не прячет ухмылки. Откуда они узнали, что Борис начал тайные переговоры с австрийским двором? Они еще ни о чем не успели договориться, Борис только лишь прощупывал почву, не решаясь, однако, переступить черту, о том не знала даже Ирина… Тогда откуда? Откуда? Но это было уже неважно. Удар Шуйских, страшный и сокрушительный, был нанесен.

И тогда Борис взглянул на государя и ужаснулся. От кротости, к коей привыкли все, не осталось и следа – лицо исказили две глубокие складки над переносицей, тяжелый орлиный нос раздувался от гнева, и на Бориса (прямо на него!) из-под сведенных бровей глядел тяжелый взор покойного царя Иоанна… Борис увидел это и разом почуял, как из-под ног уходит земля. Не услышал он, как постепенно бояре притихли, расселись все по местам, тоже, видать, напуганные увиденным, и каждый из них ощутил тот самый, уже позабывшийся, животный страх и трепет перед этим тяжелым нечеловечьим взглядом.

И уже в палатах Бориса, где, конечно, успели прослышать о происшествии в думе, Мария Григорьевна, жена его, в ярости металась по покоям:

– Решил всех переиграть, да? И теперь все вместе в пропасть за тобой пойдем!

Борис, сидя за столом, поднял голову, взглянул на жену исподлобья. Сейчас, когда она злилась, то более всего походила на своего покойного батюшку, Малюту Скуратова.

– И ведь не пощадят, изничтожат, мокрого места не оставят! И всё ты! Почто до конца с Богданом не пошел, почто не поддержал его? Сейчас бы никто и сунуться не посмел! Родня ведь! – исступленно закричала Мария, и злые слезы брызнули из ее глаз. Борис понял, что она так и не простила ему ссылки Богдана Вельского, ее сродного брата.

– А что родня? – ответил наконец Борис. – Сестра твоя родная замужем за Дмитрием Шуйским. И что, помогла нам твоя родня?

И он так страшно уставился на супругу, что та отчего-то разом успокоилась, будто ее облили холодной водой. Она с маху села на скамью, словно у нее подкосились ноги, полными слез глазами глядела на мужа.

– И что государь? Неужели объявит тебя изменником? А как же мы? Ксюшенька у нас растет же… Как же мы?

– Не объявил покамест, – покачал головой Борис, отвернувшись в сторону, – столько всего надобно сделать… Новую стену будем из белого камня строить. Без меня ничего не содеется… Нет, не изменник я, нет…

Он замотал головой, будто старался отогнать страшные мысли. Мария бросилась к нему, стала осыпать его лоб и макушку поцелуями, прижала голову Бориса к груди:

– Одна надежда, на Ирину, сестру твою. Может, глядишь, вымолит за тебя прощение перед государем. За всех нас вымолит… Ты же будь сильным. Всех держи, как держал. Ради нас… Будь сильным, прошу тебя…

Мария упала перед ним на колени и обняла крепко, заплакала, уткнувшись мужу в грудь. Борис не отвечал, глядел поверх ее головы на оплывающую свечу. Нет, сдаваться он не намерен. Слишком многим пришлось бы пожертвовать. Бороться и идти до конца! До конца!

У пересечения Тверской улицы и насыпанного еще по приказу государя Иоанна огромного земляного вала, охватывающего Большой посад города, весною 1586 года началось строительство. Глубокие рвы тянулись отсюда по сторонам и продолжали тянуться под лопатами мужиков, сплошь перемазанных глиной. Уставшие лошади все тащили и тащили сюда груженные камнем возы. В этой суете, по ухабам истоптанной и изъезженной в кашу земли, ходил Федор Конь, главный зодчий, с пегой, до груди, бородой и умным угрюмым лицом, останавливался возле мастеров, перебиравших камень, о чем-то говорил им, заглядывая в свои чертежи, перенесенные на навощенную дощечку.

Архипа часто тянуло сюда. Он все глядел на тот перекресток Тверской улицы и вала, уже уничтоженного выкопанными рвами, из которых виднелись вбитые в землю сваи будущих ворот. Сейчас и сложно представить, что там, где мужики, ухая, с тяжелым звоном ломали сваленный в кучу камень, стоял дом, в коем Архип родился, – то самое жилище, где он сделал первые шаги, где рос, еще с ранних лет помогая отцу заниматься плотницким делом. Архип понимал, зачем ходил сюда. Он словно хотел убедиться, что от той Москвы, где впервые в жизни познал Архип самые жуткие несчастья, ничего не осталось, и теперь ему отчего-то хотелось заново привыкнуть к городу, уже не впервые спустя годы появляющемуся в его судьбе…

Тогда прибывшие в Москву под началом Мещеряка казаки ожидали приема уже несколько месяцев. Мужики злились, что после выпавших на их долю испытаний казаков даже не удосужились принять с должной благодарностью и торжеством. О наградах и речи не было!

– Наш атаман голову за них сложил, а они с нами вот так! – роптали казаки.

– Радуйтесь, что государь Феодор Иоаннович на нас не опалился, что самовольно ушли и хану земли его за так отдали! – возражали другие.

Они слышали лишь отдаленно, что меж боярами была какая-то грызня, слыхали, что готовится новый поход на шведов, что польский король снова собирает войско, дабы бросить его на Россию, и было понятно – не до Сибири сейчас…

Так что продолжали они слоняться по Москве без дела. И вот однажды Архип с прочими казаками увидал, как от Фроловых ворот Кремля, где располагался, как говорят, Пушечный двор, более двухсот лошадей медленно тащили по каткам из бревен невообразимо огромное орудие.

– Ребята, что же это такое? Неужто человеческих рук дело? – ахнул Черкас, так и открыв рот.

– Мы с тобой вдвоем в ней поместимся, еще и место останется, – поддакнул Ясырь.

Народ собирался на улицах, крестился, кто-то падал на колени перед новым защитником города, с коим ни один враг более не страшен. Архип сам пробивался сквозь толпу, над которой величаво и неспешно плыло исполинское орудие. У жерла он разглядел изображение всадника, держащего в руках скипетр, и, подойдя ближе, сумел даже прочесть надпись: «Божьей милостью Царь, Великий князь Феодор Иоаннович, Государь и Самодержец всея Великая России».

– Вот так чудо, – проговорил Архип, ошеломленный, и рука его сама потащила с головы потрепанную беличью шапку…

Орудие притащили на Лобное место, где появился коренастый крепкий мужичок, неприметный, с редкими волосами, разглаженными от пробора в обе стороны, с рябым лицом в густой рыжей бороде. Оказалось, это был мастер, создатель сего чудо-орудия, – Андрей Чохов. Он должен был проследить за установкой пушки в указанном государем месте.

– Чем предназначено для стрельбы? – лезли к нему любопытные мужики.

– Дробом и ядрами каменными, – очень просто отвечал Чохов, не чураясь общаться с народом, облепившим со всех сторон и пушку, и его самого.

– Кто ж велел тебе сие чудо отлить, неужто сам государь?

– Боярин Годунов Борис Федорович государю подарок поднес. Сам следил за изготовлением, уж очень трепетно следил, – продолжал отвечать Чохов.

– Ох и озолотил же тебя, наверное, государь за твои труды!

– Чай, не обидел! – уклончиво отвечал Чохов, улыбаясь.

Так орудие, тут же прозванное в народе Царь-пушкой, впервые встало на оборону Кремля и после еще долго поражало своей мощью иностранцев и горожан, что толпами приходили глазеть на него.

А вскоре Мещеряка приняли в Разрядном приказе, и дело сдвинулось с места. Обещали в скором времени прием у самого боярина Годунова, коего называли все ближайшим государевым советником. И казаки воспряли духом.

А Архип все ходил смотреть на строительство внутригородской стены, следил за работой зодчих, с изумлением наблюдал, как с каждым днем все выше становятся будущие башни и стены. В один день снова заметил он Федора Коня, что все ходил вокруг башни с задранной головой, что-то кричал едва поспевающим за его широкими шагами зодчим, одному надавал тумаков и, разъяренный, понесся прочь, расталкивая всех на своем пути. Башню эту тем же днем свалили и начали разгребать обломки.

– Суровый мастер, добрый, – с восхищением заметил Архип.

В тот же день отправился он в Приказ каменных дел, где была невиданная суета – толпы мальчишек и мужиков, желавших заработать честным трудом, отбивали пороги.

– И ты, отец, Царь-город строить хочешь? – спросили в толпе у Архипа.

– Ежели возьмут, – пожимал он плечами.

– Возьмут! – заверяли его. – Всех берут, ибо рук не хватает, а боярин Годунов требует крепость наскоро поставить.

– Ничего! Поставим! С мастером Федором Конем не забалуешь, – вторили другие…

…Тем же вечером Архип, вернувшись к казакам, рассказывал, что все же сумел пробиться в приказную избу, и там дьяк дотошно выпытывал сведения о происхождении Архипа, все искоса глядел на его истрепанную одежду, на болтающуюся у пояса саблю, спрашивал, не из беглых ли он холопов, за коими пуще прежнего шла сейчас настоящая охота. Казаки слушали, еще не понимая, зачем Архип ходил туда, и лишь Мещеряк все понял, сидел мрачный, исподлобья глядя на товарища.

– Говорю ему, мол, холопом никогда не был, долгое время занимался кузнечным делом, но после смерти жены подался к казакам. Сказывал, что недавно вернулись мы из далеких сибирских земель. Дьяк не верил поначалу, но потом, видать, сжалился, спросил, владею ли зодческим ремеслом. Как ему поведать о том, сколько раз в своей жизни держал в руках топор и строил? Что сказать, дозволили и мне Царь-город возводить. Камни обрабатывать не умею, но руки для топора еще крепки!

Архип усмехнулся, надеясь, что казаки поймут его и поддержат разговор шутками, как было всегда, но они молчали. Архип тоже замолчал, вглядывался в лица казаков, ставшие уже для него до боли родными за все эти годы.

– Вы хотите вернуться обратно, воевать Сибирскую землю, сие дело великое. Но чую я, что еще один поход не переживу. Старый я. Так что решил я остаться в Москве.

Он вновь замолчал, врылся пятерней в широкую свою бороду и добавил:

– Я как Царь-пушку увидал, покоя себе найти не могу. Люди такое чудо создали! И сейчас, строя Царь-город, создают, Москву еще в один защитный пояс облачают, дабы более не страшны были ей никакие враги. Еще хочу успеть что-либо полезное сделать для народа, для державы… Я ведь сейчас осознал, что время Иоанна ушло в небытие. Строится страна, к светлому грядущему своему идет. Коли сил еще немного осталось, хочу и я к этому руку приложить. Может, примирюсь, наконец, с Москвой и покой в душе обрету…

Казаки одобрительно загудели, загомонили, стали тискать Архипа за плечи.

– Строй Москву, отец, строй! А мы сибирскому хану от тебя поклон сами передадим, будь он проклят, сучий сын, – хрипел на всю горницу Ясырь. Откуда-то появилось вино. Пригубил даже Архип, не любивший хмельного. Мещеряк наконец расплылся в улыбке подошел к Архипу и крепко обнял его, словно родного отца. Казаки замолчали, расступились, давая атаману проститься со своим ближайшим товарищем.

– Вы уж там, ребята, отомстите за павших товарищей наших, – напутствовал Архип, вновь обведя взглядом наполненную народом горницу. Затем полез к вороту, пошарил под рубахой на груди, вытащил черную плоскую монету, висевшую у него на шее все это время, снял с себя и, поцеловав, протянул Мещеряку:

– Возьми на память. Не забывайте меня, ребята, и простите, ежели что не так.

– И ты нас прости, отец, – загомонили казаки. Мещеряк принял подарок, оглядел внимательно, поцеловал, но на шею надевать не стал, оставил в кулаке.

– Даст Бог, свидимся, – сказал он.

…Они все же свиделись спустя какое-то время. Мещеряк и Черкас пришли на стройку, нашли Архипа – тот в одной рубахе, весь черный от пыли и грязи, помогал копать ров. Отдав кайло и вытерев об шаровары руки, вышел он к товарищам.

– Как ты тут? – ласково глядя на него, спросил Мещеряк.

– Слава Богу, – ответил Архип. – А вы?

– Мы выступаем завтра, – сказал Черкас, – попали мы на прием к боярину Годунову. Серьезный он, ничего не скажешь! И умный! Бояре, коих видел, ему и в подметки не годятся! Слушал нас долго, внимал, все расспрашивал о землях сибирских, о путях туда, о татарах, о сгинувшем воеводе Болховском… Обещал самому государю в ноги пасть, дабы поскорее снабдил он нас в поход. Мужички наши совсем засиделись тута!

– Так что приписали нас к стрелецкому отряду, – добавил Мещеряк, – в помощь отправляют воеводе Мансурову, что на подмогу нам шел, когда еще Ермак Тимофеевич жив был. Не застал он нас, стало быть…

– Кашлык брать снова будете? – осведомился Архип.

– Того пока не ведаем. Приказано нам рубить острог на берегу Тюменки, – говорил Мещеряк, весь сияя оттого, что наконец добился своей цели. – Ты не кручинься, отец, скоро самого Кучума в цепях в Москву привезем! Приедем и поглядим, чего ты тут понастроил!

Черкас прыснул от смеха. Архип улыбнулся, из уголков его глаз лучами расползлись глубокие морщины.

– Стало быть, тогда и свидимся снова, – сказал он и почему-то осекся.

– Свидимся! – заверил его Мещеряк. Казаки по очереди обняли Архипа и затем стремительно ушли, не желая долго прощаться. Архип еще какое-то время глядел вслед удаляющимся фигурам, пока не скрылись они из виду в конце узкой улочки. Поплевав на ладони, Архип снова полез в ров продолжать свою работу…

Отряд Мещеряка под началом воевод Мясного, Сукина и Чулкова благополучно доберется до Сибири, где будет участвовать в строительстве будущей Тюмени, затем будет рубить еще один острог, что станет городом Тобольском, и спустя два года после выступления из Москвы под Кашлыком разгромит значительный отряд ненавистного ими Карачи и его ставленника Сеид-хана, что будут пленены и отправлены в Москву, и сделает еще очень много для того, чтобы Сибирская земля, наконец, окончательно отошла под власть русского государя…

К своему счастью, Архип не узнает, что в том бою Матвей Мещеряк погибнет, будучи зарубленным ханской стражей. Товарищи похоронят его в стенах тобольского острога. Казаки еще долго вспоминали после, что при положении атамана во гроб так и не смогли они разнять сжатую в кулак левую руку покойника – в ней Мещеряк держал даренную Архипом древнюю черную монету. С ней и обрел он вечный покой.

В то самое время, когда казаки покидали Москву, в удушливые майские дни, Татьяна, жена Алексашки, начала рожать. Оставив дочерь на старших сыновей, срочно прибыла из деревни Анна. При входе оглядев строго хозяйничавших вокруг роженицы бабок-повитух, сама подошла к ложу, где, корчась, стонала нечеловеческим голосом Татьяна. Она совсем была плоха, бледные губы все в запекшейся крови от укусов, глаза в темных кругах смотрят на склонившуюся над ложем Анну, но было видно – не узнаю́т.

– Ничего, родная, ничего, – Анна заботливо вытерла влажной тряпицей потное лицо роженицы.

– Мама… Мамочка! – жалобно простонала Татьяна и закусила подушку от боли и затихла разом, словно лишилась сил.

«Не выдюжит», – со страхом подумала Анна и перекрестилась. Хорошо, что Алексашка этого не видит…

В те дни Алексашка сопровождал всюду своего господина, а князь Андрей Иванович ездил по Москве, подолгу говорил о чем-то за закрытыми дверями с богатейшими торговыми людьми, и, по обыкновению, Алексашка ждал его снаружи среди стражи, поедаемый тревожными мыслями о Татьяне. Он надеялся, что Анна уже приехала, – так оно будет надежнее. Лишь однажды Алексашку позвали в дом, когда князь прибыл к Афанасию Сытину, отцу Татьяны.

Купец и князь сидели за накрытым столом друг напротив друга. Сытин, добротный, в богатом татарском халате, восседал в высоком резном кресле, глядел пристально на зятя из-под густых седых бровей. Все же хоть и породнился он с этим безродным слугой князя Шуйского, однако ж не мог избавиться от презрения к Алексашке.

– Как Татьяна? Скоро ли разродится? – спросил купец строго.

– На днях разродиться должна, – слабым голосом отвечал Алексашка, отчего-то робея под тяжелым взглядом свекра.

– Ну, дай Бог! – Сытин поерзал в кресле и взглянул на Шуйского, обращаясь уже к нему: – А то жена извелась вся от тревоги, ехать собралась к ней. Куда, говорю, собралась, старая? Без тебя, чай, разберутся.

– Ты ступай, – через плечо бросил князь слуге, и Алексашка, уходя, слышал возобновившийся их разговор о том, что нужно скорее поднимать торговых людей на Москве, а за ними и прочий народ увяжется.

Алексашка давно понял, что князь участвует в борьбе против Годуновых, но не вникал в это никогда, а теперь, когда мысли заняты Татьяной, и подавно…

Уже поздно вечером, получив от господина дозволение удалиться к жене, Алексашка вернулся в имение, и стало не по себе от окутывавших его дом сумрака и тишины. Вручил холопу взмыленного коня, вбежал на крыльцо, придерживая у пояса болтающуюся саблю, дернул двери… В сенях встретила Анна, и по взгляду ее он все понял. Невольно вскрикнув и схватив себя пятерней за вихрастую голову, он кинулся в горницу, едва не сбив сестру с ног, и там увидел то, что боялся увидеть, – Татьяна лежала в полной темноте на лавке, обмытая, облаченная в белые одежды. Алексашка после того не помнил ничего, лишь в памяти возникали всполохи воспоминаний, как рыдал, уткнувшись лицом в сложенные на груди руки жены, как гладил и обнимал ее, еще не понимая, что потерял навсегда, и как Анна сзади держала его за плечи, силясь успокоить.

Лишь под утро он немного пришел в себя. Горница была освещена солнцем, ярким и радостным, и лишь покойница лежала так же, при свете еще более строгая, будто слепленная из воска.

– Дочерь у тебя родилась, здоровая. Поглядишь? – спросила осторожно Анна, просидевшая с братом всю ночь. Алексашка все глядел на лик жены, измененный смертью, и не понимал, как то, что он любил, то, что так много целовал, не в силах насытиться, стало таким чужим, бездушным. Когда Анна повторила свой вопрос, он отрицательно покачал головой. Отчего-то ему не хотелось глядеть на дочь, что, родившись, забрала у него любимую Танюшу.

– После похорон я ее заберу к нам. Так оно полегче будет, – заключила Анна и ушла к ребенку, оставив брата наедине с его горем.

Приехавшая на похороны дочери семья Сытиных не пожелала знаться ни с новорожденной девочкой, ни с ее отцом, несчастным Алексашкой, словно их двоих они обвиняли в смерти Татьяны. Анна глядела на все это с отвращением и ни на минуту не отходила от младенца. Держа на руках завернутый в пеленки агукающий розовый комочек, Анна говорила:

– Ничего, доченька, уедем отсюда скоро. Уедем. Танечка моя. Не отдам тебя никому.

А в это время в соседней горнице Афанасий Сытин, стоя у гроба дочери, молчал. Затем поглядел на иконы пристально и проговорил тихо:

– Неужто недоброе мы замыслили? Неужто наказываешь меня, Господи?

Но остановить уже ничего было нельзя. И пока купец Сытин хоронил свою дочь, посланные им люди по просьбе князей Шуйских мутили народ на улицах Москвы. Говорили об одном – Годуновы царя счаровали, а государева опекуна, боярина Ивана Петровича Шуйского, спасителя Пскова и всей державы, хотят извести. Говоруны появлялись в разных частях города и, собирая толпы, молвили о засилье в торговых делах иноземцев, коим Годуновы благоволят, и если семью эту нечестивую перерезать, то все враз станет «как при дедах».

И вышла наружу вся народная обида. Выступил из толпы один из мужичков. Разгладил топорную лохматую бороду, шапку снял и поведал, как иностранцы сына его еще при Иоанне, опоив в кабаке, насильно забрали на службу к себе на корабль, и с тех пор о нем ничего не слышно. Другой поведал, как жонку его похитил и изнасиловал английский купец и та от срама вскоре наложила на себя руки. Еще один, срывая голос, говаривал, как забавы ради избили толпой его иноземцы, и стрельцы, что стояли неподалеку, не заступились. Чем больше говорили о бесчинствах иноземцев, тем больше распалялись, уже не ведая, где правда, где вымысел. И одно имя, как порождение зла, звучало – Бориска Годунов! Он во всем виноват! Обиженные, обозленные и обделенные с охотой шли за смутьянами, и чернь, до невозможности искажая правду домыслами и переполняясь злобой, множилась на улицах, и городская стража заставляла спешно улочки рогатками, что вскоре были выломаны с остервенением.

Толпы шли мимо строящейся стены Царь-города, свистели работникам и звали с собой. Но мужики лишь молча провожали бунтовщиков взглядами – Федор Конь ясно дал понять, что никому, кто к крамольникам примкнет, пощады не будет. Архип, стоя на вершине возводящейся башни, угрюмо наблюдал за людским потоком, что с шумом, криками, свистом и улюлюканьем двигался к Кремлю, откуда уже несся надрывный и тревожный звон колоколов.

– Два года назад бунтовали, снова собрались, тьфу ты, ироды, – проворчал один из строителей.

Архип, отвернувшись, стал размешивать в кадке раствор, силясь унять вспыхнувшие вдруг в нем злобу и отвращение к тому, что он видел.

В палатах Годуновых, что стояли в Кремле, тем временем царили тревога и суета. Супруга Бориса, Мария Григорьевна, металась по покоям, простоволосая, бледная… Четырехлетняя дочь Ксения все время плакала, жалась от страха к нянькам – боялась несмолкаемого гула набата и доносившегося сюда рева толпы, что уже проникла в Кремль и требовала выдать Бориску и его семью им для расправы.

Борис же был суров и сосредоточен, торопливо скрипел пером над бумагой, сидя за столом в полумраке. Слуга Богдашка молча наблюдал, как проворно рука господина выводила строку за строкой.

– Стражу государю и царице усилили, как я велел? – осведомился Борис.

– Все сделали, и все стрелецкие полки, что в городе есть, стянуты в Кремль…

Борис окончил писать, отложил перо и протянул грамоту Богдашке:

– Вели доставить игумену Чудова монастыря, да добавь от меня, дабы денег на закупку пороха не жалели.

Едва Богдашка принял из рук господина послание, в горницу ворвалась Мария Григорьевна. Вид ее был страшен – казалось, она враз постарела.

– Ты слышишь их, Борис? – шептала она, и слезы катились из ее широко раскрытых глаз. – Ты слышишь? Эта проклятая чернь, она хочет нашей крови. Крови нашей дочери… Молю, прикажи расстрелять их… Прикажи! Во имя нашего спасения!

Борис глядел на нее спокойно, не выдавая никаких чувств.

– Сюда никто не прорвется, путь к палатам охраняет стрелецкий полк.

Мария впилась пальцами себе в лицо и разрыдалась.

– Черви! Крысы! Был бы жив батюшка, они бы не посмели! Не посмели! – причитала она, срываясь на крик. – Каковы ничтожества! Все, кого ты тащишь за собой, вся твоя родня, все разбежались! Где твой дядя, который пытается помыкать тобой? В Кострому умчал? Они все оставили тебя!

– Ступай, – мягко приказал Борис застывшему на месте слуге, и тот, шелестя грамотой, поспешил прочь. Борис взглянул на супругу, что, замолкнув, бросилась к киоту и истово крестилась у икон, шепча молитвы.

– Я сейчас отправляюсь во дворец. Клянусь, что все успокоится, – вставая из-за стола, заявил Борис. Оборотив к нему искаженное ужасом лицо, Мария бросилась к мужу, вцепилась в ворот его легкого травчатого кафтана:

– Не ходи! Не езди! Тебя убьют! Убьют!

Борис прижал ее к себе, силясь успокоить.

– Они… они хотят тебя уничтожить, – дрожащим голосом проговорила Мария, – Шуйские… Не позволь им победить. Иначе мы все погибнем…

– Марьюшка…

– Уничтожь их всех! – Мария подняла на мужа свой страшный взгляд, взгляд дочери Малюты, от коего порой и Борису становилось не по себе. – Слышишь? Уничтожь, изведи! Не дай им пощады! Они тебя не пощадят…

– Всех? За Дмитрием Шуйским замужем твоя сестра, – ухмыльнулся Борис.

– Жизнь нашей дочери и нашего будущего сына важнее для меня всего на свете, – резко оборвав всхлипы, проговорила Мария. Борис в ответ поцеловал ее в губы, и она ответила ему со всей страстью, зарывшись пальцами в его волосы. Борис отстранил ее и сказал тихо:

– Обещаю, я им так просто не дамся. И вас на поругание не отдам. Мое слово крепко, ты ведаешь. А теперь ступай к дочери и будь подле нее. Ничего не бойтесь.

– Любимый… – только и смогла ответить Мария и устало прижалась лбом к плечу мужа…

Когда Борис вышел из своих хором, на него разом обрушились наполнившие Кремль жуткие звуки – надрывный, тревожный звон колоколов, от которого, казалось, земля ходила ходуном, и рев толпы, что стояла за плотным строем стрельцов у крыльца Грановитой палаты. Небо, в коем тучами летали встревоженные птицы, было алым, и, словно от крови, так же красны были лезвия поднятых стрелецких бердышей…

В думной палате собрались лишь некоторые из бояр, только те, кто поддерживал Шуйских, – Федор Шереметев, Петр Татев, Иван Колычев, Иван Воротынский. Сторонники Годуновых в те дни передвигаться по Москве не решились, опасаясь расправы. Это был полный разгром.

Иван Петрович Шуйский, весь в соболях и бархате, величаво восседал на ближайшем к трону месте, тем самым лишний раз показывая, кто по праву должен держать власть в своих руках. Подле него князья Андрей и Дмитрий Шуйские хищно глядели на Бориса, стоявшего сейчас в окружении врагов. Государево место пусто, но митрополит Дионисий сидел на своем троне, что стоял подле царского, – честолюбивый, митрополит возомнил себя равным властителям государства. Он первым и держал слово, призывая бояр к миру.

– Ежели Борис признает мое старшинство над собою, быть миру меж нами, – погодя будто бы ответил митрополиту Иван Петрович, не сводя пристального взгляда с Бориса. Годунов поймал его взгляд – глаза сытого волка глядели на него, обреченного, и Борис понимал, что выстоять сейчас нельзя. И еще он понимал, что одним своим словом Иван Петрович может уничтожить всю его семью прямо сейчас, натравив на Годуновых жадную до крови толпу.

– Коли согласны вы, то предстаньте оба перед народом московским и скажите людям, что вражды меж вами нет, и разом окончим сие, – пробасил Дионисий, указывая посохом в сторону мелких решетчатых окон, откуда все еще слышался рев толпы и тревожный перезвон колоколов. Годунов перевел взгляд с митрополита на Ивана Петровича – волчьи глаза нагло насмехались над беспомощностью ближайшего государева советника…

…Толпа, заполонившая Кремль, заголосила, заколыхалась, когда на крыльцо Грановитой палаты ленивой походкой вышел Иван Петрович Шуйский. Колокола тут же смолкли, и на мгновение шум толпы стал еще яростнее и злее, словно люди пытались перекричать повисший над их головами последний удар набатного колокола. Оправив отороченный соболем опашень, князь обвел глазами беспокойное людское море и медленно поднял вверх широкую руку. Сверкнули бесценные камни в перстнях, украшавших его пальцы. Позади него с посохом в руках появился митрополит. Постепенно рев толпы утих, и Шуйский выкрикнул уверенным, крепким голосом опытного воеводы:

– Вняв гласу народному, приказу государеву и зову митрополита, сумел я с Годуновыми примириться. Дабы не проливалась понапрасну кровь русская, не шатались основы державы и в спокойствии пребывала столица, враждовать мы более не желаем.

Он еще долго говорил, призывая людей унять гнев и разойтись по домам, и, когда окончил речь свою, из толпы выдвинулись двое мужиков, коих многие из людей узнали, – это были купцы, что мутили народ, призывая чернь к убийству Годуновых.

– Князь, сие твоя последняя воля? – погодя, спросил один из них, с пегой, до пупа, бородой. Другой, сухощавый и низкий, с тревогой глядел на князя, задрав голову.

– Ты слышал каждое мое слово, – высокомерно ответил князь.

– Помирился ты нашими головами, Иван Петрович, от Бориски пропасть тебе, да и нам погибнуть, – выкрикнул неожиданно высоким голосом сухощавый. Толпа зашумела, заколыхалась, но на иное уже никто не решался – стрельцы уже теснили людей к воротам.

Москва постепенно утихла, но Кремль, словно боясь нового народного гнева, закрылся, на стенах появились стрельцы, орудия были приведены в боевую готовность – главная твердыня столицы на какое-то время была в осадном положении.

Видимо, бунт этот и сблизил вновь Годунова и Феодора, который до тех пор холоден был с шурином и не мог простить ему выяснившуюся измену. Государь призвал после этого Бориса и молвил ему:

– Теперь вижу, как хотят изничтожить тебя, потому и пытались очернить в глазах моих. Прости меня.

И Борис, допущенный к руке государя, осознал, что от бунта сего, в коем Годуновы все могли поплатиться головами, он выиграл больше, чем потерял. И также понимал, что без Ирины тут дело явно не обошлось: она имела на государя влияние большее, чем кто бы то ни было. Убедила наконец государя, что вернее слуги у него нет, чем ее брат. И Борис, припадая к руке Феодора, отвечал:

– Я буду всегда верен тебе, государь. Живота своего не пожалею, токмо во благо тебе служу. Тебе и России…

Постепенно об этом скоротечном бунте стали забывать, горожане только перешептывались, что те самые два торговых мужика, что вели толпу и говорили с князем Шуйским, сгинули неведомо куда…

– А я бы велел народу всех Годуновых разом перебить. Утопил бы Кремль в крови, но извел бы этот проклятый род. Зря Иван Петрович ему поверил. Зря, – делился с Алексашкой в тот же день князь Андрей Иванович Шуйский, возвращаясь в имение. Но верный слуга молчал. Повесив голову, он мерно вел коня подле открытого возка господина и думал о покойной своей Танюше.

Летом в Москве ожидался приезд Антиохийского патриарха Иоакима. Это было поистине великое событие – Россия еще никогда прежде не принимала восточных патриархов. Готовились.

Смоленскому воеводе наказано было встретить Иоакима с великим почетом, дабы ничем гость не был обделен, снабдить его также продовольствием сполна и приставить к поезду патриарха почетную стражу, что должна была сопроводить его до Москвы.

В Приказе Большой казны суета и пересуды – готовили щедрые дары, ибо государь Феодор Иоаннович никогда не жалел средств для богоугодных дел. Борис, что прибыл в приказ, осматривал списки приготовленных даров, покачал головой. Ох, как дорого обходится приезд высокого гостя! Но иначе нельзя. Да и вопросы, кои предстоит обсудить с патриархом, того стоили.

Во-первых, бояре ожидали помощи Иоакима в заключении нового мира с Польшей – Баторий не посмеет отказать ему в том! Во-вторых, что самое важное, Борису надлежало провести с гостем переговоры об устроении патриархата в Москве…

Несколькими днями ранее Борис был приглашен на обед к государю и государыне. Давно не видел он Феодора таким сияющим и одухотворенным, как в тот день.

– Долго толковал я с Иринушкой, – говорил царь, не скрывая улыбки, – и волею нашей надобно просить благословения у восточных патриархов об устроении нашей патриархии, здесь, в Москве!

Борис, немного оторопев от неожиданности, поглядел на сестру, что, чуть улыбаясь уголками рта, опустила ресницы. Она сидела такая довольная собой, словно государь исполнял ее волю. Но Борис знал, что это было не так…

– Уже давно и с тех пор, как Константинополь взяли безбожные турки, – продолжал Феодор, посуровев ликом, – и даже раньше, как нам ведомо, Восточная Церковь утратила былые богатства и силу, не в силах помочь своим же обителям. Сколько уж лет Москва щедро одаривает их, продолжая делать это даже в самые трудные для себя годы. Так не пора ли Московскую церковь поставить в один ряд с Константинопольской, Иерусалимской, Александрийской и Антиохийской?

Борис помрачнел. Он понимал, чьими словами говорил государь, – сам митрополит Дионисий внушил ему эти мысли, более некому! Нет, усиления врага допустить было никак нельзя! Вновь промелькнула мысль об Иове. Ох, ежели бы он был тут…

– Мысли твои, государь, мудры, – погодя, учтиво отвечал Борис, – но о том сперва надобно объявить в думе, дабы бояре поддержали тебя в том.

– Поддержат, – со вздохом уверенно отвечала Ирина и, подперев подбородок рукой, с нежностью взглянула на мужа. – Ибо государева воля – закон!

Борис невольно любовался своей сестрой, такой необыкновенно красивой в своих шелковых, украшенных каменьями нарядах, и лишний раз подметил про себя – власть определенно подходила ей и преображала ее. Но порой Борис беспокоился о том, что Ирина берется слишком круто влезать в государственные дела. Вот и теперь он не понимал одного – Ирина хочет наладить отношения с митрополитом Дионисием и потакает ему? Дионисий есть враг их семье…

О том он и спросил у Ирины, когда переходами они шли рука об руку, сопровождаемые стражей и сенными боярынями.

– Хочешь еще большей силой Дионисия наделить? – спросил Борис шепотом, чуть наклонившись к сестре. Она искоса взглянула на него хитро и многозначительно улыбнулась:

– На устройство патриархии уйдет, возможно, не один год. Кто знает, что будет после?

Борис хмыкнул, лишний раз убедившись в том, что Ирина далеко не так проста, как может показаться. Никто из Годуновых не желает видеть Дионисия на митрополичьем престоле, что и говорить о патриаршем. Но еще не время, надобно ждать, когда ненавистный им митрополит оступится сам.

Уже на следующий день Феодор перед боярами в присутствии сияющего от гордости Дионисия (который, впрочем, не пропускал ни одного заседания думы) говорил:

– Восточные патриархи и прочие святители токмо имя святителей носят, власти же едва ли не всякой лишены стараниями захвативших их земли османов. И ежели Богу угодно и писания божественные не помешают тому, то желаю я в державе нашей, что Божьей волею во многорасширение приходит, утвердить престол патриарший.

Бояре, что, впрочем, и сами уже знали о желании митрополита и государя, одобрительно загудели, закивали головами, и Федор Иванович Мстиславский, глава думы, отвечал с места:

– Ежели, государь, благословят нас на то восточные патриархи, быть по сему.

…Иоакима встречала вся Москва, сверкая всем великолепием своим и достатком – тем, чего епархия его была давно лишена. Народ ликовал, заполнив улицы, оцепленные стрелецкой стражей. Радостный колокольный перезвон тек, казалось, отовсюду, заполняя собой все пространство над городом. Возки патриарха, сопровождаемые конной стражей смоленского воеводы, медленно двигались к Кремлю, где у Святых ворот[4] уже ждали его бояре. Возглавлял толпу встречающих Иоакима сановников сам Андрей Щелкалов, вышедший впереди прочих.

– Говорят, в Польше патриарха не очень уж чествовали, – сказал Андрей Шуйский своему брату Дмитрию, вглядываясь в приближающийся патриарший возок. – Того и гляди, помрет от гордости теперь.

Дмитрий колкости брата не оценил, поморщился – негоже так о божьих людях!

Иоаким оказался сухощавым и смуглым, да еще и совсем небольшого роста. В черной рясе и таком же черном клобуке, словно монах, вылез он из возка и благословил встречавших его вельмож, что разом поклонились ему в пояс. Бояре проводили патриарха, что с какой-то неловкостью улыбался, окидывая взором увенчанные золотыми главами соборы, во дворец, где в Большой палате ожидал его государь. Феодор хоть и не скрывал приветливой улыбки, однако ж сохранял величавость властелина московской державы. Поднявшись с трона, он стоя принял благословение от Иоакима и, сев обратно, спросил, легкой ли была дорога. Поблагодарив государя, Иоаким передал ему грамоты Константинопольского патриарха и поведал о смуте в своей епархии:

– Неведомо тебе, государь, но не так давно смещен был с престола Антиохийского патриарх Михаил, что пытался взять власти больше, чем должно было ему принадлежать, и было много трудностей и бед. И вынуждены мы, великий государь, просить твоей помощи, дабы спасти от великого разорения нашу древнюю святую обитель.

После своей речи он преподнес государю раки с частицами мощей святых – дар от Константинопольского патриарха Феолипта. Феодор поблагодарил за врученные дары и сказал:

– Московская держава наша всегда протягивала руку помощи Восточной Церкви и не отступит и ныне.

После встречи с государем Иоаким со своей свитой отправился в Успенский собор на службу, которую он, по чину, должен был провести вместо Московского митрополита. У крыльца, подняв голову, глядел с изумлением на собор, пораженный его громадностью и мощью.

Внутри собора было многолюдно. Дионисий, в расшитой жемчугами ризе и белоснежном клобуке с херувимами, стоял на своем месте, величественный и словно бы даже вытянувшийся в росте. Иоаким перекрестился при входе, приложился к иконам и, стуча посохом, уверенно направился к митрополичьему месту. Спутники его заметно смутились – их скудные одежи выглядели слишком жалко на фоне роскошных одеяний русского духовенства. Патриарх также был смущен, но виду не подавал.

Дионисий вышел к нему навстречу и, к великому изумлению греков, с непроницаемым лицом воздел руку и первым благословил патриарха. Иоаким словно врезался в невидимую преграду, остолбенел, но тут же совладал со своей растерянностью и сказал мягко, словно журил непоседливое дитя:

– Негоже патриарху благословение наперед от митрополита получать.

Но слова его прозвучали в пустоту, так как Дионисий повернулся к нему спиной и вновь направился к своему месту, начинать службу. Грянул хор, к сводам собора взмыл густой дым ладана, а Иоаким, униженный, так и стоял на своем месте, глядя в затылок своего обидчика, что был явно богаче и могущественнее его, патриарха Антиохийского, коему явно дали понять, что он здесь лишь жалкий проситель милостыни.

Об этом поступке митрополита государь узнал не сразу, ибо на торжественном обеде, последовавшем после той самой службы, учтивый грек не обмолвился ни словом. Едва царь проведал о том, то тут же вызвал Бориса.

Феодор Иоаннович был суров, гневался, что с гостями так вести себя негоже. Годунов молчал – он, конечно, давно знал обо всем и уже понимал, что своевольная дерзость Дионисия, уже возомнившего себя патриархом, сыграет Борису на руку.

– Стоит ли мне укорить Дионисия в том? – вопросил Феодор, уже растерянный и совсем не суровый.

– От своевольства его это не избавит, – вздохнув, говорил Годунов. – Митрополит ставит себя нынче никак не ниже тебя, государь. Да и в том он прав отчасти. Тебе ведь известно, кто из бояр на его стороне…

Феодор Иоаннович помрачнел еще больше и спрятал в ладонях лицо.

– Как теперь и говорить с Иоакимом об становлении патриаршего стола в Москве?

– Не беспокойся, великий государь, – Борис склонил голову. – Богатые дары, что патриарх вскоре получит, сгладят любую обиду. Да и я сам, ежели твой приказ в силе, отправлюсь говорить с патриархом.

– А Дионисий? – вопросил Феодор, убрав руки от лица и подняв глаза на шурина.

– Ничего не молви ему. И перед патриархом тоже чести не урони, государь. Я сам за тебя в ноги ему паду.

– Отправляйся, Борис Федорович, езжай к нему, – говорил Феодор, и в глазах его стояли слезы. – Проси от всех нас, дабы уговорил он восточных патриархов благословить наше великое дело!

Но Иоакима не так просто было застать без дела. Получив дозволение царя, он отправился в Троице-Сергиеву лавру, где почетно был принят братией, затем посетил Чудов монастырь в Кремле, главную резиденцию митрополита Московского, где, как Иоаким думал, ему удастся вновь встретиться с Дионисием и, возможно, уладить отношения с ним, но и здесь Дионисий вновь проявил дерзкое своевольство – он попросту покинул Москву в те дни.

Наконец Борис сумел прибыть в имение боярина Федора Васильевича Шереметева на Никитской улице, где разместили патриарха и его свиту. Получив благословение от Иоакима, Годунов припал к его руке и тут же сказал, что был послан государем обсудить важнейшее для церкви дело.

Они сидели друг напротив друга в покоях патриарха – маленький смуглый Иоаким, щурившийся от близорукости, и величественный, осанистый Годунов. Борис много улыбался, говорил о значимости отношений Восточной Церкви с Москвой, говорил, как много для государя и государыни значит приезд столь почетного гостя. Иоаким кивал, слушал, вкушал ласкавшие его слух слова. Постепенно Борис подобрался к главному:

– Ныне по великой и неизреченной своей милости Бог даровал нам видеть пришествие к себе великого патриарха Антиохийского: и мы воссылаем за сие славу Господу. Нам испросить бы еще милости, дабы посоветовался ты со святейшим патриархом Иоакимом и просил о благословении в учреждении патриаршества Московского…

Иоаким переменился в лице, задумался, но Борис не умолкал, он поднял ладони, успокаивая его:

– Не надобно торопиться с ответом. Вестимо, что необходимо тебе посоветоваться о том со всеми патриархами восточными и с самим святейшим патриархом, чтобы милостью Божьей такое великое дело устроилось в нашей державе, оплоте веры православной.

– Мне тоже думается, что патриарший стол в Москве надобно учредить, – отвечал Иоаким. – Но, верно, нужно время, дабы со всеми патриархами, епископами и игуменами сие обсудить.

– Посоветуйся, твое святейшество, и, помыслив о том, объявите нам, как сему делу пригоже состояться.

– Содею все, что в моих силах, – с улыбкой отвечал Иоаким…

Через несколько дней он явился на прощальную встречу с государем. Феодор Иоаннович снова сиял, уже осведомленный о результатах переговоров патриарха и Годунова. Иоакиму были вручены щедрые дары, за коими он и приехал, также милостыню велели передать Константинопольскому и Александрийскому патриархам, Щелкалов от имени московской церкви передал грамоты, в коих восточных святителей просили молиться об упокоении душ царя Иоанна Васильевича, царевича Ивана Иоанновича и о чадородии царицы Ирины.

По прибытии домой Иоаким выполнил данное Борису обещание и объявил Константинопольскому патриарху о желании московитов учредить у себя патриарший престол. Зависимая от денег Москвы Восточная Церковь не могла оставить это без внимания, но и торопиться не собиралась.

А меж тем Дионисий продолжал ослаблять свои позиции при дворе. В начале осени Иван Петрович Шуйский и митрополит поднесли государю челобитную о просьбе развестись с царицей Ириной…

Прочь отосланы слуги, карлы, хватаясь за головы, с воем покидали государевы покои. Феодор остался наедине со своей молитвой. Он глядел на святые образа, но словно не видел их – перед глазами до сих пор стояли непроницаемые, словно маски, лица Ивана Петровича Шуйского, его брата Андрея и митрополита Дионисия. Они чувствуют свое безмерное могущество. Им под силу устроить в Москве беспорядки, им ничего не стоит уничтожить или унизить даже влиятельных соперников – визит патриарха Иоакима это подтвердил. И теперь они, зная о безмерной власти своей, пришли отобрать у Феодора самое любимое и дорогое.

– Премудрый митрополит Дионисий, князь Иван Петрович Шуйский с прочими большими боярами, с гостями московскими и всеми купеческими людьми, просим тебя, государь, вступить во второй брак ради чадородия, – гремел до сих пор в ушах голос Андрея Ивановича, – а царицу от первого брака Ирину отпустить в иноческий чин…

И вручили в руки грамоту, подписанную многими боярами. И Феодор молчал, не в силах вымолвить и слова. Каким жалким он был!

Теперь же он искал утешения и спасения в молитве и, кажется, впервые в жизни не находил. Перед глазами возник образ старшего брата, Ивана. Вот он с искрящимися от счастья глазами показывает Феодору писанный им канон преподобному Антонию Сийскому.

– Неужели ты сам это написал, Ваня? – восхищался Феодор, перелистывая страницы. Иван улыбался, а Феодор испытывал за него неимоверную гордость. И хоть они не были близки, после того как их разлучили в детстве (Иван стал всюду сопровождать отца, а Феодор остался наедине с Богом и книгами), но в то мгновение Феодор испытывал к брату неимоверное чувство любви и теплоты. Они обнялись тогда, и Феодор плакал на плече брата от счастья. Но помнил он его и другим – разбитым, лишенным всякой жизненной силы, когда отец разлучал Ивана с очередной супругой. И смертью своей от руки отца Иван, защищая брак с уже третьей своей супругой, будто бы защитил и право Феодора не нарушать данный пред Богом обет и остаться в браке с Ириной, ибо отец после гибели Ивана никогда больше не вмешивался в семейную жизнь младшего сына.

Нарушали обет, хоть и невольно, и Иван, и отец, никогда не ограничивавший себя в похоти, ни дед, что отправил в монастырь бесплодную супругу свою и взял другую. И тем самым погубили свои души. И потому теперь их последний родич не может произвести на свет дитя. Как не поймут они все? Ирина ни при чем. Они оба расплачиваются за тяжкие грехи отца и деда Феодора. И теперь ему отмаливать сии грехи, нести на себе их бремя. А его толкают ко греху во имя государственных интересов.

И самое главное, они посмели предложить Феодору избавиться от самого близкого, самого дорогого ему человека, без коего он уже не представлял своей жизни!

«Я и без того против своей воли принял власть в свои руки, а теперь из-за этого я еще должен лишиться Иринушки?»

– Не бывать тому! Не бывать! – сквозь зубы проговорил Феодор, опустошенный после молитвы и тяжких дум своих. Тяжело поднявшись, он кликнул слугу и велел послать за Борисом…

Годунов прибыл тотчас, конечно, осведомленный обо всем. Он стоял в дверях, глядя безмолвно на лежащего в своем ложе Феодора. Государь жестом призвал его, и Борис медленно подошел к нему.

– Они хотят развести меня с Ириной, – вперив в шурина ставшие необычайно большими глаза, прошептал Феодор. – Шуйские, их сторонники и митрополит.

– И на ком же хотят женить тебя, государь? – со вздохом спросил Борис. Он-то и без того знал ответ.

– На Анне, сестре Федора Мстиславского…

– Несчастное дитя, – покачал головой Борис. – Что ж, я ведал, что так будет, и ждал этого. Все их слова о нашем примирении – ложь и обман. Они ни перед чем не остановятся, чтобы уничтожить нас. Как только ты разведешься с Ириной, меня и всех родичей моих ждет страшная судьба…

– Я не разведусь! – покачал головой Феодор. – Не разведусь!

– Надобно сказать им об этом. Но что еще они смогут предпринять? Придется все время ждать от них удара…

– Как Иринушка? Как она там?

– Просила передать, что любит тебя, государь, и примет любое твое решение. Нынче ей нездоровится, но с ней ее верные боярыни…

– Ох, моя милая, – сокрушенно покачал головой Феодор, в глазах его блеснули слезы.

– Государь! – жестко молвил Борис, отчего Феодор вздрогнул. – Ежели ты желаешь сохранить брак с Ириной, право сие надобно защитить.

– Как? – шепотом спросил Феодор, привстав с ложа. – Как это сделать, дабы не вызвать гнев народный и возмущение боярское?

– Вспомни, чей ты сын, государь! Вспомни и прояви волю свою царскую! Они обязаны подчиниться.

– Нет! – Феодор вскочил и будто отмахнулся от слов Бориса. – Не будет снова большой крови, не будет казней! Я не допущу, покуда я жив…

– Государь! – Борис обошел его и заглянул в лицо. – Не надобно большой крови! Обойтись можно и малой. Иного не дано.

– Как взять мне сей грех на душу, когда грехов предшественников моих хватает сполна! – выкрикнул с гневом Феодор, и в глазах его мелькнуло что-то ужасное и до боли знакомое Годунову. Кипела в его жилах кровь покойного Иоанна…

– Я возьму за тебя, государь! Я! И ежели веришь мне, дозволь содеять мне все своими руками! – Слова Бориса, давно заготовленные, лились из него застоявшимся гноем. Как долго он ждал этого! Ждал, когда враги оступятся. И дождался.

Феодор сел на край ложа, взглянул в глаза Борису, гнев его угас, видневшиеся в жидкой бороденке губы сжались в тонкую полоску.

– Сделай все, но сохрани мой брак с Ириной.

Борис едва мог скрыть распиравшее его изнутри чувство торжества. Он выпрямился, глядел на царя с высоты своего роста, и теперь в его глазах появилось что-то хищное, нечеловеческое.

– Первым делом, государь, надобно избавиться от заносчивого митрополита. Согласен ты с тем?

– Сделай все! – жестко, будто приказывая, отчеканил царь. – А теперь ступай. Оставь меня одного…

Меж тем события в государстве шли своим чередом. Стараниями Бориса на окраинах державы возводились новые города. Уже начали рубить будущую Тюмень прибывшие вместе с казаками в сибирские земли воеводы Мясной и Сукин, городом стал Уфимский острог, в Диком поле возникли Воронеж и Ливны, ставленные для защиты от татарских набегов.

Застучали мужицкие топоры и на берегу Волги – воевода Засекин строил Самару. Борис называл будущий город своим детищем и со страстью объяснял государю о великой пользе сего дела: следовало приструнить кочевавших там волжских казаков (дабы чуяли над собой могущественную царскую длань!), также возводилось дополнительное оборонительное сооружение от набегов ногайцев, и, самое главное, брались под полный контроль Москвы важные торговые пути на Волге.

– Пусть строят, и поскорее, – кивал Феодор Иоаннович, приставляя свою печать к указу о строительстве новых городов во имя укрепления державы. – Средствами и людьми всегда поможем. Великое дело для России.

Неспокойно стало на западных границах – заговорили о скорой войне с Польшей и Швецией. В приграничные города стягивались войска, и теперь новое кровопролитие казалось неизбежным. Время шло на часы.

Иван Петрович Шуйский хоть и умел ждать, однако ж злился, что все трудноты никак не могут разрешиться до конца. Государь отказался разводиться со своей бесплодной супругой (впрочем, это подождет), так еще и Баторий, кажется, никого не слушает и более всех жаждет войны. Изо всех сил князь из Москвы пытался сохранить мир и осенью отправил князя Андрея Ивановича на границу с Литвой для тайных переговоров с польскими вельможами, готовыми помочь в переговорах с Баторием.

– Обещай королю, что получит он унию! – наставлял родича князь Иван Петрович. – Тем самым покончим разом и с бездетным царем, и с Годуновыми, и мир сохраним!

Сдался! Не уничтожил Годуновых, не сохранил мир. Отчаяние! По одутловатому лицу и глубоким мешкам под глазами от бессонницы было видно, как тяжко князю, как трудно далось это решение ему, герою войны с поляками, защитнику Пскова. Теперь он готов был добровольно отдать державу, лишь бы не втягивать ее в новую пучину войны. Протянуть хотя бы еще несколько лет, а там…

Князь Андрей Иванович, мысленно восхищаясь братом Василием, к идее коего все же так или иначе пришлось прийти, уехал исполнять поручение Ивана Петровича, а меж тем сторонникам Шуйских был нанесен серьезный удар.

Дионисий был сведен с митрополичьего стола в начале октября. Все произошло стремительно, вероломно. Ему зачитали приказ государя верные Годуновым люди, и владыка не противился, с достоинством выслушал приказ и, осознав, что никто за него не посмеет вступиться, покорно сложил с себя сан и удалился в Хутынский монастырь, где и остался до самой смерти. Так он стал первой жертвой карающей длани Бориса.

Годунов рисковал, но осознанно. Он прекрасно знал, что значительная часть духовенства будет возмущена столь наглым вмешательством государя в церковные дела, но Борис ждал вестей из Константинополя, будучи уверенным в том, что учреждение патриаршего престола смягчит все разногласия с духовенством. Кроме того, для свершения грядущих своих дел ему требовались верные люди, и уже ехал в Москву по зову Бориса его давний друг Иов, служивший тогда архиепископом Ростовским. Согласно обещаниям Годунова, именно он и должен был стать новым митрополитом и, в скором будущем, патриархом. Но о том еще никто не знал…

С проливными октябрьскими дождями князь Андрей Иванович возвращался в Москву после переговоров. Польские вельможи обещали умаслить Батория обещаниями об унии, но поможет ли это? Возможно, это хотя бы даст Москве выиграть время.

И не ведали Шуйские, что тогда по ним был нанесен еще один удар, да оттуда, где они не ожидали и никак не могли ожидать.

Михайло все для себя решил, еще когда сопровождал князя Андрея Ивановича к литовской границе. Несколько суток он трясся в седле в числе прочих ратных холопов, охраняя своего господина, и видел он перед собой свою убогую хату, измученную Анну, что носилась теперь меж двумя младенцами (дочерь Алексашки, Татьяну, Михайло принял как свою), видел подрастающих сыновей, коим нечего будет оставить после себя. Вот и Алексашка впереди едет подле князя, ставший после смерти жены совсем нелюдимым. Михайло, обозлившись и на него, и на князя, не обмолвился с ним ни словом.

– Княже наш, видать, тайные переговоры затеял, – говорил один из холопов, когда Михайло и прочие мужики сидели в лесной чаще вокруг костра и хлебали густое пресное варево.

– Уж не желает ли он отдать Баторию Москву?

– Кто ж его знает! Наше дело малое…

…Когда по возвращении в Москву князь распустил свою стражу, Михайло долго метался на коне по узким городским улочкам из стороны в сторону, будто окончательно силясь решиться на что-то. Наконец, круто развернув скакуна, погнал его в сторону Кремля.

Стрельцы у ворот с подозрением глядели на явившуюся в сумерках фигуру всадника, светили факелами, разглядывая его. Дорожное платье, промокшее и изгвазданное грязью, сапоги с отбитыми каблуками, сабля у пояса.

– У меня срочное донесение Борису Федоровичу Годунову от князя Шуйского! – объявил Михайло, унимая разгоряченного коня.

– Какое такое? – недоверчиво зыркая своими маленькими черными глазками, спросил один из стрельцов.

– Не твое дело! Срочно веди к нему, иначе не сносить тебе головы!

– Как заговорил, а! – хватаясь за саблю, прорычал стрелец, но другой одернул его:

– Терентий, оставь ты его от греха! Мало ли…

– Скорее! – торопил Михайло, уже чуть ли не наезжая на стрельцов грудью коня.

Видать, напуганные недавним свержением митрополита, стрельцы пропустили Михайло, отворив ворота, но забрали у него саблю и велели спешиться.

– Всё? – недоверчиво спросил стрелец Терентий. Усмехаясь, Михайло потянулся к голенищу сапога и вынул оттуда нож.

– Теперь всё, – сказал он, передавая оружие.

– Ступай. Там проводят тебя, – отворачиваясь, пробурчал Терентий.

Когда Михайло в сопровождении троих стрельцов подошел к палатам Годуновых, стражники еще раз обыскали его и велели заходить. К большому удивлению Михайлы, Борис уже ждал его в тесной сводчатой горнице, тускло освещаемой несколькими свечами, – и когда только успели доложить?

Борис сидел за столом, позади него стояли два дюжих молодца, держась за сабли у поясов. Михайло почему-то представлял легендарного советника государева, что бросил вызов могущественным Шуйским, крепче и величественнее, что ли, а он сидел в распахнутом татарском халате, с растрепанной бородой, будто обыкновенный торговец. А затем он понял, что уже видел Бориса однажды – в походе государя Иоанна Васильевича в Ливонию, что был почти десять лет назад. Он вспомнил, как однажды Борис, глядя с благоговением на царя, подвел ему своего коня, и Иоанн Васильевич, оказав ему большую честь, сел на коня верхом…

– Кто ты? – спросил Борис, не сводя цепкого взгляда с незнакомца.

– Михайло Васильев я. Князю Андрею Шуйскому служу, – без достоинства, устало отвечал Михайло. Борис же словно и не удивился. Либо не подал виду.

– Холоп? – спросил он.

– Да, – исторг сквозь зубы Михайло, затем, переведя дух, молвил: – Когда-то деревня была своя, земля, люди. В минувшую войну литовцы разорили всё. Вот и подался в холопы.

– И чего ты хочешь?

– Давеча князь ездил к литовской границе и нам, и всем вокруг говорил, что для охоты. Но видел я, что встречался он там с иноземцами, стало быть, с польскими панами.

– Стало быть? Почему я должен верить тебе? – усмехнулся Борис, продолжая изучать лицо незнакомца, угрюмое, в сети первых, уже отчетливых, глубоких морщин.

– Не веришь мне, так вели доставить к тебе на подворье слугу его верного, Алексашку. Он многое поведать может! В особенности про то, как Шуйские торговых людей мутили весною, дабы убить тебя!

Даже в полумраке было видно, как по лицу Годунова пробежала судорога.

– Чего ты хочешь? Денег? – выпрямившись, спросил он.

– Воли хочу, – отвечал Михайло, будто выпрашивая ее у Бориса. – Дети у меня. Хочу не кабалу им после себя оставить, а доброе имя…

– Так выплатил бы честно своему господину кабалу и волю бы получил, – возразил Борис, – а ты ради воли своей на грех решился.

Михайло рассмеялся, обнажив ряд ровных белоснежных зубов.

– Выплатил бы, как же! Шуйские такую кабалу дают, что из нее никогда не выбраться. Поначалу и я думал, что смогу. А князю Андрею Ивановичу люди нужны! Никого он от себя не пущает! Один уже приезжал к нему, говорил, мол, выплатил тебе, князь, что должен, отпусти меня. Князь, мол, говорит: «Где ж ты, собака, выплатил», стал ему в нос бумаги совать, тот неграмотный, посопел, но смирился. Алексашка его на конюшню отвел, там плетью огрел для острастки. А что я говорю? Ты и сам, Борис Федорович, ведаешь, как тяжко холопам живется на Руси! А грехи свои после смерти отмаливать буду. Чего о загробной жизни думать, когда земная хуже смерти…

Борис молчал, Михайло же продолжал:

– Возьми меня к себе на службу, боярин. Я воин добрый, Русь и от татар, и от ляхов, и шведов боронил. Что и говорить, виделись мы с тобою в походе государевом в Ливонию. Ты в свите царевича Ивана состоял тогда…

Борис хмыкнул, попытался что-то сказать, но Михайло продолжал говорить:

– Ежели нужна будет помощь в деле ратном, я завсегда рядом буду. Только в кабалу не пойду. Уж лучше сбегу с семьей в вольные окраины, и будь как будет.

– Беглецов ныне до конца жизни искать велено государем, не слыхал? – усмехнувшись, спросил Борис, затем поднялся из-за стола, не сводя взгляда с Михайлы. – Кто знает, может, и призову еще тебя! Время покажет. А сейчас ступай. Хотя нет, погоди…

Слуга Годунова появился словно из ниоткуда, положил на стол перед Михайлой туго набитый кошель, глухо звякнувший монетами. Михайло презрительно взглянул на кошель, молвил:

– Денег не возьму. Лучше обдумай мою просьбу. Или поручи дело, в коем смогу быть тебе полезным.

– Ты думаешь, что я стану выкупать тебя у князя? Или как?

– Нет, выкупать ты меня не будешь. Но отобрать у князя за его преступления можешь многое. Разве нет? – задрав бороду, произнес Михайло. Борис еще раз пристально, дивясь уму и коварству этого холопа, взглянул на него исподлобья и сказал последнее слово, прежде чем удалиться:

– Ступай!

…Михайло несся к дому мимо притихших осенних городских садов, мимо храмов, боярских хором, мимо строящейся стены будущего Царь-города и думал об одном – назад дороги нет. Ежели князь узнает, что Михайло предал его, то не сносить ему головы. Что будет с семьей? Ведь и Алексашка не поможет. Да и не станет он помогать, верный княжеский пес! А ежели Борис победит? Не уничтожит ли он и Михайлу? Да и с чего… Будь как будет!

На мгновение подумал: что будет с Алексашкой? Прикажет ли Борис пыткой добиваться от него правды о княжеских преступлениях? Казнит ли? Да плевать! Сейчас, начав свою игру, Михайло готов был пожертвовать чем и кем угодно.

Месть Годунова обрушилась на его противников разом, стремительно. Действуя от имени государя, Борис не жалел средств в изобличении врагов. Первым делом государевы люди явились в дом князя Андрея Ивановича Шуйского, в ночи, чтобы не успел уйти. Но гордый князь и не желал убегать, обвинение в тайном сношении с вражеской Польшей и приговор о ссылке в одну из его глухих деревень он выслушал с усмешкой, на приставов глядел с издевкой. И хоть внешне он был спокоен, внутри него бушевала буря: что дальше? что с братьями? что с Алексашкой?

Алексашка был первым, кого государевы люди схватили, – он бросился предупредить господина об опасности, но не поспел – два всадника нагнали его, прыгнули на спину с седел, и вот он уже, повязанный по рукам и ногам, избитый, едет к Кремлю, куда его велел доставить сам Борис Годунов.

Братьев князя пока не тронули, лишь свели Василия Ивановича с воеводства в близком к Польше Смоленске и отправили в Москву. Ивана Петровича Шуйского так же отправили под стражей в одну из дальних деревень, где он должен был ожидать окончания следствия. Слуг его, как и Алексашку, увезли в застенок Кремля.

Руководил следствием дьяк Михаил Татищев, еще молодой человек, сухощавый, с редкой рыжей бородой и ранними залысинами. Его Алексашка увидел в самый первый день, когда его доставили в темницу.

– Мутил ли князь торговых людей, призывал ли их к убийству бояр Годуновых? – то и дело твердил дьяк, но Алексашка молчал, усмехаясь. Палач бил его наотмашь какой-то дубинкой, отчего все тело несчастного покрылось ноющими кровоподтеками. Узника лишили еды, давали только какую-то гнилую воду, от которой после тошнило…

– Вел ли князь тайные переговоры с польским королем, дабы отдать ему землю Русскую? – спрашивал Татищев на следующий день, но Алексашка вновь молчал. Тогда его подвесили на дыбу (благо заламывать руки не стали) и палач щедро прошелся по его телу горящими вениками. Алексашка выл от боли, молился, впадал в забытье, но его обливали водой, и допрос продолжался.

– Дурак, сознайся, а то умрешь тут, – устало молвил Татищев.

– Вел… с ляхами… вел, – донеслось из черных от запекшейся крови губ Алексашки.

– Опусти его! – велел Татищев палачу. Веревка скрипнула, и узник тяжело рухнул на пол, тут же лишившись чувств.

Алексашка видел прошлое. Новгород. Зима. Отец, крепкий бородатый мужик, забирает его, Алексашку, еще маленького, из рук матери. Она кричит так страшно, что он слышит ее крик даже сейчас, и невольно зовет ее… Лицо старухи-соседки, коей отец оставил его перед тем, как навсегда исчезнуть… Отчего-то горница ее напоминает темницу, и старуха глядит на Алексашку пристально и голосом Татищева вопрошает:

– Мутил ли князь торговых людей?

И вдруг отовсюду хлынула вода, из сырых потемневших стен, из черного невидимого потолка, и Алексашка захлебывался ею, беспомощный. И вновь тело его вытянулось на дыбе, вновь грубые веревки намертво впились в запястья, и вновь перед ним ненавистное лицо Татищева. Видимо, он чего-то ждал, но Алексашка не знал, чего. Позади что-то хлестко ударило по полу, и затем спину ожгла такая невыносимая боль, что Алексашка закричал и тут же сорвал голос. Новый удар сорвал кожу с ребер, и по боку потекло теплое, вязкое…

– Мутил… торговых, – задыхаясь, отвечал Алексашка, чувствуя, что еще одного удара не выдержит.

– Кого? Имена! – требовал Татищев.

– Сытин… купец… Русин Синеус, Голуб, – бормотал Алексашка, вспоминая всех, к кому ездил накануне бунта князь Андрей Иванович.

Меж тем количество подозреваемых росло, застенок был уже переполнен, и из него каждый день выносили тела для тайного погребения – трупы тех, кто не пережил пыток.

Опале подверглись сторонники Шуйских. Петр Татев тут же постригся в монахи, но спустя несколько дней умер в Троице-Сергиевой лавре. Окольничий Иван Крюк-Колычев был отослан в Нижний Новгород и заточен в темницу. Василий Скопин-Шуйский сведен с наместничества в Каргополе и отправлен в Москву, откуда ему велено было не выезжать (князь плакал и благодарил Бога, что его постигла не столь суровая кара, – накануне этих событий у него родился долгожданный сын Михаил). Братья князя Андрея Ивановича были разосланы по деревням и также содержались там под стражей.

Княжну Анну Ивановну Мстиславскую, на коей бояре хотели женить государя, велено было заключить в монастырь. Федор Мстиславский, только недавно занявший место отца, не посмел защитить сестру, и ему настолько было больно и стыдно оттого, что он даже не вышел попрощаться, когда сани навсегда увозили Анну, несчастную заплаканную девицу, из отчего дома. В голове князя Федора отчетлива звучал голос отца, твердивший, что честь рода превыше всего…

На площади перед Кремлем в один из снежных декабрьских дней вывели пятерых торговых людей, самых крупных и влиятельных, тех, кто содеял очень многое для учинения майского бунта. Стучали топоры – плотники доделывали помост. Мела поземка, Кремль и храмы черными, едва различимыми тенями стояли по сторонам. Ветер глушил звонкий голос глашатая, зачитывающего обвинения торговцев в воровстве и измене государю, а немногочисленные горожане, пришедшие поглазеть на казнь, с трудом узнавали преступников:

– Это же Фома Голуб…

– А то Русин Синеус?

– И то верно! А там кто? Неужто Сытин?

Афанасий Сытин, выделяющийся среди приговоренных ростом и широким крепким телом, первым стал подниматься на помост.

– Прощайте, братцы. Дай сил вам, Господи, пережить муки, – сказал он прочим осужденным, обернувшись. Ветер трепал его отросшую в застенке седую бороду. По указанию палача он стянул с себя грязную исподнюю рубаху, поцеловал крест, снимая его с шеи. Он не дрожал от пронизывающего ветра и колкого снега, словно уже не чувствовал ничего.

Архип, остолбенев, глядел на то, как купец стал на колени, перекрестившись, положил голову на плаху. Удар топора, ропот толпы. Палач поднял за волосы залитую кровью седобородую голову. Когда к плахе подвели следующего осужденного, Архип, расталкивая плечами зевак, побрел прочь. Неужто все его мысли о том, как изменилось государство после смерти царя Иоанна, – всего лишь выдумка? Зачем тогда остался он в этой проклятой Москве? На щеках его замерзали слезы.

Неподалеку от него в дровнях стремительно провезли укрытое рогожей и козьими шкурами тело. Возница погонял коня все сильнее, и вот дровни миновали Москву, деревню, еще одну и наконец прибыли на скромное подворье.

– Матвей, помоги! – крикнул Михайло, соскакивая с облучка. Старший сын выбежал без шапки и тулупа, торопясь. Вышел и Васька, застыл на пороге. Анна, кутая голову платом, бросилась с крыльца, по пути окриком загнала младшего сына в дом и, когда увидела поднявшегося из дровней Алексашку, всего окровавленного и едва похожего на себя, вскрикнула нечеловеческим голосом.

– Помолчи! – приказал Михайло, вместе со старшим сыном затаскивая Алексашку в дом. Его уложили на лавку, и Анна, всхлипывая, стала мокрой тряпицей отирать брату лицо. Михайло стоял в дверях, не мог отвести от этого взгляда, и внутри было тошно, погано, и он даже не заметил, как согнул в руках хлыст, едва не сломав его пополам.

– Пойду коня распрягу, – выговорил Михайло и стремительно вышел из избы…

Счастливая звезда тогда была явно на стороне Бориса. В то самое время, когда противники его были сокрушены, в Польше умер воинственный король Стефан Баторий. Так Россия была вновь спасена от столь ненужной ей сейчас войны – оставшаяся без правителя Речь Посполитая теперь была занята лишь поиском нового короля, и Борис, еще не ведая, кто станет претендентом на польский престол, уже начал мыслить, как посадить на него государя Феодора Иоанновича.

Но роптала Москва, на каждом углу шептались, что Годунов изрядно крови из бояр выпустил, дабы власть свою защитить, и что он государя давно отстранил от трона, и теперь ждать на Руси беды от такой неправедной власти. Его боялись и ненавидели. И ненависть к нему, с коей, в отличие от боярского заговора, он был бессилен бороться, множилась с каждым днем все больше.

Арест и ссылка не сразу, но все же подкосили некогда могущественного Ивана Петровича Шуйского. Ненависть к врагам, которые так обошлись с ним, мешала ему спать. Как смели они? Как смели? Он, князь из династии Рюрика, потомок Всеволода Большое Гнездо, так же, как и сам государь. Он, остановивший полчища Батория под Псковом, виднейший воевода и сын не менее прославленного воеводы, отдавшего более двадцати лет назад свою жизнь за Россию…

От бессилия он ночами выл, уткнувшись в подушки, и после глядел безучастно в темный потолок, осознавая, что все кончено и прежнюю власть и силу при дворе ему уже никогда не получить вновь. С досадой вспоминал тот майский день, когда во время народных волнений Борис приполз к нему на примирение. Тогда Иван Петрович убедил толпу разойтись, не пролив крови. И сейчас он все чаще видел перед собой лицо родича, князя Андрея Ивановича, что говорил ему тогда: «Напрасно мы пощадили их! Разом могли окончить все! Разом! Ошибся ты, Иван Петрович».

Князь возразил тогда, что на это не пошел бы митрополит Дионисий, их верный союзник, да и убийство Годуновых внесло бы сумятицу не только среди духовенства, но и среди бояр. Как расхлебать потом? А сейчас он думал с болью – Андрей был прав. Иван Петрович ошибся крупно. И теперь поплатился за это. Где теперь Дионисий? Где все те, кто противился расправе над Годуновыми? Воротынские, как и Шуйские, отосланы в деревни, Оболенский в тюрьме, Вельяминов – в опале… Сокрушены! Уничтожены! Всех переиграл Бориска…

Еще осенью, когда Иван Петрович ехал по приказу государя в свои Лопатницы, он посетил в Суздале Покровский женский монастырь, где помолился, лично в руки игуменье Леониде вручил небольшой кошель с деньгами, отобедал с ней и в разговоре узнал, что здесь же живет инокиня Прасковья, некогда в миру Феодосия Соловая, вторая супруга царевича Ивана, постриженная здесь восемь лет назад по приказу государя Иоанна якобы потому, что не принесла царевичу наследников. Когда-то Иван Петрович присутствовал на их с царевичем Иваном свадьбе. Сколько лет прошло?

По просьбе князя игуменья пригласила инокиню Прасковью к ним, и та явилась незамедлительно. Внимательно поглядела на князя, чинно поклонилась ему. Как она изменилась! Та красота, девичья, невинная, улетучилась, и бывшая царевна будто потускнела вся. Взгляд ее был цепок и строг, черный апостольник плотно облегал ее худое, словно с иконы, лицо.

– Здравствуй, князь, – произнесла она наконец, и улыбка тронула ее бледные сухие губы. После они прогуливались вдвоем по монастырскому саду, старательно вычищенному от павшей листвы.

– Так что ты делаешь здесь, княже? – спрашивала Прасковья.

– Неугоден стал я государю. В опале я, – с тоской отвечал Иван Петрович, медленно вышагивая рядом с инокиней с заложенными за спину руками.

– Ничто не вечно. Молись, князь, и Господь не оставит тебя.

– Боюсь, уже оставил…

– Тебе сие не может быть ведомо, – с укором возразила Прасковья, а Иван Петрович все рассказывал ей, что многое изменилось после смерти государя Иоанна, что царь Феодор ничего не решает и правит за него Бориска Годунов.

– За что же он тебя из Москвы выслал? – прищурившись, спросила инокиня.

– Пожелали мы развести государя с супругой, что так и не принесла ему детей.

– А она – сестра Бориса, – понимающе кивнула Прасковья, уже не скрывая улыбки. Ивану Петровичу вдруг стало не по себе. Он покосился на Прасковью, на лице которой появились вдруг пунцовые пятна. Когда-то и она была пострижена по той же причине, но от царя Иоанна ее никто не посмел защитить. А Борис и царь Феодор Ирину сберегли, отстояли…

– Вы всегда думаете, что вам можно все! Что способны вы управлять судьбами людей. При желании возносить их или низвергать в пропасть. Можете даже отобрать саму жизнь! Так не должно быть! Кто дал вам сие право? – говорила Прасковья с появившейся в ее голосе злобой и, задохнувшись, остановилась, перевела дух, тихо прочитала молитву с закрытыми глазами, перекрестилась. Иван Петрович молча наблюдал за ней.

– Господь учит тебя смирению, князь. Освободи свое сердце от мести. И молись, ибо Господь милостив.

Князю было непросто принять сказанное инокиней, но спорить он с ней не стал. Когда уезжал, то пригласил Прасковью и игуменью Леониду в гости к себе в Лопатницы, и вот к концу зимы монахини наконец посетили его.

Был пост, и князь угощал гостей ягодами, мочеными яблоками, грибными щами, гороховой кашей. Пили воду, окрашенную брусникой. Игуменья Леонида, притомившись, ушла в приготовленную для нее горницу, а Прасковья и князь еще много беседовали о вере, об испытаниях, коими подвергает людей Господь, об искуплении грехов.

– У меня было много времени обдумать твои слова. Я, словно голодный, мучился, ибо не с кем мне обсудить здесь все то, о чем я так часто думаю, – делился с ней князь.

– Говори же, – кивала Прасковья. И вот Иван Петрович вдруг открылся ей с другой, неведомой ей стороны. Он много вспоминал покойную супругу, сокрушался, что Господь так и не дал им детей, говорил, что без нее жизнь лишена всякого смысла, и теперь ему все чаще кажется, что участвовал он в этой грязной придворной борьбе только лишь для того, дабы было ради чего жить. Но теперь князь был уверен, что спасение души превыше всего. И вдруг он расплакался впервые за долгое время, и Прасковья, не растерявшись, тут же поднялась со своего места, обошла уставленный угощениями стол и по-матерински крепко обняла князя.

– Бог милостив, Бог милостив, – повторяла она, гладя Ивана Петровича по крепкому плечу, затем прочитала над ним короткую молитву, и он затих, успокаиваясь.

– Прости меня. Стар я стал, несдержан, – смущенно пробормотал Иван Петрович, утирая мокрое от слез лицо.

– Пустое, – ответила Прасковья, садясь на свое место.

– Не оставят они меня. Сердцем чую. Мыслю, насильно постригут меня в дальнем монастыре. Или, чего хуже, убьют, – шепотом произнес князь.

– На все воля Божья, – погодя, отвечала Прасковья и так пристально и скорбно глядела на Ивана Петровича, словно уже сейчас ей было ведомо, что ждет его дальше.

В тот же день Прасковья и игуменья Леонида уехали в обитель, на прощание Иван Петрович пригласил их вновь, и они обещали приехать летом. Но свидеться более им уже не пришлось.

В Москве, конечно, стало известно о подозрительных встречах опального боярина и бывшей царевны. И ответ не заставил себя ждать.

Весной в Покровский монастырь прибыл Дмитрий Иванович Хворостинин с дьяками и вооруженной стражей. Оплывший, с землистым нездоровым лицом, он был мрачен и неприветлив. Обитель явно была встревожена столь неожиданным приездом московского посланника, но игуменья Леонида встречала боярина как дорогого гостя. Дмитрий Иванович ответил ей строго, что у него мало времени и ему приказано обыскать монастырь с целью найти что-либо подозрительное после приезда князя Шуйского, а также ему надобно допросить инокиню Прасковью. Дмитрий Иванович, герой битвы при Молодях и Ливонской войны, ощущал себя подавленно. Получив из рук Бориса долгожданный боярский чин (во времена Иоанна он, потомок худого княжеского рода, мог об этом только мечтать), Хворостинин вынужден был выполнить столь низкое, по его мнению, поручение. На Прасковью, что сидела перед боярином в отведенной для его работы келье, он старался не смотреть.

Дмитрий Иванович требовал у нее любые послания от Ивана Петровича, но их не было – Прасковья отвечала, что они виделись лишь дважды и никаких переписок не вели. Хворостинин велел доложить о подробностях их бесед, но и тут выяснилось, что ничего дурного о государе и его советниках сказано не было.

– Теперь мне надобно обыскать твою келью, – глядя куда-то в стену, проговорил Хворостинин.

Прасковья молчала, словно все, что происходило вокруг, мирское, пошлое, грязное, ее не касалось. Призванный боярином ратник переворачивал вверх дном всю келью инокини, заглядывая в каждый угол и все время что-то бормоча себе в бороду. Прасковья безучастно стояла посреди кельи, а Дмитрий Иванович даже не вошел, лишь искоса наблюдая за усердной работой ратника, – и боярину, и Прасковье было мерзко от происходящего.

После нескольких дней, наполненных обысками и допросами, Хворостинин возвращался в Москву. Ничего подозрительного им замечено не было, о чем он поспешил отписаться Борису и впереди себя отправил с посланием гонца.

Тем временем в Лопатницах вместе с ратниками обыск проводил князь Иван Самсонович Туренин, родич и доверенное лицо Годуновых. Убеленный первыми сединами воевода, участник Ливонской войны и походов на мятежных черемисов, он не гнушался ничем в исполнении приказов и был крайне верен своим покровителям. Он прекрасно осознавал, что перед ним сам князь Иван Петрович, герой обороны Пскова и народный любимец, однако ничто бы в нем не дрогнуло, прикажи Борис убить опального боярина. Но Шуйского велено было арестовать, лишить слуг и доставить в Кирилло-Белозерский монастырь, о чем было объявлено Ивану Петровичу после обыска. Князь Шуйский, на удивление, не выказал никаких чувств, спросил лишь:

– Когда изволите выезжать?

Выезжали тотчас. Князь Шуйский покорно влез в уготованный для него возок и всю дорогу молчал, погруженный в свои думы. Ехавший верхом подле возка князь Туренин все поглядывал на Ивана Петровича, надеясь разглядеть в нем хоть что-то. Ну не мог великий и могущественный князь Шуйский так легко покориться и дать себя отвезти в монастырь! Так же покорно в самом монастыре князь дал себя остричь. Отныне он не князь и боярин Шуйский, а всего лишь старец Иона, коему суждено окончить свои дни в этой дальней обители. Туренин, наблюдавший за постригом, спросил после, угодно ли иноку чего-либо.

– Покажите мне келью, в которой скончался Иван Федорович Мстиславский, – искренне попросил он. Туренин поразился: даже от сильного, властного голоса великого воеводы ничего не осталось – он словно угас.

Монах долго возился с массивным замком и наконец отворил тяжелую скрипучую дверь. Бывшая келья князя Мстиславского предстала перед Ионой пустой, холодной и темной. Туренин, игумен и отворивший дверь монах безмолвно наблюдали за иноком, как он вступил осторожно в келью, внимательно рассматривая ее, долго стоял подле икон и оставшихся от покойника книг, и вдруг, к общему изумлению, Иона рассмеялся. Игумен и Туренин переглянулись – неужели у князя Шуйского помутился рассудок? А он сказал вдруг понятное лишь для него одного:

– И ведь прав ты был, Иван Федорович. Прав!

Перед глазами Ионы сидел князь Мстиславский, словно живой, тряс своим жилистым кулаком и говорил с угрозой: «Придет время, и перед Годуновыми стоять на коленях будете, попомни мое слово, князь! Попомни!»

К весне многие земли опальных были отобраны в казну. Так и деревня, в коей жил Михайло со своей семьей, перестала принадлежать Андрею Шуйскому. Тогда-то Михайло, вырвавшийся из своей кабалы, получил приказ явиться в Кремль. Но принят он был в одной из палат не Борисом, а его родичем, стольником Иваном Ивановичем Годуновым. Еще молодой человек, с холеным безбородым лицом, он знал себе цену, на Михайлу глядел свысока.

– Говорено было, что ты опытный ратник. Отрядом командовал?

– И не раз приходилось, – отвечал Михайло.

– Приказано тебе взять под свое начало наспех собранный конный отряд и отправиться с ним на помощь воеводе Засекину в Самару. Надобно доставить в Москву атамана Богдашку Барбошу. Разбушевался он там.

Иван Годунов искоса взглянул на Михайлу, приподняв одну бровь:

– Сможешь?

– И не таких ловили, – хмыкнул Михайло.

– Дорожную и прочие грамоты получишь после, перед выступлением.

…Когда собирался, складывая свою бронь, цепляя к поясу саблю, душа ликовала – неужели теперь все будет как прежде? Анна глядела на мужа с гордостью, сыновья с восхищением, особенно старший, Матвей.

– Когда уже мне можно будет с тобой? – спрашивал он, наблюдая за сборами отца.

– Хотел бы я, дабы этого не случилось, но, видать, иначе никак. И на твоем веку война найдется, – задумчиво ответил Михайло.

Алексашка, что все это время жил у них, уже почти поправился, но был еще слаб. Плохо заживала спаленная на животе и груди кожа, сорочку он если и менял, то в закутке, дабы никто не увидел изуродованное его тело. Весть о том, что Михайло получил наказ едва ли не от самого государя, вызвала в нем подозрение – как это возможно?

– Может, возьмешь меня с собою? Глядишь, и от меня польза будет, – попросил он, глядя в широкую спину зятя, – нет сил более на печи лежать…

– Слаб ты еще. Оставайся. Лучше помоги Анне по хозяйству да дочерь понянчи, – не оборачиваясь к нему, отвечал Михайло. Чувство вины, которое он испытывал к Алексашке, улетучилось и сменилось прежним раздражением – слишком долго он уже гостит у них! Но о том Михайло старался помалкивать, а теперь, когда появилась возможность уехать из дома, даже обрадовался этому.

На прощание поласкал сыновей, Матвею наказал быть заместо хозяина в доме, бегло обнялся с Алексашкой (колких взглядов его старался не замечать), после прижал к себе утирающую слезы Анну.

– Возвращайся скорее. Стану молиться за тебя.

– Не кручинься. Вон сколько помощников в доме!

Васютка, младший сын, подвел отцу коня, и Михайло, кратко поцеловавшись с супругой, легко, как в молодости, взмыл в седло. Когда уезжал, чуял всем телом, как семья глядела ему вслед, провожая, но он не обернулся ни разу.

Прибыв в Кремль, Михайло увидел свой отряд. Ратники, коих было не больше полусотни, верхом на конях стояли в ряд перед ним. Были здесь и молодые, и те, кто далеко не первый год нес свою службу. Кони прядали ушами, мотали головами, звеня сбруей. Михайло проехался вдоль строя, пристально вглядываясь в лица ратников, будто читая их. И они так же провожали глазами своего старшого, который небрежно, подбоченившись, сидел в седле, поводья свободно лежали в его руке. На боку болталась сабля в узорных ножнах.

– Ведаю, что многие из вас отправлены в Самару для подкрепления гарнизону. Кто-то вернется со мной обратно. Мой долг – сохранить ваши жизни! – громко произнес Михайло, и голос его отразился эхом на просторах Соборной площади. – Сейчас каждая на счету! Слушайтесь меня, делайте все, что я говорю, и тогда я буду знать, что выполню свой долг! Остальное зависит от вас. Путь неблизкий нам предстоит. Сие будет первое испытание. Долгих разговоров не люблю! За мной…

…Лишь к лету после изнурительного пути отряд Михайлы наконец увидел стоявший на пересечении двух рек, Волги и Самары, город – рубленый небольшой острог, стена коего, как видно, складывалась наспех из бревен какого-то старого разобранного укрепления. Из-за низкой стены виднелись шатровые крыши изб, недавно выстроенных, и над всем этим сиротливо возвышалась вытянутая глава будущего храма – он был еще укрыт строительными лесами. Михайло отметил, что острог ощетинился пушками, притом во все стороны. Объехав острог с западной стороны, отряд направился к воротам, что уже медленно раскрывались перед ними. Два стрельца, стоящих в карауле, расступились, давая дорогу. На стене, поодаль от ворот, висели четыре высохших почерневших трупа, уже мало походящих на людей. Заезжая в открытые ворота, Михайло отвернулся от мертвецов, некоторые из ратников крестились, глядя на них.

Строительство вокруг шло полным ходом – стучали молоты и топоры, мужики (ратники, стрельцы и присланные сюда работники) таскали бревна, обтесывали их, копали ямы для будущих изб.

Воевода Григорий Осипович Засекин, приземистый крепкий мужик с бритой головой и щекастым, поросшим кудрявой черной бородой лицом, тоже участвовал в строительстве и встретил отряд, едва умывшись. Рубаха его, потертая и грязная, вся была насквозь мокрая от пота.

– Все впопыхах, едва успеваем. Шутка ли, в голой степи город ставить, – словно оправдываясь, говорил он. – Прошлую зиму кое-как пережили в тесноте, теперь расширяться надобно!

– Может, подсобить? – спросил Михайло, слезая с коня и разминая затекшие ноги.

– Успеется, – отмахнулся Засекин, – отдохните с дороги, в баньку сходите. О делах вечером поговорим…

Михайло и сам к вечеру едва успел расположить в крепости ратников, соскоблить с себя дорожную грязь в бане и переодеться. Вскоре его уже позвали вечерять в воеводскую избу. Накрыли стол в просторной горнице – в оловянных блюдах уложены были жареные куропатки, множество запеченной рыбы, стояли жбаны с водой, квасом и легким медом. Где-то позади, в самый угол, был отодвинут другой стол, за которым, видимо, работал воевода – он был весь испачкан воском и завален какими-то грамотами, чертежами и списками. Григорий Осипович встречал гостей стоя. Сейчас воевода весь преобразился – борода была уложена, одет он был в травчатый парчовый кафтан с узкими рукавами, и лишь огрубевшие мозолистые руки напоминали о том, что еще днем он работал наравне со всеми, рубил и обтесывал бревна, собирал срубы…

На ужин, кроме Михайлы, воевода позвал дьяков, что помогали ему строить город и управлять им. Измотанные тяжкой дневной работой, они накинулись на еду, словно голодали несколько суток. Михайло и сам уплетал за обе щеки поданную ему горячую овсяную кашу с черносливом, слушал Засекина, оказавшегося большим любителем застольных разговоров, особенно после нескольких чарок меда.

– Строительство города на берегах Волги и Самары много кому насолило! – размышлял он. – Ногайцы ныне посмирнее стали. Хотя все же есть среди них и те, кто не подчиняется хану Урусу…

– Слыхали мы, как под Тулой недавно воеводы наши сорокатысячную орду азовцев и малых ногайцев рассеяли, – хрустя крылом куропатки, сказал один из дьяков. – Многих порубили, отбили полон…

– Ну! Всех не удержишь! – поддакнул другой.

– Нечисти, что сумеет в любую щель на Русскую землю пролезть, всегда хватать будет! А Урус-то действительно присмирел, – возразил третий.

– Урус присмирел от казаков, – ответил ему первый, покончив с крылом. Все замолчали. Засекин, сидевший в главе столе, вдруг наклонился к Михайле и спросил:

– Слыхал ли ты, что на Яике волжские казаки крепость поставили?

Михайло слушал, пристально глядя на воеводу. Наконец они поговорят о делах!

– После того, как атаман Ермак увел часть казаков в поход на Сибирское ханство, оставшихся возглавили атаманы Матюша и Богдан Барбоша. Кровушки ногайцам они пустили много, и по своей воле, и по государевой. И дабы закрепиться в степи, на берегах Яика решили поставить они острог. По типу нашего! Выпьем же?

Выпили, и Засекин продолжил:

– Урус и его мурзы многое пытались сделать, дабы взять казачий острог, но токмо гибли там нещадно. Несколько лет они штурмовали городок, пытались жечь его, но каждый раз разбитые уходили прочь. Один раз казаки даже пленили сестру самого Уруса, взяли ее вместе с обозом ногайским. Куда и кому продали несчастную – одному Богу известно! А казаки чем больше били ногайцев, тем сильнее становились: оружие, доспехи, скот, все, что могли отбить, забирали себе. Даже флотилию сумели на Яике выстроить! И, Михайло Васильевич, вдумайся, благодаря победам казаков, что взяли на себя весь удар Ногайской Орды, мы сумели закрепиться здесь и построить Самару. Но мы на том не остановимся. Вдоль реки Самары через несколько лет поставим еще один город, так и будем двигаться дальше, пока не заберем под себя всю Волгу и приуральские земли! Выпьем?

Выпили снова. Закусив моченым яблоком, Григорий Осипович продолжил:

– Едва закрепились мы тут, по приказу государя послал я гонца в казацкий городок, звал их на службу к себе. Так Барбоша, зверь, чуть моего гонца не зарезал. Но Матюша с частью казаков пришел все же на мой зов. Зимой это было, и ногайские послы у меня тут надолго застряли из-за холодов. Оказывается, однажды послы эти были ограблены казаками и чудом ноги унесли. И конечно, Матюшу они узнали. Называли казаков ворами, требовали заковать их в железо, грозились новой войной с ордой. Пришлось мне Матюшу с его казаками выслать на царскую службу в Астрахань. Но не успели они уйти, как из Москвы приходит приказ – взять их под стражу. Налейте уже, ну!

– Стало быть, Матюшу хитростью заманили на службу, и только лишь для того, чтобы схватить? – спросил Михайло, наблюдая за тем, как воевода жадно пьет из чарки.

– У Москвы с ханом Урусом давняя и сложная игра, им виднее, как поступить, дабы войны не было. А я исполнял лишь приказания, – утирая усы и бороду, ответил Засекин. – Матюшу и его ближайших сподвижников мы схватили и бросили в темницу… Но ты не думай, что Матюша был святой! После допросов во многом он сознался. И грабил, и насильничал, и резал беззащитных. Не гляди на меня с осуждением, ратник!

– Да и у меня много всего было, – отводя глаза от цепкого взгляда воеводы, проговорил Михайло. – Не могу тебя осуждать, Григорий Осипович. Кто я такой?

– Матюша – парень непростой. Он в темнице всех заключенных себе подчинил, призывал к восстанию. Как-то и с Барбошей они сговориться сумели, ждали, что вместе с казаками сюда придут и нас всех перевешают, а Самару сожгут, дабы вольницу свою восстановить. Но приказ из Москвы я не позабыл. И повесил Матюшу с его товарищами у ворот.

Хмель будто совсем отпустил воеводу, он замолчал, задумался. Никто за столом уже не ел.

– И тела их не хоронишь в угоду басурманам? Православные они все же, – осторожно проговорил Михайло. – Или казаков еще больше позлить хочешь?

– Не забывайся, ратник! Воры они. Тати и душегубцы, – жестко отверг Засекин. – Барбоша после казни Матюши словно с цепи сорвался. На Волге начали останавливать и грабить царские суда, все сжигали подчистую, никого не жалели, резали всех, кто уйти не сумел. Следом и с Дона казаки пришли… Все Поволжье в огне и дыму было!

Михайло знал, о чем говорил воевода, – даже в Москве слышали о зверствах степных казаков, от рук коих погибло несметное количество торговых людей, и русских, и иноземцев. И, отправляясь сюда, он и помыслить не мог, что станет участником этой тяжелой войны с казачеством.

– А сколько разъездов наших они порезали! Отряды степи осматривали, дабы готовы мы были к очередному татарскому набегу, Барбоша и их не щадил. Хуже татар, головы заживо отрезал, глаза выкалывал, – поведал один из дьяков.

– Даже так? – спросил Михайло, обернувшись к нему. Дьяк кивнул в ответ. Михайло хмыкнул, усмехнулся краем губ. Засекин испытующе глядел на него.

– Ничего. Придумаем, как схватить этого Барбошу. И не с такими дело имели! – сказал уверенно Михайло, и глаза его заблестели. – Не беспокойся о том, Григорий Осипович. Еще узрит сего зверя народ московский. Но токмо в клетке!

Кто-то из дьяков предложил выпить еще за столь ответственное дело. Разлили мед по чаркам, и когда воевода подносил свою чарку ко рту, то вдруг остановился и сказал сидящему подле него дьяку:

– Вели завтра казаков со стены снять и похорони в степи. Довольно с них.

Затем глянул куда-то перед собой, тяжело и пристально, и добавил, словно грозясь кому-то:

– Отныне всё по-другому будет! Всё!

В июне за очередной милостыней в Москву приехал отец Николай, грек, посланник Вселенского патриарха. Иов, только и занимавшийся укреплением власти с того дня, как стал митрополитом, очень ждал посла, равно как и Борис, надеявшийся узнать о решении восточных владык об утверждении патриаршества в Москве. Но грек сказал, что Константинопольский, Иерусалимский, Александрийский и Антиохийский патриархи только лишь собираются встретиться и обсудить сие важное дело. Получив надлежащую ему милостыню, отец Николай отбыл прочь. Снова приходилось ждать невесть чего. Еще большую обеспокоенность принесли вести о свержении Константинопольского патриарха Феолипта и назначении на его место Иеремии. Когда-то османский султан уже прогнал его с патриаршего престола, теперь почему-то снова сделал Иеремию патриархом.

После этой тревожной вести, кою привезли торговые люди, Дмитрий Иванович Годунов пригласил к себе Бориса и митрополита Иова на обед. Но к еде едва ли кто-то притронулся.

– Греки тянут время, – рассуждал Дмитрий Иванович, – а теперь еще непонятно, чем для нас обернется назначение нового патриарха…

– Остается токмо ждать, – устало отвечал Иов. За полгода он заметно постарел, еще больше окрасилась сединой его окладистая длинная борода, лицо будто истончилось, сильнее проявились острые скулы.

– Милостыню они получают добротную! – проворчал Борис. – Сейчас и так трудно, а мы все их кормим!

– Лишь бы не зря, – кивнул Дмитрий Иванович. Он мельком поглядывал на сидевшего напротив него митрополита, изучая. Видно, что сложно ему сейчас, непросто дается собирание власти после свержения Дионисия (учреждение патриаршества во многом облегчило бы дело, но что можно сделать?), и Дмитрий Иванович пытался понять, Иов сам жаждет духовной власти или же принял митрополичий сан, дабы помочь Борису, считавшему владыку своим другом? Старик никак не открывался ему…

– Государь каждый год строит новую обитель, откуда деньги на это взять? – жаловался Борис, понизив голос.

– Богоугодное дело, – возразил Иов, – и очень нужное. Государь и государыня чадо у Господа вымаливают сими благими делами.

– Государь решил перестроить Покровский собор[5]. Теперь надобно еще и на это людей и денег найти!

– Подсобим, чем сможем, – обещал Иов. Дмитрий Иванович теперь взглянул на племянника. Борис тоже выглядел изможденным, лицо похудело, осунулось. И немудрено! Отстранив наконец Шуйских, он сейчас всецело взял власть в свои руки. И как уследить за всем?

На западе идет грызня дипломатов за корону Речи Посполитой, и Борис не оставляет надежды завладеть ею для государя Феодора Иоанновича! На севере все так же велика вероятность новой войны со шведами, надобно готовить войска, ибо сам государь уже говорил о том, что утерянные в Ливонской войне города надобно возвращать…

На сольвычегодских землях прошли бунты черни, убит был сам Семен Аникеевич Строганов, но сыновья и племянники покойного промышленника сумели силой подавить восстания (Борис был готов отправить войска на подмогу). Казаки и стрельцы тем временем ставили остроги и города на сибирских землях, туда тоже понадобится скоро подмога.

На юге надобно усмирить разбушевавшихся казаков ради сохранения хрупкого мира с Ногайской Ордой, и туда льется серебро рекой, ибо и там, в Диком поле, вырастают новые города – оборонительный пояс России!

Сумел Борис и Кахетию связать с Москвой крепким союзом – царь Александр признал над собой покровительство русского государя. Так Россия начала закрепляться на Кавказе.

Великим трудом возрождалась держава после страшных времен Иоанна, крепла, росла, и нельзя было свернуть с пути, нельзя!

Вскоре Иов, благословив Годуновых, покинул дом Дмитрия Ивановича – дела не ждали! Борис тоже собирался уйти, но Дмитрий Иванович остановил его:

– Обожди. Поговорить надобно.

Борис, взглянув на него устало, послушно вернулся на свое место.

– Благие дела вершим ныне. Нужные! И токмо одного хочу – дабы довел ты свое дело до конца. Услышь меня, Борис. Столько всего строится всюду, столько серебра уходит на нужды державы, и мы все ведаем, откуда берется сие.

Борис понял, к чему клонит дядя, ибо уже не раз обсуждали это. Уже говорили они о том, что на износ работает русский крестьянин, живет впроголодь, и что бежит от такой жизни множество людей к казакам, и что трудно дворянам платить налог, так как крестьяне все еще имеют право уходить от своих господ, и это сильно мешает делу.

– Надобно закреплять крестьян за их господами, дабы привязаны они были к земле и ничто не мешало работе на ней, – советовал Дмитрий Иванович. – Крестьяне бегут, земли скудеют, дворяне не могут нести службу…

– Знаю! Знаю и уже много думаю о том. Ничего я не забываю, дядя! И ведаю от иноземцев торговых, как в Европе хлеб дорожает, и ежели мы туда еще больше хлеба поставлять начнем, то сумеем обогатиться немало. Знаю все! Нет у нас иного пути, кроме как закрепить крестьян за землей. Дело и так к тому движется со времен Иоанна, нельзя нам от того свернуть.

Так в стенах палат Дмитрия Годунова, за столом, полным яств и угощений, уже маячил призрак будущего крепостничества, определившего путь страны на несколько веков…

– Ведаю, что думаешь о том и сделаешь все, что в силах твоих, – кивал Дмитрий Иванович. – Одного боюсь. Недругов твоих. Что сумеют поднять еще головы. И все рухнет разом. Это ведаешь?

– Ведаю! – тяжело взглянув на дядю, отвечал Борис. – Хоть Андрей Шуйский сослан и сидит взаперти, однако ж не могу успокоиться от мысли, что еще проявит себя. Ровно как и Иван Петрович Шуйский, хоть и пострижен в монахи. И Щелкалов беспокоит меня!

– Времена Иоанна помнишь? Помнишь, как поступал он со своими недругами? – В глазах Дмитрия Ивановича сверкнуло что-то недоброе.

– Знаю, что хочешь сказать! Молчи! – прошипел Борис.

– Не дай им ни единой возможности! Сделай все, дабы не было их!

– Народ и так клевещет на меня по углам. Докладывали мне, о чем на улицах болтают. Не могу же я каждому языки урезать. А ежели их прикажу убить разом, кабы еще большего гнева на себя не навлек. Ненавидят меня, – с какой-то обреченностью проговорил Борис, глядя куда-то в сторону.

– Все можно сделать не разом. Да и тихо. Подумай о сем, но не тяни! – прошептал Дмитрий Иванович. – И ладно, ежели Шуйские… Дочь старицкого князя живет с дочерью в имении своем, на казенные деньги барствует! А ежели недруги наши захотят ее использовать, дабы государя с престола свергнуть? Наследника ведь так и нет… Отправь ее вместе с дочерью в монастырь! Оттуда дорога к трону ей навсегда закрыта будет.

– И о том думал, и следят за ней мои верные люди. Она сестра государева, тут тоже не сразу можно дело решить…

– А про брата государя ты забыл?

Борис молчал, глядя в усмехающиеся глаза дяди, отчего-то ставшие еще более страшными.

– Подрастает в Угличе еще один сын Иоанна. Вот твой главный соперник!

– И что мне с дитем сделать? Под арест? В монастырь постричь я его пока не могу.

– Нельзя ждать, когда он вырастет…

– О чем ты говоришь? – оторопел Борис.

– Ты понял, о чем я.

– Нет, – улыбаясь, отверг Борис, – нет, того я не сделаю… Ты что…

Дмитрий Иванович постучал пальцем по своей плешивой макушке:

– Я тебе говорю, а ты думай сам. И не забывай.

Борис уходил из палат дяди со странным чувством. Одновременно отчего-то было и боязно, и гадко. Перед взором его появился царевич Дмитрий, завернутый в пеленки, – таким Борис видел его в последний раз, когда Нагих высылали прочь из Москвы. Растет! Младший сын Иоанна…

Только подумал о том, что надобно послать в Углич верных ему людей, как в глазах потемнело и ноги подкосились сами собой. Едва не упал Борис, но стражник успел поймать его за руку, обеспокоенно спросил о чем-то, но Борис не услышал, отверг его помощь, тряхнул волосами. Понемногу окрепли ноги, темень в глазах рассеялась, но в голове продолжала гулко и часто стучать кровь.

– Может, надобно домой, господин? – услышал он наконец вопрос стражника.

– Нет, – переведя дыхание, ответил Борис, – везите к стене Царь-города. Федор Конь ждет уже который день. Наверняка денег просить снова будет.

И добавил уже бодро, направляясь к своему возку:

– Ну, не зевай! Да вели поторапливаться. Еще много дел сегодня…

Поймать Барбошу оказалось сложнее, чем представлял Михайло. Несколько месяцев сторожевые отряды разведывали пути атамана. С наступлением зимы дело осложнилось, и Михайло с отрядом зимовал в Самаре, помогая гарнизону выстраивать город.

Не раз видел прибывших на лохматых верблюдах купцов из далекой Персии и еще многих, и все они жаловались воеводе, что боятся казаков, просили для сопровождения ратников. Видел ногайских послов, перед коими Засекин, преодолевая ненависть, вынужден был заискивать. Они пробыли в Самаре ползимы, после чего отправились дальше, с дарами и усиленной стражей, кои дал им воевода.

Изголодавшись по ласке, Михайло уже едва ли не открыто жил со стряпухой Марфой, еще молодой женщиной, муж которой погиб от рук казаков несколько лет назад.

– Полюбила я тебя, ратник, – говорила она, лежа на мохнатой груди Михайлы и рассыпав смоляные, тронутые первой сединой волосы по подушкам. За стеной, у коей трепетало тусклое пламя лучины, утробно гудел суровый степной ветер. Марфа перебирала пальцами бороду Михайлы, думала о чем-то своем. Возможно, о том, что суждено им быть вместе лишь до того дня, пока Михайло не поймает атамана и не уедет в Москву. Никуда Михайло забирать ее не собирался, о том говорено было сразу. Дома у него жена и дети, и с каждым днем Марфе все труднее было смириться с этой мыслью. И начала обещать себе по утрам, что больше не придет к нему, но ночью стремглав она мчалась к Михайле и едва ли не с порога спешила отдать ему всю себя.

Весною Михайло, в поисках Барбоши, вновь начал делать вылазки, пропадая на несколько дней, и Марфа, опьяненная ревностью, в сердцах желала ему сгинуть в степи, лишь бы он не приходил больше и не мучал ее, но после в слезах падала ниц пред иконами и вымаливала у Бога прощение.

Михайло же, вырвавшись, наконец, в степь, понял, что Марфа начала душить его своей любовью, что он насытился ею, и теперь желал поскорее окончить дело и уехать. Да и сам воевода торопил его, злился, ворчал, что медлить более нельзя.

Весною открылись речные торговые пути, и Барбоша не мог более сидеть в своем остроге – Михайло хорошо это понимал. И по первости даже не мешал ему грабить проходящие торговые обозы, безучастно наблюдал издалека, как казаки режут купцов и сжигают все, что не могут унести. Ратники уже недовольно роптали: долго мы, мол, будем глядеть безучастно на все это? Но Михайло знал, что делал, – он следил за Барбошей неустанно, выведывал все пути его отступлений, знал, когда и сколько людей атаман берет с собой.

И наконец, к исходу весны он дождался, пока атаман вновь с казачьим отрядом выйдет в степь. На всех известных ему путях, по коим Барбоша мог уйти в свой неприступный городок, Михайло выставил отряды. Сам же с небольшим количеством ратных он отправился навстречу атаману. Одет Михайло был так, словно воевода сам выехал со сторожевым отрядом: вычищенные доспехи сверкали на солнце, с плеч на круп коня спадал алый плащ. И Барбоша клюнул на уловку, поспешил тут же наброситься на «воеводу», опьяненный местью за казнь товарищей. Михайло ждал его, выстроил свой конный отряд полукругом, со звоном выхватил саблю. Ратники его крестились и тоже хватались за оружие.

Казаки наступали плотной, словно сжатый кулак, лавиной, со свистом, улюлюканьем, размахивая саблями над головами. И тогда со всех сторон по ним ударили пищали – стрельцы, появившись из засады с флангов, обрушили на казачий отряд перекрестный огонь. Казачья волна остановилась, замешалась, люди заваливались на землю вместе с убитыми лошадьми. Новый залп вновь свалил на землю целую ватагу всадников, но казаки, рассеявшись, бросились на стрельцов. Тогда Михайло повел свой отряд в бой. На полном скаку развалил саблей напополам казака, что стоял спиной к нему, отбил удар другого, третьего, еще одного, вытянув клинок, уколол в горло. Застигнутые врасплох казаки несли потери, и Барбоша, осознав, что попал в засаду, начал отступать. Вслед уходящим казакам прогремели пищальные выстрелы, много кого успевшие догнать…

– Добейте раненых казаков. И вперед, за ними! – приказал Михайло.

На всех путях отступления Барбоши оказывалась засада, и он бросался в сторону и там тоже натыкался на очередной ратный отряд. Кольцо сжималось вокруг него все плотнее, и, осознав, что ему не уйти, атаман решил дорого продать свою жизнь, однако бой был недолгим. Какой-то удалой ратник, бросив аркан, вырвал Барбошу из седла и потащил за своим конем, дабы его никто не убил случайно в круговерти сражения…

Когда Михайло подъехал, оставшиеся пять казаков из отряда Барбоши сидели связанные в траве. Поодаль виднелись тела убитых людей, где-то в агонии бились смертельно раненные лошади. Барбошу, связанного по рукам и ногам, прижимали к земле два ратника. Михайло спешился, медленно подошел к нему, с омерзением заглядывая в лицо атамана, изуродованное когда-то вырванными ноздрями. Он ощетинился весь, будто волк, вращал единственным зрячим глазом – второго он давно лишился, видимо, в одном из многочисленных своих сражений. Увидев Михайлу, он засмеялся и выпалил с ненавистью:

– Ну что, гнида, вздернешь нас так же на воротах, как Матюшу?

– Не воевода я, ты ошибся, – снимая с плеч плащ и отдавая его ратнику, ответил Михайло, – да и сдохнуть тут тебе я не дам. Сам государь тебя приказал в Москву доставить.

– В Москву! Государь! Честь-то какая! – оскалившись гнилыми зубами, прошипел Барбоша. – Поглазеть решил! Так пусть он ногайского хана в жопу поцелует сперва! Сколь крови из-за него пролил! Твари вы…

– Поднимите его, – велел Михайло, и пока ратники ставили Барбошу на колени, он все говорил:

– Не поможет это вам. Не поможет! Меня казните, казачки нового атамана выберут и продолжат резать вас до скончания веков. Не царь, а гнида ногайская! Ничего! Деды его дань бусурманам платили, и он станет…

Михайло вдруг вынул из-за пояса нож, схватил Барбошу за волосы и одним махом отрезал ему ухо. Атаман взвыл, обливаясь кровью, связанные казаки сурово и осуждающе глядели на Михайлу. Бросив к ногам Барбоши его отрезанное ухо, Михайло убрал нож и приказал:

– Рану ему перевяжите. И заткните рот…

Вся Самара вышла поглядеть на схваченного атамана. Люди боялись его, как зверя, не подходили близко, удерживали любопытных детишек, что лезли вперед, дабы увидеть вживую того, кем родители так долго пугали их по ночам. Окровавленного, едва перебирающего ногами, Барбошу швырнули к крыльцу, на котором стоял воевода. Атаман поднялся на колени, с ненавистью взглянул на него. Засекин не сказал ему ни слова, велел лишь бросить пленников в застенок и ушел обратно в свой терем. Поодаль завыли бабы над телами убитых в сечи ратников…

А вечером было застолье. Довольные дьяки и ратники пели песни, вздымали кубки и чарки во славу государя, тискали плечи Михайлы, который сидел за столом опустошенный, отрешенный от всего. Засекин поглядывал на него, силясь понять, отчего Михайло, победивший наконец ненавистного Барбошу, так невесел. Устал? Или же хоть немного тосковал от скорой разлуки с Марфой?

– В Москву я уже отписал, доложил, что атаман пойман. Небось награда там тебя ждет. Сколь ты дома не был? Уж больше года? – спрашивал его воевода. Михайло кивал, натягивая улыбку.

– Когда намерен выступать?

– А хоть завтра. И чем быстрее, тем лучше, – ответил Михайло, отпивая из чаши квас. Засекин кивал.

– Часть людей здесь останется. Ну я сам отберу, кого, – говорил Засекин, бросая на Михайлу короткие взгляды. – Может, дашь молодцам отдохнуть? Дело великое содеяли. Отоспитесь, через несколько дней выступайте.

– В Москве отоспимся. Ты с утра отбери, кого надо, Григорий Осипович. Днем выступаем.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Засекин. Ему не было дела, останется Михайло еще здесь или же уедет тотчас, – дружбы меж ними не возникло. Что-то отталкивало воеводу от этого порой грубоватого, самонадеянного ратника, безродного, смеющего с ним, потомком Ярославских Рюриковичей, говорить как с равным. Да и по-человечески он жалел влюбившуюся в Михайлу без памяти несчастную Марфу. Но вмешиваться ни во что он не собирался.

Уже после застолья, когда Михайло, уставший, добрел до своего жилища и стал стягивать с ног пыльные сапоги, ворвалась Марфа. Она так и застыла в дверях, простоволосая, с полными слез глазами.

– Завтра? Ты уходишь завтра? – спросила она, изо всех сил сдерживая рыдания. Вскинув исподлобья на нее короткий взгляд, Михайло просто кивнул. Он не глядел на Марфу, но чувствовал, как она разом вся сникла, как бессильно опустились ее руки.

– Ничего не скажешь мне на дорожку? – наконец выговорила Марфа, кусая прыгающие губы. Помолчав, Михайло ответил тихо:

– Будь счастлива. И не поминай лихом.

Она прикрыла рот ладонью, словно боялась закричать, отступила на несколько шагов, помотала головой, всхлипнула, закрыла руками лицо. Михайло так и сидел на краю лежанки, отвернувшись. Вдруг, уже не плача, Марфа выпрямила свой гордый стан, взглянула с усмешкой на него своими опухшими от слез глазами и выдавила из себя:

– Я желаю тебе смерти.

И, толкнув дверь, выбежала прочь из жилища…

Утром, когда Михайло с частью отряда снаряжался в дорогу, она так и не появилась, хотя большая часть города вышла поглазеть, как увозят схваченного атамана Барбошу. Михайло попрощался с гарнизоном, пожал напоследок руку Засекину (видел, что тот притворяется, выказывая доброе расположение) и с тем покинул Самару. Он торопился, еще опасаясь того, что атамана попробуют отбить его соратники. Впереди был долгий путь…

Летом 1588 года в Москву неожиданно прибыл сам патриарх Константинопольский Иеремия. Благо подготовиться успели и в Смоленске, куда изначально прибыл владыка, и в Москве, где за несколько миль до города патриарший поезд встречала толпа архиереев с иконами, крестами и хором. Горожане так же высыпали встречать патриарха, заполонив все обочины дороги, по коей ехал патриарх. Были среди этого люда и Алексашка с племянником Матвеем.

– Гляди! Гляди! Возок его! Возок! – восторженно кричал Матвей, вставая на цыпочки.

– Не лезь токмо вперед, затопчут! – сквозь шум толпы крикнул в затылок племяннику Алексашка.

Государь Феодор с нетерпением ждал Иеремию. В покоях его сидели Ирина и Борис, сам царь ходил взволнованно взад-вперед, спрашивал, готово ли все для торжественной службы и обеда в Золотой палате.

– Будь покоен, государь, мы обо всем позаботились, – уверял его Борис.

– А ежели он везет нам решение собора? Ежели они благословили нас на учреждение патриаршего стола в Москве? – говорил Феодор и все глядел в окно, выходившее на пустынную Соборную площадь.

– Токмо не вздумай сам о том спрашивать, – наставляла Ирина, – блюди честь!

– Сам должен заговорить, – кивнул Борис, – так что о том деле ни слова!

– Да, да, – кивал, соглашаясь Феодор. – Борис! Тебе и дьяку Щелкалову поручаю переговоры с владыкой. Кому, как не вам?..

Годунов поморщился. С Щелкаловым у него были очень непростые отношения. Андрей Яковлевич, возглавлявший Посольский приказ и хранивший царскую печать, был крайне могущественен. И пока что с его присутствием при дворе надлежало мириться. А теперь у них еще и общее дело будет! Но Борис знал, что этого не избежать, – государь не мог и не имел права оставить Щелкалова в стороне.

– И все же мы не ведаем, что сулит нам его приезд, – сказала Ирина, – получит деньги, как всегда, и мигом умчит в свой Константинополь. Не позволяй, государь, ему покинуть Москву, пока он не заговорит о нашем деле.

– Не уедет, – пообещал Борис, – столько серебра уплачено, столько ждали… Нет уж, ныне своего не упустим.

А тем временем патриарха встречали с великой честью. Высокий сухощавый старец властно оглядел Соборную площадь, выйдя из своего возка. Множество московских священнослужителей встречали его здесь, кланялись разодетые в парчу и меха бояре, торжественный колокольный звон слышался отовсюду. Иов, как и положено, первым принял от него благословение при встрече. Иеремия, наслышанный о дерзости предыдущего митрополита, удовлетворенно улыбнулся. Позади патриарха неотступно шагали сопровождавшие его Монемвасийский митрополит Иерофей и Элассонский архиепископ Арсений.

– И все же богата и могущественна Москва, ровно как о ней и молвили, – говорили они меж собой с восторгом.

Далее был прием в Золотой палате, где рядом с государевым местом для владыки был приготовлен богатый трон. Феодор Иоаннович был облачен в золотое аксамитовое платно, украшенное драгоценными камнями, – истинный наследник византийских императоров. Держался он соответствующе – радости и нетерпения своего не выказывал, «блюл честь», как и наставляла Ирина. Сдержанно поприветствовал патриарха, принял у него благословение, спросил, легкой ли была дорога.

– Благодарю за столь почетный прием, великий государь, – отвечал Иеремия, сидя на уготованном для него троне. – Давно, еще при жизни государя Иоанна, я желал приехать сюда. И вот – свершилось. Я очень жалею, что так и не успел встретиться с ним, истинным защитником православной веры и величайшим богословом, царствие ему небесное.

Непроницаемое до того лицо Феодора тронула легкая улыбка. Иеремия чинно перекрестился и, вновь перехватив посох правой рукой, обратился к Феодору:

– Государь Иоанн очень много помогал Восточной Церкви. А ныне я вижу, что достойный преемник занял его место. Благодарю тебя, государь, за ту помощь, что продолжаешь оказывать ты нашим обителям. Ныне новая беда настигла нас. Может, слышал ты, великий государь, что Феолипт был сведен с патриаршего престола, и после того исчезла наша казна. И так как нам нечем было заплатить османскому султану, он велел отобрать у нас патриарший собор. И кроме как от Москвы, помощи нам ждать неоткуда…

– В стороне мы никогда не останемся и будем помогать христианским обителям до тех пор, пока стоит наша великая Москва, – ответил Феодор учтиво.

Далее гостей провели в другую, еще более просторную палату, где стояли укрытые цветастыми скатертями длинные столы. Феодор, митрополит Иов и патриарх сели во главе; знать и придворные, блюдя чин, также заняли свои места. Стольники начали приносить блюда, и вскоре весь стол был уставлен различной снедью – множество икры, солений, мясных и рыбных блюд, была даже начиненная фруктами и мясом птицы жареная туша свиньи.

– Чеснока больно много, – пожаловался Монемвасийский митрополит Иерофей Элассонскому архиепископу Арсению. Тот кивал и громко хлебал с жадностью перченую уху, низко склонившись над блюдом.

Патриарх и государь за столом не говорили, оба были заняты поглощением блюд. Борис Годунов же толком не ел, все поглядывал вокруг, следил, чтобы все было чинно. Мало притрагивался к еде и сидевший на почетном месте дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов. Он бросал взгляды то на Иова, что изредка о чем-то говорил с патриархом, то на Бориса Годунова, следившего за застольем и постоянно отдававшего приказы подходившим к нему слугам.

Щелкалов, переживший многое в страшные времена Иоанна, был чрезвычайно опытен, и не скрыть от него было истины, что Борис Годунов, так долго желавший власти и наконец получивший ее, уже был развращен ею. О том говорило все – величественная, неторопливая походка с задранной кверху бородой, тяжелый надменный взгляд, властные жесты рук, украшенных перстнями с сапфирами. Даже его дядя, Дмитрий Иванович, сидевший подле Бориса, ничем свою одержимость властью не выдавал. Но Борис… С недавних пор, будто на манер покойного Иоанна, он стал носить на голове вышитую крупными жемчужинами тафью, красного бархата кафтан его тоже был украшен каменьями, узкие рукава покрыты искусным жемчужным шитьем. Толстая золотая цепь спадала с плеч на грудь, олицетворяя вверенную ему власть. А еще, как доложено было Щелкалову, палаты свои Годунов украшал дорогой посудой, редким оружием и доспехами. Ох и самолюбив же он! Как бы это не погубило его!

Андрей Яковлевич отхлебнул из серебряного кубка немного вина, разбавленного водой, расправил пальцами пышную седую бороду и вновь поднял взгляд на Бориса.

Самолюбив! Даже в грамотах государственных имя его отныне пишется вслед за именами главы думы Федора Ивановича Мстиславского, боярина Федора Михайловича Трубецкого и дяди царицы Дмитрия Годунова. А кроме того, что злило Щелкалова, главу Посольского приказа, что Борис получил право вести личные переписки с такими государями, как германский император, персидский шах и английская королева. Ох и любил посольские дела Борис! Чего только стоила борьба за польскую корону, кою, к сожалению, Годунов проиграл, – королем Речи Посполитой, после долгих споров и даже короткой войны шляхты с австрийским герцогом, пытавшимся захватить трон силой, стал молодой сын шведского короля – принц Сигизмунд. И хоть у государя Феодора Иоанновича не было шансов стать польским королем (одним из условий было принятие им католичества, на что не пошел бы ни сам государь, ни его сановники), Щелкалов был рад этому маленькому поражению Годунова.

Андрей Яковлевич ненавидел англичан, Борис же любил иностранцев и выбивал для них разного рода привилегии – тут-то и схлестывались их интересы! Два года назад Щелкалов сумел-таки добиться того, что англичане потеряли право исключительной торговли в Белом море, во множестве городов им было запрещено торговать в розницу, дабы не подрывалась более торговля русских купцов. Борис не стал оспаривать это, но, желая задобрить королеву, предоставил англичанам право проезда в Персию и Бухару, дозволил торговать в Казани и Астрахани. В ответ королева Елизавета отправила со своими послами какую-то повитуху, которая должна была помочь царице Ирине с ее бездетностью. Достойная плата!

Однако королева не любила Щелкалова за притеснения, кои он устраивал английским торговцам, Бориса же она любезно называла «благороднейший наш кузен». Так она обращалась к Годунову, когда просила его повлиять на Щелкалова, дабы «устранить происки некоторых лиц, коим завидно, что нашим гостям оказывается более милости, чем прочим иноземцам!» Андрей Яковлевич усмехался, читая копию этого письма, в мыслях своих ругая королеву самыми похабными словами. И глава Посольского приказа с нетерпением ждал ответа Бориса, ожидая, что тот попытается вступить с ним в борьбу ради расположения Елизаветы. Но нет, Годунов проявил здесь крайнюю осторожность, ответил королеве, что всегда готов оказать английским купцам свою поддержку, но о предоставлении им каких-либо еще привилегий не сказал ни слова.

Щелкалов понимал, что Борис не спешил вступать в борьбу с могущественным главой Посольского приказа. Почему? Боялся? Или надеялся на союз?

Не спешил с этим и Андрей Яковлевич. Хотя делал выпады против Годуновых во время их борьбы с Шуйскими. Именно его люди сделали все, дабы было известно о тайных переговорах Бориса с германским принцем во время болезни государя. Щелкалов, помнивший суровые годы Иоанна, тогда был уверен, что Годуновы будут уничтожены. Но он не подумал о государе Феодоре, лишь воля коего не дала Шуйским раздавить их. И после в борьбу Бориса и Ивана Петровича Шуйского он более не вмешивался, наблюдал со стороны, как за барахтающимся на середине озера щенком: выдюжит или нет? Выдюжил, стал сильнее и теперь, подчинив себе и церковь в лице малодушного Иова, и обезглавленную, безвольную Боярскую думу, правит страной. Казнит и милует, придумывает новые законы, строит города, поддерживает отношения с английской королевой, обсуждает с германским императором союз против турок. Теперь еще и добьется того, дабы учрежден был патриарший стол в Москве! Добьется!

Но одного не забывал опытный царедворец Щелкалов: в Угличе, в окружении клана Нагих, подрастает младший сын покойного Иоанна. И что будет, когда он вырастет? Станет терпеть присутствие Годуновых при дворе? Тех, кто запер его, младенца, в Угличе? Тех, кто незаконно правит державой? Едва ли! А надежда на то, что царь Феодор (что сейчас мирно поедал рыбную похлебку, отрешенный от происходящего вокруг) оставит наследников, крайне мала! И вернутся к власти Нагие…

А с Нагими у Щелкалова отношения тоже были тяжкими. В свое время Афанасий Нагой по приказу государя Иоанна ворвался в дом Щелкалова, люди его били Андрея Яковлевича палкой по ногам, Нагой же ограбил его подчистую. Не простил Щелкалов ему этого унижения и тоже сделал многое, дабы устранить Нагих от двора вместе с этим царским выродком. Таким образом, у Щелкалова и Бориса есть общие враги. И потому Андрей Яковлевич не боролся с Годуновым, позволял ему играть в посольские дела, в вершителя судеб целой державы. Пока позволял…

Борис издали поймал взгляд Щелкалова, и тот не растерялся, поднял кубок, как бы приветствуя его. Годунов кивнул, учтиво улыбнулся и поднял в ответ свой кубок.

– Чего он, аспид, смотрит сюда? – глядя в свое блюдо, пробормотал Дмитрий Иванович.

– Пущай смотрит, – с улыбкой отвечал Борис.

– А насчет патриаршего стола, как и говорили, напрасно ждали мы два года! Денег столько дали! Все впустую! Теперь бы своего не упустить…

– Для размещения патриарха все готово? Ему скоро ехать надобно, отдыхать с дороги, – как-то отрешенно ответил на это Борис.

– Давно готово…

Патриарха и его сопровождающих разместили на подворье Рязанского архиепископа. Им предоставлено было все, что они могли пожелать, но… подворье было оцеплено множеством закованной в броню стражи. Было видно, как горожане, прознав о присутствии патриарха, толпами шли к нему, дабы преклониться, попросить благословения, помолиться подле него. Но стража грубо отпихивала их прочь, угрожала оружием.

– Мы что, пленники здесь? – опасливо спросил Элассонский архиепископ Арсений. Сдвинув брови, патриарх направился к дверям, дабы самому выйти к горожанам, но это ему не позволил высокий, закованный в броню ратник.

– Не велено выпускать тебя, владыка, таков приказ государя. Много недругов нынче на Москве, – донеслось из его густой черной бороды.

– А ежели мы захотим выйти на рынок? Не умирать же нам здесь от голода? – спросил из-за спины остолбеневшего патриарха митрополит Иерофей.

– Только ежели государь дозволит.

Патриарх и его спутники еще не осознали, что без скорейшего согласия на учреждение патриаршего стола на Руси им не дадут уехать из Москвы. Пока они всерьез поверили, что государь действительно беспокоится об их безопасности. Но они поймут истинную причину. Со временем. Борис Годунов умел ждать…

Задрав голову, Архип завороженно глядел, как чудно́ смотрятся новые, обитые луженым железом разноцветные главы Покровского храма[6]. Особенно выделялись они на фоне тяжелого серого неба. Накрапывал дождь. Мастера оканчивали работу над куполами и разбирали строительные леса.

– Истинно, чудо, – послышался голос Васюты, молодого парня, с коим Архип познакомился на строительстве Царь-города. Он стоял рядом, сложив лодочкой ладонь над глазами, подняв кверху свой подбородок, поросший редкой порослью.

– Пойдемте отсель. Работа наша тут окончена, – позвал их Никодим, высокий сухощавый мужик, похожий на цыгана. Крякнув, он взвалил на сутулые плечи мешок с пожитками. Все трое, развернувшись, побрели прочь, вливаясь в многолюдные улочки Москвы, кои наводнены были нищими, попрошайками, юродивыми. Они сидели подле закрытых лавок у торговых рядов, у стен, грязные и изможденные, тянули заскорузлые руки к проходящим мимо горожанам. Вот молодой парень, не иначе как дворянин, судя по кафтану и поясу, тоже стоял подле дороги, стыдливо протягивал ладонь, бормотал что-то про хлеб…

– Обнищал, отощал народ русский, – проговорил со скорбью Никодим.

– Отощаешь тут, – заметил Васюта, – хлеба уж который месяц не видали!

Голод появился в стране постепенно, словно подкрадываясь. Весь минувший год был дождливым и холодным, и теперь из-за худого урожая цены на хлеб были так велики, что им попросту перестали торговать.

На площади неподалеку от Варварки горожане, серые и ослабевшие, сновали мимо перекладины, на коей висели пятеро повешенных. Возле них на черном от крови колу сидел чернобородый мужик с вырванными ноздрями и отрезанным ухом. Приземлившийся на его вихрастую макушку ворон старательно, по кусочку выдергивал из отверстого рта то, что осталось от языка. Архип замедлил шаг, вглядываясь в изуродованное лицо покойника. Хоть оно уже и было изъедено птицами, Архип не мог не узнать Богдана Барбошу. Прекрасно помнил, как покойный атаман хотел его зарубить, когда Архип звал казаков на службу к Строгановым. А теперь он насажен на кол на одной из московских торговых площадей, поедается птицами, мокнет под холодными осенними дождями…

– Это, видать, и есть пойманные казаки, что резали купцов на Волге, – проговорил Никодим, – а атаман у них и впрямь страшен, как о нем и говорили. А сколько крови пролил…

– А вон там чего? – указал Васюта на небольшое скопление людей поодаль. Подошли ближе. Там люди слушали какого-то полуголого старца, оборванного и грязного, который, воздев переломанные пальцы к небу, вещал своим высоким голосом:

– …и кара та, коей Господь подвергает нас, отобрав хлеб у люда лишь потому, что дозволяем неправедной власти обладать нами! Вымирает народ русский! И вымрет, покуда Годуновы будут считать себя нашими царями!

– За такие речи болтаться ему рядом с казаками на виселице, – съязвил Васюта.

– Тише ты, дай послушать! – шикнул на него Никодим.

Юродивый еще что-то выкрикивал, но слов было не разобрать, толпа зашумела, бросилась по сторонам, как тараканы, – с другой стороны улицы выезжали трое закованных в броню всадников. Кони их, медленно ступая, месили уличную грязь. Один из всадников, перевалившись в седле, стеганул плетью по голове первого попавшегося мужика. Люди рассеялись, юродивый исчез, словно и не было его. Всадники, звеня сбруей и гремя болтающимися у поясов саблями, проезжали мимо остановившихся Архипа, Никодима и Васюты, недобро покосились на них из-под низко надвинутых шлемов, но ничего не сказали, проехали дальше.

– Пойдемте уже, а, – прошептал жалобно Васюта. Архип обернулся вослед уезжающим всадникам, будто от какого-то наваждения. И всадник один, отделившись от своих, остановился, тоже обернулся к нему. Лица его было не разглядеть – и все же чего он так уставился?

– Пойдем! – торопил Архипа Никодим и за рукав утягивал его прочь. По Никитской улице прошли под башней Царь-города, молча, не озираясь по сторонам. Помнили, как сами строили тут, а теперь, когда белокаменная стена уже протянулась от Водовзводной башни Кремля до угловой Китайгородской стены[7], мастер Федор Конь распустил часть работников – их нечем было кормить. Потому Никодим, Архип и Васюта вынуждены были бродить по Москве и искать работу для пропитания. Благо подвернулось дело – по государеву приказу возводили церковь Василия Блаженного как пристройку к Покровскому храму. Укладывая камень, Архип своими глазами наблюдал, как создавались эти великолепные разноцветные маковки на главах храма. Они, наверное, должны были олицетворять невиданную красоту рая, но то, что Архип видел на улицах наводненного бродягами и лихими людьми голодного города, мало походило на рай.

За Кисловской слободой был кабак, темное приземистое здание, обнесенное обветшалым забором. Из раскрытых ворот доносились вопли и песни упившихся людей. На дворе уже лежало в грязи несколько тел, и было неясно, мертвы они или спят, перебрав браги. Поодаль два мужика, едва стоя на ногах, пытались драться, но вынуждены были обнимать друг друга, дабы не упасть.

– Эх, душа лихая, благо пропить есть чего, – проговорил Никодим в предвкушении, поднимаясь по скрипучему крыльцу. Архип и Васюта, оглядываясь по сторонам, следовали за ним. Только открылась дверь, тут же объяли их шум и дьявольские крики, тяжелый запах бражного духа, чеснока и немытых тел. Целовальник, высокий суровый мужик с бритой головой, стоял за прилавком, зорко следя за происходящим вокруг. Изба же была переполнена, не продохнуть. Никодим, распихивая всех, кто стоял на его пути, подошел к прилавку, из-за щеки вынул серебряную полушку и молвил:

– Не скупись, хозяин! Вдоволь пришли напиться!

– Зачем он нас сюда потащил? – пробурчал Архип.

– Куда еще идти, – пожал плечами Васюта, силясь скрыть свою робость. Никодим тем временем направился к столу, по-хозяйски спихнул на пол спящего на лавке мужика и сел сам. Тот гулко и громко ударился головой, застонал, силился подняться, но так и уснул на полу. Архип и Васюта сели к Никодиму. Светловолосый мальчик, стриженный под горшок, помощник целовальника, поднес им оловянные штофы с крепким пивом, блюдо с пареной репой и рубленой редькой. Все трое перекрестились, жадно начали есть руками.

– В свое время тут можно было такие щи вкусные отведать! Эх, – проговорил Никодим и сделал приличный глоток, будто с досады. Сидели молча, каждый думал о своем. Васюта пил наравне с Никодимом, не желая ему уступать, и быстро охмелел.

Тут один мужик, пьяный, растрепанный, влез на соседний стол и хрипло закричал над головами гуляющих:

– Здоровья и долгая лета князю Ивану Петровичу Шуйскому!

Кто-то восторженно завопил в ответ, кто-то начал браниться, но мужика тут же за ноги стащили вниз, началась какая-то возня – видимо, его выталкивали к дверям, и он, уже расплескав пойло, надрываясь, продолжал кричать, бил кулаком себя в грудь:

– Мы… с князем… Псков защищали! Псков! А вы его так! Вы его так!

Скрипнула дверь, мужика выволокли во двор, и гулянье продолжилось.

– Любит народ князя Шуйского. Не простят его гибели Годунову, – отставляя опорожненный штоф, проговорил Никодим.

– Не нашего ума дело. Да и разве ж погиб он? – пробурчал Архип. Он лишь пригубливал густое горькое пиво. Васюта, оголодавший, уже осоловел окончательно и дремал, подперев подбородок рукой. Никодим же пил жадно, захлебываясь, словно пытался утопить себя этим пойлом, и все наглее смотрели его черные маслянистые глаза, все более смелые речи извергал его наполовину беззубый рот:

– Кто знает, может, юродивый на площади был прав. Голод нам Бориска устроил. Ведает, змий, что на улицах про него болтают. Видал, сколько стражи повсюду? Боится народного гнева, вот и решил нас всех заморить… Пей, Васюта! Темные времена…

– От этих воплей жить легче не станет, – раздраженно возражал Архип. Мальчонка принес вареную рыбу и еще штоф пива. Рыба была худой, от нее дурно пахло, но Никодим ел ее жадно, разрывая руками.

– Тухлая ведь, – сказал Архип.

– Легче жить не станет. Это ты прав, – жуя и чавкая, говорил Никодим, кусочки рыбы застряли в его лохматой бороде. Он вдруг улыбнулся, поманил Архипа блестящим от жира пальцем, дабы тот наклонился поближе: – Знаешь, когда станет? А когда истинный государь сядет на трон! Малолетний сын покойного государя, царевич Димитрий… Коего Годунов в страхе выслал прочь из Москвы!

– Что ты болтаешь? – отстранился Архип.

– Он сын государя Иоанна! – выкрикнул вдруг Никодим. – Он выметет прочь Годуновых, и все будет иначе! Все!

Он все говорил и говорил: о слабоумном царе, о случившемся два года назад бунте, в коем желал поучаствовать, ругал Федора Коня, который якобы запретил ему, Никодиму, идти убивать Годуновых. Архип видел, что люди начали оборачиваться к ним, видел, что целовальник куда-то исчез, оставив помощника-мальчонку за прилавком. Уже привычный уху шум кабака будто начал стихать. Повинуясь своему чутью, Архип придвинул поближе котомку с пожитками, меж ног под стол поставил свою завернутую в рогожу саблю.

– Замолчи! – сказал он Никодиму шепотом. – Смотрят на нас!

– Пущай смотрят! Пока глазенки есть, пущай смотрят, – усмехнулся Никодим и крикнул через плечо: – Всем вам скоро на площади болтаться… Рядом с казаками…

И засмеялся мерзко, скрипуче. Стало совсем тихо, когда отворилась дверь. Обернувшись к ней, Архип обмер на месте. В кабак, с брезгливостью озираясь, медленно входили два крепких стрельца в красных суконных кафтанах, без бердышей, сабли в ножнах болтались на перевязях. Целовальник, появившийся из-за их спин, пальцем указал на Архипа. Властной тяжелой поступью, скрипя кожаными сапогами, стрельцы подошли к их столу. Архип видел, как мужики стали со страхом выползать во двор, оставались лишь те, кто уже не мог ни говорить, ни передвигаться. Один стрелец пихнул кулаком спящего Васюту, так что тот едва не свалился с лавки.

– Встать! – приказал другой, глядя на Архипа. Его глубоко посаженные глаза смотрели без гнева и ненависти – устало. Никодим, уже ничего не осознавая, попытался его оттолкнуть, дабы не мешал, но стрелец вдруг схватил его за голову и со страшной силой ударил лицом о стол. Мгновенно залив все кровью, Никодим со стоном повалился на пол. Васюта, окончательно проснувшись, с ужасом озирался, осознавая, наконец, происходящее.

– Мальчонку не трогайте. Тут он спал, когда мы пришли, – сказал Архип, поднимаясь с места.

– Тоже захотел, старый пес? Помалкивай! – пригрозил ему тот, что ударил Никодима. Второй стрелец схватил Васюту и Никодима за вороты и силком потащил к двери. Васюта завыл, не смея сопротивляться. Архип двинулся за ними сам, но оставшийся стрелец схватил пятерней завернутую в рогожу саблю, еще не осознавая, что там. Но Архип не отдал, потянул на себя.

– Оставь! – с гневом выпалил он, и мгновенно обрушившийся на него страшный удар свалил Архипа с ног. Стрелец грубо поднял его и потащил во двор, где Архип увидел в темноте еще нескольких стрельцов. За воротами в темноте слышался храп лошадей и тихие переговоры ратников. Пьяных, что по обыкновению лежали тут на земле или справляли нужду у крыльца, не было видно – будто сквозь землю провалились.

Архипу велели сесть на землю и сидеть тихо. До уха его донеслись звуки какой-то возни и ударов, затем громко вскрикнул Васюта и тут же смолк.

– Никита, а у старика сабля с собою. Глянь!

– А ну?

Над Архипом наклонился тот самый стрелец, ударивший Никодима о стол.

– Откуда саблю взял? Говори, старик!

Архип молчал, косясь на нависшую над ним бородатую тень. Он уже был готов к тому, что и его начнут бить, объясняться не было смысла.

– Из лихих он, откуда ж еще, – донесся чей-то незнакомый голос, – кончим его, тело в реку…

– Тех двоих связать, на подворье везти, этого за мной тащите, – велел голос бородатой тени. И Архипа, подняв с земли, потащили куда-то через темные бревенчатые улочки, мимо костра, у коего грелись еще несколько стрельцов – угрюмых и молчаливых.

Затем стало темно и тихо. Архипа подвели к стене какой-то избы, велели ждать. Вновь шорох шагов, звон перевязи – стрельцы сновали из стороны в сторону, о чем-то переговариваясь. Тот, что остался присматривать за Архипом, протянул ему бурдюк с водой. Пока умывался и пил, Архип услышал, что опять к нему подошли, и донесся до уха до боли знакомый голос:

– Где бы я еще нашел тебя. Ну, здравствуй, батя…

Еще не веря, Архип поднял глаза и вымолвил только:

– Ты?..

Над ним, в броне, со шлемом в руке, стоял, улыбаясь, Михайло. Он свободной рукой сильным рывком поднял Архипа с земли и обнял его.

– Аннушка? Дети? Где все? – вопрошал Архип, ничего не осознавая.

– Все тут. Под Москвой живем. Десять верст. Поехали. Там и расскажешь всем, как ты в Москве оказался. Торопиться надобно.

Стрелец подвел двух запряженных лошадей, к седлу одной была прицеплена Архипова сабля.

– Повезло, что Никитка Лопухин сегодня в дозоре стрелецком. Так бы и не нашел тебя, и не спас. Что бы было? – влезая в седло, тараторил Михайло. – Ну, скорее! Я тебя на площади днем видел, не признал сразу. Сколько лет не виделись! Лопухину говорю, мол, кажись, видал отца своей жонки в городе. Саблю свою, говорит, всюду таскает с Казанского похода. Вот по сабле твоей он тебя и признал. Бывает же!

Лошади их рысили вдоль пустых улиц, мимо посада, пока, наконец, не окончился город. Впереди стояла темень.

– С Лопухиным мы под Самарой атамана Барбошу ловили. Воевода со мной его отправил в Москву для помощи. Там и сдружились. Служит исправно, скоро стрелецким головой назначат, – все рассказывал Михайло. – А время нынче суровое. Из-за голода много лихих людей в городе. Да и за городом на дорогах лютуют. Люд бежит от такой жизни на юг. А нас, ратных, стрельцам на подмогу отправили – порядок в Москве держать.

– На дорогах не опасно? – спросил Архип. Его трясло от этого стремительно меняющегося вороха событий. Он, услышав о семье, и позабыл о своих товарищах.

– Дозоры тоже повсюду. До нашей деревни точно.

– А что за деревня?

– За пойманного атамана сам Борис Годунов деревню Прудовое подарил, – гордо произнес Михайло. – Дворяне нынче мы. С землей, крестьянами. Все вернулось на круги своя…

– Служишь Годунову, стало быть?

– Служу сильному! Да и хорошего он много чего делает. Сам видал, как Москва строится! А чем тебе Годунов не угодил?

– Как по мне, нет разницы, Годунов, Шуйские… А народ разное болтает.

– Народ у нас глупый. Куда ветер подует, о том и молвит.

– Ну ты уж про весь народ так не говори… – Архип оглянулся. Вокруг была непроглядная темнота, но вдали виднелись костры караулов, стерегущих путников от разбойничьих отрядов, коими кишели здешние леса.

– А с товарищами моими что будет? Они не разбойники, а мастера, каменщики. Мы вместе стену Царь-города строили…

– Забудь о них, – отрезал Михайло, не оборачиваясь, – радуйся, что тебя вытащить смог. Мне со стрельцами ссориться недосуг!

Дальше ехали молча. Архипу все казалось, что он предал Васюту и Никодима: он спасен, а что с ними?

Промчались мимо дозора. Мужики грелись у костра, пристально поглядели на проезжающих всадников, но увидели, что мчится ратник в броне, останавливать не стали.

– И все же любопытство меня распирает, где ты был и что делал все эти годы. Отчего пропал? Неужто дочерь свою не искал? – спросил вдруг Михайло.

– О дочери и внуках я денно и нощно думал. Далеко я был, сынок. И себя искал, и вам помочь хотел после сожжения твоей деревни. Жаль, что из пожитков моих только сабля и осталась. Обо всем по порядку расскажу. И о встрече своей с Барбошей тоже.

Михайло хмыкнул, с удивлением обернулся к Архипу, затем оправился в седле и молвил, улыбаясь:

– Тебя тоже есть чем порадовать. Внучек тебе народили, девок. Но важнее другое… Ну, мы рядом, скоро сам увидишь…

К Прудовому, небольшой, ставленной будто посреди леса деревушке, подъезжали с первым рассветом. Показались кровли изб, кое-где уже вился над крышами печной дымок. Навстречу Михайле и Архипу из деревни ехал на дровнях мужик с мальчонкой – они почтительно поклонились Михайле, тот ответил кивком.

С замиранием сердца Архип следовал за зятем, видел, как тот направил лошадь к подворью невысокой избы. Они спешились, повели лошадей за собою в открытые ворота. На крыльцо с накинутым на плечи тулупом вышла Анна, раздобревшая, с первой сединой в волосах. Зевая и крестя рот, она встречала мужа спросонья и сразу не поняла, кого он привел, а затем пошатнулась, схватилась за деревянные перила крыльца.

– Батюшка!

И бросилась к отцу в объятия, плача навзрыд. Архип жадно обнимал ее, покрывая ее мокрое от слез лицо поцелуями. Михайло, улыбаясь, ушел с конем поодаль, начал распрягать.

– Батюшка! Что же ты, как же ты?

– Тут я, доченька, тут. Я это, – смеясь и плача от счастья, шептал Архип и, взглянув поверх головы дочери, обмер. На крыльце в просторной белой рубахе стоял черноволосый парень, невысокий, но крепкий; лицо его, поросшее небольшой бородкой, было знакомо до боли, и ошибиться тут было нельзя – на Архипа пристально и прямо взирали глаза Белянки…

Аннушка отошла в сторону, счастливая до безумия, обняла мужа. На ватных ногах Архип подошел к крыльцу и рухнул на колени. Алексашка бросился к нему, дабы помочь подняться, но Архип изо всей силы притянул его к себе, вцепился пальцами в спину сына.

– Сашенька, сынок, – проговорил Архип и заплакал, уткнувшись ему в плечо.

– Батя…

– Я уж и не чаял… Господи! Господи! – сквозь рыдания бормотал Архип. И думалось ему, что в жизни не было более счастливого мгновения, чем эта минута, когда вся их семья, наконец, воссоединилась. Внутри стало легко и благостно, будто душа освободилась от многолетних терзаний.

Те же чувства испытывала Анна и не могла остановить слез счастья. И привиделось ей, что над обнимающимися отцом и сыном, стоявшими друг перед другом на коленях, появился невидимый для всех прозрачный образ и обволок их, будто обоих заключил в объятия. И не сомневалась – это пришла разделить с семьей мгновение счастья покойная матушка…

В ноябре Москву накрыл первый снег. Патриарх Иеремия глядел из окон на белые от поземки улицы и негодовал – когда он прибыл в Москву, было еще лето! Теперь снег. Элассонский архиепископ Арсений все твердил, что негоже оставлять кафедру на столь длительный срок и что почтение, коим окружены были патриарх и его свита, не что иное, как подкуп хитрых московитов. Да и Иеремия был щедро одарен серебром и дорогими тканями – тем, за чем и приехал. Но об отъезде не было и речи – патриарха и его свиту по-прежнему держали под стражей в палатах Рязанского архиепископа.

Приходили дьяки из Посольского приказа от самого канцлера Щелкалова, осведомлялись о здоровье и достатке владыки и все чаще напоминали о просьбе государя об учреждении патриархии. Притом ни сам государь, ни Годунов с патриархом не говорили. Со здоровьем владыки, живущего на щедром государевом корме (в то время, как вся держава страдала от голода), было все хорошо, но просьбу государя удовлетворить он не мог, да и советники настоятельно напоминали о том, что враз этого сделать нельзя без собора всех патриархов, но это возможно осуществить лишь по возвращении в Константинополь. Однако отпускать его пока не собирались.

– Долго же мы водили их за нос. Теперь не отцепятся, – сокрушались греки. И тогда Иеремия, желавший получить и собственную выгоду из этого дела, принялся торговаться, подобно купцу.

Поначалу он предложил даровать Русской церкви автокефалию, но посланники Щелкалова, почтительно кланяясь, передавали слова главы Посольского приказа:

– Благодарим, владыка, за великую честь, однако в этом нет никакой надобности. С тех пор, как в прошлом столетии Восточная Церковь заключила унию с латинянами, митрополиты наши выбираются нами без благословения восточных патриархов.

Иеремия начал осознавать, что не совладает с русским упорством. А время шло против него.

– Владыко, отчего тебе самому не стать патриархом на Руси? – советовал Иеремии митрополит Иерофей. – В Константинополе у нас бедность, разруха, притеснения турками. Султан волен свергать и ставить патриархов! Грабит наши обители. А здесь? Могущество, богатство, истинная власть! Останемся же! Даруй им то, что они хотят, и сам стань патриархом Московским!

Иеремия проникся этой мыслью и на следующий день передал это предложение людям Щелкалова. Тот мгновенно доложил государю – решение должны принять царь и Боярская дума.

Когда Борис появился в палатах Феодора Иоанновича, оттуда разом вышли гомонящей толпой уроды, карлы, спальники. Государю нездоровилось – простудился на холодном ветру во время крестного хода. В полутемных покоях было сумрачно, светились в углу лампадки у иконостаса, пахло целебными снадобьями. Царь сидел в кресле в просторном татарском халате. Ирина была рядом, вытирала платком испарину на лице мужа. Борис не садился, стоял над ними, глядел на государя, изможденного хворью. И невольно подумал: а что будет, если он умрет? Все рухнет разом. Восстанет едва усмиренная Боярская дума, Федор Иванович Мстиславский возьмет власть в свои руки, Захарьины-Романовы, что заискивают сейчас перед Годуновыми и во всем им потакают, будут первыми врагами (Борис чуял это нутром), и клятва, кою он дал покойному Никите Романовичу, их отцу, не будет значить ровным счетом ничего. Она и сейчас не значит, покойный боярин всего лишь оградил сыновей от преждевременной придворной борьбы. Встанут и Нагие со своим отпрыском Димитрием, и Шуйские. Нет, Господи, только не сейчас! Не сейчас!

А царь все говорил о предложении патриарха, в ожидании совета пристально глядел на Бориса. Годунов выслушал, покачал головой – нельзя было допустить того, чего хотел Иеремия. Во главе церкви нужен был верный человек, свой, коим являлся Иов.

– Не стоит давать грекам управлять нашей церковью. Многие беды накличем. Сие посеет вражду с османским султаном, – мягко отверг Борис, – патриархом надобно ставить нашего митрополита Иова, государь.

– Но ежели владыка Константинопольский пожелает остаться на Руси, как я могу ему отказать? – сокрушался Феодор.

– Владыка желает и свою выгоду получить в нашем деле. Серебра грекам давно уже мало!

Феодор Иоаннович замотал головой, вздохнул. Ирина, успокаивая, гладила его по плечу.

– Надобно посоветоваться с Иовом. Может, он подскажет, какой сан или епархию мы сможем предложить владыке, – сказал царь. – И сделать это надобно скорее. Завтра же на заседании думы мы составим послание патриарху…

Было видно, что Феодор устал ждать. «Как бы промашек не было, сейчас он на все согласится, лишь бы на Руси был патриарх. Этого нельзя допустить», – подумал Борис, а сам спросил опасливо:

– Здоровье позволит тебе, государь, присутствовать на заседании думы?

– Недуг не помешает мне, нет, – заверил его Феодор, – нельзя мне быть ныне в стороне.

– Тогда я оставлю вас. Отдыхай, государь, тебе надобно набираться сил, – проговорил Борис. – Но, прежде чем уйти, я не могу не напомнить тебе, государь, о наших врагах, кои могут помешать нам в любую минуту! Я не ведаю, откуда они нанесут удар. Но уверен, что, осмелев, они воспользуются княгиней Марией Старицкой…

Феодор слушал, отворотив взор. Ирина же глядела на брата, и тот заметил, как хищно загорелись ее глаза.

– Княгиня ничем не обделена, у нее есть земля, поместье, холопы, кормится она из твоей щедрой руки, все как ты и велел. Она ничего и не лишится, но надобно ее отправить в монастырь, государь! Там ее не достанут наши враги. И она, государь, не будет представлять опасности для тебя, ибо не сможет занять трон, ежели примет постриг…

– А ее дочь? – Феодор вскинул на Бориса тяжелый взгляд Иоанна.

– Она будет при матери до тех пор, пока возраст не позволит выдать ее замуж по твоей воле, государь…

– Мария – моя сестра! – повысил вдруг голос Феодор. Ирина, силясь успокоить мужа, гладила и целовала его руку, сжавшую резной подлокотник кресла.

– Ее отец тоже был братом твоему батюшке, и ты сам помнишь, чем все обернулось. Не хотел разгневать тебя, государь, всего лишь напомнил тебе…

– Довольно! Довольно! – Феодор весь забился в своем кресле, Ирина с полными ужаса глазами дала знак брату, чтобы он ушел. Борис откланялся и, пятясь спиной, вышел из покоев. За закрывшейся дверью он слышал, как Ирина что-то ласково бормотала мужу, силясь унять его гнев. Борис дотронулся до своего лба – он был весь в испарине. Взгляд покойного Иоанна, который он порой наблюдал во взоре Феодора, по-прежнему вселял трепет и страх, с коим было не совладать…

На следующий день Боярская дума, услышав о предложении патриарха из уст Щелкалова, зашумела, заспорила и заявила в один голос, что негоже ставить Иеремию патриархом в Москве. Иов, также присутствовавший на заседании, смиренно молчал, полностью вверив свою судьбу Борису (знал, что последнее слово будет за ним и он сделает все возможное для своей выгоды). Перед тем как бояре собрались, они долго советовались, укрывшись в дальнем углу, о том, что можно предложить патриарху взамен.

– Ежели владыка желает остаться на Руси, то мы сможем отдать ему епархию во Владимире. Сие щедрый дар, – объявил с места Борис, озвучивая то, о чем они договорились с Иовом.

– У нас свой митрополит, его и надобно ставить, – сказал с места Федор Никитич Романов.

– Греков в наши дела пускать негоже, – задирая седую бороду, молвил Федор Михайлович Трубецкой. Государь Феодор Иоаннович, бледный от слабости, сказал наконец:

– Тогда надобно от лица думы написать патриарху послание о том, что готовы мы ему отдать Владимирскую епархию, ежели он благословит нас на учреждение патриаршего стола…

Уже после заседания, когда бояре откланялись государю и стали покидать думную палату через низкую сводчатую дверь, царь подозвал к себе Бориса.

– Я много думал о твоих словах… О княгине Марии Владимировне, – говорил он, отводя глаза, – верю словам твоим. Ежели так будет лучше, подготовь указ, я приложу позже печать свою.

Борис учтиво поклонился, уже понимая, что Ирина в личном разговоре с мужем смогла его уговорить на то, чтобы раз и навсегда отстранить княгиню от двора и престола.

– Токмо, – Феодор воздел палец и будто пригрозил им, – пущай ни она, ни дочь ее не будут ничем обделены. Отпишите ей полагающиеся земли и деревни, содержание ее я возьму на себя. Дочерь будет подле нее. Пока…

Феодор Иоаннович устало поднялся с трона, схватился за посох. Было видно, как трудно даются ему эти слова. Борис снова поклонился, пропуская Феодора мимо себя:

– Все будет исполнено, государь…

Ответ Иеремии на боярское послание не заставил себя ждать. Ехать в захолустный Владимир он считал унижением и молвил посланнику Щелкалова:

– Занеже патриарх при государе всегда был! Ежели хотят они оставить Иова митрополитом, пущай определят его в другой город. В тот же Владимир! Я же стану первым патриархом Московским…

Уже на следующий день к владыке явился тот же дьяк и, почтительно кланяясь, объявил волю государя – он желает видеть патриархом нынешнего митрополита – Иова, и никого боле.

Как, гневаясь, раскрасневшийся Иеремия ходил по покоям и переходам, кляня тот день, когда приехал в Москву, посланник Щелкалова уже не видел, откланялся, так и не получив ответа.

И пока продолжались эти долгие переговоры, по Москве поползли зловещие слухи – в монастыре был удавлен князь Иван Петрович Шуйский…

Молва о смерти прославленного князя началась еще до того, как его пристав Иван Самсонович Туренин внес вклад по покойнику. Игумен Марк, только-только поставленный во главе обители, смиренно принял из рук Туренина выделенное самим Борисом серебро и благословил уезжающего в Москву пристава. Сторожить тут более никого не требовалось…

Монахи, что везли из обители в Кирилловское поселение снедь на продажу, говорили со страхом мирным жителям, что-де князь Иван Петрович Шуйский умер в келье от печного угара. Весть о гибели народного любимца быстро распространилась по Русской земле и обогнала даже самого Туренина, чей возок уже ехал в Москву сквозь метущую поземку. Поглядывая в мутное оконце возка на непроглядную темень, он думал о том, что Борис должен остаться доволен. Люди Туренина сделали все, дабы смерть князя выглядела как несчастный случай. Игумен Марк, дороживший своим новым назначением, не только не мешал приставам выполнять приказ из Москвы, но и помогал чем мог. Например, переселил старца Иону в дальнюю келью, куда запретил являться другим монахам. Однако в тот роковой день ничто не могло скрыть едкий запаха дыма, тянущегося из дальней кельи, где отшельником жил опальный князь…

Сидя в покачивающемся на ухабах возке, Туренин закрывал глаза и видел перед собой Ивана Петровича. Это был глубокий старец, осунувшийся и похудевший, с седой неопрятной бородой, отросшей уже ниже груди, и с совершенно пустым, безразличным ко всему взглядом. Таким Туренин видел его в последний раз, когда прибыл спросить о его здоровье накануне убийства. Старец Иона тогда отворотил лицо и ничего не ответил. И Туренин ненароком подумал о том, что князь Иван Петрович Шуйский, народный герой и спаситель Пскова, уже мертв, ничего от него не осталось, и стоит ли брать грех на душу? Увидел бы его Борис таким – может, и передумал бы убивать своего поверженного врага, лишенного всякой жизненной силы. Но ослушаться было нельзя, и Туренин отдал приказ своим людям – закрыть заслон в печи кельи, когда старца в ней не будет, наглухо забить окна и, когда он вернется в келью, запереть дверь (ключ любезно отдал сам игумен).

Вспоминался князь и мертвым. Когда всполошенная братия, гомоня, задыхаясь от дыма, что заполнил все переходы, добралась до кельи старца и отворила дверь, он уже был мертв. Его вынесли, начали обливать водой, лить ее в отверстый, полный пены рот, но было поздно. Туренин, что прибежал вместе со всеми, видел легендарного князя лежащим на полу, посиневшим, с выпученными, налитыми кровью глазами и вывалившимся изо рта языком. Узрев его мертвым, Туренин почувствовал облегчение тогда – ссылка его в далекую Кириллову обитель наконец окончена. А теперь, уезжая в Москву, он с содроганием вспоминал страшный, искаженный мукой лик Ивана Петровича Шуйского.

Князя оплакивала вся держава. О смерти его говорили в крестьянских избах и на рынках, в боярских хоромах и церковных обителях. Так и Михайло, вернувшись домой со службы, увидал Анну, что рыдала, спрятав лицо в ладонях. Алексашка напился и спал на печи, отвернувшись к стене. Архип, сидя за столом, мрачно взглянул на Михайлу и сказал:

– Нет больше князя нашего…

Михайло, конечно, вспоминал Псков, вспоминал величавого князя, что одним видом своим воодушевлял всех бойцов перед битвой с поляками, вспоминал, как князь ходил, наблюдая за строящимися укреплениями и один раз даже похлопал Михайлу по плечу, хваля строителей за работу. Дабы не показывать никому своих чувств, Михайло ушел распрягать коня во двор и там дал волю слезам, уткнувшись лицом в теплую шею жеребца…

Князя жалели, о нем плакали и сокрушались. И все больше ненавидели Бориса – люто, жгуче (повсюду молвили, что Годунов и есть убийца). И теперь, после смерти Ивана Петровича Шуйского, ему уже никогда не спасти было свое доброе имя. И возможно, именно эта смерть отчасти стала предтечей тех грозных и страшных событий, что ждали не только Годуновых, но и всю Россию через полтора десятка лет…

Тогда же пострижена была в Подсосенском монастыре княгиня Мария Владимировна. Участь свою она приняла смиренно, приказ государя, который ей зачитывал посланник Годуновых, она едва слушала. Он что-то читал о высочайшей воле государя и его вечной заботе о дорогой сестре, о том, что царь продолжит содержать княгиню и дочерь ее и что жалует княгине в вечное владение село Лежнево и окрестные деревни и земли.

– Мамо, это наш новый дом, да? – спрашивала дочь Евдокия, впервые заходя в их келью, ухоженную, богато обставленную. Но вместо ответа Мария Владимировна, а ныне инокиня Марфа, упала на колени и разрыдалась, схватив дочь в крепкие объятия.

– Ты чего, мамо? Мне здесь нравится! Лучше, чем в том, первом нашем доме, да, мамо? – хлопая длинными ресницами, вопрошала белокурая девочка, по-детски радуясь очередным переменам и не осознавая даже, почему мать, любившая всегда цветастые платья, облачена теперь в черное…

Но это было не последнее испытание несчастной Марии Владимировны. Через несколько месяцев болезненная Евдокия умерла в келье матери, не пережив обычной огневицы. В день похорон Мария уже ничего не видела и не осознавала, настолько оглушена, уничтожена она была этой последней утратой. Превратившаяся от горя за считаные дни в старуху, она глядела в пустоту, куда-то сквозь стену, и говорила тихо, шевеля лишь одними губами: «Будьте вы все прокляты. Будьте вы все прокляты». А перед ней в маленьком гробу лежала белокурая девочка, последний потомок оборвавшегося рода Старицких князей.

После смерти Евдокии вновь ползли среди люда зловещие слухи о том, что Борис отравил дитя, и множили, множили народную ненависть к Годуновым. И остановить это уже никто был не в силах – ни государь, ни могущественный Борис Годунов…

Иеремия все же не смог выдержать напора государевых посланников, и, когда к нему на подворье явились Андрей Щелкалов и Борис Годунов, ни у кого уже не возникало сомнений, что переговоры сии будут последними. Беседовали они долго, отослав всех слуг и даже толмачей (Щелкалов свободно говорил на греческом языке). Иеремия устало отвечал на требования московитов, что дело все равно не решить разом и надобно дождаться утверждения от патриаршего собора, на что Борис говорил, мол, государь готов ждать, но по протоколу необходимо составить грамоту, в коей Иеремия письменно подтвердил бы назначение Иова патриархом Московским. Иеремия поначалу опасался что-либо подписывать, но здесь себя уже проявил опытнейший Андрей Щелкалов. Наконец Иеремия согласился со всеми требованиями государя и Боярской думы.

Двадцать шестого января 1589 года в Успенском соборе проходило поставление Иова. Тесно было от множества придворных и священнослужителей, от ладана и сотен свечей густой дым клубился под сводами храма. Иеремия, в белоснежных мантии и куколе, вел службу на греческом языке. Подле него в черной рясе и с непокрытой головой смиренно стоял Иов. Феодор Иоаннович, облаченный в сверкающий золотом Большой наряд, передал в руки Иеремии панагию, кою патриарх сам надел на Иова. И когда Иеремия принял из рук государя белоснежный клобук и водрузил его на голову Иова, громогласный торжественный хор смолк, и Феодор Иоаннович произнес:

– Владыко! Моли Господа Бога и Пречистую Богородицу, Матерь Его, о нас и о нашем царстве и о всем православии нашем!

Сказав это, государь протянул Иову посох митрополита Петра, первого святителя Московского, и, как только Иов принял его в руку свою, вновь грянул хор, и Иеремия продолжил службу. Иов же медленно обернулся к столпившемуся в соборе люду, и многие невольно повалились на колени пред первым русским патриархом.

Борис стоял подле митрополичьего места и, осеняя себя крестным знамением, улыбался, уже не в силах скрыть своего торжества. Он встретился взором с Иовом, и тот, поглощенный проведением службы, улыбнулся ему одними лишь глазами. Борис кивнул ему в ответ.

После службы Иеремия и знатнейшие вельможи удостоились торжественного обеда с государем. В это время по заснеженным улицам, мимо столпившегося люда, сопровождаемый Борисом Годуновым, Иов ехал на осле, подаренном ему Иеремией, совершая древний, заведенный еще Христом, обычай. Он проехал сначала через ворота Кремля, затем, мимо бесконечного строя стрельцов и ратных, через Китай-город. У ворот белоснежного, уже почти достроенного Царь-города его увидел Михайло. Он был верхом, в броне, заиндевевшей от холода. Подле него – ратники, что зорко следили за порядком на улицах. Увидев облаченного в белоснежные одеяния владыку, что мерно проезжал мимо него на осле, Михайло не выдержал, сошел с коня и, припав на одно колено, поклонился ему…

На другой день оба патриарха удостоились приема у самой государыни Ирины Федоровны в Золотой палате. Патриархи вошли в окружении многочисленной свиты и высшего духовенства. Ирина же стояла посреди палаты, чуть поодаль от нее находились царь, Борис и Дмитрий Годуновы. Придворные, коими также была наполнена палата, чинно поклонились владыкам. Иные глядели исподлобья, не веря своим глазам: где это видано, дабы государственные приемы осуществляла баба?

Поклонилась и Ирина, ожидая благословения. На ней было бархатное длиннополое одеяние красного цвета, сплошь унизанное множеством бесценных камней. Шею и плечи ее покрывало шитое золотыми нитями и драгоценными самоцветами ожерелье, кика на голове, водруженная поверх шелкового платка, также была украшена различными подвесками и камнями.

Спутники Иеремии остолбенели от столь роскошного наряда царицы и даже не сразу осознали, что надобно поклониться. Благословляя Ирину тяжелым молитвенным крестом, Иеремия произнес:

– Радуйся, благоверная царица Ирина, востока и запада и всея Руси, украшение северных стран и утверждение веры православной!

Следом она приняла благословение от Иова и поблагодарила владык за то, что удостоили царицу встречей. Блюдя чин, она с поклоном отступила и встала подле мужа и брата, а Дмитрий Годунов, выступив вперед, передал патриархам серебряные кубки, атласные и бархатные ткани, по сорок соболей и сто рублей серебром каждому. Вручая дары, он говорил:

– Великий господин, светлейший Иеремия Цареградский и Вселенский! Сие милостивое жалование царское. Моли же Господа за государыню, царицу и великую княгиню Ирину и за многолетие великого государя и их чадородие!

Иеремия выслушал перевод толмача, с лица его исчезла любезная полуулыбка. Он взглянул строго на царицу, заметил выступившие слезы у нее на глазах, покачал головой и произнес:

– Да дарует Господь тебе чадо, царица! О том я и вся наша братия усердно молиться будем.

Ирина еще ниже опустила голову, уже не в силах сдержать слез. И тогда почувствовала она, как муж крепко сжал ее руку, силясь поддержать…

Уложенная грамота, кою подписали оба патриарха, гласила, что кроме патриаршего стола в России во множестве городов появились епископии, архиепископии и митрополии, но, самое главное, в грамоте была фраза, заключающая в себе ту великую значимость, кою имело создание патриаршего стола в Москве: «Старого Рима церковь пала по неверию ереси Аполлинария, второго же Рима, Константинова града, церковные двери внуки агарян секирами и топорами рассекли, а эта теперь же третьего, нового Рима, державного твоего царства святая соборная апостольская церковь во всех концах вселенной в православной христианской вере по всей поднебесной больше солнца светится, так пусть знает твоя державность, благочестивый царь, что все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царстве: один ты во всей поднебесной христианам царь…»

Исполнив волю государя, греки, получив еще большую милостыню, покинули, наконец, столицу, но пройдет еще несколько лет, прежде чем восточные владыки окончательно признают учреждение патриаршего стола в Москве. В истории Русской православной церкви начиналась новая эпоха.

Кое-как голодную зиму большая семья Михайлы смогла пережить. Труднее было крестьянам, что жили в деревне. Двое сбежали однажды, отчаявшись. Михайло, Алексашка, Матвей и другие мужики рыскали по лесам, нашли обглоданный волками труп одного из беглецов. Ни с чем вернулись домой. Второго поймали под Москвой стрельцы, вернули обратно. Михайло лютовать не стал, но предупредил, что, ежели тот сбежит еще раз, родичам его не поздоровится.

К весне уже во всей державе голод отступил, но в Москве было еще неспокойно, и Михайло едва ли не жил на службе, редко бывая дома.

Архип, окруженный заботой Аннушки, впервые за долгие годы чувствовал себя счастливым. Он нянчился с внучками, воспитывал уже повзрослевших внуков. Тринадцатилетний Матвей часто упражнялся с дедовой саблей во дворе. Архип, сидя на крыльце, наблюдал за ним, иногда подсказывал:

– Легче удар, Матвеюшка, легче!

– Деда, ты ведь сам бьешь, будто молотом! – усмехнулся Матвей, встряхнув влажными от пота волосами.

– Так я, чай, не воин, как батька твой! Я кузнец. А тебе надлежит воином стать!

Васька сидел по обыкновению возле деда, тоже наблюдая за братом. А сам просил:

– Деда, а расскажи еще про Казань!

– Так ведь сказывал уже, – обнимая внука, отвечал Архип.

– Сказывал! Лучше, Васька, давай на палках драться. На саблях не станем, а то ненароком отрублю тебе чего, – задирая брата, говорил Матвей.

– Не хочу я с тобой драться! – с раздражением отвечал Васька.

– Испугался? – надменно задирая подбородок, спросил Матвей.

– Детки, не ссорьтесь! – наставлял Архип. Замечал с тревогой, что внуки не больно дружны. Разные они! Матвей, очень похожий на отца и лицом, и нравом, увлекался военным делом, любил оружие (уж больно радовался, когда Архип подарил ему свою старую саблю) и все чаще задирал младшего брата, который был явно слабее его. Васька же всегда находился подле матери или деда, помогал по хозяйству, владел грамотой и даже научился под присмотром Архипа писать. Матвею наука никак не давалась…

Васька очень привязался к деду, любил слушать его истории о походах и войнах царя Иоанна, о далекой Сибирской земле, со страхом внимал рассказы об опричнине и разорении Новгорода. И сам делился страшными воспоминаниями:

– Я ведь помню, деда, как нашу деревню литовцы сожгли. И как литвин матушку по лицу бил…

Под огнем лучины Васька читал книгу, кою Михайло чудом раздобыл еще в имении Шуйских.

– Деда, а ты откуда грамоту ведаешь? – спрашивал Васька с интересом.

– Кузьма, тот кузнец, что меня воспитал, не токмо делу своему обучил, но и грамоте, коей сам владел…

Укладывая девочек спать, Анна с нескрываемым счастьем глядела на сыновей, что сидели подле Архипа вечерами. Как же стало легко и спокойно, когда отец нашелся спустя долгие годы! И только в те годы, пока он с казаками ходил в Сибирскую землю, осознала Анна, что безмерно любит его, что это самый дорогой и близкий ей человек. А может, всю любовь свою она отдавала детям и отцу, ибо с Михайлой никакой любви уже давно нет?..

С Алексашкой иначе обстояли дела. С самого начала Архип чувствовал, что меж ними не стена – пропасть. Хоть и привыкали друг к другу, и говорили о многом, однако не изменить было главного – за все эти годы они стали чужими.

Алексашка помогал по хозяйству, воспитывал детей (хоть и видно было, что к родной дочери, Танечке, он как-то холоден), но все равно в своей семье ощущал себя чужим – это чувствовалось. Особенно замыкался он, когда домой приезжал Михайло. Они даже не говорили меж собой. Их взаимная неприязнь отравляла домашний уют.

Как-то Архип заговорил с Анной, мол, Алексашка неприкаянный словно, может, его женить снова? Анна только отмахивалась:

– Не вздумай о том с ним говорить! Он жену свою покойную до сих пор любит и слышать ничего не хочет…

Нелюдимый Алексашка замкнулся еще больше после смерти Ивана Петровича Шуйского. Архип старался не донимать его лишний раз, но увидел как-то Алексашку, сидевшего в одиночестве на крыльце, не удержался и вышел к нему.

Снег дотаивал под теплом весеннего солнца, но лес, окружавший деревню, стоял стылый, еще храня в себе дыхание зимы. Зябко поежившись и натянув на плечи легкий овчинный тулуп, Архип сел подле сына.

– Молчание не всегда к месту, – проговорил Архип. – Мы все же семья твоя, хоть судьба и разлучила нас на долгие годы. Чего кручинишься?

Алексашка усмехнулся, глядя куда-то впереди себя, но ничего не отвечал.

– С Михайлой отчего друг на друга волками глядите? Анне от того тревожно, – продолжал Архип. Алексашка, не оборачиваясь к нему, отвечал:

– Михайло на меня волком глядел, еще когда холопом у князя моего служил. Завидовал, может? А теперь немудрено, отчего он глядит. Нахлебник я. Рот лишний. Все потерял, теперь тут, ни пришей ни пристегни…

– Ты последний кусок детям отдавал в голодную зиму. И по хозяйству первый помощник. Может, и второй отец для отроков. Какой же ты нахлебник?

– У него своя правда!

– А ты его за что невзлюбил?

Алексашка молчал, по-прежнему глядя куда-то вдаль.

– Все сказанное здесь меж нами останется, – заверил его Архип.

– Думается мне, не за просто так он деревню получил. И ныне служит Годуновым. А еще, думается мне, из-за него меня изувечили в застенке. Знали будто, о чем пытать. Стало быть, из-за него князь мой сослан неведомо куда. И, стало быть, из-за него я и земли своей лишился. Я порой из-за мысли сей спать не могу…

Алексашка застонал, впившись пальцами в свое лицо. Архип, сведя брови, слушал.

– Я под пыткой все выдал. Не сдюжил. Из-за этого и отец Татьяны моей на плаху пошел. Из-за этого господин мой в яме чахнет. Ох, лучше бы я помер там!

– Не казни себя! Под пыткой чего только не скажешь. Не все живыми из застенка выходят. А ты живой! Радуйся! Дочерь свою видишь…

– Тяжко мне, бать, – с тяжелым вздохом произнес Алексашка, – не было семьи у меня никогда. С детства я подле Шуйских рос. И за то им вечно благодарен буду, хоть и всякое было. И нет мне покоя, что я тут, на крыльце с тобой говорю, живой и здоровый. А князь мой…

– Князю не поможешь. Но братья его уже в Москве. Простил их государь.

Архип придвинулся к нему ближе, обнял за плечо, похлопал по спине.

– Сам ведаю, что такое, когда душа не на месте. И ежели чуешь, что долг есть пред ними, иди в Москву. Явись пред князем Василием Ивановичем Шуйским да поведай о том, как предан им до сих пор. А там, глядишь, изменится чего…

Алексашка взглянул на Архипа жалостно, глаза его наполнились слезами, словно услышал он то, что хотел услышать.

– А как же Аннушка?..

– Чай, не одна она тут. Сыновья взрослые. Я еще полон сил. Выдюжим. О нас не кручинься! Горестно мне, что дочерь свою любовью обделил, но не одна она, с родней. Чем чахнуть тута и с Михайлой волками друг на друга глядеть, сделай, что должен. Ежели что, всегда можешь вернуться…

– Я не вернусь, бать… Не смогу…

Архип покачал головой понимающе, отвернулся, утер скупую слезу. Алексашка обнял его, уткнулся лицом в отцово плечо. Анна хотела было выйти на крыльцо, но, увидев брата и отца, сидящих в обнимку, попятилась и тихо прикрыла дверь, дабы не мешать. Матвею, что порывался было выйти во двор, сказала:

– Обожди пока! Тута сиди!

– Глядишь, может, и встретимся еще, – проговорил Архип дрогнувшим голосом, – тебя увидал, наставление матери твоей выполнил, теперь спокойно и помирать можно. А ты живи. По правде своей живи. И делай, что должен.

Они разомкнули объятия, утирая слезы.

– Ты токмо Михайлу дождись. Дабы он тебя в Москву отвез. По дорогам беглых ловят, – советовал Архип, – а о решении своем Анне сегодня скажи. Может, отревется к уходу твоему.

– Пойдем в дом, бать. Зябко, – поднимаясь, сказал Алексашка.

– Поди, я еще посижу маленько, – кутаясь в тулуп, ответил Архип. Он окинул взглядом лес, за коим уже спряталось солнце. Темнело, снова становилось морозно.

– Сынок! – позвал он, когда услышал скрип открывшейся двери.

– Чего, бать?

– Ты прости, что не оставил тебе ничего после себя. Ни серебра, ни земли… Такова жизнь была! – не оборачиваясь, говорил Архип. – И то моя вина, сынок. Что нечего дать тебе…

– Ты уже дал. И за слова твои всю жизнь тебе благодарным буду, как бы судьба моя ни сложилась. Сам бы я не решился, – донеслось до него, затем, скрипнув, тихо закрылась дверь. Оставшись один, Архип глядел на темнеющий небосвод. И наверху, во тьме, ярко-ярко зажглась, заморгала одна-единственная звезда. Посидев еще немного, Архип поднялся и, закашляв, тоже направился в хату. У двери остановился, поднял голову и сказал той самой звезде:

– Уж присмотри за ним, сбереги, Белянушка. Твое наставление я выполнил. Исполни и ты мое!

В начале лета в семье Бориса Годунова и его супруги Марии Григорьевны родился сын Федор. Несколько дней по всей Москве растекался радостный колокольный перезвон, будто появился на свет долгожданный наследник престола (подумал ли в те дни об этом хоть раз сам Борис?). Впрочем, это не первый сын Бориса – два года назад в его семье родился мальчик, названный Иваном. Но безмерно набожный Борис в крещенские морозы отправился вместе с ним на службу в собор Василия Блаженного, после чего ребенок простудился и вскоре умер. Борис с удивительной стойкостью пережил утрату, поддерживал во всем супругу свою, и теперь, когда вновь родился сын, Годунов не скрывал своего счастья, считал, что рождение Федора есть благодать, посланная Господом в утешение родителям, похоронившим свое дитя.

И с Борисом торжествовала вся Москва, утопая в колокольном перезвоне. Такой столицу увидел Михайло. В последний раз он был здесь, когда провожал сюда Алексашку, вознамерившегося отправиться к боярину Шуйскому. В пути они не говорили, попрощались холодно, и Михайло чувствовал, как легче стало на душе, когда ненавистный шурин исчез из его жизни. Слез Анны, оплакивавшей новую разлуку с братом, старался не замечать, но вскоре уязвленное самолюбие его взыгралось вновь, и Михайло сказал как-то жене:

– Ты при мне о нем плакать не смей! Аспид неблагодарный он! Мы его выходили, вылечили, выкормили, дочерь его растим, а он и слова доброго на прощание мне не вымолвил! Недоносок…

Анна ничего не ответила мужу, и это был не последний раз, когда Михайло ругал ее брата. Однако при Архипе он говорить плохо об Алексашке не решался…

Пока спокойно было в столице, Михайло никаких назначений не получал, отсыпался и отъедался вдоволь. Хозяйством целиком занимались Анна, Архип и сыновья. От скуки вскоре уже не знал, куда себя деть, чуял, как стал жиреть. И когда вызвали вновь, собрался мигом, с великой радостью, не в силах сидеть дома…

…На подворье Годуновых стояло множество возков, богатых, сделанных на иноземный лад. Сновало множество народу, были, кажется, даже англичане. Поодаль, в огромной клетке, что стояла прямо на подворье, спал огромный лохматый зверь, золотисто-рыжий, поросший темной гривой.

– Что ж это за зверь такой? – спросил Михайло у стражника.

– Лев! Английская королева подарила Борису Федоровичу…

– Лев… На кой он ему? Такого ж не прокормить, – усмехнулся Михайло. Он двинулся дальше, но встретивший его слуга Годунова сообщил, что сейчас Борис Федорович принимает германского посла и надобно ждать…

В просторной сводчатой палате, стены коей искусно были исписаны различными узорами, травами и чудными тварями божьими, сидели друг напротив друга Борис Годунов и германский посол Николай Варкоч. Подле них – толмачи. Слуги и даже стражники были выставлены вон.

Варкоч, дородный германец с жирным бритым лицом, глядел на Бориса с легкой простодушной улыбкой, как глядят на старых друзей. Уже не впервой они обсуждают наедине государственные дела, а теперь и вовсе Борис принимал посла у себя, словно истинный правитель державы. Годунов и вел себя как властелин – украшенные перстнями пальцы покоились на резных подлокотниках его высокого кресла, он сидел, откинувшись назад, облаченный в легкий травчатый кафтан с серебряными наручами, на голове его неизменно была украшенная жемчугом тафья.

«Отравлен властью», – заметил про себя Варкоч, глядя в надменное лицо Бориса и продолжая улыбаться ему.

– Союз против османов есть самое важное, чего мы должны достичь, – говорил Борис, – и, конечно, ежели ваш великий государь Рудольф действительно поднимет меч против турок, мы будем первыми, кто его поддержит.

– Его величество ценит это, – отвечал с любезностью Варкоч, – но также ему важно знать, какова вероятность новой войны на севере.

Борис усмехнулся и, подумав, молвил:

– Со шведами нынче договариваться о новом мире трудно. Они хотят войны, дабы окончательно отобрать у нас весь север и огородить Россию от Балтийского моря. Государь же наш не смирился с потерей Яма, Копорья и Ивангорода, ибо сие его вотчины. Боюсь, миром здесь уже ничего не решить. Война будет в ближайшие годы…

– Что же, вы думаете, что новый польский король Сигизмунд будет безучастно наблюдать за вашей войной с его отцом? – вопросил Варкоч.

Борис стиснул пальцами подлокотники своего кресла. Не так давно, защищая свою власть, Сигизмунд разбил брата германского императора, австрийского герцога, вынудив последнего окончательно отказаться от прав на польский престол. Неужели император так опасается этого юношу?

– Как нам известно, в Запорожье, на юге Речи Посполитой, нынче неспокойно, – уклончиво ответил Борис. Варкоч понял, что у Годунова давно есть план относительно Швеции, и война с ней, вероятно, будет в следующем, ежели не в этом году…

Борис вышел в сени провожать посла, обменявшись с ним подарками на прощание. Когда тот ушел, слуга доложил Годунову о прибытии ратника Михайлы.

– Зови его, – сухо приказал Борис и направился в другую палату, маленькую, полутемную. Туда, где, он точно знал, не подслушают.

Михайло вошел, поклонился ему.

– Слыхал, сын родился у тебя, господин, – сказал он добродушно, – с сим прими поздравления мои…

– Благодарю. Садись ближе, – не выразив никаких чувств, приказал Борис. Михайло послушно сел напротив него. Борис глядел ему прямо в глаза, словно выжидал чего-то. Михайло почуял, как нехороший холодок пробежал по спине.

– Тотчас поезжай в Каргополь. Там содержится князь Андрей Шуйский…

И замолчал, точно задохнулся. Михайло ждал, уже понимая. Сцепил пальцы рук, дабы унять дрожь.

– Приставам узника скажи, что братья князя ждут тут, в Москве, тела его для погребения, – по-прежнему глядя в глаза Михайле, говорил Борис уверенным, чуть приглушенным голосом. Михайло чуял, как во рту все пересохло напрочь. Стараясь не выражать никакого волнения, он поднялся.

– Все исполню…

– Гляди мне, – шаря по лицу Михайлы своими черными, глубоко посаженными глазами, протянул Годунов, и двух этих слов было достаточно, дабы понять, что Борис может одним махом уничтожить и самого Михайлу, и его семью…

Получив все необходимые дорожные грамоты, Михайло, будто пьяный, вышел из подворья Годуновых, взмыл в седло и понесся через весь город к дороге, что вела на север, к архангельским землям…

С тех пор как князя Андрея Ивановича Шуйского прислали в далекий от Москвы Каргополь, окруженный на многие версты пустошами и глухими лесами, он не знал ничего о том, что происходило в державе, какова судьба братьев, что с князем Иваном Петровичем. Была только темная, холодная, запертая решеткой камора с гнилой соломой на каменном полу и сырая, вся в плесени, стена. Охранял его стрелец Смирной, коему настрого было запрещено говорить с узником. Каждое утро и вечер он приходил с отрешенным, непроницаемым ликом, приносил еду, выносил помои и так же исчезал, запирая за собой решетку.

– Тебе, видно, язык отрезали! Немого приставили ко мне, дабы я его не разговорил! – язвил князь поначалу, но пристав не отвечал, делал свою работу и уходил, вновь оставляя узника в одиночестве и тишине.

Поначалу Андрей Иванович гневался от бессилия что-либо исправить, оттого, что позволил Годунову переиграть себя. Он метался по каморе, кричал, бил черные от плесени стены, разбивая руки в кровь. Он звал пристава, поносил его самыми грязными словами, но и на это не было никакого ответа. И князь смирился со своим положением.

Зимы сменялись веснами, осень завывала северными ветрами, поливала город косыми дождями, но сидевший в подземной каморе князь всего этого не видел. И так миновал год, а за ним еще один.

По ночам он лежал на полу, свернувшись калачиком, как в детстве, крепко прижав колени к груди, молился и плакал, вспоминая прошлую жизнь, коей его лишили. Часто вспоминался и Алексашка, сгинувший в застенке от пыток – иного и быть не могло!

– Погубил я тебя. Прости… Прости! – скулил князь в темноте. И с тем засыпал, дрожа от озноба. А утром он вновь видел бородатое лицо пристава, что приносил еду – жидкую безвкусную кашу, от коей уже рвало. Стрелец ушел, и вновь одиночество, тишина.

– Дай хоть в баню сходить, изверг! – крикнул в пустоту князь, и лишь эхо, отзвук коего ненадолго повис под темным высоким потолком узилища, было ему ответом.

И дни текли, вновь сменялись времена года. Однажды Андрей Иванович обнаружил, что покрылся весь кровоточащими язвами, одежда его сгнила и напрочь пропиталась тяжелым духом немытого тела. Кровил и рот, зубы шатались, выпадали один за другим. И вскоре князь заболел лихорадкой, и мысль о скорой кончине казалась ему радостной. Но он выжил, а пристав даже вскоре принес ему свежую одежду – просторные порты и холщовую белую рубаху.

В дни хвори князь часто видел подле себя Алексашку. Он не говорил, просто сидел рядом, молча, по обыкновению, латал обувь или точил нож, а князь лишь просил прощения, и за умершую супругу его, и за ее отца, и за жестокость свою, кою он проявлял к Алексашке в детстве. Но вскоре и он перестал приходить. Изнывая от одиночества, Андрей Иванович вскакивал каждый раз, когда до уха доносился какой-либо звук. Вскоре он радовался приходам пристава, единственного живого существа в жизни узника. Он даже полюбил стук его кованых сапог, когда тот приходил в камору. Андрей Иванович скулил, хотел целовать эти сапоги, лишь бы Смирной никуда не уходил, но тщетно – пристав ничем не отвечал на действия узника.

Вскоре каждую ночь князь вскакивал, охваченный страхом, – все снилось ему, что тащат его на псарню и лохматые волкодавы обступают его, глухо рыча и истекая слюной… И дабы не видеть снова это видение, он не спал, силясь продержаться до прихода Смирного – с ним было спокойнее, и наяву успокаивал себя:

– Нет, это не меня псам бросили. Это дедушку моего… Князя Андрея Михайловича. Не меня… Дедушку… Деда…

И однажды Смирной пришел раньше времени, чего никогда не было. Подобно ручному псу, князь вскочил обрадованно, промычал что-то невнятное сквозь слипшиеся сухие губы. Смирной неторопливо зажигал лучину, во всех движениях его была степенность и уверенность. Следом за ним неторопливо в камору вошел бородатый ратник. Он встал за спиной Смирного, сложил руки на рукояти висевшей у пояса сабли. Несмотря на темноту и помутившийся рассудок, Андрей Иванович не мог не узнать Михайлу и только спросил, замерев, стоя на коленях:

– Ты?

Смирной тем временем с привычным невозмутимым лицом навис над князем, протянул свои руки, будто пытался обнять, – князь оторопел даже поначалу, но, когда пальцы пристава железными тисками стиснули его горло, все стало ясно. Ослабевший, желавший смерти узник все же невольно пытался бороться, даже когда пристав повалил его на пол и придавил грудь коленом.

Михайло, стиснув зубы, глядел, как, кряхтя, пристав расправляется с трепыхающимся под его огромным телом князем Шуйским, и тот хрипел страшно, сучил ногами, хватал своего убийцу за кафтан, за плечи. Но вскоре все стихло. Тяжело дыша, брезгливо вытирая руки о голенища сапог, Смирной поднялся и отошел от тела. Михайло подошел ближе, носком сапога поддел свернутую набок голову мертвеца, развернул лицом к себе. Не узнать было в этом тощем, беззубом старике со спутавшимися длинными волосами, неряшливой седой бородой красавца-князя Андрея Шуйского! Вспомнил Михайло, как надменно глядело на него это лицо однажды, когда пришел он к князю с просьбой понизить кабалу. Князь отказал тогда, сказав: «Ты сам в холопы ко мне пришел. Не выплатишь при жизни, дети твои выплатят».

– Как теперь с ним быть? – раздался за спиной Михайлы голос стрельца Смирного.

– Вели дьякам писать в Москву о кончине узника и вези тело туда, – ответил Михайло, не сводя глаз с трупа. Невыносимо было долго стоять у смердящего нечистотами тела, и Михайло хотел уже уходить, но вдруг остановился и что есть силы ударил мертвого сапогом в лицо…

Война со шведами была неизбежной. Посольский приказ более пяти лет миром пытался вернуть утраченные после Ливонской войны города – Копорье, Ям, Корелу, Ивангород и Нарву, вновь получить выход к Балтийскому морю. Но шведский король Юхан был непреклонен, а с тех пор, как его сын Сигизмунд занял польский престол, начал подталкивать Россию к войне, рассчитывая, что Польша поможет ему. И все чаще начали случаться стычки на границах русских гарнизонов со шведскими отрядами…

А меж тем страна уверенно шла вперед, продолжая расширяться и крепнуть, подталкиваемая деятелями, окружавшими царя-молитвенника.

Стараниями патриарха Иова, издавна мечтавшего о возрождении книгопечатания в России, в московской типографии, оснащенной всем необходимым самим государем, издана была «Триодь постная». При Феодоре Иоанновиче активное строительство церквей не прекращалось, и их надлежало как можно скорее снабдить служебными книгами. Потому изданная в ноябре 1589 года «Триодь» стала лишь началом эпохи возрождения издательского дела в стране, и в последующие годы число отпечатанных книг только увеличится. Выросший среди духовных писаний, царь Феодор любил их всей душой и всячески поощрял столь необходимое для просвещения государства дело…

В то же время Борис Годунов занимался укреплением державы. По его совету Феодор Иоаннович издал указ о создании цепи волжских караулов для контроля Волгодонской переволоки, древнего и важнейшего торгового пути между Доном и Волгой. Так, основатель Самары, князь Григорий Осипович Засекин, начал строительство Царицына[8], а через год основал Саратов.

В далекой Сибири московские воеводы и казаки окончательно укрепились во владениях Кучума, уже был достроен ими Тобольск как символ того, что более русские не уйдут с этой земли. И местные племена массово присягали государю Феодору Иоанновичу и исправно платили ясак, безмерно обогащая московскую казну…

Страна, словно потрепанный в тяжкой драке медведь, сумела «зализать раны», окрепнуть, пережив последствия темных лет правления Иоанна, и теперь была готова бороться за свои утраченные земли. Борис Годунов все чаще твердил Феодору, что надобно торопиться объявить шведам войну, пока Сигизмунд, сын короля Юхана, не успел укрепить свою власть в Польше. Но Феодор не решался, тянул, приказывал готовиться еще тщательнее.

Но в декабре произошло то, после чего русский царь уже не мог оставаться в стороне. Осмелевшие от безнаказанности, воины шведского короля вошли в самую северную обитель Руси – Печенгский монастырь, где жили мирные монахи, занимавшиеся лишь рыбным промыслом. Они охотились на беззащитных иноков, словно на зверей, резали их, будто скот. Игумена, старца Гурия, выволокли во двор и избивали до тех пор, пока несчастный, обливаясь кровью, не отдал Богу душу. Покончив с братией, они унесли все что смогли, саму обитель подожгли.

Когда на заседании думы Борис Годунов доложил об этом царю и боярам, сил держаться уже не было. Бояре вскакивали с мест, кричали, разрывая тугие вороты кафтанов на вздувшихся от гнева шеях. Иов, преисполненный глубокой скорбью, молчал – глава Русской церкви никак не смог защитить чад своих…

Царь Феодор сидел, крепко схватив пальцами подлокотники трона, и в глазах его тлела злоба, и вновь Борис увидел взгляд Иоанна, коего сейчас он и ждал. Наконец царь поднялся, и бояре замолчали, ожидая его слова. Феодор обвел палату тяжелым взглядом своим и произнес:

– Невозможно оставить без ответа столь вопиющее преступление. Господь свидетель – мы хотели мирного исхода, но шведский король желает крови…

Стало так тихо, что, казалось, слышен был треск свечей. Все ждали главного. И наконец оно прозвучало, притом не голосом кроткого царя Феодора, а словно глас покойного Иоанна вновь зазвучал в стенах думной палаты:

– Созвать войско!

Вновь зашумели бояре. Иов, поднявшись с места, трижды осенил себя крестом. Борис, встретившись взглядом с Феодором, удоволенно кивнул ему, хоть и по-прежнему жутко было глядеть в преисполненные гневом очи государя.

– Ну вот, снова война, – шепнул Федору Никитичу Романову сидевший подле него боярин Троекуров.

– Ничего, – задирая бороду, отвечал Федор Никитич, – швед давно нарывался. Одолеем.

Постановили собирать полки в Новгороде, о чем местному воеводе Василию Шуйскому тотчас велели доложить. О своем решении лично участвовать в походе царь объявил сперва Борису и Ирине вечером того же дня, как и делал всегда перед принятием серьезных решений. Борис согласно кивнул:

– Твое присутствие в войске укрепит наш боевой дух, государь. Завтра же надобно сообщить думе об этом. Они поддержат…

Ирина же, побледнев, будто сказано ей было о чем-то невообразимом и страшном, попыталась едва возразить, но не посмела, лишь утерла украдкой выступившие слезы. Государь же был мрачным и отрешенным, коим его видели крайне редко. Когда Борис, откланявшись, покинул покои, Ирина пала на колени подле сидящего в кресле мужа, схватила его руку, поднесла к щеке, принялась осыпать ее поцелуями.

– Я – государь, я в ответе за каждую жизнь, каждую живую душу. И после всего, что они учинили, после всех унижений, теперь еще посмели шведы напасть на нашу обитель… Как же я смогу держать ответ пред Богом, ежели останусь в стороне? – размышлял Феодор, будто оправдывая свое решение перед супругой.

– Ты же у меня такой болезненный, Господи, – зарыдав, проговорила Ирина, не отпуская его руки, будто была она в ту минуту не государыня, а обычная баба, отпускающая своего немощного мужа на войну. Феодор погладил ее по голове, поцеловал в лоб и сказал уверенно:

– С нами Господь и правда. Вскоре вернемся с победой, Иринушка…

Уже через несколько дней царский поезд, состоящий из множества возков и обозных саней, в сопровождении закованной в броню стражи выехал из Москвы на Новгородскую дорогу, по коей уже тянулись длинные вереницы ратных.

Спешил туда и Михайло. Домашние провожали его в каком-то скорбном, мрачном молчании. Матвей насупился – ему было обидно, что отец не берет в поход с собой.

– Успеешь еще навоеваться, – грубо потрепав сына по голове, сказал Михайло. Сухо поцеловался с Анной, невольно ища слезы в ее глазах. Но тщетно – Анна, в бесчисленный раз провожавшая своего мужа, была тверда, непроницаема. Девочки, Танюшка с Шурочкой, жались возле ее подола, держались поначалу, но первая сдалась Танюшка, разревелась, потянулась к Михайле. Следом за ней заплакала и Шура. Рассмеявшись, Михайло обеих взял на руки, расцеловал, отдал жене. Мельком снова глянул в ее лицо – Анна, поджав губы, отвела взор.

«Разлюбила!» – невольно подумал Михайло и криво усмехнулся. Выходя на крыльцо, потрепал по голове застывшего в сенях Васюту, тот ласково потерся об отцову руку.

Во дворе подле саней его ждали два боевых холопа, отобранных для похода из крестьян. Накинув на плечи овчинный тулуп, Архип вышел следом за Михайлой. Было морозно, снег искрился на солнце.

– Бог знает, когда вернусь, да и вернусь ли, – Михайло отчего-то с тоской оглянулся на дом, который он заполучил так недавно и толком не успел обжиться в нем из-за бесконечной службы. Вся семья высыпала на крыльцо, провожая.

– Ежели в войске оставят, так, может, и не на год уходишь, – проговорил Архип, идя подле зятя.

– Береги их тут, батя, – сказал тихо Михайло, взмывая в седло. Конь, почуяв хозяина, всхрапнул, замотал головой, едва не тронулся с места, но холоп крепко держал его под уздцы.

– Береги себя. О них не беспокойся. Броню Матвеюшке купим по весне, как ты и хотел, – ответил Архип, снизу вверх глядя на зятя. Михайло кивнул и, причмокнув, повел коня к открытым воротам. Следом двинулись холопы в санях, где уложены были оружие, брони, припасы.

– С Богом, – уже тихо, себе в бороду, проговорил Архип и перекрестил их.

Звонница Софийского собора в Великом Новгороде не стихала целыми днями – город встречал прибывающих ратных. Воевода Василий Иванович Шуйский, с песцовой шубой на плечах, стоял на высоком крыльце своего терема, глядел на переполненные людом улочки и площади. Сумев позаботиться о пропитании стоявшего в Новгороде войска и размещении людей, он оправдал доверие государя и… Бориса Годунова. К чему дано ему было воеводство в столь важном, близком к грядущей войне городе? Ему, родичу главных изменников, замученных в заточении, ему, вернувшемуся в Боярскую думу не столь давно. Вновь проверяет его Бориска? Или же оказана Василию Ивановичу великая честь после убийства Андрея, родного брата его? Этого Василий не понимал, но твердо решил для себя одно – нужно убедить Годуновых в своей преданности! Судьбы брата и Ивана Петровича Шуйского дали понять, что в открытом противостоянии нет никакого смысла. Всему свое время…

Позади князя стоял неотступно следовавший за ним всюду вооруженный слуга Александр, сын Архипов. Полгода назад он чудом нашел Василия Ивановича и прорвался к нему на подворье в Москве, когда князь выезжал из своего терема, пал на колени и просил взять к себе на службу. Он говорил, что всю свою жизнь был слугой брата князя, Андрея Ивановича, что повинен пред их семьей, когда-то приютившей его, ибо под пытками оговорил их несознательно. И показал страшные шрамы от ожогов на животе и груди…

– Дозволь служить тебе, князь, дабы искупил я вину свою перед братом твоим. Ибо я все бы содеял, ежели возможно было спасти его.

Василий хорошо помнил Александра, видел его с юности в доме отца и после, с братом Андреем он был всегда и всюду. От брата он доподлинно слышал, мол, Алексашка – хороший воин, саблей и ножами орудует мастерски, а значит, может пригодиться в столь непростое время.

– Мы думали, ты сгинул, когда Андрея взяли под стражу, – сказал ему Василий тогда.

– Иной раз думаю, что лучше бы сгинул и с оружием защитил господина от государевых людей.

– Это глупо, – отвечал Василий, – оставайся пока в доме, отдохни, и пущай накормят тебя. Позже скажу тебе свое решение…

Все же Василий оставил Александра при себе, выдал ему одежду, оружие, бронь, коня. И с тех пор он неотступно сопровождал князя всюду.

Тяжкой вестью для обоих была смерть Андрея в заточении, после чего Александр еще более замкнулся, помрачнел, словно те, кто убил Андрея (а в убийстве никто не сомневался), вырвали из него жалкие остатки и без того истерзанной души.

И даже когда в Новгород прибыл государь с супругой, двором и надобно было встречать его, князь Василий невольно следил за лицом Александра при появлении Бориса Годунова. Сцепив зубы, он стоял подле господина, и лишь по руке, добела стиснувшей рукоять сабли, висевшей у пояса, было заметно охватившее его волнение. Князю Василию и самому трудно давалось общение и встречи с Борисом, но он был слишком хитер, чтобы показать все свои чувства. Сейчас ему, даже перед Бориской, нужно было играть роль покорного слуги, и, дабы выжить, Александр учился у него тому же…

– Прибыло еще несколько сот ратников, – доложил князю Василию Александр, стоя за его спиной, – прикажете распорядиться их накормить, княже?

– Да, да, – рассеянно ответил князь Василий, едва опомнившийся от своих мыслей, – прикажи там…

А тем временем на государевом подворье, где было тесно от верховых, от возков, от боевых коней с драгоценными сбруями и попонами из богатых тканей, шел военный совет.

Федор Иванович Мстиславский, осанистый, заматеревший, сидел во главе стола, за коим собрались все воеводы. Вновь и вновь обсуждали ход грядущих боевых действий, распределяли полки меж собою. По знатности князь Мстиславский стоял во главе всего войска и командовал Большим полком, как и его отец всю свою жизнь. Отправляясь в первый столь масштабный поход вместо него, князь осознавал, сколь много от него ждут. Он и сам боялся посрамить имя отца, так что война эта была для него делом чести. Однако честь его, первого воеводы, была уязвлена, и далеко не впервые. Поначалу тем, что во главе Боярской думы он находился лишь формально, ибо последнее слово всегда было за Борисом, имеющим неограниченное влияние на государя. Теперь же Борис активно вмешивался в планирование боевых действий, хотя Годунов, вместе с Федором Никитичем Романовым, командовал Государевым полком и был по рангу намного ниже Мстиславского. Но князь не собирался устраивать местнические тяжбы с ним, ибо помнил судьбу Шуйских, и терпел, смиряя свою гордыню.

Не было также ни для кого неожиданностью, когда государь назначил воеводами в полки родичей и союзников Годуновых. Так, Большим полком, вместе с князем Мстиславским, командовал Иван Васильевич Годунов, старый и опытный военачальник, но достоин ли по происхождению своему возглавлять Большой полк? Нет и нет! Но все молчат смиренно…

Полк правой руки, вместе с родовитым Михаилом Федоровичем Трубецким, возглавлял Богдан Юрьевич Сабуров, участник многих походов (его дочь была когда-то первой супругой покойного царевича Ивана, а кроме того, он был родственником Годуновых).

Хворостинины были надежными союзниками Годуновых и тоже стояли во главе полков – прославленному Дмитрию Ивановичу постановили командование Передовым полком, а его младшему брату Федору – Полком левой руки. Однако, худородные, они не могли быть первыми воеводами в своих полках, потому полк левой руки возглавлял молодой князь Василий Васильевич Голицын. С Передовым полком было сложнее – назначенный первым воеводой князь Катырев-Ростовский вовремя не поспел к Новгороду, и вчера Борис объявил, что государь разгневался на него и наложил опалу. Долго спорили, кого назначить вместо него, теряли время даром, наконец решили дать командование над Передовым полком Андрею Васильевичу Трубецкому, однако все понимали, что истинным командующим все равно останется опытнейший Дмитрий Иванович Хворостинин, герой множества походов и сражений. Он и сейчас принимал самое деятельное участие в обсуждении военных планов, спорил, наставлял, хоть и видно было, что даже это дается ему с трудом. За последние годы он сильно сдал, заметно постарел и, видимо, мучился какой-то хворью, ибо болезненно морщился, даже пытаясь встать со своего места. Выдюжит ли поход?

– Настаиваю, что надобно впереди войска уже сейчас отправить на разведку легкий конный отряд, – говорил Дмитрий Иванович Хворостинин, стоя над столом и упершись в него руками. На столе перед воеводами расставлены были фигуры – массивные знаменовали занятые шведами города, кои надлежало взять, а фигуры поменьше – русские полки.

– Мы должны быть уверены, что шведы не имеют значительных сил, что ударят по нам, когда мы будем вести осаду!

– Заодно это отвлечет внимание шведов от главного удара, – вторил ему Борис, даже сейчас выглядевший в своем великолепном кафтане, шитом серебряными нитками, напоминавшими кольчужные кольца, слишком воинственно и вычурно. Воевода Сторожевого полка Плещеев-Очин едва сдержался, закатил глаза, но, дабы не выказать раздражения, опустил чело (но князь Мстиславский, хорошо обозревавший всех со своего места, заметил это, усмехнулся краем губ).

– Может, пленных смогут добыть, выпытаем у них, что надобно, – предложил Сабуров.

– Федор Никитич! – обратился князь Мстиславский к боярину Романову. – Подготовь, отбери людишек, да пошлите их сегодня же.

Затем оттянул немного жемчужный ворот своего узкого кафтана, осмотрел расставленные на столе фигуры и продолжил:

– Первой крепостью на нашем пути будет Ям[9]. Стоит ли нам дождаться Большого наряда[10], что выйдет из Пскова?

– Ям возьмем и с малым нарядом, что уже прибыл сюда, – отверг Иван Васильевич Годунов.

– Надобно торопиться, государь со дня на день ждет выступления, – заявил Борис.

– Ивангород и Нарву без большого наряда не взять, – покачал головой Сабуров.

– Большому наряду надлежит двигаться изначально к Ивангороду, – предложил Дмитрий Иванович Хворостинин. – К тому времени, как они доберутся, Ям уже будет взят нами.

– А ежели нет? – усомнился Иван Иванович Голицын.

– Возьмем! Надобно успеть! – загомонили воеводы.

– Тогда решено. Два дня, дабы подготовиться окончательно, нам хватит. Тогда и выступим, – сказал князь Мстиславский решительно и прихлопнул ладонью по столу…

Восемнадцатого января войско покидало Новгород. Над городом и закованным в лед Волховом вновь растекался несмолкаемый колокольный перезвон. Митрополит Новгородский Александр проводил службу у городских ворот, благословляя войско на ратный подвиг.

Государь Феодор Иоаннович прощался с Ириной на крыльце царского подворья – она оставалась ждать мужа в Новгороде под присмотром дяди, Дмитрия Ивановича Годунова. Супруги обнялись в последний раз, и Ирина, бледная, едва держалась, сжимала непослушные, трепещущие от плача губы, лишь бы не показать придворным своих слез. Феодору подвели коня, и он, сойдя с крыльца, вдел ногу в стремя и неожиданно для всех лихо и легко взмыл в седло, взялся за поводья. Взглянул в последний раз на супругу, улыбнулся ей и тронул коня…

Сквозь заметенные снегом луга и зимние сосновые боры, мимо скованных льдом озер и рек шла ощетиненная копьями русская конница. Широко раскинувшись по округе, на резвых низких лошаденках мерно двигались татарские воины в меховых шапках, гортанно перекрикивались меж собой. Их вел облаченный в богатую шубу царевич Маметкул, плененный когда-то Ермаком, а теперь преданно служивший русскому царю.

Под многочисленными стягами и хоругвями строем, по колено в снегу, шагали пехота и стрелецкие сотни в цветастых кафтанах. Мужики чертыхались, сбивали лед с заиндевевших бород. За пехотой тянулись многочисленные обозы с припасами, оружием, снарядами, в санях тащились пушки и пищали.

Феодор Иоаннович мужественно переносил все тяготы похода в седле наравне со всеми. Его сродный брат Федор Никитич Романов, воевода Государева полка, был все время подле него, уговаривал пересесть в возок. Лишь на третий день пути Феодор, наконец, согласился и пригласил брата поехать с ним. Государь очень любил его, как любил когда-то и дядю, Никиту Романовича, и делился с ним очень многим, в том числе своими переживаниями о том, что он так и не сможет оставить наследника. Федор Никитич утешал брата как мог.

– Слышал, твоя супруга беременна, – с легкой искренней улыбкой спросил Феодор Иоаннович. Федор Никитич, подавляя охватившую его неловкость, кивнул.

– Я буду молиться за нее. И за твое дитя, – заверил его царь, а взгляд его был до невозможности печален.

– Отдыхай, государь. Уже завтра мы доберемся до Яма, – проговорил Федор Никитич. – Укрыть тебя? Не продрог?

Откинувшись чуть назад, Феодор Иоаннович отрицательно покачал головой и, послушно прикрыв глаза, мгновенно уснул. Федор Никитич все же заботливо укрыл его медвежьей шкурой и, глядя на лобастую плешивую голову царя, мерно покачивающуюся в такт возку, на его тяжелый орлиный нос (наследство Иоанна), на седеющую жидкую бороду, испытал вдруг прилив нежности и жалости к нему, никогда не желавшему править и царствовавшему все же шестой год. Покой и семейное счастье отдал он на алтарь страны и теперь идет защищать ее, ведет за собой войско. И тут Федор Никитич с горечью осознал, что спокойствие державы столь хрупко, и возможно оно, пока живет этот несчастный государь, ибо что будет, когда он умрет? Поднимутся сторонники царевича Дмитрия, Годуновы наверняка станут защищать власть Ирины. А им, Романовым, многочисленному клану и ближайшим родственникам царя, стоять в стороне?..

Спи, государь, спи! Еще так много нужно содеять. И только жизнь твоя способна уберечь страну от смуты. Так живи, царь-инок, и моли Бога о нас, недостойных…

Ям сдался на четвертый день осады. Четыре дня окружившее его русское войско нещадно обстреливало крепость из пушек. К тому времени, как поредевший шведский гарнизон запросил переговоры, обрушились три из четырех башен, во многих местах обвалилась каменная кладка стены.

В начале осады шведский гарнизон насчитывал около пятисот воинов. Едва ли не половина из них погибла от русских ядер. И вот пушки смолкли, и остатки гарнизона вышли к государю, принимавшему их, сидя в кресле под просторным шатром. Позади гордо реяли стяги русского войска, хлопающие на холодном ветру. Подле государя были Борис Годунов, Федор Романов и Федор Мстиславский.

Шведы выглядели жалко – испуганные мощью вражеского войска, они стояли, низко клоня головы. Иные с опаской озирались вокруг, готовясь к самому худшему. Многие из них были перевязаны окровавленным тряпьем, некоторые даже не могли стоять на ногах, их поддерживали товарищи. Командир гарнизона, высокий сухощавый швед с бритым лицом и плешивой, обрамленной седыми кудрями макушкой, преклонил колено перед царем, объявил, что сдает крепость и людей на милость победителя. Он с трепетом глядел на сидевшего в кресле государя Феодора Иоанновича, облаченного в надетую поверх брони черную соболью шубу, и тут же опускал глаза, ибо не выдерживал пристального взгляда царя. В эту минуту командир гарнизона и поверить не мог, что еще недавно он шутил со своими товарищами, насмехаясь над слабым царем московитов, слабоумным, как говорят, который ни за что не осмелится вернуть утраченные его отцом земли. И вот он, «слабоумный» царь, здесь, в броне, под реющими стягами, сидит в кресле и холодно взирает на поверженных врагов своих.

Феодор Иоаннович дал знак толмачу, и когда тот подошел и наклонился к царю, то сказал ему что-то, и толмач объявил шведам:

– Государь пришел на землю свою и взял то, что ему принадлежит. Вы же можете уйти, куда пожелается. Оставьте все имущество, оно теперь принадлежит государю, оставьте оружие и ступайте. Молитесь о нашем великодушном государе.

Среди шведов смятение – никто не ожидал такого исхода. Кто-то повалился на колени, кто-то крестился, читая молитвы. Командир гарнизона же поклонился вновь и сказал:

– Ваше величество! О вашем благородстве скоро прослышит вся Европа!

В глазах его стояли слезы, ибо помнил, как отец царя, покойный Иоанн, пришел в Ливонию и всюду нещадно лил кровь – сам командир чудом уцелел тогда, избежав плена. Того же варварства ждали и от сына Иоанна, но не таков оказался «слабоумный» царь московитов.

Феодор Иоаннович же ничего не ответил ему, медленно поднялся с кресла и, сопровождаемый советниками и стражей, удалился в свой шатер.

В тот же день значительная часть гарнизона направилась в сторону шведских земель, иные, вдохновленные благородством царя, возжелали служить ему и перешли на сторону русских. Государь же, оставив в захваченном Яме стрелецкий отряд, повел войско дальше. Тогда же пришло известие об успешном штурме Копорья. Теперь надлежало подойти к Ивангороду и Нарве.

На второй день пути доложили, что Передовой полк, который вел Дмитрий Иванович Хворостинин, под Ивангородом атаковал четырехтысячный шведский корпус, посланный помешать московитам начать осаду. Не став дожидаться основного войска, Хворостинин стремительно напал и разбил шведов, захватив, кроме этого, пушки и снаряды врага. Шведы отступили к Раковору[11], и вослед им послан был татарский отряд Маметкула.

Пока к Ивангороду стягивалось русское войско, пока дожидались прибытия Большого наряда, татарские полчища роем разлетелись по окрестностям Раковора. Всюду стелился черный дым от разоренных деревень. Шведы посылали конные отряды против татар, но не могли их настигнуть, заставая после ухода врага лишь выжженные дотла селения, усеянные трупами убитых крестьян. Татары возникали из ниоткуда на своих низкорослых лошадях и так же исчезали бесследно, чтобы вновь появиться вскоре в совсем неожиданном для шведов месте. Не ввязываясь в прямое столкновение, Маметкул обманывал противника, все время меняя направление удара, и таким образом еще долгое время безнаказанно разорял раковорские земли. Также шведы не могли помочь и осажденным крепостям – на пути к ним Дмитрий Хворостинин выстроил Передовой полк, образовав заслон и защищая русское войско от удара в тыл…

Тем временем окончательно взяты в осаду Ивангород и Нарва. Мел косой снег, иглами впиваясь в лица ратников. Во мгле виднелись очертания каменных крепостей, стоявших друг напротив друга и разделенных скованной льдом рекой.

Схваченные разведчиками языки доложили, что в Нарве гарнизон насчитывал более полутора тысяч воинов, в Ивангороде – немногим меньше. На военных советах воеводы обсуждали, что брать крепость приступом весьма трудно – она находилась на возвышенности, и пространство перед ними легко простреливалось. Решено было разрушить их снарядами и взять штурмом, как только представится возможность.

Огромные литые стволы пушек большого наряда уже развернули свои пасти в сторону вражеских крепостей. Феодор Иоаннович, сидя верхом на коне, в броне, молча оглядел лагерь. Все испытующе взирали на него, ждали лишь сигнала. Оглянувшись на своих воевод, Феодор воздел одетую в перчатку руку и резко опустил ее.

От грома выстрелов, что раздались вскоре нестройной канонадой, содрогнулась земля. Феодор Иоаннович насилу успокоил коня, едва не выпав из седла. Лагерь тотчас заволокло густым белым дымом. Царь жадно и завороженно глядел вперед, на крепость, осыпаемую ядрами, и во взгляде его одновременно сочетались восторг и ужас. Он настолько был поглощен этим зрелищем, что не сразу услышал оклик боярина Романова:

– Государь, метель сбирается, пожалуй в шатер…

Две недели русские пушки беспрестанно обстреливали Нарву и Ивангород. Рушились стены и башни, вспыхивали пожары, от коих над верхушками крепостей клубился густой черный дым.

О штурме Нарвы было объявлено после того, как часть крепостной стены рухнула, образовав брешь. Зима близилась к завершению, резко потеплело, и весенняя распутица грозила тем, что войско не сможет вернуться в Новгород. Воеводы торопились, и спешка эта дорого обошлась им…

Опытным взглядом бывалого ратника Михайло осознавал, что их отправили на верную смерть. Вот уже проявились из мглы тумана очертания верхушек стен и башен, на которых, ощетинившись ружьями и мушкетами, в большом числе стояли шведские воины в кирасах и гребнистых шлемах. Михайло видел князя Токмакова, который, воздев саблю, повел пешую рать прямо к пролому. За ним спешно, пригнув головы, ступали отряды стрельцов, боевых холопов (оба холопа Михайлы были там), служилых татар, черемисов и казаков. Второй отряд, в коем был Михайло, во главе с воеводой Семеном Федоровичем Сабуровым двигался левее бреши, таща крюки и лестницы и готовясь взбираться на стену.

«Они же напрочь расстреляют нас тут», – подумал Михайло с ужасом, уже осознавая, что крепость они не возьмут и будет страшная, кровавая бойня.

Так и вышло. Едва русские ратники приблизились на достаточное расстояние, по ним разом ударили из мушкетов, пищалей, ружей, пушек. Визжа, летела картечь, дробя черепа и пробивая тела в бронях, с ревом неслись ядра, врезаясь порой в самую гущу воинов.

Отряд Сабурова встал, заколебался, ибо воевода был свален с ног пулей едва ли не сразу – его спасли, раненого, оттащили в тыл. Оставшийся без командующего отряд медленно пятился, нещадно осыпаемый пулями и снарядами.

А тем временем отряд Токмакова, оскальзываясь в кровавой каше из снега, грязи, оторванных конечностей, вываленных внутренностей, развороченных тел, перешагивая через кричащих до хрипа раненых и утробно храпящих умирающих, достиг, наконец, бреши, где и началась отчаянная, но недолгая рубка…

Штурм не увенчался успехом, отряд Токмакова, истерзанный и изрядно поредевший, спешно отступал к лагерю, чудом забрав тело командующего, погибшего в бою. И, словно озлобившись, вновь загремели русские орудия, и снаряды били по стенам чаще и чаще, будто пытались сровнять непокорные крепости с землей…

Поражение под Нарвой оказало тягостное впечатление на государя. Он доверил воеводам решение о начале штурма (более всех о его необходимости твердил Борис Годунов), а после глядел издали, как под страшным огнем гибли русские ратники, и лик его был настолько ужасен исказившей его судорогой, что никто, даже любимый родич Федор Романов, не решился окликнуть его.

Когда протрубили отбой и лагерь наполнился криками и стонами раненых и умирающих, царь удалился в свой шатер, велев страже никого к себе не пускать. И никто не видел, как страстно молился он о душах убиенных, как рыдал навзрыд, закрыв рот ладонью и давясь слезами, ибо себя одного он винил в гибели тысяч людей сегодня. А снаружи, сотрясая землю, все били и били по крепостям пушки…

Михайло сидел у костра с остальными ратниками, уже не обращая внимания ни на громоподобный грохот орудий, ни на зарево занявшегося в Ивангороде очередного пожара. Подле, глядя в пустоту, сидел Онька, холоп Михайлы, черный от забрызгавшей его чужой крови. Он чудом выжил в том страшном штурме. Второй холоп так и не вернулся в лагерь, очевидно, убитый под стенами Нарвы. Слышал Михайло и крамольные разговоры в лагере – люди роптали и говорили меж собой, что воеводы отправили их на верную смерть, продавшись шведам…

Противники все же не выдержали остервенелого и злобного обстрела из пушек и на следующий день запросили перемирия и переговоров. Орудия смолкли, и у реки Нарвы встретились делегации обеих сторон. Московские дьяки озвучили требования – отдать России Нарву, Ивангород, Копорье и Корелу[12]. Захваченный государем Ям они даже не упоминали в переговорах. Шведская сторона тянула время, говорила о необходимости доложить об условиях государя своему королю, упорно не соглашалась отдавать столь много городов. Тогда московские дьяки отказались вести переговоры дальше, и вновь нестройной канонадой загремели русские пушки…

Переговоры все же продолжились после и продлились пять дней. Обе стороны торопились их завершить – шведы были обескровлены, а русским угрожала приближавшаяся весенняя распутица. Фельдмаршал Горн, возглавлявший и оборону крепостей, и переговоры с московитами, согласился все же отдать им Копорье, Ям и Ивангород.

На последнем военном совете воеводы обсуждали, стоит ли принять предложение шведов или попытаться вновь взять Нарву. Долго спорили, говорили о скудном фураже, о распутице, об успехах, плодов коих можно было лишиться вмиг, и наконец решили не рисковать. Двадцать пятого февраля было подписано перемирие – России отходили предложенные Горном крепости. За это своеволие шведский фельдмаршал Горн вскоре был возвращен в Стокгольм, объявлен изменником, осужден за своевольство и казнен по личному приказу короля, не признавшего перемирие. Война продолжалась…

Вернув в лоно страны утерянные в Ливонскую войну города, опустошенный и изможденный Феодор Иоаннович победителем возвращался в Новгород. С ним вернулось и основное войско. Силами в отвоеванных городах остались командовать Иван Сабуров, Иван Годунов и Федор Мстиславский. Оставался в Ивангороде, где требовалось наличие опытных воинов, и Михайло…

Дмитрий Иванович Хворостинин, изможденный тяготами похода, вернулся в Москву окончательно ослабевшим. В терем его вносили на руках слуги. Там, придя в себя, он объявил родне, что желает оставить службу и принять постриг, ибо чувствует скорую смерть.

– Всего себя я отдал России, без остатка. Пора и мне на покой, – слабо проговорил он и перекрестился, славя Господа за дарованные ему победы.

Вскоре великий Дмитрий Иванович Хворостинин принял постриг в Троице-Сергиевой обители, где и упокоился полгода спустя. В день его похорон в лавре неустанно били колокола, печально, скорбно, провожая великого сына России в последний путь.

При возвращении царя в Москву произошло еще одно очень важное событие – по просьбе братии Соловецкого монастыря останки митрополита Филиппа, погибшего в опричные годы, из Твери, где его погребли сразу после смерти, были доставлены в Соловецкую обитель. Пока жив был Иоанн, соловецкая братия не смела и мыслить о том, дабы вернуть останки их бывшего игумена туда, где он мечтал быть похоронен. И видимо, даже к сыну Иоанна они не решились обратиться сразу, и вот теперь, по возвращении царя из похода, монахи предстали перед ним со своей просьбой и сразу получили дозволение. Уж не искупал ли таким образом он грехи своего отца? Или же уважал знаменитого святителя, коего помнил с самого детства? Так или иначе, мощи Филиппа, по преданию, обретены были нетленными, и по пути к Соловкам подле гроба его свершилось множество чудес, в том числе исцелений. Спустя двадцать два года после смерти Филиппа зарождалось всеобщее его почитание. И он наконец упокоился в Спасо-Преображенском соборе родного ему Соловецкого монастыря, как и завещал когда-то. Здесь его тело пролежит еще без малого шестьдесят лет и в итоге вернется в Москву, в тот самый город, откуда с позором изгнал его когда-то Иоанн, и упокоится там уже навсегда. Но о том времени пусть расскажут другие…

Едва вернувшись со шведской войны в Москву, стольник Петр Никитич Шереметев не мешкая направился ко двору, где предстал перед Борисом Годуновым и преподнес ему грамоту, в коей сказано было – боярин Федор Васильевич Шереметев хранит у себя «животы»[13] опального и покойного боярина Ивана Петровича Шуйского.

– Сердце кровью обливается, что в роду нашем изменник, ибо животы изменника у себя хранил! – говорил полушепотом Петр Никитич. Он стоял спиной к свету, и обрамлявшие его голову пышные рыжеватые кудри казались кроваво-красными. Петр Никитич был крепок, высок и строен, в молодом теле его ощущалась неимоверная сила, и Борису нравилось то, как этот молодой придворный пресмыкается перед ним. К тому же Годунов сомневался до того в лояльности Шереметева – он был женат на племяннице Афанасия Нагого, подозревал в сношениях с родней жены, собравшейся всем скопом вокруг царевича Дмитрия в Угличе. Но, кажется, молодой Шереметев не такой дурак, не рискнул идти против Годуновых.

О давней вражде Петра Шереметева и его дяди, престарелого боярина Федора Васильевича Шереметева, было известно давно. Еще в годы Ливонской войны, когда Федор Васильевич находился в польском плену и присягнул Баторию (до сих пор непонятно, как покойный Иоанн сумел простить ему это), Петр Никитич ограбил имение дяди. После Петр Никитич был прилюдно унижен и бит по лицу дядей, когда царь Иоанн решил спор в пользу вернувшегося из плена Федора Васильевича.

Доподлинно было известно, что Федор Васильевич поддерживал партию Шуйских в их борьбе с Годуновыми, но никто не донес на него даже под пытками, и опала обошла его стороной. Шуйские пали, а престарелый Федор Васильевич получал воеводские назначения и сидел в думе, и Бориса это угнетало – не должен этот хитрый и скользкий старик быть у кормила власти и продолжать пользоваться почетом! И ненависть Петра Никитича к своему дяде сыграла Годунову на руку.

– Государь и государыня не забудут тебе этого и возблагодарят, – сказал Борис Петру Никитичу.

– Скоро я вновь отбуду под Нарву, служить нашему государю и бить шведов, – Шереметев выпрямил стан и расправил плечи, – до того дозволь мне лично привезти дядю сюда, дабы ответил он по заслугам и не пятнал честь нашего рода.

Борис вновь скрыл усмешку – уж не Шереметевым говорить о чести рода! Отец Петра, Никита Васильевич, был удавлен в темнице при Иоанне, ибо был заподозрен в сношениях с вражеской Литвой.

К своему счастью, Федор Васильевич Шереметев об извете против себя узнал раньше, чем за ним пришли, и, бросив все, умчался в новгородский Антониев монастырь, под защиту игумена Кирилла, коему с давних пор покровительствовал.

Опьяненный злобой и жаждой мести за все минувшие унижения от дяди, Петр Никитич с вооруженными всадниками примчался в его имение, совершенно опустевшее. Порыскав в округе, люди Петра Никитича приволокли трясущегося старика-холопа, служившего Федору Васильевичу, и тот поведал, что господина здесь нет, уехал, мол, на богомолье. Оскалившись, Петр Никитич перегнулся в седле и стеганул старика по голове ногайкой и, круто развернув коня, помчался к Антониевой обители, уводя за собой гомонящую толпу всадников…

В Москве быстро разошлись слухи о грызне в семье Шереметевых, но слишком давно было известно о вражде Петра Никитича с его дядей, посему никто и не был удивлен этим вестям. Не было это неожиданностью и для четырнадцатилетнего Федора Ивановича Шереметева, еще одного племянника опального Федора Васильевича, хоть и вести эти вызвали у него смятение, тревогу и гнев…

Федор был сыном погибшего в Ливонии Ивана Васильевича Шереметева Меньшого, коего даже не помнил. Рано он лишился и матери и потому воспитывался старшей сестрой, Еленой Ивановной. Елена же была третьей супругой царевича Ивана, после гибели коего постриглась в монастырь. Инокиня Леонида, как ее звали в постриге, заменила мальчику мать, посвятив ему всю себя. Кроме того, она умело управляла наследством отца, многому успев научить брата. Но три года назад не стало и ее, что для Феди было большим ударом. После потери всех близких ему пришлось невольно взрослеть раньше срока, и к тому времени, как он узнал о бегстве дяди в Антониев монастырь, Федор Иванович Шереметев был уже властным хозяйственником, строгим властителем, знавшим цену деньгам.

– Боярин Федор Васильевич принял спешно постриг, и едва ли не на следующий день в обитель прибыл Петр Никитич, – докладывали ему слуги. Федор слушал их, надменно задрав подбородок, на поросших первым пушком щеках шевелились желваки. Он сидел до того за столом, перебирая связанные с хозяйством бумаги и грамоты, но теперь слушал, отвлекшись от дел, прочь отложив гусиное перо. Он еще выглядел как ребенок, со своими вихрастыми светлыми кудрями, с полноватыми детскими щеками, капризными губами, стянутыми уголками книзу, но во взгляде его, в его речах и манерах уже твердо проявлялось все то, что свойственно взрослым мужам, и это невольно восхищало и тех, кто его только узнавал, и тех, кто ему подчинялся…

– Петр Никитич прибыл на подворье монастыря, но игумен Кирилл со всей братией стали стеной, не дали ему и людям его пройти дальше. Петр Никитич угрожал им, махал ногайкой, едва не сцепился с самим игуменом…

Федор тяжело вздохнул, покачал головой. Срам-то какой!

– Продолжайте, – велел он. – Взял мой братец то, за чем ехал?

– Молвят, забрал ожерелья из жемчуга, даренные монастырю его покойной матушкой, страху навел там…

Федор встал из-за стола, принялся расхаживать по горнице, заложив за спину руки. Полы его длинного атласного кафтана волочились за ним по полу. Ожерелье! Видать, братец от безысходности и злости позволил себе эту низкую выходку.

Судьба престарелого дяди, от коего он был далек и коего презирал за малодушие в польском плену и за присягу Баторию, была Федору безразлична. Теперь и от суда, где мог оправдаться, дядя бежал трусливо, постригся в монахи, лишь бы жизнь несчастную свою сохранить. Пес с ним! Но земли! Земли, имения, как говорят, уже взяты под стражу и в скором времени, вероятно, отберутся в казну, ибо признан Федор Васильевич изменником. И он даже не попытался спасти себя и род свой от бесчестья, имения свои от изымания…

Эх, братец, наломал дров. А ведь можно было сделать иначе! А там и разделить наследство бездетного дяди. Алчность уже тогда пожирала молодую душу Федора…

– И где же мой брат ныне? – спросил Федор, переведя дух и вновь усевшись за стол.

– Сразу же из Антониевой обители он умчался под Нарву, как и должен был…

Да, там, куда уезжал Петр Никитич Шереметев, продолжалась война. Не признав мирного соглашения на реке Нарве, король Юхан сменил главнокомандующего и отправил к границам с Россией еще больше воинов. Неудивительно, что начавшиеся в октябре новые переговоры о мире окончились ничем.

А в ноябре, впервые нарушив перемирие, шведы осадили Ивангород. Мгновенно заняв боевые позиции, русские ратники начали отражать приступ. В защите города принимал участие и Михайло. В числе конного отряда он готовился к вылазке, дабы окончательно сокрушить собравшиеся под стенами города соединения врага. Всадники стояли под сводами ворот, слушали шум занявшегося боя, нестройный треск пищалей и редкий грохот пушечных выстрелов. Оглянувшись, он видел стрельцов, что укрывались за зубцами стены и оттуда вели прицельный огонь, видел убитых, что падали со стен на землю, где и лежали, пока их не оттаскивали прочь. Вскоре все вокруг заполнилось тяжким пороховым дымом…

…Выехавшая из ворот конница рассеяла вражеский отряд и погнала противника до самой Нарвы. Следом, по наведенным шведами мосткам через реку, вышли и остальные силы русских и взяли Нарву в осаду. Когда, оцепив крепость, ратники стали разбивать лагерь, Михайло отдал холопу окровавленную саблю, сунул ему руки, потребовал скорее снять бронь. Когда тело было освобождено от тяжкой ноши, Михайло, болезненно морщась, повел плечом, пошевелил рукой.

– Старый я стал, – усмехнулся с грустью Михайло, – уже и рубить тяжко…

Уже на следующий день ратникам велено было снять осаду и вернуться в Ивангород – говорили, что шведы собрали значительные силы, и надобно было сберечь людей. В отместку шведами разорены были окрестности Копорья и Ям-города.

А в январе в Ивангороде узнали, что под Копорьем русские полки сумели остановить четырнадцатитысячный корпус фельдмаршала Бойе и вынудили его отступить…

Тем временем, вдали от войны, от судьбоносных для державы событий, подрастал мальчик, младший брат государя, царевич Дмитрий Иоаннович. В Угличе, где он по-прежнему находился с родней матери, царевич был полноправным хозяином, будучи удельным князем, но не обладал и малой толикой власти.

– «Итак, как Христос пострадал за нас плотию, то и вы вооружитесь тою же мыслию, ибо страдающий плотию перестанет грешить», – читал мальчик вдумчиво и членораздельно, сидя за стольцом в сводчатой просторной горнице.

В углу дремала мамка его, Василиса Волохова, уже немолодая женщина, похожая на упитанную курицу. Царица Мария, мать Дмитрия, сидела подле окна, перебирая в руках четки. Она не глядела на сына, но внимательно слушала, как он читал.

– Читай далее, – произнесла она, когда Дмитрий замолчал.

– Я устал, мамо, головушка болит, – вздохнув, ответил отрок и с мольбой и надеждой поглядел на мать, дабы она наконец отпустила его.

– Еще немного, соколик мой. Почитай мне, – попросила Мария, по-прежнему глядя в окно. Вздохнув, мальчик продолжил, мамка Василиса, всхрапнув, очнулась вдруг ото сна, заерзала в своем кресле. А Мария все так же глядела во двор угличского княжеского терема, на его деревянную ограду, на кровли домов, что грудились подле двора, на раскинувшуюся за посадом Волгу…

Неизгладимая тоска в глазах Марии. Ей еще не было и тридцати, но все чаще она замечала, что начала увядать: грузнеет тело, на руках уже видны узлы крупных вен, на лице – первые морщины. А что она увидела за свою недолгую жизнь? Была нелюбимой супругой покойного царя, от коего родила сына (единственная ее радость в жизни), а теперь за все это уже почти десять лет она изгнанница в захолустном, ненавистном ей Угличе, безмятежном сонном царстве, где каждый новый день похож на предыдущий.

А что ее семья? С тех пор как государь Феодор и захватившие власть боярские кланы выдворили Нагих из Москвы, умерла ее матушка, дядя Афанасий сослан в Ярославль, сродные братья и дядья сидели в дальних городах. И при ней были только отец, сделавшийся затворником, дядя Андрей и братья – Михаил и Григорий, кои от безысходности и досады предавались пьянству и разврату. Их застолья обычно оканчивались тем, что они ругали бояр и никчемного царя, сетуя:

– Мы родичи младшего отпрыска царя Иоанна, воспитываем его, но не имеем ничего за собой!

И одной надеждой жили – как только подрастет их Дмитрий, от выскочек Годуновых и мокрого места не останется! А вскоре обозлились на Бориса еще больше – несколько лет назад в Углич со своей семьей перебрался дьяк Михаил Битяговский, коему Годуновы наказали управлять Угличем и всем двором царевича. А вскоре Битяговский начал заправлять и казной княжества, что окончательно обозлило Нагих. Иной раз братьям приходилось выпрашивать у него деньги на свои нужды, что было для них унижением, но Битяговский отказывал им, и тогда начинались стычки, оканчивавшиеся едва ли не драками. На крики возмущенных Нагих прибегал Данилка, сын Битяговского, молодой дюжий парень, похожий на добродушного великана, а с ним Никитка Качалов, племянник и правая рука дьяка.

– Как смеешь ты обрекать нас на нищету и голод! – брызжа слюной, кричали братья Нагие. Битяговский, уже сам обозленный, угрожал доложить о своевольствах дядьев царевича в Москву, а сын его, Данилка, засучив рукава, медленно выпроваживал посетителей из дома, медведем надвигаясь на них, говоря:

– Вы это, лучше пойдите подобру-поздорову. А не то, это…

Сам воздух при угличском дворе был пропитан злостью, недоверием, унынием, и так шли месяцы, годы…

Вот и сейчас царица Мария увидела из окна, как мимо их двора шел Битяговский со своим племянником Никиткой Качаловым, негласным казначеем и хозяйственником Углича. Они шли степенно, в суконных длиннополых кафтанах, как хозяева, обозревая все вокруг, одинаково сложив руки на холеные свои животы. Мария с раздражением захлопнула окно и выговорила желчно:

– Послан нам аспид этот в наказание!

Василиса Волохова охотно вторила проклятиям царицы:

– И то верно, по миру нас пустит, прости, Господи, голодом заморит.

Дмитрий, замолчав, глядел пристально на мать, на ее руки, нервно перебиравшие четки. Он уже был не маленьким, все понимал, осознавал и… заражался ненавистью к далекой от Углича Москве, к царскому двору и всему, что с ним связано.

О, если бы знали царица Мария и мамка Василиса, как разительно стал похож на отца их маленький воспитанник: в его тяжелом во время гнева взгляде, в походке, повадках, жестах жил и подрастал будто перерожденный в нем царь Иоанн…

Не раз царице докладывали, что царевич часами мог с нескрываемым интересом наблюдать на скотном дворе за забиванием животных и разделыванием туш, а один раз сама видела из окна, как во дворе Дмитрий, забавляясь, бил палкой гуся. Поначалу оторопела, затем крикнула кормилице царевича Орине, дабы опрометью мчалась к мальчику, и когда та, спохватившись, выбежала прочь, царица окликнула сына, но тот не слышал. Оскалившись, он наносил удары по шее и голове птицы, которая, разведя крылья, пыталась поначалу нападать на обидчика, затем, повинуясь страху смерти, силилась отступить, и сопротивление это еще больше раззадоривало Дмитрия. Когда Орина подбежала к нему и выхватила из рук палку, гусь, распластавшись на земле, еще бился, из-за сломанной шеи не в силах поднять с земли размозженную голову. Слуги подхватили издыхающую птицу и торопливо понесли на поварню.

А минувшей зимой один из братьев царицы наблюдал, как царевич велел Осипу Волохову, сыну своей няньки Василисы, с коим часто проводил время, вылепить из снега человеческие фигуры, затем отрок долго ходил подле них, оправляя спадавшую на глаза отороченную лисьим мехом шапку и держась за смешно болтавшуюся у пояса игрушечную сабельку. Остановившись подле первой фигуры, вынул саблю и крикнул звонко на весь двор:

– Боярин Мстиславский! За измену государю своему приговариваю тебя к смерти!

И снес детской сабелькой снежную голову. Долговязый, похожий на юродивого Осип Волохов, что лепил для мальчика сии фигуры, закрестился, попятился, а мальчик, раскрасневшийся, с горящими от восторга глазами, уже шел к следующей фигуре – это был «боярин Трубецкой», который тоже вскоре был обезглавлен… Когда осталась последняя фигура, Дмитрий долго стоял перед ней, тяжело дыша. Ни дворовые, ни родичи отчего-то не смели остановить эту страшную детскую забаву, словно были заворожены происходящим.

– И тебе, Борис Годунов, – крикнул мальчик, вперив пристальный взор в безликую голову снежной фигуры, – уготована самая страшная казнь – четвертование! Вот так!

И Дмитрий принялся рубить фигуру, топтать, пока не задохнулся от натуги. Тогда-то Орина и выбежала за мальчиком, причитая:

– Княже, ослабнешь, простудишься, Господи!

Дмитрий любил свою кормилицу и потому безропотно подчинился Орине, что торопливо вела его в терем, попутно отряхивая от снега. Конечно, в Москве (благодаря вездесущим «ушам» Битяговского) быстро узнали об этой детской игре, и вскоре стало известно, что патриарх Иов запретил упоминать имя «незаконнорожденного Дмитрия» во время богослужений. Борис давал понять, что ничего в этой державе не происходит без его ведома и такое поведение мальчика недопустимо. А Мария сокрушалась – кто надоумил сына, кто научил? И не ведала, что родичи ее невольно своими неосторожными словами и крамольными разговорами воспитали в ребенке ненависть к московскому двору.

Мария беспокоилась, не в силах понять, как жестокость эта умещалась с добротой, прилежностью и щедростью мальчика – он всегда был очень послушным, с нежностью относился и к матери, и к нянькам, и к слугам, а когда всей семьей шли в церковь на обедню, Дмитрий любил набрать в кошель возле пояса серебряных монеток, дабы у паперти раздавать нищим и юродивым, в большом числе водившимся у храма…

– Мамо, а тата мой – царь? – спрашивал мальчик часто, улыбаясь, ибо уже много раз ему было сказано о том, каким великим государем был его отец. Об этом мальчик спросил сейчас вновь, отвлекшись от «Апостола», и, заерзав в кресле, заболтал ногами, не достававшими до пола.

– Да, соколик, хороший был царь. И все его боялись, – отвечала Василиса из своего угла. Мальчик кормилице верил – говорят, она много лет стелила легендарному отцу постель и стирала царские простыни.

– А брат Феодор хороший царь? – спросил мальчик, с любопытством глядя на мать.

Оторопевшие Мария и Василиса с опаской переглянулись, и царица ответила сдержанно:

– Хороший…

– А когда мы в гости поедем к нему? – не унимался царевич.

– Как только позовет, – помешкав, сказала Мария.

– А почто не зовет? Он не любит меня? Или Бориска не дозволяет? – уже серьезно, насупившись, вопрошал мальчик, и лицо его вмиг изменилось, словно искаженное судорогой. Мария, подумав сначала с гневом, мол, кто надоумил мальчика таким словам, вдруг остолбенела, уже осознавая, что за этим последует, и с ужасом ожидала неизбежного, страшного.

Вдруг Дмитрий, издав глубокий хриплый вздох, повалился вместе с креслицем на бок и забился в страшной судороге. Мария не помнила, как закричала истошно, будто заживо рвали ее на части, не поняла, откуда появился один из ее братьев, Григорий, и стал держать трясущиеся ноги царевича, но даже он, широкоплечий грузный мужчина, едва справлялся с этим. Василиса хотела попридержать мальчика за голову, которой он бился о пол, но Дмитрий невольно кусал ее за руки в кровь…

Приступ падучей болезни, то стихая, то возобновляясь с прежней силой, продлился полторы страшных недели, и царице больно было глядеть на изможденного, словно истончившегося за эти дни страданий сына, который взирал на нее со слезами и жалобно звал, надеясь, что мать защитит его от недуга. Но она не могла ничего поделать, и вскоре Дмитрий, выгибаясь дугой, вновь бился в страшной судороге, закатив глаза и пуская пену. Бессильная Мария вновь звала слуг, братьев, дабы держали мальчика, дабы несли воду, пыталась сделать все, лишь бы ему хоть на мгновение стало легче, и, когда Дмитрий утихал, засыпая, еще бледный, с клоками пены в спутавшихся мокрых волосах, она утыкалась лицом в перину и неистово плакала, не в силах больше терпеть свое страшное горе.

Приступы падучей болезни начались у Дмитрия несколько лет назад, но ежели раньше они бывали редко и быстро заканчивались, то теперь хворь одолевала все чаще и чаще и приступы эти были все более тяжелыми и долгими. То, что он был еще жив, удивляло многих домочадцев, до того страшные муки испытывал отрок. Сколько он еще проживет? Достигнет ли совершеннолетия, сумеет ли оставить после себя потомство? Всего этого не ведал никто. И, сидя возле сына и держа его за руку, Мария проклинала Годуновых, царя и царицу, бояр, изгнавших ее семью в ненавистный ей Углич, и все более ненавистны были дьяк Битяговский и его семья, не дававшие Марии и ее сыну спокойной жизни, и злоба ее питалась мыслью, что это они все виноваты в хвори царевича. И сдавленный материнский плач звучал в темноте над изможденным телом мальчика:

– Почто испытываешь нас, Господи?! Почто обделил нас? Разве заслужил он того? Или же за грехи отца своего страдает? Почто, Господи?

Еще несколько дней после царевич провел в постели, обессиленный длительными припадками. И мать с кормилицей не отступали от него ни на шаг. И вскоре, едва поправившись, Дмитрий уже рвался во двор, прочь из скучных и опостылевших ему палат.

– Сперва надобно на службу пойти, Митенька, – с нежностью сказала Мария. На лице ее, опухшем от слез, появились под глазами темные мешковатые круги. Неимоверно уставшая, сейчас она была счастлива, что сын оправился от болезни. Дмитрий разочарованно вздохнул, выпятил нижнюю губу, но матери перечить не стал. Мария довольно кивнула – пущай горожане видят, что их князь жив и здоров! А то, молвят, разные слухи ходят по Угличу!

Под звон колоколов царевич в окружении родни и придворных направлялся к собору, важно вышагивая в своих остроносых красных сапожках. Грязные, облаченные в рвань юродивые и нищие кланялись мальчику до земли, славя его или жалуясь надрывно на тяжкую жизнь, а мальчик под пристальным присмотром стражников подходил к ним и вкладывал в протянутые к нему грязные, заскорузлые ладони серебряные монетки. Мария улыбнулась краем губ – ну истинный государь растет!

Дмитрий отстоял службу, как и всегда, смиренно, блюдя княжеский чин. Даже повторял шепотом молитвы и песни, крестился и кланялся в пояс, как учила матушка.

После обедни Дмитрий рвался во двор, уже невтерпеж ему было.

– Отпусти его, государыня, – поддакивала Василиса, – дружки его все дни о нем спрашивали.

– Не ответила же ты им, что он болен? – строго спросила Мария.

– Что ты, государыня, что ты? Бог с тобой! – соврала Василиса и для пущей верности осенила себя крестом.

Пригладив светлые, немного вихрастые локоны сына, Мария поцеловала его в макушку и отпустила его во двор.

– Ни на шаг от него! – велела она Василисе, и та что-то отвечала невнятное, уже спеша за кинувшимся опрометью по лестнице царевичем. Следом за ними отправилась и кормилица Орина.

Был жаркий день, и Мария велела накрыть к обеду стол в верхней горнице – туда солнце еще не добралось. По обыкновению, царица сидела во главе стола, и обедали с ней ее родичи – дядя Андрей и братья Михаил и Григорий. Отцу уже который день нездоровилось, и он не покидал своих покоев. Михаил уже был хмельной с утра, и Мария с трудом уняла свое раздражение. Ей было стыдно за брата. А он, снова и снова наливая себе вина, рассказывал об очередной ссоре с дьяком Битяговским.

– Грозится еще больше сократить содержание двора! Только попробуй, аспид, только посмей, говорю я ему, – все больше распаляясь, говорил Михаил. – И знаете, что ответил он мне? Стоит, ухмыляется, говорит, мол, ведает, что ведуны на дворе моем появляются, и все потому, что желаем мы порчей государя Феодора извести!

– А я говорил тебе, не таскай ты к себе этих старцев! – бросил раздраженно дядя Андрей, пристукнув по столу своей сухой рукой. – Беду накличешь на нас! Почто они сдались тебе?

– Ведаешь ли ты, дядя, что есть астрология? – выпучив раскрасневшиеся глаза, вопросил Михаил.

– Ведаю, что Битяговский, как есть, отпишет челобитную в Москву! Снова Бориске доложит обо всем, еще припишет чего, и шапки вмиг полетят с голов наших.

– Ежели не сами головы, – работая челюстями, поддакнул Григорий. Мария слушала обо всем с тревогой – ее и так оскорблял, угнетал запрет патриарха упоминать имя ее сына в богослужениях, словно он не царского рода, а враг хуже татарина. Теперь еще это!

Первый удар набата тут же всполошил все сидящее за столом семейство – больше от неожиданности. Тревожный, надрывный звон колокола, тихий солнечный день. И вторившие набату женские вопли внизу, во дворе…

Почуяв, как все разом обмерло внутри, Мария, не чуя пола и лестниц под ногами, бросилась вниз. И увидела во дворе то, что боялась увидеть. Царевич лежал головой на коленях воющей над ним кормилицы Орины, широко открыв удивленные глаза, поджав под себя ноги в остроносых красных сапожках. И возле него на земле кровавая лужа, и на горле из-за распахнутого ворота кафтана виднелась рана. Дворовых мальчишек, с кем играл Дмитрий, не было видно больше, а Василиса с искаженным от плача и ужаса лицом оказалась вдруг перед Марией и стала причитать: «Не уберегла, не уберегла, царица-матушка».

Мария не почувствовала, как из нее вылился страшный, истошный, нечеловеческий вопль, не поняла, как в руке ее оказалось полено, коим она остервенело начала бить по голове Василису, не уберегшую царевича.

– Сын твой его убил! Сын твой его убил, змея! – кричала она, продолжая бить упавшую на землю Василису.

Под непрекращающийся звон набата ко двору начали стекаться потревоженные мирные жители, и уже пронеслась меж людей страшная весть – царевича зарезали средь бела дня на глазах кормилицы. Михаил Нагой, охмелевший еще более от произошедшего, принялся вдруг кричать толпе, что дьяк Битяговский и есть убийца царевича, и толпа, вмиг озверевшая от ужаса происходящего, взялась за вилы и топоры. Михаил, уже не понимая, что творит, сам вел толпу к дому дьяка, где Битяговский мирно обедал с сыном Данилой и племянником Никитой Качаловым. Слуги успели предупредить их об опасности, и дьяк сумел спрятать жену и дочерей, пока Данила и Никита искали оружие, запирали двери. Гомоня, толпа ворвалась в дом дьяка, выбросила Битяговского, его сына и племянника во двор. Казалось, они и сами еще не поняли, что случилось, и напрасно Битяговский пытался успокоить людей, крича что-то, с ужасом озираясь вокруг. По лицу его стекала кровь – видимо, кто-то успел разбить ему голову.

Их уничтожили разом, забив до смерти, и толпа, вкусив крови, бросилась по городу в поисках новых жертв – искали убийц. Тут-то вспомнили о слабоумном сыне Василисы, Осипе Волохове, с коим так любил играть покойный царевич.

– Царица кричала, что это он убийца! За ним! – крикнул кто-то, и гомонящая толпа бросилась искать его, и нашли спрятавшимся в сене на конюшне, и там же закололи его вилами…

Толпу было уже не остановить, а Михаил Нагой, глядя на растерзанные, окровавленные тела Битяговского и его родичей, отрезвел вмиг, осознав, что за все это действо надобно будет отвечать. Тогда он и подумал, что следует срочно самим отписать об этом в Москву.

– Притащите ко мне приказчика Русина Ракова, да поживее, – приказал он своим слугам.

В тот страшный день в Угличе убито было около пятнадцати человек. Постепенно и толпа отрезвела, люди стали разбегаться по домам, дабы тоже осознать страшное дело рук своих. А над городом все так же бил, не умолкая, набат. И никто не ведал еще и не мог ведать тогда, что заполошный звон этот извещал не только о страшной гибели царевича. Это был предвестник великой Смуты…

Весть о трагедии в Угличе разом всполошила всю Москву. Народ плакал, жалел убиенного отрока, с ужасом воображая, как он был зарезан среди бела дня, на глазах собственной матери. Люди молились и ставили свечи в память о нем, боясь, однако, выражать прилюдно свою скорбь – уже тогда многие заговорили о вине Бориса…

Так много написано об этом и сказано, и единой версии в том, кто является убийцей Дмитрия, нет. И нельзя не согласиться с мнением многих маститых ученых – это был не «почерк» Бориса, предпочитавшего тайно и тихо расправляться с противниками, чему пример гибель князей Шуйских. Мальчик же, наследник престола, как и упоминалось выше, убит был средь бела дня, и гибель его стала причиной расправы с верными Борису людьми. Борис, тонкий политик и опытный интриган, не мог не понимать, что после такой расправы над царевичем он больше потеряет, чем приобретет. Ибо, кроме того, что он мог, наконец, лишиться царской милости, Борису уже никогда не удастся завоевать народную любовь, сколь много он бы ни сделал для страны.

И вероятно, в тот же день Борис и сам был омрачен гибелью царевича – он осознавал все возможные последствия. И это еще в то время, когда лазутчики, торговые люди и послы с опаской докладывали о скором татарском нашествии: по всему Крыму собирались воины после прибытия к хану шведских послов. Король Юхан, проигрывая в войне, делал все, дабы ослабить Россию, и, видимо, сподобил хана начать масштабный поход на Москву.

Едва узнав о смерти царевича, Борис тут же решил прийти к государю. Годунов понимал, что тень подозрения падет на него. И потому стал судорожно обдумывать ход своих действий, дабы это не выглядело так, словно он пытается замести следы. И потому еще до похода во дворец он отправлял гонцов с посланиями в разные стороны города. Так был вызван уже давно находящийся в тени Андрей Петрович Клешнин. Он был верным соратником и союзником Годуновых в последние годы правления Иоанна, а кроме того, пожалуй, самое важное, он был дядькой, то есть воспитателем царя Феодора, и пользовался его неограниченным доверием. Ему надлежало ехать в составе следственной комиссии в Углич, дабы найти виновных в убийстве царевича и верных Борису людей.

Вызван был еще один человек, имевший немалый вес при дворе, – только что прибывший с воеводства в Новгороде Василий Иванович Шуйский. Еще до согласования с думой и государем Борис решил назначить его главой комиссии – своего бывшего врага, верность коего еще надлежало проверить. Лучше повода и не придумать!

И пока все готовилось к расследованию, пока приходило осознание произошедшего, Борис и сам мучительно думал: кто? кто мог содеять это?

На государя страшно было глядеть. Словно лишенный сил, он полусидел в кресле, бессильно свесив худые руки с подлокотников. У его ног кувыркались и боролись два печальных карлы, звеня колокольчиками на шапках, и царь не обращал на них никакого внимания. Глаза его опухли от слез – видно, он оплакивал мальчика. И хоть Дмитрий был отпрыском отца от незаконной жены, которая была моложе самого Феодора, хоть не были государь и царевич близки меж собой, однако же Дмитрий был его братом. О том, какая буря царила в душе Феодора, винившего себя в гибели царевича, можно только догадываться. И когда Борис предстал пред ним, поклонившись, и Феодор перевел на него свой пристальный, полный укора и недоверия взгляд, Годунов понял: и он в подозрении! Нет! Нет! Сейчас можно в одночасье все потерять!

И он пал на колени, стал говорить, что произошедшее – непомерное зло и великая беда для всей державы, что недруги делают все для ослабления страны и династии, и Борис с ужасом увидел, как лицо Феодора, серое и отрешенное, вмиг исказила судорога. Ведь произошло самое страшное. У царского рода Рюриковичей больше нет наследника. И в этом он, Феодор, тоже виноват. Почто не защитил, не оставил при себе? Почто позволил боярским кланам, борющимся меж собой, отдалить прочь из Москвы несчастного мальчика? Почто и сам не проявил волю, не посетил Углич? Почто не позвал в Москву погостить? Потому что не позволили бы бояре! И Годуновы в первую очередь…

– Надобно отправить самых верных тебе людей, государь, – все говорил и говорил Борис, – пусть допросят всех, вызнают о том, что там произошло. И о том доложат Боярской думе и церковному собору…

Церковь не могла остаться в стороне – погиб член царского рода…

– Посылай, делай, – отозвался Феодор упавшим голосом, – нет у меня сил искать виновных. Ступай. И оставьте меня все. Оставьте…

Последнее слово царь произнес едва ли не плача. Привстав с колен, но не разгибая спины, Борис попятился к двери. И только сейчас он осознал, что в покоях не было Ирины, – видимо, государь и ее не пожелал видеть. Опасно все это! И все же… Кто? Кто?!

Вереница возков стремительно приближалась к притихшему Угличу. Верховые в бронях неотступно рысили подле поезда.

Углич встречал отправленных из Москвы следователей тишиной – после того страшного дня город, ожидая скорого возмездия за учиненный самосуд, словно вымер, и колокол, возвестивший горожан о гибели царевича и воззвавший их на кровопролитие, молчал, будто испугавшись своей дерзости.

Встречал посланников из Москвы сухощавый, невзрачный своим видом приказчик Русин Раков. Именно он сообщил о произошедшем в столицу, и именно ему, по чистой случайности, досталась ныне власть над городом. Позади Русина толпились его помощники, отдувались от жары, утирали платками потные лица.

В одночасье городская площадь наполнилась множеством лошадей, всадников, гомоном, шумом, отчего Раков и его люди немного оробели, попятились. Когда отворилась дверца одного из возков, Раков опрометью бросился к нему, но вышел оттуда не тот, кого он ожидал, – это был дьяк Елизарий Вылузгин, высокий, осанистый, и вел он себя подобно боярину, осознавая важность свою в порученном ему деле. За ним следом высыпали его помощники, писцы и приказчики. Показался бледный лик измученного долгой поездкой митрополита Геласия, что уже крестился на купола стоявшего неподалеку собора.

Раков смутился своей пугливой услужливости, повел плечами. Однако вскоре появился тот, кого он ждал, – в парчовом кафтане и опушенной мехом ферязи стоял у крыльца Василий Шуйский. С приветственными речами Раков бросился к нему, но дорогу ему преградил крепкий, невысокий стражник и тяжелым взглядом своим из-под серебристого шлема будто пригвоздил Русина к месту. Раков вконец оробел, уже не ведая, что содеять. Но из-за спины стражника к нему вышел сам князь Шуйский. Князь что-то тихо сказал стражнику, назвав его Александром, и тот кивнул, отошел в сторону.

– Ты тут теперь за наместника? – спросил князь деловито у приказчика, и Раков растерялся. Ну какой он наместник? Так, счетовод, приказчик, однако иного человека, способного взять власть над городом в свои руки, не было. И потому, поклонившись, ответил:

– Всем хозяйством тута заведую я, пока государь не решит иначе.

Шуйский смерил его взглядом, поморщился и спросил:

– Убитые где?

– В ров скинули их всех, так и не трогали…

– Веди!

От рва под крепостной стеной издали тянуло тяжелым сладковатым запахом. Посланники толпой приблизились ко рву, заглянули вниз, откуда все более отчетливо слышалось тяжелое, утробное жужжание мух. Кого-то из дьяков начало рвать. Геласий глядеть не стал, все осенял себя крестом, пораженный. Поднеся платок к лицу, Шуйский озирал ворох сваленных в кучу тел, видел серые от грязи ступни босых ног, торчавшие кверху окоченевшие руки со скрюченными от судороги пальцами, одутловатые лица с отвисшими челюстями и заволоченными поволокой стеклянными глазами. Лицо одного трупа было изуродовано ударом топора.

– Как громко здесь поют птицы, – заметил вдруг Клешнин, потревожив думы князя. И правда, радостное щебетание птиц и яркое солнце казались тут, у этого рва, чем-то неправильным, даже кощунственным, как смех на похоронах.

– Сколько их тут? – строго спросил Вылузгин у Ракова, который так и остался позади, не решаясь приблизиться к телам.

– Пятнадцать человек, – услужливо отвечал Раков, оробев разом. Вылузгин же прошелся вдоль рва из стороны в сторону, всматриваясь во что-то, затем подошел к Клешнину, о чем-то доложил ему негромко, и Клешнин, подойдя к Шуйскому, сказал ему:

– Оружие приметил?

Князь покивал, не отнимая плата от лица. Он и сам давно разглядел разбросанные среди трупов ножи, топоры и сабли, черные от запекшейся крови. Василий Иванович дал знак Александру, и тот, отделившись от господина, решительно и скоро двинулся к Ракову, схватил его под локоть и потащил силком ко рву. Раков опешил, выпучил глаза, но упираться не стал. Александр подтолкнул приказчика к князю и встал за спиной Ракова, дабы тот не вздумал убежать. Трясясь от ужаса и стараясь не глядеть на покойников, приказчик весь сжался возле князя, став на его фоне совсем маленьким, жалким.

– Набери людей. Государем приказано, дабы все тела убитых были выданы их родне и похоронены, как положено, – отворотившись от рва и убрав плат, приказал Шуйский, глядя куда-то поверх головы приказчика. – На это выдано серебро, получишь у Елизария.

Раков, еще вчера уверенный, что убийцы царевича не достойны христианского погребения, сейчас и думать о том забыл. Даже выдохнул немного, осознав, что его не бросят в ров, к покойникам…

– Царица где? – отойдя от рва, спросил Шуйский.

– В церкви, княже. У тела сына…

Туда Василий Иванович пошел один. Из залитого солнцем подворья, где стояла вооруженная стража, никого не пускавшая ко гробу царевича, он вступил в полумрак и прохладу собора, перекрестился на входе. Тут остался ждать его Александр, так же осеняя себя крестом.

У алтаря князь увидел установленный гроб, подле коего на специально установленной скамье сидела облаченная в черное женщина, недвижная, словно тоже неживая. В ней с трудом можно было узнать постаревшую за эти дни царицу Марию. Подле сидел ее дядя, Андрей Александрович Нагой. Заметив князя, он встал, чинно поклонился. Василий Иванович кивнул в ответ, приближаясь к ним, и произнес, обращаясь к Марии:

– Здравствуй, государыня…

Но она не ответила, даже не пошевельнулась – безучастный, мутный взгляд ее был направлен на маленький гроб, где покоилось тело ее сына. Царевич, облаченный в золотистую атласную рубашонку с высоким стеганым воротом, закрывавшим, видимо, рану на горле, лежал умиротворенный, словно погруженный в детский безмятежный сон. Князю даже показалось, что на щеках его играл румянец – настолько живым выглядел мальчик. Но не вздымалась под рубашонкой грудь, недвижно покоились на животе детские ручки, в одной из которых вложен был небольшой тканевый мешочек.

– Царевич охоч был до орешков, решили с собой ему… – начал пояснять Андрей Нагой, заметив, что внимание князя привлек этот предмет, и осекся – ком перехватил горло.

Шуйский еще раз окинул взглядом царевича и его родню. Он помнил Марию молодой цветущей девушкой, кою выдавали замуж за престарелого больного царя. Помнил и ее дядю, что был значительно моложе тогда, – вместе с ним князь был дружкой на той свадьбе, где за одним столом сидели вместе, вздымая кубки и славя молодых, и Нагие, и Шуйские, и Годуновы, и живы были еще царевич Иван, и Никита Захарьин, и Иван Мстиславский, и Иван Петрович Шуйский, и брат князя Андрей… Сколь изменилось за десять лет! Вот и теперь в гробу лежит надежда царской династии, живое знамя противников Годуновых (когда-то и сам Василий Шуйский обсуждал с родней возможность воцарения маленького Дмитрия вместо нынешнего государя). Ныне все кончено. Не осталось противников у Годуновых, и мальчик, представлявший для них опасность, лежал в гробу.

Неужели это дело рук Бориса? Неужели он решился на это? Но Шуйский понимал, что, ежели он хочет сохранить влияние при дворе, честь рода и, возможно, жизнь, в ходе дознаний он должен прийти к тому, что Дмитрий погиб не от рук Годуновых. И хотя князь редко испытывал угрызения совести, сейчас, стоя возле детского гроба, возле убитых горем царицы и ее дяди, он почувствовал, как им овладевают одновременно уныние, горечь и гнев. Это сыграло ему на руку – у гроба царевича князь дал волю слезам, чем показал Нагим, что разделяет их горе.

«Так сговорчивее будут на допросе», – думал он уже ночью, ложась спать в душной гостевой горнице. Помолившись у иконостаса, он затем долго глядел в темень двора, думая о завтрашнем дне. Надобно будет похоронить царевича (Годунов наказал положить его в соборе Углича) и приступить к допросу. От реки потянуло свежестью и прохладой, и князь с упоением вдыхал сырой речной воздух. Все будет завтра, а теперь – спать! И он улегся на перины, устеленные свежими хрустящими простынями, вытянул с наслаждением уставшие ноги. Снаружи покоев у дверей Александр с оголенной саблей охранял покой господина…

И уже утром, согласно приказу Годунова, царевич был погребен в Спасо-Преображенском соборе под пение священнослужителей и дикий, неудержимый плач царицы Марии. Такой же плач стоял и над всем Угличем – горожане хоронили тогда же своих родных, тела коих люди Ракова вытащили из рва. Несчастная кормилица царевича, Василиса Волохова, не шла за гробом сына, ее несли под руки, бесчувственную. И шли они мимо двора дьяка Битяговского, где стояли три закрытых гроба – самого дьяка, его сына и племянника, и такой же страшный, неудержимый плач стоял там…

Прямо с похорон всех Нагих, кроме царицы, отвели на допрос в специально обустроенную для этого палату угличского дворца. За длинным столом, спиной к маленьким слюдяным окошкам, сидели князь Шуйский, Клешнин, митрополит Геласий, Елизарий Вылузгин, который и совершал допрос. Поодаль, за соседним столом, уселись дьяки, тщательно записывавшие ответы допрашиваемых. У дверей внутри палаты стоял Александр, на худой случай облаченный в бронь (отчасти и для устрашения, дабы ни у кого не возникло мысли «баловать»).

Вылузгин вел допрос монотонно, неторопливо. Нагие, один за другим, твердили одно и то же – они обедали, услышали набат, прибежали на двор, увидели царевича мертвым. Главным виновником смерти царевича называли дьяка Битяговского, его родных и Осипа Волохова. В углу дьяки торопливо скрипели по бумаге, Шуйский, восседая во главе стола, испытующе взирал на допрашиваемых, старец Геласий сидел, усиленно борясь с дремотой, Клешнин скорбно молчал, опустив глаза, на своего зятя Григория Нагого во время допроса даже не взглянул.

Уже после допроса родственников царицы Вылузгин сказал Шуйскому тихо:

– Дьяк Русин Раков, что встречал нас при въезде в Углич, подал челобитную владыке Геласию, говорит, мол, Михаил Нагой пьян был в тот день, утром разбранился с Битяговским, а после сам подбивал народ на убийство дьяка.

Геласий кивком подтвердил сказанное Елизарием, князю даже передали эту челобитную, кою он прочитав скоро, ухмыльнулся.

– Также успели мы допросить игумена Савватия. Он видел царицу с телом сына в церкви, и царица в исступлении кричала, что Дмитрия убили Битяговские и Осип Волохов, сын Василисы, няньки.

– Велите привести вдову Битяговского, – приказал Шуйский, и Александр вскоре привел сдобную, полную, как бочка, немолодую женщину с заплаканным лицом – сегодня она хоронила сына и мужа. Едва войдя, она рухнула на колени перед столом, где сидели следователи. Плача, путая слова, она начала благодарить Шуйского, дозволившего по-христиански погрести ее родных. Поморщившись, князь дал знак Александру, и тот помог женщине подняться, поднес воды. Наконец она успокоилась и, всхлипывая, заикаясь, начала отвечать на вопросы Вылузгина. Оказалось, вся их семья обедала у себя дома, когда колокол оповестил о смерти царевича. Следователи невольно переглянулись, заметно помрачнел Клешнин.

– Кто может подтвердить твои слова? – спросил Вылузгин.

– В гостях был у нас Богдан, поп местный, – утирая слезы, отвечала вдова. – Токмо ничего он вам не скажет. Он духовник Григория Нагого!

И вновь залилась горьким, неудержимым плачем.

– Ну это мы еще поглядим, – проговорил многообещающе Вылузгин.

Поп Богдан, невысокий, невзрачный чернец, заметно робел на допросе, представ перед столь могущественными людьми, запинался, но повторял одно и то же, то и дело крестясь, – великое горе обрушилось на семью Нагих, недруги их совершили самое ужасное злодеяние.

– А где ты был сам, когда колокол услышал? – спросил вдруг Вылузгин.

– Известное дело, где: обедал у дьяка Битяговского по его приглашению, – ответил с нервной ухмылкой поп, еще не ведая, что дал следователям понять главное – Битяговские не виновны в смерти царевича.

– Ежели все так, – произнес вдруг Геласий, когда попа отпустили, – почему среди убитых было оружие?

– Надобно узнать, и чем быстрее, тем лучше. Нас со дня на день ждут в Москве, – устало, с раздражением отвечал Шуйский и покосился в окно. Там уже догорал последний закат. Пора было отдохнуть, чтобы утром с новыми силами продолжить начатое.

На следующий день работа началась едва ли не на рассвете. Вылузгин допрашивал Василису Волохову, едва пришедшую в себя после похорон сына. К ее показаниям относились очень серьезно, ибо Василису, служившую когда-то в покоях царя Иоанна, хорошо знали при дворе. Она сообщила, что в тот день царевич играл с друзьями, детьми прислуги, и они находились рядом с Дмитрием во время убийства. Ей же срочно надобно было отлучиться по домашним делам, за что и была избита царицей в исступлении и за что сын ее, Осип, поплатился жизнью. После Василисы допросили кормилицу Орину, постельницу Марью и тех самых четырех мальчишек. Дети робели и замыкались, и только старший из них, Петрушка Колобов, отвечал за товарищей, сжав от волнения кулачки.

– Кто в ту пору был подле царевича? – вопрошал Вылузгин.

– Мы были, – негромким, но твердым голосом отвечал мальчик, – да кормилица, да постельница. Играли мы в ножички… Как падучая на царевича пришла. И мы того… убежали.

Следователи застыли, переглянулись. О падучей болезни никто из них не ведал.

– Стало быть Василисы подле царевича не было? – спросил Шуйский, глядя пристально на Петрушку. Тот, насупившись, перевел взгляд на князя и бесстрашно ответил:

– Ее мы тогда не видали.

– А сын ее, Осип, да из Битяговских кто был ли там? – прозвучал вопрос Вылузгина.

– Нет. Токмо мы, да кормилица, да постельница…

Позже кормилица Орина, постельница и другие придворные отвечали на вопросы одинаково – царевич играл с друзьями в ножички и сам себя поколол во время падучей.

– Доднесь у царевича снова была падучая. Он царице и Василисе руки все искусал, – опустив глаза, тараторила взволнованная Орина. Шуйский пытливо приглядывался к ней – неужто ее вынудили так сказать? Как и всех, кто окружал несчастного мальчика. Неужели ими всеми чья-то невидимая рука управляла из далекой Москвы, неужто они все причастны? Василий Иванович отогнал эти навязчивые мысли, осознав главное: смерть царевича по неосторожности будет самым удобным вердиктом для Боярской думы. И самым безопасным для него, князя Шуйского. Но надлежало найти виновных в гибели дьяка Битяговского, его родных и прочих, кто пал вместе с ними в тот страшный день.

Пока следователи допрашивали многочисленных свидетелей, одного за другим, только больше убеждаясь в том, что мальчик убил себя сам, а Битяговские ни в чем не виноваты, Шуйский приказал Александру привести к нему в покои Русина Ракова, а сам остался на допросе, уже туманно слушая ответы свидетелей, уже не вглядываясь в их лица, ибо для себя он все понял. Когда явился Александр, доложив, что Раков ждет князя, Шуйский поднялся из-за стола, тяжелым, уверенным шагом направился к дверям, провожаемый склонившимися перед ним дьяками и придворными, коих еще ждал допрос.

Раков раболепно поклонился князю в пояс, как только тот вошел в покои. Алекандр, гремя кольчугой, вошел следом, закрыл за собою дверь, пристально стал глядеть на Ракова, вконец поддавшегося страху. Шуйский же медленно, величаво обошел его, опустился в кресло, вытянул ноги в коротких сапогах, украшенных каменьями, на кои тут же пал взгляд несчастного Ракова, простого приказчика, волею судьбы оказавшегося втянутым в эту ужасную историю, в игры сильнейших мира сего.

– Садись, – указал князь на скамью подле себя, и Русин грохнулся на нее подобно мешку.

– Уже многие поведали о том, что Битяговские не совершали убийства. Поведай, кто и когда подбросил к убитым в ров окровавленное оружие. Я верю, ты не станешь лгать, ибо не захочешь иметь такого врага, как я, верно? – Шуйский говорил степенно, тихо, уверенно. Раков, отирая потное чело, кивнул, ответил что-то невнятное.

– Ежели ты будешь честен со мною, то избежишь того наказания, которое последует вскоре для всех, кто устроил ту беззаконную бойню и убил государевых людей. Знай, сейчас решится твоя судьба.

Раков, едва сдержав плач и переведя дух, вцепившись пальцами в край скамьи, дабы не свалиться:

– В ночь, перед приездом вашим, вызвал меня Михаил Нагой. Видно было, что он словно в горячке. Торопился. Боялся. Велел принести мне два ножа, сам достал свой, ногайский, люди его принесли палицу, саблю. Все это обмазали кровью зарезанной доднесь курицы и велели мне подбросить Михаилу Битяговскому, его сыну Даниилу, Никитке Качалову и Осипу Волохову в ров…

– Стало быть, это он народ на смертоубийство науськивал?

– Он, княже…

– Ведаешь ли ты, что сие измена государю? Ты участвовал в покрывании изменников и татей. Пытался обмануть нас. Почто сразу не сознался? – повысив голос, вопросил грозно Шуйский, и Раков, сломленный окончательно, бросился ему в ноги, но Александр, вмиг оказавшийся рядом, отпихнул его прочь, от греха. Тот так и остался лежать на полу, закрыв голову, рыдая и причитая что-то. Шуйский, погодя, поднялся, медленно подошел к нему и сказал уже тихо:

– Я обещал тебе, что помогу. И я сдержу слово. Но тебе надобно будет повторить сии слова на допросе. Твердо и громко. Внял?

– Внял, внял, княже, – вздрагивая, всем телом и икая, произнес Раков.

И позже, когда на очную ставку с ним был вызван Михаил Нагой, Раков исполнил указание Шуйского. Михаил пробовал отпираться, принялся кричать, что это заговор, что их оклеветали, но было поздно, ему пришлось сознаться в своем преступлении. Клешнин даже не глядел на родича – сором-то какой! Заступаться за Нагих он тем более не собирался…

Уже на следующий день, когда московские посланники собирались в дорогу, к Геласию прошла царица Мария и бросилась ему в ноги со слезами:

– Владыко! Защити нас! Защити неразумных братьев моих. Грех на нас великий, но пожалей! Горе какое нас настигло! И как же теперича нам быть?

– Ты и братья твои, государыня, невинных людей погубили. Сие тяжкая вина. Не могу я заступиться за вас, ибо судьбу вашу решит патриарх и государь, – отвечал холодно и жестко Геласий, не пожелав более говорить с Марией.

С тем и уехали посланники Бориса, увозя с собою рукописные листы первого в России задокументированного уголовного расследования. Углич же был оцеплен ратными, дабы ни одна душа оттуда не исчезла – преступники должны были дождаться приговора.

А в Москве, где оплакивали несчастного царевича, внезапно вспыхнули пожары. Возгорание началось в торговых рядах в стенах Царь-города, и вскоре горело все вокруг от Чертольской улицы до Неглинной, выгорели все слободы до Тверской улицы, полыхало в Покровке и в Занеглименье, где стояли во множестве боярские хоромы. Видя столицу в черном копотном дыму, в сполохах пламени, люд шептался, мол, это все происки Годунова! Он желает отвлечь народ от страшной кончины царевича и не выпустить государя проститься с убитым братом! А Борис тем временем вновь наводнил город ратными – они помогали тушить пожары, тут и там ловили поджигателей и лихих людей, слетевшихся на объятую бедствием столицу, словно коршуны. Уже вскоре схваченных жестоко пытали, и было объявлено, что подбивали их на преступление именно Нагие и их родичи. И вовремя.

Второго июня в Думной палате перед государем, патриархом, Священным собором и Боярской думой Геласий доложил о показаниях Русина Ракова против Нагих и о том, как царица Мария просила заступничества для своей родни. После дьяк Щелкалов прочел полный текст дела. Шуйский, по сути, защитивший честь Годуновых, смиренно и тихо сидел на своем месте, опершись обеими руками о навершие резного посоха из слоновьего клыка. Борис порой поглядывал на своего заклятого в прошлом врага, доказавшего ему ныне свою верность. Глядел Борис и на государя, как бы желая сказать ему: «Государь, зри, не моих сие рук дело! Не моих! Верь же мне!» Но Феодор, казалось, никого и ничего не слышал – на обрюзгшем сером лице его было безразличное, безучастное ко всему выражение, словно мирские дела эти его не касались. А может, не верил он всему, что говорили и писали об этом деле? А может, он устал от вездесущих заговоров, лжи, крови и ненависти?

Когда Щелкалов кончил читать, день близился к своему исходу. Уставшие бояре и священнослужители ерзали на скамьях, устало вытягивали ноги. Наконец со своего места поднялся патриарх Иов и произнес, как бы подводя итог следственному делу:

– Услышав все, что сказано было, все, что написано, не осталось сомнений в измене Нагих и посадских угличан, что пролили кровь в тот день. Смерть царевича Димитрия же учинилась Божьим судом. И Нагие, воспользовавшись тем, побили напрасно государевых людей, стоявших за правду. Но церковь не может и не должна наказывать их. Пролитая в Угличе кровь – дело земское, градское. И государю решать, что делать с изменниками. В его царской руке все – и казнь, и опала, и милость.

Палата тут же взорвалась одобрительным гулом и выкриками. Лишь трое сидели недвижно, не выдавая никаких чувств, – Борис Годунов, Василий Шуйский и государь, на лице коего так и не дрогнул ни один мускул, даже когда патриарх обращался к нему.

Меж тем могущества Бориса хватило, чтобы он сам, для себя, вызнал, кто стоит за убийством мальчика. И в тот же день, после заседания, он вызвал к себе своего дядю Дмитрия Годунова и стал ожидать его на подвальной лестнице своего терема. Боярин вступил в полумрак, рассеивавшийся лишь двумя факелами, осторожно, поддерживая длинные полы своей бобровой шубы, и тут же вопросил ворчливо:

– Только что же виделись в думной палате, чего там не подошел? Да еще сюда почто вызвал?

И когда в темноте увидал чуть освещенные огнями глаза Бориса, он все понял и замолчал.

– Без моего ведома… За моей спиной… Как ты посмел? – проговорил Борис дрожащим голосом, едва сдерживая гнев. Оторопев, Дмитрий Иванович молвил что-то невнятное, и вдруг Борис схватил его за пышный ворот шубы, тряхнул со всей силы, отчего Дмитрий Иванович заскулил невольно, и выкрикнул дяде в самое лицо:

– Ты ведаешь, что мог все загубить? Что мы могли все потерять? Ты, ополоумевший старик!

– Что он бы содеял с нами, когда вырос? – вылилось вдруг из горла старшего Годунова. – Я всех нас спас! Как смеешь, ты?..

– Спас? Спас?! – до визга закричал Борис, тряхнув дядю так, что его голова мотнулась взад-вперед и он стал оседать – подкосились ноги. Борис остыл мигом, прислонил дядю к стене, и тот сполз по ней на ступени. Дмитрий Иванович, плешивый, такой маленький в своей роскошной шубе, сейчас выглядел очень жалким. Борис глядел на него сверху и, отдышавшись, молвил:

– С тех пор нет у тебя никакой власти. Ежели попытаешься поперек моему слову снова пойти, не пощажу. Уничтожу мигом. Семьей нашей из-за тебя одного рисковать не стану. Живи как жил, тискай придворных баб, носи атлас и парчу, щеголяй в своих нарядах. Но нет для меня более твоего слова.

И когда Борис уходил, то Дмитрий тянул к нему свои покрытые старческими пятнами руки, словно все еще пытался удержать ускользавшую от него власть…

Спустя несколько месяцев виновные в угличском погроме понесли свое наказание. Клан Нагих был разгромлен – царицу Марию насильно постригли в монастырь, братьев, отца, дядьев ее заключили под стражу, разослали по разным городам. Более сотни горожан, участвовавших в погроме, подверглись наказанию. Одних казнили, другим урезали языки, третьих бросили в темницу, но большинство из них погнали на Сибирскую землю – им суждено будет поставить вскоре Пелымский острог, при строительстве коего большинство из них погибнет. Есть легенда, что тащили они за собой тот самый колокол, возвестивший о гибели царевича…

Но это будет потом. А пока тут и там в столице вспыхивали пожары, и уже появились на пустынных площадях виселицы с трупами поджигателей. И меж тем доложили Боярской думе, что в Ливнах появился татарский перебежчик, сообщивший, мол, хан Казы-Гирей и четыре крымских царевича ведут стотысячное войско на Москву. Очередная, еще более страшная гроза надвигалась на Россию.

К Москве спешно стягивались полки. Шли из Корельского уезда, где все еще продолжалась борьба со шведами, шли из Серпухова, с берегов Оки, из рязанских, орловских, тульских мест. Мимо конных отрядов текли людские потоки, со скрипом телег, руганью, рыданиями жонок, воплями детей и ревом скотины. Уносили все, что могли унести, остальное зарыли – авось Бог милует и не сожжет татарва родную избу, не ограбит дочиста. А пока, бросив деревни, народ торопился под защиту городских стен. Ратникам, бросавшим окраины, порой кричали вслед проклятия, мол, из-за вас погибать люду, почто уходите? Ратники отвечали грубо, порой замахивались плетьми – все напряжены. Что поделать, коли уже известно: под Москвой воеводы русские решили дать бой татарам.

В памяти людей еще остался тот страшный день, когда другой хан, Девлет-Гирей, сжег и дочиста ограбил Москву. Тогда покойный царь Иоанн бежал со всем своим двором. Но сейчас, молвят, государь Феодор уезжать не намерен, желает остаться в Кремле и молиться со всем народом о победе над врагом. Не собираются ныне так просто отдавать врагу столицу. Да и Москва нынче другая, опоясанная белой стеной Царь-города.

И сам Борис с колокольни Ивана Великого, куда он полюбил подниматься в последнее время, глядел на город и, видя издалека свое детище, белеющее на фоне множества зеленых садов и деревянных верхушек теремов, мыслил о том же: пусть сначала попробуют татары пройти через эти стены!

Он видел также, как через городские ворота нескончаемым потоком все приходил и приходил люд из окрестных деревень и городов, слышал перезвон колоколов, доносящийся из разных уголков Москвы, а сам думал о том, что все уже уготовано, осталось ждать, когда окончательно стянутся полки. А пока, по решению Бориса и распоряжению государя, на окраине столицы, между Серпуховской и Калужской дорогами, у Данилова монастыря, возводились деревянные укрепления – огромный гуляй-город. Здесь должен будет располагаться обоз. И тут рассчитывали дать татарам основной бой, ибо понимали – не станет хан штурмовать каменные стены Царь-города…

Готовилась Москва, шумела, бурлила многолюдьем. А Борис все чаще рассуждал о причинах, побудивших хана начать очередной масштабный поход.

Во-первых, наконец закончилась междоусобная резня между сыновьями и внуками покойного Девлет-Гирея. Тогда-то, в те страшные для Крымского ханства годы, в Астрахань прибыл просивший убежища царевич Мурад-Гирей. Борис даже сейчас словно видел перед собой его лицо, щекастое, безбородое, вспомнил робкий взгляд черных степных глаз. Несчастный юноша…

Отец Мурада, Мехмед-Гирей, старший сын и преемник Девлет-Гирея, за непокорство турецкому султану был низложен и убит собственным братом, Ислям-Гиреем, который волей султана стал новым ханом. После того старший брат Мурада, царевич Саадет-Гирей, ввязался в долгую и кровавую войну с дядей Ислямом, проиграл ее и бежал в Кумыкию[14]. Тогда-то Мурад и оказался в Астрахани, откуда вскоре прибыл в Москву.

В столице царь Феодор и бояре встречали его как знатнейшего гостя, он обедал с государем за одним столом и тогда же торжественно просил у Феодора Иоанновича покровительства. Это был тот самый год, когда против Годуновых зрел заговор Шуйских, когда толпа разъяренных горожан шла громить их палаты, а Борис уже в те дни грезил посадить на ханский престол Мурада и тем самым навсегда отторгнуть Крым от турок. Мурад же жил в Астрахани подобно царю, со своим двором, слугами, казной. Борис ожидал, что влияния Мурада хватит, дабы склонить на сторону Москвы ногайских мурз, кавказских вождей, крымских беев и других царевичей, дабы Мурад смог во главе большого войска и многочисленных союзников прийти и сокрушить дядю Исляма. Но тщетно. Единственные, кто прибыл на зов Мурада, были его братья, Саадет и Сафа.

Зимой 1587 года Борис даже начал готовить военный поход на Крым, дабы наконец исполнить свою цель. Спешно воеводам было приказано строить каменные стены вокруг Астрахани на случай обороны, собирались полки, но… походу не суждено было состояться. И подозрительно, очень скоро, царевич Саадет внезапно умер в Астрахани. Борис тут же велел местным воеводам усилить стражу царевичей, чувствуя, что дело не обошлось без хана Исляма.

Однако вскоре умер и сам хан Ислям, новым правителем стал его брат Казы-Гирей. Сосредоточив в своих руках всю власть, он принялся звать обратно родичей и вельмож, покинувших Крым во время междоусобных войн. Звал он и Мурада с Сафой, обещал почетные должности при дворе. Но Борис не собирался лишаться столь значимого союзника (или пленника?), потому решил обойтись малой кровью – Сафе позволили с его воинами и слугами уйти в Крым, а Мурада спешно вызвали в Москву, где вновь встречали его подобно царю, поили и кормили. После того приема Феодор сказал Борису тихо: «Что-то царевич твой совсем поник. Гляди, пожухнет тут, не дай Бог. Может, отпустим его?» Борису пришлось еще долго объяснять государю, почему это невозможно. Мурада попотчевали и вновь отправили в Астрахань, под пригляд местного воеводы. А уже вскоре пришлось объяснять и послам крымского хана, почему Мурад не явился на зов своего правителя. Тогда опытнейший Андрей Щелкалов объяснял им, что Мурада никто насильно не держит, что у него всегда есть выбор, остаться во владениях государя Феодора или же вернуться в Крым. Вскоре Борису доложили, что сам Сафа, брат Мурада, тайно встречался с русскими послами и просил, дабы те помогли Мураду вернуться в Крым, где его ждали обещанные почет, любовь и уважение.

В следующем году хан Казы вновь звал племянника домой, и Мурад сам тогда отправился в Москву, где вновь обедал с царем и боярами, и тогда он спросил у Бориса, сможет ли он добиться от государя дозволения уехать в Крым. Борис заверил царевича, что сейчас это очень опасно и нужно переждать, что Мурад для государя словно сын и царь Феодор, как покровитель, должен его оберегать. Борис никогда не видел Мурада таким опечаленным, как тогда. Лишенный внутренней силы, жесткости, Мурад покорился вновь и отбыл обратно в Астрахань ни с чем.

И вот в апреле этого года, прямо накануне убийства царевича Дмитрия, из Астрахани пришло известие, что царевич Мурад скончался. Борису казалось тогда, что удача отвернулась от него, ибо со всех сторон рушилось, осыпалось то, что он создавал так долго. Разозленный Казы-Гирей начал обвинять Москву в гибели своего племянника, как и русские послы в том же обвиняли крымских вельмож.

Очень на руку хану был и приезд к нему шведских послов – король Юхан, проигрывавший войну, просил крымцев о помощи против общего врага. Как не воспользоваться тем, что значительная часть войска воюет со шведами, и не повторить поход великого Девлет-Гирея, уничтожившего однажды Москву? Почему не отомстить наконец московитам за вероломное вмешательство в политику Крымского ханства, за гибель царевича Мурада (хотя так и не было понятно, как и отчего он скончался)? Все сошлось как нельзя лучше для хана Казы, сплотившего вокруг себя весь Крым и значительную часть Ногайской Орды.

Все это Борис понимал как никто. И осознавал, что иного выхода, кроме как биться и до последнего защищать столицу, нет. К слову, вместе с ханом войско вел и царевич Сафа, столько лет живший в Астрахани в почете и уважении, а теперь шедший уничтожать тех, кто дал ему кров, пищу и защиту.

– Ну поглядим, – протянул Борис, еще раз с высоты окинув взглядом белокаменные стены Царь-города, и стал тереть зудевшие от нетерпения ладони, словно крымский хан бросил вызов лично ему…

К первому июля все полки наконец собрались под началом князя Федора Мстиславского, назначенного, конечно, главным воеводой, и встали под Коломенским. Ждали вестей с южных границ о движении ханского войска.

Стены Царь-города, Китай-города и Кремля ощетинились орудиями и пищалями. Даже огромная Царь-пушка была приведена в боевую готовность. Ее грозное жерло «глядело» из Китай-города в сторону Москвы-реки для защиты переправы к главным кремлевским воротам.

Ощетинился орудиями и обоз, выстроенный у Данилова монастыря по приказу Годунова, – валы и наспех сколоченные укрепления из досок, бревен, телег, установленных так, чтобы создавалось несколько линий обороны и на каждой линии – стрелки и орудия, а в ядре – огромный гуляй-город. Здесь была установлена даже походная церковь, куда патриарх Иов по приказу государя доставил Донскую икону Богоматери, с коей когда-то русские одержали победу на Куликовом поле и которая была подле царя Иоанна при взятии им Казани и Полоцка.

Михайло, только прибывший вместе со своим холопом Онькой со шведской войны в числе вызванных оттуда ратных, с изумлением обозревал подготовленный к обороне город. Воины, что ехали с ним, изумленно проговорили:

– Да, придется хану попотеть, дабы ныне Москву взять…

Здесь, за деревянными укреплениями, приказано было им встать и дожидаться новых указаний. Многое было еще не готово, работы не прекращались ни на минуту. Таскали и рубили бревна, тесали доски – тысячи людей, занятые укреплением обоза, сновали всюду, было не протолкнуться. Пахло свежим деревом.

Молвили, что назавтра назначен общий смотр войск самим государем. И тут же, в этом «городище», встретил Михайло своего давнего товарища Никиту Лопухина, ставшего уже к тому времени стрелецким сотником. Михайло тискал его за плечи, дивясь тому, как раздобрел, раздался в плечах Лопухин, с восхищением разглядывал на нем кафтан с горностаевым подбоем, шитую жемчугом корону на шапке с меховым околышем и твердил:

– Рад за тебя, друг! Давно же ты к этому шел! Свершилось!

– Жемчуг с кафтаном ничего стоить не будут, ежели Москву не отстоим. Но, мыслю, отстоим! У меня среди ребят порядок жесткий! А ты-то как? Что там свеи? Бьем их, супостатов?

– Зимой потрепали их малость. Больше по городам сидели. Думается, хан со свейским королем в сговоре. Когда уходили оттуда, опасались наши, что свеи тоже на нас в поход двинутся.

– А пусть попробуют! – хитро прищурился Лопухин, картинно уперев руку в правый бок. – Сначала хана в шею погоним, а после и их тут хлебом-солью встретим!

Затем Лопухин пригласил Михайлу оглядеть деревянные укрепления, все сказывал, как несладко придется татарам, ежели они задумают прорваться вглубь «городка», и Михайло кивал, соглашаясь, – уж больно великую силу Москва выставила перед врагом.

– Тут тесть твой укрепления ставил. Лихой он у тебя, – донеслось до уха Михайлы. И он не сразу осознал, о ком речь, затем с удивлением уставился на друга.

– Батя тут? – спросил Михайло, едва не выкрикнув.

– С сыном твоим старшим приехал. Ты не знал? А он еще пищаль у меня выпросил, стреляет он так, что многим в сотне моей до него еще дюже далеко! А ты чего?

– Чего ж ты молчал? – выкрикнул Михайло и бросился куда-то вглубь лагеря, искать сына. Вглядывался в незнакомые лица, вливался в царившую здесь суету, и холоп, что неотступно следовал за ним всюду, уже не поспевал за господином и едва не потерял его из виду. Лопухин созвал своих стрельцов, велел найти Матвея и сам спешил за Михайлой, торопливо шагая по устеленной стружкой траве.

– Батя! Батя! – донеслось вдруг до уха Михайлы, и вот лицо, до боли родное и любимое, мелькнуло перед очами. Они обнялись, и Михайло, прижимая сына к груди, еще не мог поверить, что встретил его, чуть отстранял от себя порой, дабы узреть, как возмужал парень за то время, пока отец был на войне.

– Окреп, а! Окреп как! – с выступившими на глазах слезами восклицал Михайло. – Совсем муж… Воин!

– А ты поседел дюже, батя, – дрогнувшим голосом отзывался Матвей, тоже улыбаясь сквозь слезы.

– Не то слово, поседел! Бороду, словно монах, до груди отпустил, – поддакнул нагнавший, наконец, друга Лопухин.

– Некогда мне там стричь ее было, – отмахнулся Михайло. – Подожди, а где мать? Где Васька? Дочки?

– Дед Архип настрого запретил их сюда везти, всей деревней в лесах схоронились. Мать, девочки там. И Васька за старшего с ними.

– Васька, небось, затосковал, что с тобой Москву защищать не пришел? – вопросил Михайло, зная о том, как старший сын любит дразнить младшего.

– Да рано ему еще, – отмахнулся Матвей, и Лопухин невольно улыбнулся, дивясь, как многими жестами, фразами, повадками парень походил на своего отца.

– А где же дед сам? – стал озираться Михайло, все еще силясь отдышаться от нахлынувших на него чувств.

– Уже послал за ним. Скоро приведут, – сказал Лопухин, затем ушел, дел было еще много.

Вскоре появился Архип, в коротком суконном кафтане, подпоясанный ремнями с сумками для пуль и пороха; порты его были заправлены в высокие, по колено, кожаные сапоги. Во взгляде его, походке, движениях словно возродилась та молодецкая удаль, с коей когда-то Архип уходил под Казань. Иными словами, родные никогда не видели его таким ободренным. Архип крепко обнял Михайлу, спросил про войну со шведами, зять же в свою очередь встречу начал с упрека:

– Чего Анну с детьми заставил по лесам шастать? Там безопаснее, чем тута, за стенами Москвы?

– Еще непонятно, где лихого народа теперь больше, в Москве иль в лесу где-то. Не ворчи, место надежное, я им там чуть ли не избу вырубил. Чай, о татарах давно говорили. Успели и добро спрятать, и семью устроить. А в стены Москвы я не верю. Двадцать годов назад они ее не спасли. – Архип отвечал с достоинством, каждое слово будто молотом выбивал, обиды не показывал, хоть упрек зятя и задел его. Михайло осознал, что тесть прав, позже сам вновь обнял Архипа и попросил прощения.

Вечерело, и лагерь, и поле перед городом засветились множеством походных костров. В котлах варили кашу с мясом, сытную, от коей вымотанных людей тут же клонило в сон. Уснул холоп Онька, прямо на земле, подобрав к животу ноги. На расстеленной попоне, подложив под голову руки, спал Матвей, похрапывая. Михайло узнал покоящуюся рядом с сыном убранную в ножны саблю – Архип, видать, отдал внуку свой старый казанский трофей. Ратники расходились спать, и у костра вскоре остались лишь Архип и Михайло.

– Молодой сон, глубокий. Давно уже так спать не могу, – глядя на сына, проговорил Михайло.

– Притомился за день, соколик, – с кряхтением отвечал Архип, укрывая внука своим кафтаном. Тот сквозь сон даже пытался сопротивляться, но потом сдался, повернулся на бок, по-детски зачмокал губами и вновь захрапел. Архип усмехнулся, закатывая рукава просторной нижней рубахи, кою носил под кафтаном.

– Онька коней кормил? – спросил вдруг Михайло озабоченно. – А то за ним глаз да глаз…

– Кормил, кормил, – заверил его Архип. Он поднял взор на зятя, тот сидел спиной к нему с опущенной головой, обхватив колени руками. «Уже и сам седой весь», – подумал Архип, глядя на его затылок, и сказал вслух, прерывая воцарившуюся тишину:

– Татарва нынче весь хлеб потопчет небось, до жатвы еще далеко. Тяжко люду придется…

Но Михайло молчал. Тогда Архип поднялся, обошел костер, перешагнул через спящего внука и сел подле Михайлы, огляделся вокруг, пытаясь понять, на что глядит зять. Укрепления, рвы, орудия, костры на всем лугу и там, далее, за притихшей во тьме рекой, и освещаемая отблесками огней белая громада стены Царь-города, ее глухие башни с темными глазницами бойниц. Скоро здесь будет бой. И Архипа охватило до боли знакомое волнение, когда нутро трепещет неудержимо в преддверии скорой битвы, неизбежной, неотвратимой. И сколько погибнет? Одному Господу ведомо…

– Я пока тамо был, со свеями воевал, много думал, – прозвучал вдруг голос Михайлы, – думал о жизни своей. Вспоминал Бугровое, отчий дом, что литвины сожгли. Как холопом был, вспоминаю часто. Аж липким потом покрываюсь, как вспоминаю все это. Последние годы…

– Ты к чему о том, Миша? – спросил осторожно Архип.

– Устал я, батя! Думал, кончится война, вернусь домой, долой службу. Сыновья вон какие выросли! Смена моя! Теперь им.

– А ты что же? На печи лежать?

– Семья, бать. – Михайло вдруг обернулся к тестю, и сердце Архипа дрогнуло – он впервые видел зятя таким открытым, живым… настоящим. Словно снялась ветхая, закостенелая личина, и обнажилось лицо человека уставшего, жаждущего любви и умиротворения.

– Я понимаю тебя, – погодя, ответил Архип, глядя в глаза Михайле, темные и жалостливые, как у умирающей лошади.

– Не понимаешь. – Михайло отвернулся, тряхнул полуседой головой и, подняв глаза, злобно, тяжело уставился перед собой. – У вас с Белянкой, царствие ей небесное, иначе все было! Много зла я содеял. И Анна настрадалась от меня. Когда уезжал на войну, видел, что разлюбила. Что не мил я ей боле. Тогда и подумал: и пусть. Обида на нее даже точить сердце начала. А время прошло, понял, что нет человека мне роднее. Что сам виновен во многом. Такая злость непомерная меня обуяла! На самого себя… И теперь редкая ночь проходит, дабы я лица ее не увидал перед собой. Ныне поздно, наверное, менять что. Скажи, батя?

– Отчего ж поздно, – погодя, отвечал Архип, – коли ратную службу решил оставить, глядишь, получится чего! Скоро сыновей женить надобно! С тем не тяните… Да и я вам мешать не стану. Хотел в обитель уйти, постриг принять. Лучше так, чем на печи лежать, на глазах родичей мхом покрываться! Может, там от меня больше пользы будет. Да и у самого ран много на душе. Иного исхода, дабы их перебороть, не вижу для себя. Вот так вот, сынок!

Поднявшись, Архип принялся тушить костер, затем похлопал зятя по плечу, упрекнул, что надобно спать, ибо государев смотр уж скоро. Михайло послушал его, стал укладываться на попону рядом с сыном и вдруг увидел, что Архип решил уходить.

– Куда ты, бать?

– К стрельцам, к полку, куда дружок твой меня определил. Мне, старику, сон без надобности! А там ребята молодые на страже стоят подле орудий. Сменить надобно! Спи!

Михайло внезапно почувствовал, что готов открыть то, что наболело за долгие годы, что мучило весь день, пока видел глаза Архипа, хотел покаяться за Алексашку, коего непонятно за что презирал, ненавидел, коего обрек на пытки и гибель (чудом не случившуюся), даже обернулся, привстав на локте, и окликнул тестя в спину.

– Чего тебе, сыне?

И вдруг смалодушничал, потупил глаза, молвил:

– Да нет… Ничего…

А утром с тягостным ощущением вспоминал вчерашнюю свою слабость, мол, чуть ли не впервые в своей жизни позволил кому-то открыться. Вздор! Тряхнул головой, огляделся по сторонам.

Михайло с сыном, оба в броне, стояли на смотре в строю конного полка, далее растянулись стрелецкие ряды. Михайло пытался высмотреть своего друга Лопухина, но не смог. Зато разглядел вдалеке сидящего верхом Бориса Годунова, только вместо привычных дорогих одёж на нем были броня и кольчуга. Молвили, он и будет командовать «обозом».

И вот мимо строя на атласном черном коне в серебряной сбруе и цветастой, шитой золотом и серебром попоне, медленно проезжал облаченный в броню государь со сверкающим островерхим шлемом на голове – само олицетворение обороняющейся Москвы. Царь вел коня неторопливым шагом, дабы была возможность заглянуть в лицо чуть ли не каждому воину. У кого-то в строю государь спрашивал имя, где находится дом ратника, беспокоился о его здоровье и, получив ответы, добавлял: «Я буду молиться за тебя».

Матвей во все глаза глядел на государя, еще не веря, что видит его так близко, и уже представил, что ежели царь спросит его имя, то Матвей не выдержит, растеряется и рухнет с коня. Но Феодор Иоаннович проехал мимо, бегло скользнув взглядом по лицу Матвея. Изумленный, он обернулся к отцу, у коего, казалось, на лице не дрогнул ни один мускул, только лишь он подмигнул сыну едва заметно.

Архип же, стоя среди стрельцов и пешей рати, невольно искал в царе, когда тот проезжал мимо, общие с Иоанном черты (и находил!). Нахлынули почти позабытые чувства, смутные, гадкие воспоминания застлали взор, и Архип опустил лицо, лишь бы царь не приметил его, не заговорил с ним. И нет, он не остановился, да и было видно, что сопровождавшие государя бояре торопили его. Возле Архипа какой-то пожилой ратник не выдержал, повалился на колени, стал громко славить царя и креститься на него, словно на икону. Феодор на мгновение обернулся к нему, но ничего не сказал, торопился дальше. К царю подъехал рысью Борис, тоже о чем-то начал говорить. Тогда царь спешился, его примеру последовали и остальные бояре, и тогда они все вместе начали ходить меж укреплений, разглядывали их. Какие-то старши́е поясняли, как устроена оборона обоза, и сам государь живо интересовался всем, кивал, слушая ответы старши́х и воевод. Видели прочих воевод, что руководили обороной города. Кроме Мстиславского были тут князья Трубецкой и Глинский, Федор и Александр Романовы. Замечен был и Богдан Вельский, коего Борис вернул, наконец, из ссылки, и теперь он ходил всюду возле Годунова, будто верный пес, лишенный ныне всякой величавости, тихий, невзрачный, постаревший.

– Гля-ко, чего это князь Мстиславский чернее тучи ходит? – послышалось шепотом в рядах. Архип поглядел внимательно на князя, что шел с другими придворными, сопровождая царя.

– Может, худое что приключилось? – предположил еще кто-то. Тут же командный голос Лопухина заставил говоруна замолчать – в строю должна была быть тишина.

О, честь князя Мстиславского вновь была задета Годуновым. На минувшем военном совете государь приказал ему в числе всех воевод и полку его быть «при Борисе» в обозе. Это он, он должен быть во главе обороны! Это «при нем» должен быть Борис, а не наоборот! Но накануне прихода татар князь не решился заявить о местнической обиде и ходил подле государя, стиснув зубы и задрав бороду.

А тем временем с южных земель спешил к Москве поредевший, истрепанный отряд головы Степана Колтовского, и уже была глубокая ночь, когда он достиг столицы и доложил о своем прибытии. К его удивлению, Степана вскоре привели к обозу, где стояли воеводские шатры, и приняли его лично государь, Борис Годунов и Федор Мстиславский. Черный от дорожной пыли, едва стоявший на ногах, он хотел повалиться на колени, но не смог, боялся, что не встанет больше. Феодор, поняв это, дал знак, и Степану поднесли скамью, дали испить квасу. Захлебываясь и обливаясь, Степан опорожнил целую братину и, вперив в государя красные от устали и недосыпа глаза, доложил, что минувшим днем хан со всем войском «перелез Оку пониже Серпухова под Тешиловым», откуда стремительно идет к Москве, не распуская для грабежа войска, и горят беззащитные посады Тулы и Серпухова, и взято множество народу в плен.

– Я, как мог, отходил, нападал на мелкие отряды татарские, что отбивались от основного войска, но тщетно, государь, много их, не устоять нам было. От отряда моего остались лишь я да еще несколько ратных, ранены все, легко ли, тяжело ли. Идут они быстро и сегодня к ночи окажутся у Москвы.

Государь сидел, опустив очи, Мстиславский и Годунов мрачно взирали на Колтовского, затем Борис дал, наконец, знак, дабы его увели, накормили и уложили спать. Затем, взглянув на Мстиславского, сказал:

– Ежели хан сегодня окажется у Москвы, то мы не успеем до конца укрепить обоз. И тогда нам не устоять.

– Людей много идет к Москве? – спросил вдруг Феодор, не поднимая глаз.

– Много, государь, – отвечал Мстиславский.

– Надобно защитить всех, кто ныне на пути в столицу! – решительно заявил царь. Борис поглядел на Мстиславского и понял, что князь думал ровно о том же, о чем и Годунов.

– Прикажу собрать отряд, который пошлем навстречу татарам. Прикажем в бой напрямую не вступать, трепать татар, делать все возможное, дабы задержать хана как можно дольше, – сказал Борис.

– Дня хватит нам? – спросил Федор Мстиславский, уперев руку в колено. Сейчас, в этой позе, он разительно напоминал своего отца.

– Иного времени нет у нас, – развел руками Борис.

– Собирайте отряд. Делайте все, что в ваших силах, – сказал царь, стараясь придавать решительности своему голосу, но было видно, что и Феодор взволнован, растерян.

– Тебе, государь, не надобно завтра быть среди войска. Вернись в Кремль, там последний рубеж обороны, ежели… – начал говорить Борис и осекся. Феодор поглядел ему в глаза, пристально и глубоко, отчего Годунову стало не по себе.

– Да, да, – согласился царь, покачав головой и отводя взгляд. – Да пребудет с вами Господь!

И все трое перекрестились…

А на рассвете Матвея за плечо легонько потряс отец. Тот вздрогнул, вскочив на месте, – ему показалось, что уже пришли татары и надобно драться, но нет, лагерь спал, лишь отец почему-то был облачен в броню.

– Батя, а ты чего? – еще чумной ото сна, вопросил Матвей.

– Ухожу я, сынок, – негромко проговорил Михайло. – Пришел попрощаться вот.

– Куда? Куда ты, бать?

– Князя Бахтеярова-Ростовского посылают с отрядом разведать, как татары движутся. Мы с ним Нарву брали, оттуда знакомы. Позвал он меня.

– А я?..

– Опытные воины ему нужны. Ты спи. И Оньку не буди. С тобой пущай остается.

– Как ты один, батя?

– Незачем мне его тащить, еще сгинет, не дай Бог. При тебе пусть будет.

Матвей взял его за руку, на ощупь родную, знакомую с детства, и вцепился в нее, словно не хотел отпускать. В сыром утреннем тумане и дымке потухших костров лица Михайлы было не разглядеть.

– Когда ты вернешься, батя?

– Глядишь, к вечеру вернемся. Ну все, сынок, я тороплюсь.

Они торопливо обнялись, и Матвей крепко вцепился в него, прижался лицом к колючей и жесткой бороде, как делал, будучи ребенком, но Михайло мягко отстранил его и, поднявшись, ушел, мгновенно растворившись в тумане. Матвей еще слышал, как гремит при ходьбе, отдаляясь, отцова броня, но потом все стихло. Матвей, поежившись от озноба, вновь улегся на попону, но уже не спалось. Тревожно, тоскливо, одиноко…

Весь следующий день прошел в тягостном ожидании, и Матвей не выдержал, попросился на работы по укреплению обоза. Там теперь трудились еще пуще – торопились. Матвей тесал топором бревна, как учил когда-то отец, и уже не чуял усталости, не замечал суеты и криков, что царили вокруг.

– Эй, ты! – услышал он над собой и, перестав тесать, медленно поднял глаза. Кто бы там ни был, напряжение, охватившее Матвея с раннего утра, стирало для него любые границы, давая волю неудержимому гневу (тоже отцова черта!). Перед ним стоял молодой, его возраста, боярчонок в темно-синей ферязи до колен, застегнутой на все петлицы, ноги его были облачены в зеленые остроносые высокие сапоги с ярко-малиновыми каблуками.

– Старшого позови, иль кто тут у вас, – надменно глядя на Матвея сверху вниз, проговорил боярчонок.

– Старший тамо, – кивком указал в сторону Матвей и продолжил работать. Боярчонок усмехнулся, подивившись дерзости смерда. Впрочем, он ничего не сказал, прошел мимо, случайно или намеренно лишь задев плечо Матвея полами своей ферязи.

Матвей продолжил работать, потеряв счет времени, – руки делали все по наитию, а перед глазами отец, и все мысли о нем. Как он там? Уже встретили татар? Или же хоронятся от них, или же спешат наконец в Москву? Опомнился, лишь когда Архип похлопал его по плечу, сказал:

– Силы побереги! А то вдруг бой завтра, а ты руки поднять не сможешь!

Матвей отложил на землю топор, выпрямился над своим бревном, силясь отдышаться. На мгновение он подумал, что из-за отца позабыл о трепете и страхе перед своим первым боем. Но размышлять долго не пришлось – вскоре чуть не получил от Архипа подзатыльник, когда тот узнал, что внук с утра ничего не съел. И Матвей, таща свое налитое свинцом тело, пошел к котлу, возле которого столпились голодные, измотанные работой мужики. Никто ни о чем не разговаривал – от устали ничего не хотелось…

Матвей так и уснул, откинувшись спиной на бревно, с ложкой в руке, не доев и половины. Архип забрал у него из рук миску со снедью, густым пресным варевом, и заботливо укрыл внука своим кафтаном. И Матвей не видел снов, просто провалившись в бездну так глубоко, что не почувствовал, как утром его будил Архип:

– Вставай, сынок, вставай!

И вскочил, словно ужаленный, и не сразу узнал своего деда, и снова был мутный, в дымке, рассвет, уже сновали всюду вооруженные люди, молчаливые, тревожные.

– Вставай, сынок. Татары близко.

– Подошли? Где? – еще не отойдя ото сна, вопросил Матвей и судорожно стал искать свою саблю. Разом охватил озноб – то ли от сырого холодного утра, то ли от страха.

– Под Котлами, село неподалеку.

– А батя? Батя где?

Архип тяжело вздохнул.

– Прибыл отряд князя Бахтеярова, мало их осталось, много раненых, самого князя едва довезли, побит стрелами. Ты собирайся, сынок! Старшой уж искать будет вас скоро…

– Так батя… Батя где? – пытаясь подпоясаться трясущимися руками, вопрошал Матвей. Руки не слушались, Архип стал ему помогать.

– Не пришел батька твой. Узнавали, никто не ведает. Может, отбился, а может…

– Что? Что «может»? – вопрошал Матвей. Предательски затряслась нижняя челюсть, застучали зубы.

– Не ведаю! Татар одолеем, а там уж!.. – прикрикнул на него в сердцах Архип. – Не верю я, что твой батька так просто жизнь свою отдал! И не из таких передряг выбирался. Ты не о том думай! О себе думай! Бой скоро! Внял?

– Угу, – закивал Матвей, пряча глаза и поднимаясь с земли. Архип хлопнул его по плечу:

– Давай ступай! Голову береги! Что я матери скажу твоей? О ней думай! Внял? – говорил Архип, и, видимо, у него самого от тревоги путались мысли. Они обнялись напоследок, и Матвей, держа саблю, торопился к своим, не обращая внимания на снующих из стороны в сторону людей. Батя не пришел. Не пришел! Как же так? Как?

Прикрикнул на него и старшой, упрекнув, что Матвей все проспал. Неизвестно откуда и как появился холоп Онька, уже приготовивший для господина броню и коня.

Светало. Там, вдалеке, куда от города уходит Серпуховская дорога, уже различим зловещий гул многочисленной конницы, там, где тучами кружат в небе птицы, стоит орда. Совсем близко…

Татарский стан расположился широкой дугой от Воробьевых гор до Коломенского. С высоты холмов хан Казы-Гирей глядел на Москву и все еще не мог отделаться от гнетущего чувства сомнения и тревоги. Виной тому стены и башни Борисова Царь-города, коих татары никак не ожидали увидеть. Что резвые всадники смогут сделать против каменной крепости? Русские переиграли его, припомнив, видимо, как однажды отец Казы-хана, великий Девлет-Гирей, разорил и сжег Москву! И чем дольше не являются отряды разведчиков, тем больше хана охватывают отчаяние и гнев. Еще племянник, царевич Сафа, жаждавший отомстить за своего брата Мурада, все время подле хана, заглядывает в самое лицо, боясь, видимо, разглядеть в нем охватившие повелителя чувства. Но Казы-Гирей умеет быть сдержанным, непроницаемым. Нет, слишком долго готовился поход, слишком большой путь преодолело войско, нельзя так просто уйти, не дав боя. Его сочтут слабым!

К счастью, пришедшие разведчики доложили, что лучше всего обойти Москву и атаковать возведенный «деревянный городок», тот самый обоз, захватив который можно было прорваться в город. Решено. Ждать больше нельзя.

И хан дал знак. Тут же загремели утробно барабаны, тревожно запели зурны, вознеслись кверху бунчуки и знамена с полумесяцем, зеленые и черные полотнища с изображением писанных арабской вязью молитв. Гордо реяло знамя с желтым трезубцем – тарак-томга, родовой знак Гиреев. Медленно, с тяжким и грозным гулом, двинулась на город татарская конница, как всегда разношерстная. Были воины в кожаных или меховых накидках, панцирях, кольчуге, тегиляях…

И вот уже Архип через бойницу в деревянном щите укрепления видел приближающуюся громаду всадников, сквозь утробный грохот тысяч копыт слышались гортанные крики воинов. Застучали снаружи щитов первые пущенные стрелы. С каменным ликом Архип воздел пищаль, стал целиться. Вот уже отчетливо видны войлочные шапки на головах всадников, остроконечные верхушки восточных шлемов. Они все ближе…

Нестройно, одна за другой где-то слева грохнули пушки, и послышался крик Лопухина, переходящий от натуги на визг:

– Пли! Бей их, братцы!

Затрещали пищали стрельцов, выстрелил и Архип в гущу надвигающейся конной лавины, тут же принял из рук заряжающего другую пищаль, снова прицелился. Всадники уже не наступали, носились вихрем перед укреплениями, слышались их крики, истошное ржание лошадей, все чаще в щит стучали стрелы. Очередной залп пушек заглушил прочие звуки, поле боя тут же окуталось дымом, и Архип, чертыхаясь, ждал, когда врага будет лучше видно, выбрал на мушку одного всадника в цветастом богатом платье: он с трудом удерживал кружащегося коня, размахивал оголенной саблей. Совсем рядом в щит вонзилась стрела, едва не залетев в отверстие бойницы, но Архип даже не шелохнулся, не потревожил затаенного своего дыхания.

– Ну что ты, уснул там? – окликнул Архипа стрелец, уже зарядивший для него другую пищаль. Архип не отвечал, подождал еще малость и выстрелил – татарина неведомой силой выбило из седла, прямо под ноги мечущейся из стороны в сторону конницы.

– Давай! – не отрывая устремленного через бойницу взгляда, крикнул Архип. Приняв заряженную пищаль, он вновь прицелился…

Понеся значительные потери, татары начали отступать. В траве бились и жалобно, как дети, кричали раненые кони. Вот стремительно перед глазами Архипа пробежала испуганная лошадь, волоча за собой убитого всадника, застрявшего ногой в стремени.

Борис Годунов и Федор Мстиславский, оба в бронях, издали наблюдали за сражением и, завидев, что татары отступают, дали знак. Запели сигнальные рожки, тут же в некоторых участках обоза образовались бреши – укрепления откатывались в сторону на телегах, и в поле стремительно вылетела русская дворянская конница, преследующая врага. Несся здесь во всю опору и Матвей, и в глаза ему тут и там попадались убитые люди и лошади, многие были разорваны снарядами на куски. Нескольких вражеских ратных он на ходу затоптал, не ведая, были они мертвыми или уже нет.

Он гнал коня, видя перед собой спины отступающих татар, и думал об одном: «Спасу тебя, батя! Я рядом уже! Рядом!» (сам, незаметно для себя, уверовал, что отец в плену, там, куда отступал враг). И невольно все больше погонял коня, что послушно мчался все быстрее и быстрее. Вдруг татары, развернувшись, лавиной рванули навстречу русской коннице. От неожиданности Матвей резко осадил коня, и тот, завизжав, встал на дыбы, а всадники неслись мимо вперед и там уже с грохотом сошлись с плотными рядами противника. Матвей в нерешимости так и стоял, наблюдая в стороне эту свалку, где падали, погибая, и чужие, и свои, валясь из седел или вместе с конями, но вскоре сам оказался в гуще сражения и тотчас был оглушен неимоверным шумом, исходящим отовсюду, – сабельные удары, конское ржание, грохот броней, нестерпимый жар и вонь конского и человеческого пота. Матвей вертел головой, надеясь не рубануть кого-то из своих, пока перед глазами не появилось лицо, чужое, степное, и по броне Матвея – сбоку, сзади, сверху – посыпались градом удары. Он отбивался саблей как мог, один раз даже чуть не выронил ее, напоследок рубанул и, кажется, ранил (или убил?) кого-то, но протрубили отступление, и он, охваченный ужасом, судорожно сжимая дедову саблю, мчался следом за своими, к спасительным укреплениям обоза. Вослед им уже летели со свистом татарские стрелы.

И уже в лагере Матвей, коего неудержимо трясло, сполз с коня, стянул со взмокшей головы шлем и уселся на землю отдышаться – грудь горела огнем. И только тут он заметил, что забрызган чужой кровью, что новая броня его, коей всегда так любовался, заботливо стирая каждую пылинку, исцарапана и измята. Взявшийся словно из ниоткуда холоп Онька дал господину напиться, оглядел броню, убедившись, что цела, осмотрел коня, что чудом оказался не ранен.

А татары тем временем пытались атаковать обоз с иного фланга, прощупывая слабые стороны, но снова были отброшены. Русская конница вновь готовилась к выступлению, и Матвей, надевая шлем и взбираясь в седло, чуял, как противный, липкий страх охватывал его при мысли, что нужно будет снова ринуться в страшную кашу сражения, пахнущую потом и кровью, где придется защищаться и убивать. Лишь думы об отце помогали преодолеть ужас и мчаться вместе со всей конницей навстречу врагу с оголенной саблей. И уже здесь, неожиданно для себя, ударом сабли развалил едва ли не напополам зазевавшегося татарского всадника, схлестнулся с другим, ловко отбивая удары, что болью отдавались во всем предплечье, но все же, кажется, сумел ранить врага, а когда русская конница вновь отступала за укрепления, Матвей едва не был схвачен арканом, но повезло…

Весь день хан посылал в атаку своих воинов, для поддержания боевого духа отправлялись в бой и крымские царевичи, и после одного из столкновений в лагерь принесли тяжело раненного пулей в живот Сафа-Гирея, что пришел мстить за брата, а теперь, бледный, стонал на носилках, мотая головой от боли.

Уже близился вечер, а татары так и не сумели ни на одном из участков прорвать оборону обоза. Но и вылазки русской конницы так или иначе захлебывались и не принесли определенного успеха. Наконец, когда опустились сумерки, битва утихла. Темное поле было усеяно людскими и конскими трупами.

И уже ночью, сидя у костра, смертельно уставший, но невредимый (за исключением множества ушибов и синяков от тяжелых ударов по броне), Матвей все еще видел перед собой отверстые рты воинов, лица, русские, степные, так быстро сменяющиеся в памяти, то искаженные яростью, то преисполненные ужасом, трупы, отрубленные конечности, вывалившиеся внутренности. Вспоминал, как спас боярина в дорогой кольчатой броне, у коего убили коня, и татары уже окружали его, дабы пленить, и Матвей, не раздумывая, с разбегу грудью своего коня врезался в них, разметав, кого-то успел рубануть даже, но главное, помог боярину взобраться на круп своего коня и вынес его из круговерти сражения. Каково же было его изумление, когда спасенный им снял шлем, показав лицо, – это был боярчонок, коего Матвей встретил день назад…

И вот, когда Матвей нехотя жевал кашу у костра, мучаясь от ломоты и боли во всем теле, Онька выхаживал запаленного за день коня, что также во многих местах оказался раненым (к счастью, легко), подошел тот самый боярчонок, обнял Матвея, сказал, что должник его теперь навеки, и наконец представился:

– Федор Шереметев я. Ныне знай, что можешь обращаться за помощью ко мне, когда пожелаешь. И ежели хана прогоним, подарю тебе коня. Доброго!

Матвей растерялся, не ожидая такого исхода, а юный Шереметев все улыбался, присел у костра, начал вспоминать минувший день. И Матвей ненароком сказал про отца, попавшего в плен. Шереметев помрачнел ликом, покивал, сказал:

– Мой батька в войне со шведами погиб, еще прошлой. Иван Шереметев Меньшой, может, слыхал? Я еще мал был совсем и не помню его…

Тогда к ним подошел Архип, устало волочивший ноги и воздевший на плечо пищаль; лицо его было черно от порохового дыма.

– Ты чего там так долго, деда? – спросил Матвей обеспокоенно. Архип отмахнулся, грузно опустился подле внука. Матвей представил деда Федору Шереметеву, и Архип кивнул ему в ответ, спросив:

– Ты кого из Шереметевых сын? А, Ивана Меньшого! Под Казанью были вместе, видал его. Молоды мы еще тогда были!

Глаза Федора Шереметева заблестели, то ли от слез, то ли от радости, что перед ним сидел человек, видевший отца живым.

– Об отце твоем в народе добрая память, царствие ему небесное. Ты уж не посрами, сынок, – оттирая лицо влажным тряпьем, говорил Архип. – Честно служи державе. Ты уж прости, что учить тебя вздумал. Я жизнь прожил.

Федор попытался расспросить Архипа о тех героических днях, когда взята была Казань, но тот отвечать не стал, говорил, мол, много годов ушло.

– Да и что вспоминать… Когда татары под Москвой стоят, – сказал Архип и задумчиво поглядел на огонь. Федор покивал и сидел молча. Почему-то от старика этого исходило такое тепло и сила, по коей, лишенный отца, скучал Федор, и ему так не хотелось уходить! Но было пора, и он, поблагодарив еще раз Матвея, хотел пожать руку Архипу, но тот, опустив голову, спал, сидя у костра…

А тем временем за кремлевскими стенами, в сердце обороняющегося города, в темных покоях государева дворца творил молитву царь Феодор. Как правитель, он содеял что мог – участвовал в распределении полков, да так, дабы местничество не помешало общему делу, попытался ободрить ратников на смотре (и до сих пор перед глазами их лица, сотни, тысячи лиц в памяти, и все они там, откуда еще недавно доносились раскаты пушечных выстрелов и треск пищальной стрельбы). И теперь царь, не оставивший Москвы в ее трудный час, пришел на свое поле боя. Еще никогда его молитва не была такой истовой и страстной.

Царица Ирина весь день была подле мужа, едва он вернулся во дворец. Слуги, бледные от страха, сидели тихо по углам, у сенных девок все валилось из рук. Общее волнение охватило, конечно, и Ирину, но ее утешала мысль, что брат защитит и Москву, и государя, и ее саму. Иначе не могло быть!

Спокоен был и царь Феодор, никому не выказывал своего волнения. Дворецкий Григорий Васильевич Годунов явился к царю, доложив о положении во дворце, но не выдержал и от великого волнения заплакал. Ирина поначалу устыдилась трусости родича, но сам царь подошел к нему, огладил по плечам, утешая, и молвил уверенно и твердо:

– Не бойся! Сей же ночью поганые побегут и завтра тех поганых не будет!

Ирина, пораженная увиденным и сказанным, пристально глядела на мужа, будто заново его изучала для себя. Феодор, отпустив слуг, подошел к супруге, обнял и молвил тихо:

– И ты не бойся. Лучше спи… Спи!

И Ирина, несмотря на доносившийся в покои гром сражения, даже не поняла, как провалилась в глубокий безмятежный сон, едва она легла на государево ложе. Уснула в чем была – в домашнем льняном сарафане и кокошнике…

…А теперь, когда очнулась, то увидела кромешную тьму вокруг, и лишь тусклый свет лампадок освещал согнутую в поклоне у иконостаса фигуру Феодора. Снаружи была тишина, звенящая, и Ирина невольно подумала, что татары уже ушли. Но нет, видны отсюда огни лагеря, слышны даже разговоры ратных между собой, до того было тихо вокруг!

Ирина побоялась окликнуть мужа, встала, оправила свое одеяние, тихо подошла к Феодору сбоку, хотела огладить его плечо, но тут Феодор поднял голову, и она увидела, что вся борода и губы его были черны от крови, истекавшей из носа, и что весь ковер под ним и полы его длинной белой рубахи сплошь были в кровавых каплях. И взгляд его был иным, не живым вовсе, словно Феодор находился уже в другом мире, подле самого Бога, у коего уже множество часов вымаливал победу над басурманами. Потрясенная увиденным, Ирина все же попыталась дотронуться до мужа, и, едва протянула руку, за окном оглушительно ударила пушка, потом одна, другая, гул выстрелов нарастал, и зазвенели задрожавшие на столе кубки и блюда…

– Кто приказал? Кто? – кричал выскочивший из шатра Борис. Лагерь весь пришел в оживление, вокруг царили шум, крики, суета, ратники спешно надевали брони.

– Деда, что это? – вмиг очнувшись ото сна, прокричал Матвей, но Архип не отвечал, сам пораженный происходящим. Земля тряслась под ногами, будто грозилась разверзнуться и уничтожить всех разом.

Били одновременно со всех орудий – со стен Кремля, Царь-города, Китай-города, Симонова и Новодевичьего монастырей, и укрепленный город зловеще освещался в ночи вспышками непрерывных выстрелов.

– Узнай, что там, – приказал Богдану Вельскому Федор Мстиславский, силясь перекричать несмолкаемый грохот и шум. Он видел, что снаряды летели в темное поле, усеянное лишь трупами, и что противника там нет (поначалу все подумали, что татары предприняли ночную атаку на город). Стрельба стихла так же неожиданно, как и началась, все смолкло, и город утонул в гуще порохового дыма, проникшего даже в царские покои…

Ирина, завороженная страшным и величественным зрелищем массовой ночной стрельбы, отшатнулась наконец от окна и обернулась к мужу, ни на мгновение не прерывавшему своей молитвы, и обомлела, потеряв дар речи, – все пространство вокруг Феодора освещалось какими-то неосязаемыми, будто невидимыми лучами, и над головой его был свет, напоминающий по очертанию нимб…

– Господи, – прошептала Ирина и рухнула перед ним на колени в забытьи, словно увидела святого…

До сих пор неизвестно, почему и как началась всеобщая пальба. Есть предположение, что отвязавшийся конь убежал из русского стана и сподобил охваченных за столько дней нервным напряжением людей открыть огонь, посчитавших, что враг близко, также есть мнение, что это произошло умышленно, дабы напугать противника.

Но, так или иначе, утром татарский стан опустел. На месте лагеря остались брошенные, груженные рухлядью телеги, разбросанные всюду пожитки, по полю бродили оставленные лошади, ревели тревожно верблюды, и путь орды был усеян всем, что они теряли в спешке. Попадались трупы лошадей и тела задавленных в бегстве татар.

И так же до сих пор неясно, что сыграло ключевую роль в спешном отступлении крымцев. Ночная пальба, испугавшая ханское войско? Организованная накануне стрельбы вылазка отряда под командованием воеводы Василия Янова, что атаковал татарский лагерь посреди ночи? (Отряд, впрочем, далеко пройти не сумел, атака была отбита, и Янов со своими людьми отступил.) Может, слова русских пленников, сообщивших татарам, что на подмогу Москве идет из Корельского уезда огромное войско? (Пленники эти якобы были подосланы самим Борисом, и он таким образом повторил уловку князя Воротынского под Молодями, добившегося таким же обманом отступления Девлет-Гирея.) Так или иначе, татары после безуспешного штурма русских позиций бежали, и люди тогда воспринимали это не чем иным, как Божьим заступничеством. Царь Феодор сумел упросить Господа прогнать басурман прочь от Москвы…

Узнав об отступлении татар, Годунов и Мстиславский приказали конным полкам преследовать их, дабы успеть отбить полон и нанести врагу еще больший урон.

– Батя! Батя! – кричал Матвей, спешно надевая бронь и все отпихивал Оньку, что пытался помочь, но делал все нерасторопно и медленно. И когда Матвей взобрался в седло и погнал коня во весь опор, Оньку окликнул подошедший Архип.

– Молвят, отряд, где Михайло был, у реки Пахры бой принял. Подсоби-ка, сынок, съездим туда, – сказал сурово. Неясно откуда сумел достать и коня, и телегу – на всякий случай. С собою нес две пищали, заряженные, от беды.

А Матвей скакал, едва не запалив коня, но все же вскоре пожалел животину, сбавил ход. Он жадно оглядывал округу, ища отца всюду, где побывал враг, но наблюдал лишь потерянную или выброшенную рухлядь, мертвые тела врагов. Позже встретился Матвей с Федором Шереметевым, коего узнал по его дорогой броне, – тот гордо ехал во главе своего конного отряда и вел за собой в Москву десятка три захваченных татар. Матвей с презрением оглядел этих «грозных покорителей степей», ныне таких жалких, побитыми собаками взглядывающих на молодого русского ратника. Но среди них были и те, кто поглядел на него косо, исподлобья, с ненавистью. Матвей едва не схватился за саблю, но боевой холоп Шереметева, сам заметив это, ударил одного татарина плетью по голове:

– Шагай, бес!

Матвей же отправился догонять преследующие врага полки. Однако ему больше не пришлось сражаться в этот раз.

А тем временем отбившиеся татарские отряды были настигнуты под Тулой, Михайловом, Пронском, большая часть из них была убита или взята в плен. Хан же с основным войском, которое продолжала трепать русская конница, отбивая пленных, под Серпуховом перешел Оку и двинулся в Крым. В одном из столкновений он был даже ранен, однако сумел с остатками войска вернуться в Бахчисарай. Вскоре после возвращения от ран скончался царевич Сафа-Гирей, чудом избежавший плена при отступлении.

Татар же преследовали до Судбищ, где почти сорок лет назад небольшой отряд стрельцов отчаянно защищался от полчищ Девлет-Гирея и сумел обратить врага в бегство. Князь Мстиславский и Годунов, остановившись в Серпухове, велели войскам возвращаться, и Мстиславский тут же отправил к государю гонца с посланием, где доложил об окончательном изгнании врага в степи и, поминая уязвленное свое достоинство при распределении полков, не упомянул в грамоте Бориса Годунова. Несколькими днями позже государь жестко ответит ему, мол, князь Мстиславский, несмотря на родословные счеты, обязан родичу государя оказывать предпочтение и что «писать грамоты по-своему, против государевой грамоты, не след». Однако опаляться на князя не стал, не желая омрачать радость победы.

Собравшимся в шатре князя воеводам посланный государем стольник Иван Никитич Романов, еще совсем мальчишка, преисполненный важностью от столь ответственного поручения, передал государевы слова:

– И вы, бояре наши, крымских людей побили, языков поймали, и крымский царь отошел, услышав звук полков наших, и то сделалось Божьей милостью и промыслом боярина князя Федора Ивановича Мстиславского и конюшего Бориса Федоровича Годунова.

В одном шатре сидели Мстиславский, Годунов, князь Трубецкой, Глинский, бояре Романовы. Был тут и Богдан Вельский, наверное, только сейчас осознавший, что прощен окончательно, и он с благодарностью взглядывал на Бориса, что даровал ему второй шанс. Иван Никитич же раздал воеводам наградные золотые монеты – подарок государя.

Москва встречала победителей колокольным перезвоном и всеобщим ликованием людским. В присутствии думы и духовенства государь подозвал Годунова, пожаловал ему со своего плеча шубу, снял с себя массивную золотую цепь и надел ее на плечи Бориса, тот же Иван Никитич поднес золотой кубок, принадлежавший когда-то Дмитрию Донскому, победителю татар в Куликовской битве. Борис, ратные труды коего столь щедро были оценены государем, стоял перед ним, смиренно опустив голову, а мысли его были об одном – всем доказал! Всего добился! Теперь не будет силы при дворе большей, чем у Годуновых! Теперь никто не посмеет против пойти. Не сумеет!

Но он не ведал, что в те самые дни, когда столица праздновала победу, уже текли о нем среди народа новые мерзкие слухи, мол, Бориска сам татар навел на Москву, дабы отвлечь люд и государя от гибели царевича Дмитрия. Ныне все, что бы он ни содеял для державы, оборачивалось против него. И вновь хватали на улицах тех, кто распространял сию крамолу, и вешали их на торговых площадях, но добиться этим ничего не смогли, ибо насильно привить любовь народа никак невозможно…

И в те самые дни, когда Москва еще гудела радостным колокольным перезвоном, люди стали возвращаться в свои деревни. И едва Анна с дочерями и сыном Василием вернулась в родимый дом, прибыли Архип, Матвей и Онька и привезли с собою страшную ношу. Только увидев в телеге наспех сколоченный деревянный гроб и заметив мрачные лица отца и сына, Анна, пошатнувшись, едва не упала. Дети выбежали на крыльцо, замерли, пораженные. И Анна, мимо вернувшегося с рати сына, мимо отца, что пытался ее удержать, бросилась к телеге, взмыла в нее, схватилась за крышку гроба, столкнула ее и тут же закричала, исступленно, страшно. Хоть лицо лежащего в гробу мертвеца было разворочено сабельным ударом и изуродовано начавшимся тлением, она узнала Михайлу. То ли от увиденного, то ли от тяжелого трупного запаха, исторгшегося из гроба, Анна начала заваливаться назад, и Онька чудом успел ее подхватить. Архип поспешил закрыть гроб и бросился к дочери, что сидела без чувств на земле. Васька, бледный, дрожащей рукой протянул ей ковш с водой, дал напиться, и, очнувшись, она снова завыла, запричитала несвязное, и к ней бросились дочери, подхватив рыдания. Васька с Матвеем обнялись, и Матвей трясся в беззвучных рыданиях на плече брата.

– Увози за дом, туда. Внутрь нельзя, смердит сильно, – приказал Оньке Архип, и холоп послушно увел коня, что тащил за собой телегу с гробом Михайлы. Напуганные ревом Анны крестьяне стали подходить к ограде, мужики стягивали с голов шапки, крестились, бабы качали головами, жалея госпожу, утирали слезы…

В честь победы на крымцами царь Феодор на месте обоза, а именно там, где находилась походная церковь с Донской иконой Божьей Матери, велел основать монастырь, и назван он был в честь этой святыни – Донским, став таким образом настоящим памятником защитникам Русской земли, отстоявшим Москву.

В сентябре в Москву из Бахчисарая прибыл русский посол в сопровождении ханских людей. Казы-Гирей, положение коего осложнилось после провального похода, втягивался в очередную пучину междоусобной борьбы потомков Девлет-Гирея и потому пытался заключить с Москвой мир. Хан наказал передать царю Феодору и Борису Годунову, о коем даже при турецком дворе «ходит великая слава», что «лихие люди» его надоумили, мол, «Москва с нами не по-старому будет». Хан просил отпустить все еще живущую при московском дворе царевну Ертуган, вдову царевича Мурада, а также всех приближенных покойного, что еще оставались в Москве, заверял, что ежели турецкий султан сместит его с ханского трона, то Казы, при поддержке царя Феодора, отойдет на берега Днепра, где организует новое государство, и присягнет на верность Москве. Взамен он просил денег, своеобразную компенсацию за многолетнее отсутствие «поминок», древней платы Крымскому ханству за мир. И тогда на первый план уже вышел опытнейший дьяк Андрей Щелкалов, который заверял государя, что торопиться не стоит, ибо многое будет зависеть от событий войны со шведами. Там же вести были удручающими – под Гдовом был разбит отряд воеводы Долгорукова, воевода даже попал в плен, после того были разорены окрестности Печенгского и Соловецкого монастырей.

Борис начал подготовку похода на Выборг, вновь собиралась большая рать.

Уходили и Матвей с Онькой. Анна, еще не смирившаяся с гибелью мужа, провожала сына с воем, не хотела отпускать. Архип удерживал и утешал дочь как мог. Матвей же торопливо оседлал своего черного молодого коня (обещанный подарок Шереметева), коего успел прозвать Вороном, и под рев матери, утешаемой сестрами и дедом Архипом, шагом выехал в открытые ворота, где уже ждал Онька. Матвей подмигнул Ваське, проезжая мимо. Тот глядел грустно снизу вверх на старшего брата, коего уже не впервой провожал на войну, и испытывал странное чувство – гордости, горечи и ревности одновременно. Васька закрывал ворота за ним, завидуя тому, каким важным в семье стал старший брат Матвей, вновь уходивший на ратный подвиг. Превосходство старшего брата над ним, тяготившее Ваську с детства, ранило его и сейчас. Через ограду он долго глядел вслед удаляющейся фигуре брата, чернеющей на фоне занесенной снегом деревни и зимнего леса.

По пути Матвей заехал на погост при местной церквушке, поклонился могиле отца, поцеловал торчавший из снега деревянный крест с лампадкой, прошептал молитву. И, уходя бить шведов, невольно думал, что едет по стопам Михайлы, возможно, доканчивать ту войну, где вначале бился отец, а ныне – сын. И неимоверная гордость, и щемящая тоска разом охватили его, и он заплакал, пряча лицо в овчинном вороте тулупа.

И, как отец когда-то, оказался он в Новгороде, где собиралось войско. Тут же по счастливой случайности встретился с дядей Александром – тот был по-прежнему при князе Шуйском, коего сразу после расследования в Угличе вновь направили первым воеводой в Новгород. Матвей и Александр долго обнимались, тиская друг друга за плечи, Александр все спрашивал о родных, а Матвей рассказывал, как участвовал в обороне Москвы от татар, как погиб его отец. Услышав о смерти Михайлы, Александр помрачнел, задумался о чем-то, спросил, как переживает горе Анна. Обещал при первой возможности приехать в гости. Много спрашивал о дочери, Танечке, и, когда Матвей поведал ему, какой она стала красавицей, первой помощницей матери, на глазах Александра выступили слезы.

Долго они говорить не смогли, и Александр, крепко обняв и расцеловав племянника, наказал ему беречь свою голову и обещал скорую встречу.

В начале января шесть полков, возглавляемых князьями Мстиславским и Трубецким, вышли из Новгорода и в течение двух недель достигли Выборга. Матвею в сражении участвовать не пришлось – Передовой полк сокрушил вышедший из города шведский отряд, и войско, обходя Выборг, широкой волной разлилось по его окрестностям, начав разорение корельских поселений. Тут-то Матвей достаточно проявил себя, не испытывая к несчастным крестьянам никакой жалости. Когда грабили одну из деревень, играючи гнался на Вороне за одним мужичком вдоль дворов, что бежал от него босиком по снегу, без шапки, плешивый и жалкий, замученный каждодневным трудом и тяжкой голодной жизнью. Наконец, наигравшись, легко настиг мужика, разрубил от левого плеча до правого бока, и, бросив умирающее тело в снегу, двинулся дальше, и вместе со всеми врывался в хаты, под покорное молчание хозяев выносил, что желал. Видел, как насильничали женщин и молодых девок, но на это сам не решился и, будто обозлившись на себя за свою робость, убил еще несколько крестьян, добыл огонь и сам поджег две пустые хаты, затем долго глядел, как пламя пожирало избы изнутри, пока не охватило их полностью, и результат трудов человеческих, чей-то кров, родимые стены обратились в груду угля и обгоревших бревен…

Рать Мстиславского и Трубецкого выжгла всю округу Выборга, вышла к Кексгольму[15] и, опустошив также его окрестности, повернула обратно к Новгороду, отягощенная богатой добычей и множеством пленных.

Государь тем временем возвращался с супругой из очередной поездки по монастырям, где Ирина поняла, что беременна. Борис велел создать вокруг сестры лучшие условия, дабы поддерживалось ее здоровье, государю советовал быть как можно чаще с супругой, а сам вновь цепко взял в свои руки все заботы о государстве.

Снова расширялись оборонительные сооружения Москвы, и тысячи людей были задействованы в возведении Земляного города – огромного вала, что строился вокруг столицы на четырнадцать верст и должен был оградить окрестные деревни и слободки[16]. Борис сам часто выезжал на стройку, наблюдал, как мужики, подобно муравьям, копошились вокруг – таскали и везли на телегах землю, копали рвы, что тянулись вдоль будущего вала, рубили и ставили пятиметровые дубовые стены поверх валов, возводили деревянные башни, коих должно быть более сотни, и из них тридцать четыре – выездные. Конь Бориса месил копытами липкую глинистую почву, изъезженную телегами, истоптанную. Годунов глядел на огромные насыпи возникающих вокруг города валов и думал о том, что теперь точно татарам не взять Москвы. И торопил зодчих (умело торопил, ибо Земляной город был построен всего за год, отчего и получил в народе название «Скородом»), опасаясь нового прихода орды, ибо мир с крымским ханом до сих пор так и не был заключен.

В Болхове шли изнурительные переговоры с ханскими послами, которые утверждали, что Казы-Гирей начал поход на Москву исключительно из-за смерти родича в Астрахани (крымский двор обвинял в этом людей царя Феодора), что тем не менее большого урона земле Русской во время похода не нанес. Кроме того, отговорил османского султана идти с походом на Астрахань. Хан просил отпустить всех послов и живущих при московском дворе родичей хана, а также выплатить поминки за четыре года. Русские же послы убедили крымцев, что царевич Мурад умер своей смертью, и обвиняли хана в вероломстве и разбое, а на угрозу Астрахани ответили, что ныне она османам не по зубам. Ответа на предложения хана не последовало – русской стороне важно было показать, что мир теперь будет заключаться исключительно на ее условиях. Вскоре послы прибыли в Москву, где с ними говорил лично дьяк Щелкалов. После долгих прений он выдвинул условия русской стороны – необходим посольский съезд, где будут решаться судьбы крымских гонцов, пленных, в том числе знатных, а также сумма поминок; кроме того, Крым обязуется разорвать союз с Польшей, а по поводу желания султана отнять Астрахань Щелкалов ответил, что царь и Боярская дума примут это к сведению и страна готова к сему. Борис, который, конечно, стоял во главе этих переговоров, выжидал – он был уверен, что Речь Посполитая после поражения крымцев под Москвой легко согласится на продление мира.

И весной 1592 года восьмидесятитысячное войско во главе с младшим братом хана, Фети-Гиреем, воспользовавшись тем, что основные силы Москвы были заняты войной со шведами, совершило молниеносный переход и оказалось в тульских землях, тут же подвергшихся страшному разорению. Вновь горели деревни, едкий дым пожарищ расстилался широко по округе, ревел скот, всюду лежали убитые крестьяне, свистела татарская плеть, подгоняя уводимых в рабство людей. Орда опустошила тульские, каширские, рязанские земли, и выступивший из Тулы полк князя Бориса Черкасского лишь вынудил татар повернуть обратно в степи, уклоняясь от битвы. Догнать врага и отбить пленных тульские ратники не сумели. Князь Черкасский ехал через пепелище, видя уничтоженные селения, где не осталось ни одной живой души, и пожилые ратники роптали, мол, уже многие и многие годы никто не видел и не помнил таких страшных разорений. После этого хан вновь настойчиво потребовал невыплаченные за четыре года поминки, а также отпустить из Москвы крымских послов и царевну Ертуган. Переговоры вновь затягивались…

А в мае в царских покоях наконец раздался плач младенца. Ирина родила девочку, кою нарекли Феодосией. Осчастливленный государь на радостях помиловал многих опальных, одним отменил смертную казнь, других освободил из темницы. Рекой потекла из казны щедрая милостыня по монастырям, обителям и церквам, дарились во множестве серебро, золото, дорогие ткани. На Афоне старцы по просьбе Феодора молились «Богу и Пресвятой Богородице о здравии царя, царицы и богодарованной дочери их, дабы и впредь даровал Бог им чадородие». Отливший когда-то Царь-пушку Андрей Чохов получил заказ изготовить колокол для Троице-Сергиевой лавры, и надпись на нем должна была гласить: «Лета 7102 при державе благоверного Великого Государя Царя и Великого Князя Феодора Иоанновича, всея Руси Самодержца, и при Его благоверной Царице и Великой Княгине Ирине, и при Их Богом дарованной дщери царевне Феодосии сей колокол в дом святые и живоначальные Троицы и преподобного и богоносного отца нашего великого чудотворца Сергия велел слить слуга и конюший боярин Борис Федорович Годунов с своею женою Мариею и с сыном своим Феодором. А весу в сем колоколе 625 пуд». И еще до своего создания колокол получил имя – «Лебедь».

Государь же каждый день был у супруги, подолгу навещал ее, слабую после родов, сидел подле нее, когда она, плача и не веря великому счастью, держала новорожденную дочь на руках.

– Услышал Господь наши молитвы, – шептал Феодор, тоже не в силах сдержать слез. – Истинно Феодосия, Богом данная…

Крестил девочку сам патриарх, и событие это было великим праздником в Москве, и бояре сидели за государевым столом без мест, славя царя и его долгожданную наследницу.

И словно вдохновленная надеждой о спасении царского рода, воспряла духом вся держава. В Константинополе утвердили окончательно патриарший стол в Москве, что значительно повысило статус Русской церкви на международном уровне.

В Швеции тем временем умер король Юхан, и его сын Сигизмунд, король Речи Посполитой, занял место отца, но власть его, как и в Польше, была непрочной, и это позволило дьяку Щелкалову добиться двухлетнего перемирия со шведами (впрочем, небольшие стычки на границах продолжались, так что перемирие это порой нарушалось обеими сторонами, однако крупные боевые действия прекратились). Иные опасались, что польско-шведская уния, создавшая очень крупное единое государство, подтолкнет Москву к новой войне с Польшей, но Щелкалов и Годунов, тщательно следившие за событиями, были уверены, что польская знать не позволит нарушить подписанный еще в 1591 году мир с Россией, да и в долговечность этой унии они не верили, ибо истинной властью в Швеции обладал дядя Сигизмунда, принц Карл. Был еще один повод для их конфликта – Сигизмунд был католиком, в то время как в Швеции исповедовали протестантство, и Карл был ярым противником католичества. Щелкалов и Годунов стали ждать, считая, что борьба Сигизмунда с дядей подтолкнет, наконец, шведов к заключению мира на условиях России.

В далекой Сибири русские полки (а в их составе еще было немало казаков Ермака) уже почти сокрушили хана Кучума, окончательно и навсегда утерявшего власть над своим улусом, и на оставленной им остяцкой земле был построен город Березов, и уже через год после того основан был Сургут, один из будущих центров дальнейшего освоения Сибири, и город Тара, откуда вскоре русские полки выступят в поход и в последний раз сокрушат Кучума, завершив таким образом начатое Ермаком дело. После окончательной победы над Кучумом они поставят еще один город – Обдорск[17]. Забегая вперед, разгромленного, оставленного всеми Кучума будут звать на русскую службу и сам Годунов, и царевич Маметкул, но гордый степняк предпочтет службе царю свободу, за кою поплатится жизнью – он сумеет сбежать в Ногайскую Орду, где и будет вскоре убит…

Не отпускало Бориса и стремление установить господство России над Кавказом. Здесь уже давно шла упорная борьба с Тарковским шамхальством[18], начатая еще при Иоанне. Кумыки, населявшие шамхальство, терзали своими набегами отошедшую под покровительство Москвы Грузию. Кахетинский царь Александр все чаще просил государя Феодора вмешаться. И ходил на Тарки, столицу шамхальства, воевода Григорий Осипович Засекин, опустошивший кумыкские земли, однако поставленных целей он не добился и отступил с большими потерями. Теперь же к кахетинскому царю Александру были отправлены послы для планирования нового похода на Тарки, в Астрахани собирали казачье войско, снаряжались стрелецкие полки.

И вот зимой 1594 года произошло страшное – скончалась царевна Феодосия. Что стало причиной смерти годовалого младенца, неизвестно. Одно можно понять точно, насколько сильным ударом это было для несчастных родителей, как рыдала у колыбели, в коей лежало уже бездыханное тельце долгожданного ребенка, царица Ирина. Как горевал царь Феодор, приказавший в тот же день давать щедрую милостыню по обителям и церквам. И какой великий плач стоял над Москвой, когда в морозный январский день кони с заиндевевшими мордами тащили по снегу похоронные сани с установленным на них детским гробиком к Вознесенскому монастырю, где покоились женщины московского царского рода, и люди падали на колени в снег, крестились на проходивший мимо них траурный поезд. И видели идущего за гробом Бориса Годунова, что был мрачен и непроницаем, и уже шептались, мол, он уморил дитя, обвиняя его и в этой смерти. А меж тем запечатлены его слова, сказанные одному из иностранных послов, пытавшемуся попасть к нему на прием: «Ныне время у нас сетовальное, у государя нашего и государыни была дочь, и ее Божьим судом не стало, и была она мне государыня и племянница. И мне в такое время не до послов, ныне не могу на свет зреть».

И, запершись в своих палатах, сидя один в темноте, он думал и понимал, что грядет. Осознавал, что в царской семье детей больше не будет, и чьим после Феодора будет престол? Шуйских? Романовых? Тогда всему конец, всем начинаниям и свершениям. Что будет с державой? Да и готов ли он был утерять ту власть, что имел тогда? Никогда! И не осознал ли в те дни, что у него и его семьи нет иного пути, только к трону? И не потому ли с тех пор всюду: и на приемы послов, и порой даже на заседания думы, и в поездки – начал брать своего сына, готовя своего будущего преемника? Все понимал и ждал…

И дурным предзнаменованием казался произошедший весной пожар в Москве. Как и три года назад, возгорание началось в торговых рядах и с неимоверной быстротой распространилось по всему Китай-городу, и вскоре пламя от полыхавших церквей, домов и лавок уже было выше Китайгородских стен. Заполошно били колокола, люди метались и кашляли, ослепнув от дыма, как могли спасали добро. От реки в телегах тянули бочки с водой. Тушили пожар все сообща – и горожане, и холопы, и священнослужители, и стрельцы, и боярские люди. Далее Китай-города огонь не пустили, но в нем самом выгорело все до основания. Находившийся в те дни на богомолье в Пафнутьевом монастыре царь Феодор слал грамоты, дабы помогали погорельцам деньгами из государевой казны. Оттуда же Борисом были выделены средства для строительства каменных торговых рядов вместо сгоревших деревянных.

Горьки были вести и с Кавказа. Собранное, наконец, войско под командованием Андрея Хворостинина[19] вышло в поход на Тарки, оттеснило кумыков от реки Койсу, где воевода поставил острог, и, оставив в нем гарнизон из тысячи стрельцов, двинулся дальше. Тарки, не имевший значительных укреплений, был взят им довольно быстро, и Хворостинин стал ждать подмогу – обещанное грузинским царем Александром войско. Но подмоги все не было, а вскоре вооруженные горцы подошли и взяли Тарки в кольцо, ежедневно изматывая защитников набегами. Число погибших росло с каждым днем, вскоре открылась язва, люди в гарнизоне массово гибли от лихорадки. Не став дожидаться, пока все войско сгинет от заразы или же будет истреблено, Хворостинин сумел под покровом ночи вывести людей из города, однако вскоре кумыки настигли их, и весь путь отступавшего войска был усеян мертвецами. Все больные и раненые были брошены с обозом и вырезаны кумыками. В Койсинский острог Хворостинин привел чуть больше тысячи человек – все, что осталось от пятитысячного войска. Позже грузинский царь оправдывался через послов, что обещанная им помощь не подоспела, ибо войско его не сумело пробраться через горы. Борис от имени царя отвечал ему в грамоте: «Ежели разбойник шамхал находит дорогу в Грузию, то и вы могли найти путь к Таркам». Затяжная война с Тарковским шамхальством за земли будущего Дагестана продолжалась, и не было ей видно конца…

Однако в том же году Щелкалов и Годунов сумели, наконец, заключить мир с крымским ханом, который, будучи втянут в очередную войну Османской империи с государствами Габсбургов[20], согласился прекратить набеги на русские города, и это позволило России укрепить южные границы, где основаны были города Елец, Белгород, Старый Оскол. Это была последняя дипломатическая победа дьяка Андрея Щелкалова, после коей он был отправлен в отставку приказом самого государя. Так Борис устранил последнего могущественного соперника, с коим сумел, однако, сосуществовать более десяти лет. Не было ли это новой расстановкой политических сил? Ибо Щелкалов был близок семье Романовых, коих Борис уже наверняка воспринимал как соперников в будущей борьбе за престол. На место Андрея Яковлевича был назначен его брат Василий, не обладавший талантами и влиянием своего родственника. Сам Андрей Яковлевич, пожилой, страдавший многими болезнями, доживал дни в своих московских палатах, где и умер три года спустя.

А целиком сосредоточивший в своих руках всю политику страны Борис через год сумел, наконец, заключить мир со шведами. Годунов и Щелкалов оказались правы в своих предсказаниях о скором конфликте принца Карла и короля Сигизмунда. Последний сидел в Польше и начал навязывать в Швеции католическую веру. Карл, будучи регентом, в ответ начал лишать постов верных Сигизмунду людей и, видимо понимая, что борьбы за власть с племянником не избежать, решил закончить тяготившую страну войну с Россией. В селении Тявзино был подписан мир, по коему Москва уступала Швеции земли Эстляндии, в том числе Нарву, Швеция же возвращала Кексгольм вместе с Ивангородом, Копорьем, Ямом, Ладогой, Нотебургом[21]. Так, царь Феодор сумел вернуть земли, утраченные Россией при Иоанне в конце Ливонской войны. Однако торговля на Балтике для России была закрыта, и разрешать сие придется иным поколениям, не скоро, более века спустя.

Матвей мерно вел коня по московским улицам. Он шел мимо торговых рядов, где уже многие завсегдатаи здоровались с ним, а молодые девушки искоса с улыбкой и интересом поглядывали на молодого щеголеватого ратника, сидящего верхом на великолепном черном жеребце. Мимо пахучих садов, широко раскинувшихся на окраине города. Мимо слободок и боярских дворов. Спину ласково грело весеннее солнце, а внутри все трепетало от мысли, что он молод, всесилен и вся жизнь впереди.

Радоваться было чему. После возвращения с войны со шведами, благодаря другу отца, стрелецкому главе Никите Лопухину, благодаря своему товарищу Федору Шереметеву, Матвей наконец устроился на службу жильцом[22] и переехал в Москву окончательно, и зачислен он был в жилецкую сотню, что охраняла самого государя. Не забыл Борис Федорович Годунов сына верного ему ратника! И теперь в прошлом осталась скрытая в лесу маленькая деревушка, где работа с землей, тяготившая его опека матери, заставлявшей жениться. Но вступать в брак Матвей не хотел. Зачем, ежели каждую неделю у него новая любовь? Одна купчиха, когда ушел от нее, причитала, мол, понесла, почто оставляет ее с грехом? Вероятно, лукавит, дабы к себе привязать. Тьфу!

И самое главное, позади остались изнурительные дальние походы. Теперь уже Васька подрос, уже ему службу нести (в прошлом году уходил он на южные рубежи, где ждали нового набега татар, но обошлось), тем более раз уж броню отцову унаследовал. Ваську, несчастного, мать сумела подчинить своей воле, зимой свадьбу играли. Невестку нашла ему из какой-то захудалой дворянской семьи, где даже приданого было до стыдного мало. Да и не красавица далеко: глаза огромные, широко расставлены на круглом лице, да уж больно худющая, как рожать-то будет? Нет, Матвей сам свое счастье построит, всему свое время!

Донской монастырь виднелся уже издали, обнесенный каменной стеной с башнями. Сейчас даже не верилось, что еще шесть лет назад тут, в этом самом месте, стоял деревянный обоз и была битва с татарами. Матвея первая битва…

И сюда, в этот монастырь, несколько лет назад постригся дед Архип, приняв новое имя – Анастасий. Хоть инокам надлежало разорвать связь со всем внешним миром, все одно Матвей изредка заезжал сюда, навестить любимого деда. Приезжала и мать, привозила снедь для монахов, молилась в соборе об убитом отце, и все это было ради того, дабы лишний раз увидеть Архипа…

Двор обители был еще скудно обставлен. Не считая каменного собора, грудились вокруг него деревянные амбары и кельи. Молчаливо работали снующие всюду монахи, не обращая никакого внимания на гостя. Матвей перекрестился на собор, проезжая мимо него, и невольно загляделся на причудливое строение Федора Коня. Собор был квадратным, с тремя апсидами, шлемовидный купол сверкал на высоком световом барабане. Федор Конь, истинно, великий мастер! Матвей видел его в прошлом году, когда сопровождал Бориса Годунова и его сына в Смоленск, где строилась новая каменная крепость. Борис, видно было, гордился своим детищем, всюду на своем пути выходил и раздавал людям милостыню. И тогда Матвей отчетливо видел, как изменился Борис, преисполненный властью: наблюдал его неспешную львиную походку, надменный взгляд на одутловатом, обрюзгшем лице. Видел руки в перстнях, что лениво разбрасывали серебро. Многие за глаза упрекали Бориса за его властолюбие, а Матвей был доволен им. Давно уже не было столь спокойных и сытых времен! Со шведами и татарами замирились, с ляхами тоже войны нет. Рынки полны товара, строятся города, ширятся. Будучи дитем, Матвей помнил поруху после правления Иоанна, есть с чем сравнить! Ныне и следа от нее не осталось, пережили всё. И хоть люд говорил, мол, все это заслуга царя Феодора, столь любимого народом, но Матвей, как и многие, понимал, в чьих руках находится истинная власть!

В монастыре он сперва встретился с келарем, коему передал грамоту от Бориса о хозяйственных и строительных делах, затем, оставив Ворона у крыльца кельи, тихо вошел внутрь, отворив тяжелую тесаную дверь. В тесном жилище стояли лишь стол да топчан, в углу виднелась иконка, и подле нее на стене висел большой медный крест. Монах в черной рясе и скуфье сидел за столом, читая раскрытую пред ним книгу, вскинул тяжелый взор на вошедшего гостя. Матвей перекрестился на икону в углу, сел напротив монаха.

– Здравствуй, деда…

Анастасий прокряхтел что-то в ответ, закашлялся. Дрожащей рукой в коричневых старческих пятнах медленно и аккуратно перевернул страницу. Глядя на эти руки, на седую неаккуратную бороду, что отросла уже ниже груди, на лицо, что покрыли глубокие борозды морщин, на выцветшие старые глаза, что глядели на него из-под густых седых бровей, Матвей с болью подумал о том, как сильно сдал дед Архип в последние годы. Будто предчувствуя скорую дряхлость, он ушел в монастырь, решив принять постриг именно в этой обители, на месте коей был тот самый обоз, его последнее поле боя. Уже не в силах работать руками, отец Анастасий поначалу принялся переписывать монастырские книги, а после и этого не смог – сильно тряслись руки, перестали видеть глаза.

– Как ты?.. – тихо спросил Матвей.

– Ничего. Болит только все тело. Раны старые ноют, – отвечал хрипло отец Анастасий, – чту Священное Писание, да уж глаза подводят, букв не различаю…

Трясущимися руками придвинул гостю укрытый рушником кусок хлеба, достал откуда-то крынку с квасом – угощать внука.

– Голодный небось, – проговорил, снова опускаясь на место. – Давно у матери был?

– Зимой еще. Некогда, деда, – жуя, отвечал Матвей. – Служба! Я и ныне по службе тут! У келаря был… А что мать? Все то же каждый день. Васька с женой еще там, понесла она у него вроде как…

– Об Алексашке есть вести? – заботливо поинтересовался Анастасий. Матвей отрицательно мотнул головой, припав к крынке с квасом. Об Александре не было вестей с тех пор, как Василий Шуйский отправил его воспитывать родича, мальчика, оставшегося без отца, – княжича Михаила Скопина-Шуйского. Тогда Александр заехал и к сестре, повидав наконец родных. Это было накануне пострига Архипа. После того от него не было никаких вестей.

– Юнцу покровительствует сам князь Василий Шуйский. Большая честь, что князь оказал мне такое доверие, дозволил воспитать своего племянника, – говорил тогда Александр, очень изменившийся за минувшие годы, став каким-то отстраненным, молчаливым. Теперь Анастасий осознавал, что более никогда не увидит сына. Да и не должен был никого видеть – он принял постриг, отвергнув все мирское. Но родичи не могли отпустить его до конца, изредка, но наведывались к нему. Часто приезжала Анна с сыном Васькой, жаловалась на Матвея, что не навещает ее и не желает жениться, все говорила о мелком, о бабьем, о хозяйстве, обо всем том, что Анастасия уже не касалось и не могло касаться. Но он снисходительно молчал, чуть улыбаясь. Дочь тоже постарела, уже седая вся, во рту нет многих зубов. Время… Вот и Анастасий чувствовал, что век его на исходе.

Матвей сидел подле деда, молчал, осматривая скудное монашеское жилище. Спокойно здесь было, хорошо. И совсем не хотелось уходить. Они молчали, просто сидя друг против друга, дед и внук, и было хорошо.

– Пора тебе, Матвейка, – тихо сказал Анастасий, – не забывай матерь токмо.

Матвей и сам видел, что пора, – деду тяжко было подолгу сидеть и принимать гостей. Обниматься не стали – нельзя по-мирскому. Матвей лишь поклонился в пояс деду и тихо вышел из кельи. Анастасий заботливо укрыл рушником остатки хлеба и крынку с квасом, затем снова сел за книгу, оставшись наедине с собой, в тишине и покое, коих так давно жаждал…

После смерти дочери у царя Феодора, казалось, иссякли последние силы. Все чаще одолевали хвори. Все чаще он старался быть вне Москвы, где-нибудь в тихой обители, подле той жизни, о коей с юности мечтал. Он уже всецело отдал власть шурину, Борису Годунову, и его доклады обычно слушал как будто рассеянно, на все соглашаясь. Устав окончательно, Феодор отдалился от двора, и единственным близким человеком, кто остался подле него, была супруга Ирина.

Казалось, смерть дочери еще более сплотила их. Ирина, ранее любившая пышные наряды, государственные приемы, в коих порой принимала участие, так же от всего и всех отстранилась, всю себя посвятив мужу. Казалось, во всем мире у них никого не осталось, кроме друг друга. И, как и всегда, Ирина всюду следовала за мужем, была рядом во время поездок по монастырям, во время приходов Бориса, советовавшегося с государем о державных делах, и когда видела, что Феодору более невмоготу слушать о войнах, о купеческих делах, о серебре, тканях, крепостях, она обнимала его, утешая, чем давала понять Борису, что ему пора покинуть государевы покои.

И очередную болезнь государеву, начавшуюся зимой 1597 года, никто не воспринял всерьез – Феодор никогда не отличался крепким здоровьем. Но ходили слухи, что государю становится все хуже, и тогда возроптали многие: как быть дальше? Только сейчас, в последние годы, стало легче жить, были мир во всей державе, и согласие, и достаток. И теперь все уйдет разом, когда не станет Феодора.

А меж тем он уже перестал приходить в себя, все тело его распухло, словно от водянки, и лекари разводили руками, не в силах ничего сделать. И когда Борис зашел, наконец, в полутемные царские покои, где государь лежал под образами на лебединой перине, утопая в подушках, конюший и великий боярин Годунов впервые, казалось, растерялся. Ирина, отстраненная, поглощенная лишь вниманием к мужу, сидела подле ложа, не отрывая взгляда от больного. Борис обошел ложе, наклонился к государю, с болью увидел, как хворь исказила его лицо, ныне одутловатое и старое, словно чужое.

– Государь, как же мы… без тебя? Заступник наш… Ведь еще столько содеять надобно, еще столько… – вымолвил Борис неожиданно для самого себя, и горло его перехватил горький ком.

– Полно, – донесся вдруг голос Ирины, холодный и тоже будто чужой, – всего себя державе, всему народу раздал. Исстрадался.

И вдруг по лицу ее будто прошла судорога, и она завыла, страшно и горько, взяла мужа за руку, поднесла к лицу. В дверях толпились слуги и еще какие-то придворные, и Ирина сквозь плач и вой выкрикнула им:

– Оставьте его все! Оставьте! Уйдите прочь!

Борис, пораженный, попятился к дверям, а Ирина прижалась щекой к безжизненной руке мужа и продолжала рыдать, горько и безутешно. Борис, выходя, выпроводил столпившихся у палаты людей и сам прикрыл дверь, оставив сестру со своим мужем наедине.

– Шлите за патриархом, – приказал кому-то. И волею судьбы именно Матвею было поручено привести патриарха во дворец. Облачившись в теплые одежды и укрыв лицо и голову шерстяным платом, он вышел в метель и темень. Снежная буря завывала над Москвой, утробно и страшно. В пелене метущего снега возвышались исполинами соборы на площади. Матвей шел, выставив руку вперед, ибо даже глаза, единственное, что не прикрывала одежда, будто секли сотни острых ножей.

Патриаршие палаты, недавно заново выстроенные Иовом, находились за Успенским собором. К владыке проводили тотчас, и Матвей предстал перед Иовом, с головы до ног облепленный снегом. Освободив лицо от плата, он доложил с поклоном, что владыку срочно призывают к государю. Не мешкая, Иов велел собираться и вскоре, облаченный в долгую шубу, спешил вниз, да так, что Матвей едва успевал за ним.

А тем временем на Варварке, в доме бояр Романовых, собрались все сыновья Никиты Романовича Захарьина (не было лишь умершего три года назад Льва Никитича и болезненного Никифора, коему уже тоже оставалось недолго).

Федор Никитич, старший, сидел во главе стола, напротив него – Михаил и Иван. Василий, недавно прибывший из дворца, где служил стольником, грел руки у изразцовой печи. Александр мерил светлицу широким неспокойным шагом.

– Ежели государь действительно умрет, ты, Федор, должен наследовать ему! Мы – братья государя, ближайшие родичи, а ты – старший средь нас! – говорил Александр, уже не силясь понизить голос.

– Саша, тише, – попросил мягко Михаил, но брат не слушал.

– Ежели нет, кому предпочитаешь отдать престол? Мстиславскому? Шуйским? Может, Борису?

Молчал Федор, нахмурив густые брови. Михаил в ожидании глядел на него, Иван же следил за вытянутыми пятью тенями, что отбрасывал свет свечей на стены низкой сводчатой палаты. Жутко!

– То не нам решать! Государь еще не умер, может, успеет назвать преемника, – возразил Михаил, уже тоже повышая голос.

– А ежели нет? – не унимался Александр. – За нами первое право!

– И с кем тягаться придется? Князь Мстиславский знатнее нас по роду!

– Нет у него такого влияния, как у его отца, никто за ним не пойдет! А у нас много сторонников!

– Борис не упустит своего. С ним тоже прикажешь тягаться? А выдюжим?

– Отец бы выдюжил, – проговорил Иван, задумчиво глядя в сторону.

– Отец завещал быть в мире с Борисом! Или вы смуты хотите? – возразил Михаил.

– Батюшки нет, – отозвался стоявший у печи Василий, и в краткой фразе его было сказано многое – главное то, что отец умер уже давно, и многое с тех пор изменилось. Борис явно видел в Федоре Никитиче своего соперника.

Рассуждали и спорили еще долго, пока не прибыл из дворца их слуга и не доложил, что к государю призвали патриарха. Тотчас решили ехать тоже, но возник новый спор: кому ехать? Боялись всякого, что могло случиться со смертью государя, потому младших решили не брать, поехали втроем – Федор, Александр и Михаил.

И перед уходом Федор Никитич, тихо ступая, прошел к супруге попрощаться. Ксения не спала, все сидела на руках с полуторагодовалым сыном Михаилом, качая его на руках, – младенец мучился животом. Взглянула с болью на вошедшего мужа, осознавая, в какой опасной борьбе собирается он участвовать. И Федор не сказал ни слова, подошел, обнял жену и сына, и Ксения затряслась в беззвучных рыданиях, уткнувшись в плечо мужа…

И пока возок Романовых мчал по темным московским улочкам к Кремлю, Федор неустанно думал о государе, о любимом сродном брате, к коему с ранних лет испытывал самые теплые чувства. Да, они братья, и царь Феодор всегда покровительствовал Романовым. Чего только стоил недавний местнический спор Федора Никитича с князем Оболенским о местах – князь Оболенский подал государю челобитную о том, что службу наравне им нести нельзя, ибо Оболенские выше Романовых, упомянув в грамоте также покойных Никиту Романовича Захарьина и его старшего брата Данилу. И государь не смолчал, ответил князю: «Данила и Никита были матери нашей братья, мне дяди, и дядь моих Данилы и Никиты давно не стало. И почто ты дядь моих мертвых Никиту с Данилой бесчестишь?», после чего решил местнический спор в пользу Федора Никитича.

И когда братья Романовы прибыли во дворец, Иов уже совершал над государем таинство елеосвящения. Он сам покрыл елеем руки и лоб находившегося в беспамятстве Феодора, затем, возложив на его голову Евангелие, прочел долгую молитву. Лишь после того Романовым было дозволено войти в покои. Получив благословение от патриарха, они обступили ложе Феодора, склонившись над ним. Ирина, что все время продолжала сидеть подле мужа, казалось, уже ничего и никого не видела. Последнее, что ей успел сказать Феодор, дабы после смерти его она удалилась в монастырь. Когда его допытывали о завещании и наследнике, он устало закрывал глаза и отвечал с усилием: «На то Божья воля». Ныне он уже ничего не говорил, лишь дышал слабо и хрипло, находясь уже больше двух дней в беспамятстве. Увидев, как хворь и скорая смерть исказили лик государя, Федор Никитич не выдержал и разрыдался, спрятав лицо в ладонях.

Иов тем временем приблизился к стоявшему в темноте покоев Борису, взглянул на него строго. Борис прочитал в его взгляде немой вопрос – кому отдать престол? И не было иного ответа для обоих – токмо вдове царя, Ирине.

Тем временем жильцам, среди коих служил Матвей, приказано было надеть под одежду кольчугу и быть при оружии. Еще не понимая, кого и от кого надобно защищать, Матвей спешил исполнить приказ, и только потом в разговорах с товарищами прояснилось, что защищать надобно царицу Ирину, законную наследницу государя. Тогда же и Никита Лопухин привел кремлевских стрельцов в боевую готовность и расставил посты вдоль Кремля…

Царь Феодор умер в ночь на восьмое января 1598 года в возрасте сорока лет. Перед смертью он будто ненадолго пришел в себя, начал что-то говорить несвязное, и к нему бросились все, кто был в палате, – надеялись услышать последнюю волю о наследнике. Но Феодор, глядя в пустоту, сквозь обращенные к нему лица, говорил с кем-то, хрипло, прерывисто, и промелькнуло одно различимое слово: «Святитель». Вскоре он глубоко вздохнул и умолк, смежив очи; прошла судорога по телу. И с тем последним вздохом окончилось семисотлетнее правление династии, что вела начало от варяга Рюрика.

Молчали свидетели сего, растерянные, оглушенные словно. И в тишине раздался пронзительный крик Ирины:

– Увы мне, смиренной вдовице, без чад оставшейся! На кого воззрю или о ком утешусь, не имея чад твоих?

И пока хоронили государя (положили его в Архангельском соборе, рядом с отцом и братом), страна содрогалась от нестроений. Впервые такое было за семь веков – нет на Руси государя! Во всех городах народ выходил на улицы и площади, люди ругались меж собой и дрались в спорах, ревели навзрыд от отчаяния и молились, опасаясь худших времен. Стараниями Иова по всей державе было объявлено: «Царица приняла власть на малое время, покамест Бог царство оберегает от мятежей и царя даст».

Боярская дума безропотно приняла заявление Иова, осознавая, что это лишь временная мера и вскоре надобно будет самим выбирать того, кто сядет на трон (помыслить о том, дабы всецело Россией правила баба, было тогда невозможно).

В день похорон Феодора Борис пришел поддержать сестру, заодно принес заготовленную грамоту об освобождении из темниц узников, кою Ирина, как правительница государства, должна была подписать. Облаченная в траур, опухшая от слез, она содеяла все, что от нее требовалось, затем сказала Борису:

– Никакой власти мне не надобно. Долг мой – исполнить последнюю волю моего мужа. На девятый день смерти его я приму постриг в Новодевичьем монастыре.

Борис не смел ее отговаривать, а Ирина, пристально взглянув на брата, молвила:

– Мыслишь ли сам царский скипетр взять в руку свою?

Борис молчал, исподлобья глядя на сестру. Да! С того самого дня, как исчезли надежды на исцеление Феодора, он думал об этом, жаждал этого и оправдывал свое желание тем, что никто не сможет так заботиться о державе, как он. Но Ирина сама все поняла.

– Некому, кроме тебя, править державой. Ежели надобно, я содею все для того. Токмо отпусти меня в монастырь. Покоя хочу…

Конечно, Борис не мог просить Ирину назначить его своим преемником, это смерти подобно. Ни Боярская дума, ни народ не признают его государем. Надобно было содеять все так, будто сама земля выбрала Бориса своим правителем. И здесь ему пригодился верный Иов…

На следующий день, когда весть о решении царицы уйти в монастырь разлетелась по Москве, в Кремль начали стекаться толпы народа, пришедшие искать правды, и Ирина с Красного крыльца объявила собравшемуся люду:

– Хочу исполнить волю покойного царя и свое обещание о постриге. У вас есть князья и бояре, пусть они начальствуют над вами!

Народ, опасавшийся смуты, просил Ирину остаться, падали на колени, молили слезно: «Не оставляй нас, матушка!»

И с того же крыльца Иов, торжественный и суровый, по сути, принявший сейчас из рук Ирины всю власть, объявил о созыве Земского собора – пусть государя выбирает земля.

А в Боярской думе уже развернулись споры о том, кто должен занять опустевший престол. Молвили, что Богдан Вельский вновь возжелал вышней власти и собрал вокруг себя многих сторонников. Также и польский король Сигизмунд отправил в Москву послов, дабы те предложили его кандидатуру. Множество сторонников было у Федора Романова, ближайшего родича покойного государя (здесь ключевую роль сыграло могущество клана Романовых, заложенное еще покойным Никитой Романовичем Захарьиным). А тем временем самые знатные бояре, князья Рюриковой крови, что лишь по одному происхождению своему могли претендовать на престол, предпочли остаться в стороне. Это были Федор Мстиславский и Василий Шуйский. В ходе долгих споров и обсуждений выявились лишь два весомых кандидата – Федор Романов и Борис Годунов, притом последнего поддерживали патриарх (а в его лице и вся высшая духовная власть), стрелецкие полки и служившие в Москве дворянские сотни. Бояре до красноты вопили, что безродный дворянин никогда не сядет на трон, а сторонники Романовых перешли и к открытой лжи, рьяно доказывая, что перед смертью государь назвал Федора Никитича своим преемником. И напрасно бояре, что были на стороне Годуновых, говорили о том, будто царь Иоанн относился к Борису как к сыну и вверил ему перед смертью родного сына своего, царя Феодора, и что многое было содеяно в те годы благодаря Борису, сумевшему оправдать доверие покойных государей, в ответ же им звучали припоминания о гибели несчастного царевича Дмитрия, в коей до сих пор подозревали Годуновых.

Борис затравленным зверем взирал на своих противников, сидя на своем месте. Теперь они все глядят на него с презрением, не боялись в лицо выказывать ему свои недовольства и оскорбления. Более всех за Федора Никитича рвал глотку его брат Александр. И всплыл в памяти Бориса день, когда Никита Романович на смертном одре просил Бориса заботиться о его сыновьях. Ныне они – главные враги. Даже братья Шуйские, сидя на местах своих, не смели выступить против Бориса, помня, видимо, чем обернулось для них столкновение с Годуновыми. Что ж, и Романовым однажды воздастся по заслугам…

Ничем не окончилось первое заседание собора, и после него Борис, дабы усыпить бдительность недругов, уехал в Новодевичий монастырь к сестре, что уже приняла там постриг под именем Александра. Матвей был среди вооруженных дворян, что сопровождали возок боярина. Ох и тяжко было Борису в те дни, весь он как-то посерел, осунулся. Немудрено – снова по городу ходили о нем грязные слухи, обвинявшие его в отравлении царя Феодора. Припоминали и убийство царевича Дмитрия. Видать, решил Борис оградиться от вездесущей ненависти к нему вельмож и народа, разом позабывших заслуги его перед страной. Матвей злился от такой несправедливости и очень был горд собой, что в те тяжкие дни находился рядом с несчастным.

Но он не ведал, как и прочие, что это был тонкий расчет. Пока Борис молился вместе с сестрой в монастыре, распространились иные слухи – бывший правитель желает принять постриг и оставить мирскую жизнь, что вызвало у многих противников его оторопь и недоумение. Иов же тем временем сумел добиться переноса очередного заседания собора по истечении сороковин царя Феодора. За это время из дальних городов должны были съехаться воеводы, служилые дворяне и торговые люди, среди коих было множество сторонников Годунова.

В самом монастыре Борис сидел в одиночестве, молился, вспоминая о грехах своих, кои ему пришлось совершить на пути к власти, и он, до безумия боясь Божьей кары, в молитвах убеждал Господа (и в первую очередь самого себя), что все было им содеяно во благо державы.

Как всегда, Борис просто ждал, получая каждый день от верных ему людей донесения о событиях в столице. По истечении сорока дней со дня смерти Феодора Боярская дума вновь собралась в попытках сплотиться против Годунова и поддерживавшего его патриарха. Но Федор Романов так и не смог заручиться достаточной поддержкой из-за многочисленных разногласий между боярами. Патриарх Иов тем временем собрал на своем подворье членов высшего духовенства и сторонников Бориса среди думных чинов. Они твердо решили звать Годунова на царство и даже пришли к Новодевичьему монастырю, долго стояли под стенами его, просили инокиню Александру благословить брата на престол, пока Борис не прислал ответ с отказом от трона, добавив посланникам патриарха, что он и в мыслях своих никогда не желал править.

Тогда Иов объявил о всеобщем богослужении. Толпы людей шли в Успенский собор ночью, где службу проводил сам патриарх, и он же наутро отвел всех, кто был на службе, к Новодевичьему монастырю, вновь просить Годунова принять царство.

Матвей, с оружием сопровождавший вышедшего к народу Бориса, никогда не видал такого количества драгоценных окладов, старинных икон, хоругвей. Огромная толпа, над коей стояли облака морозного пара, поющая, молящаяся, воющая, заполонила все заснеженное поле перед монастырем. Тут были и священнослужители, и стрельцы, и ратники, и простой люд, и все наперебой кричали, прося Годунова принять власть, но Борис непроницаем. Схватившись за шерстяной плат, коим была обвязана его шея, Борис крикнул, что лучше удавится, чем согласится стать государем. Но этого было мало.

Духовные лица, посланные патриархом, вывели к толпе сестру Бориса, инокиню Александру, и, дабы ее оставили, наконец, в покое, она сделала то, что ей велели. Совершенно пустым взглядом она взирала на брата, оглядела притихшую толпу, окутанную морозным паром, и молвила, силясь перекричать бьющий в лицо ледяной ветер:

– Даю вам своего единокровного брата, да будет вам государем-царем и великим князем всея Руси самодержцем!

Над толпой поднялись вопль и плач, Иов пригрозил Борису отлучением от церкви, ежели тот не внемлет требованиям земли Русской. Погодя, Борис ответил, сокрушенно покачав головой:

– Ежели на то Божья воля, да будет так…

И далее был торжественный въезд в Москву, сопровождаемый ликующими толпами народа, радостно звонили всюду колокола. Торговые люди и бояре осыпали Бориса богатыми подарками, от коих он показательно отказался, и вместо того пришел в Архангельский собор, где преклонился пред гробницами царей Иоанна и Феодора, попросил у них небесного заступничества. Тогда же на торжественном молебне в Успенском соборе Иов благословил Бориса на царство. Однако Годунов не спешил въезжать в царские палаты – после службы он снова удалился в Новодевичий монастырь. И причина была проста – Боярская дума отказалась присягнуть Борису.

И пока он взаперти вновь отдавался молитвам, верный Иов продолжал действовать. По окрестным городам он начал рассылать грамоты об избрании Бориса на царство. В ответ Боярская дума, так и не сумев сплотиться вокруг Федора Романова, вспомнила о несчастном Симеоне Бекбулатовиче. Когда-то посаженный на русский престол Иоанном[23] татарский царевич давно проживал в отдалении от двора, в тихой деревне под Тверью, но сейчас потомок ордынских ханов был для бояр лучшей кандидатурой, чем безродный Годунов. К тому же помнили бояре безволие Симеона, знали, что будут править вместо него.

И пока бояре слали гонцов к Симеону, подготавливая почву к его приезду в Москву, Иов с высшим духовенством вновь прибыл к Борису в Новодевичий монастырь и, упав на колени, молил Годунова как можно скорее принять царство. Борис отказался поначалу, но после долгих переговоров вновь торжественно въехал в Москву, и снова встречали его толпы народа, и вновь он кланялся гробницам Иоанна и Феодора и отстаивал службу в Успенском соборе, где Иов вторично благословил его на царство. На этот раз Борис не стал возвращаться в Новодевичью обитель и со всей семьей своей занял, наконец, государев дворец. Он уже знал, как окончательно сломить боярское непокорство.

Верный ему Василий Щелкалов, глава Посольского приказа, доложил о скором походе крымской орды на Венгрию, при дворе опасались, что хан собирается с огнем и мечом пройти через окраинные русские земли. Срочно созывалось все дворянское ополчение; боярам, что выступали против воцарения Бориса, предложено было занять положенные им места в собирающемся войске, и те не могли отказаться от сего. Под знамена Бориса массово шли его противники…

Конные и пешие полки, возы с продовольствиями, снарядами и пушками медленно стягивались к Серпухову и встали на Оке. Ехал среди прочих ратных и брат Матвея, Василий, уже взрослый муж, не раз ходивший в походы на южные окраины. Он был задумчив и хмур – второпях пришлось собираться, по хозяйству многое содеять не успел, скоро надобно собирать хлеб, а тут поход! Благо сестры помогали матери вести хозяйство, а то Прошка, супруга, снова на сносях, тяжко ей. И все одно было не по себе, что пришлось уехать, – Василий был уже всецело полноправным хозяином дома. Радовало одно – молвят, за участие в этом походе обещали большие выплаты (не жалел денег Борис!).

И ехал Василий в веренице других всадников, что заполнили всю дорогу, мерно вел коня (того самого, на котором Матвей защищал Москву семь лет назад), на крупе которого уложена была прицепленная к седлу отцовская броня. Старый Онька расхворался совсем, и теперь Ваську сопровождали два молодых парня – вооруженные на его средства холопы…

Весь берег Оки походил на огромный шатровый город, мощи такой давно не собиралось в одном месте! Среди воевод князья Василий Шуйский и Тимофей Трубецкой, а также вчерашние недруги Бориса – князья Федор Мстиславский и Иван Голицын, Федор и Александр Романовы. В мае в стан русского войска прибыл сам Годунов. Матвей был одним из вооруженных дворян, кто охранял Бориса, но из-за великого многолюдья ему так и не довелось увидеться с братом Василием. И с небывалым размахом чествовал Борис всех собравшихся воинов, щедро угощал за своим столом, чем многих склонил на свою сторону.

В начале июня прибыли в русский лагерь крымские послы, узрев воочию собравшуюся против хана силу, а накануне переговоров Борис приказал бить изо всех орудий, припомнив, видимо, ночную пальбу при обороне Москвы. Послов же принимали с великими почестями, снабдили множеством даров для хана и всей его семьи, и послы от имени Казы-Гирея уверяли Бориса, что мир между Москвой и Бахчисараем прочен и никто не вправе нарушить его, и добавили, что даже сам хан называет Бориса царем и великим князем. Так без боя Борису удалось защитить Русскую землю и подтвердить заключенный между Россией и Крымским ханством мир, что еще больше укрепило его влияние в державе. А следом (будто последний, решающий удар по противникам Бориса) ему пришло от английской королевы Елизаветы поздравление с принятием титула царя и великого князя всея Руси. Больше противиться восхождению Бориса на трон не было никакого смысла.

Едва договорившись с татарами, Годунов тут же распустил основное войско, коему скорее надобно было начинать работу на земле, а многочисленное московское дворянство увел в столицу, где им надлежало принять участие в окончательном заседании Земского собора. На подъезде к Москве победителей встречал сам патриарх. Иов поздравил Бориса, а после долго беседовал с ним наедине в патриарших палатах.

– Ныне все готово, и грамоту об избрании твоем на царство подписали многие. Осталось, дабы подтвердил ее силу Земский собор, – докладывал Иов устало. Растянувшаяся на полгода кампания по возведению Бориса на престол отняла у владыки много сил.

– А Гермоген? – пытливо вопросил Годунов. Иов тяжело вздохнул. Казанский архиепископ, имевший огромное влияние не только на землях своей епархии, но и во всей державе, еще на первом заседании Земского собора отказался признавать право Бориса на трон и вскоре покинул Москву. За полгода Иов так и не сумел преломить упорство Гермогена.

– Доложим, что Казанский владыка зело озабочен великими церковными потребами и земскими делами, – отвечал Иов. Борис покачал головой. Жаль, что Иов не добился влияния, подобного тому, коим обладал Гермоген. Вероятно, патриарх даже опасался его, ревнуя к власти и сану своим. Гермоген был высок, крепок, и цепкий, пронизывающий насквозь взгляд его Борис будто снова увидел пред собою. Да, не чета ему Иов! Потому, видать, патриарх и знаться лишний раз с ним не хотел. Хорошо было бы иметь такого союзника!

Но, так или иначе, близилось неотвратимое. Первого августа Земский собор, на коем кроме представителей думы было множество придворных чинов, дворян и стрелецких голов, утвердил грамоту о возведении Бориса на престол. Среди прочих подписи свои там оставили и Никита Лопухин, и Матвей Михайлов, также участвовавшие в соборе. Пришлось утвердить грамоту и вчерашним противникам Бориса. Так в своей борьбе за трон Годунов поставил жирную точку. А через месяц проходило его венчание на царство.

Таких торжеств Москва не видывала давно. На улицах города ставили столы со всевозможными угощениями: кашами, киселями, ухой, запеченными осетрами и лебедями, кабанами и косулями, калачами, блинами и пирогами; тут и там стояли огромные бочки с вином, пивом, медом. Несколько дней Борис щедро угощал люд московский.

А тем временем в переполненном народом Успенском соборе Иов совершал над Годуновым обряд помазания. Впервые русского государя венчал на царство патриарх, и по своей пышности и великолепию действо это походило на церемонии византийских кесарей.

Дмитрий Годунов, дядя Бориса, держал на алой подушке скипетр – накануне сего знаменательного дня примирился с ним Борис, удостоил великой чести преподнести одну из царских регалий; кроме того, даровал ему титул конюшего, который долгие годы до того занимал сам. И, отдавая патриарху скипетр, сиял старик, растроганный до слез таким вниманием к себе. Иов вложил скипетр в правую руку Бориса, а в левую – державу, унизанный камнями золотой шар с массивным крестом, и произнес:

– Как сие яблоко принимаешь в руке своей держать, так держи и все царства, данные тебе от Бога, соблюдая их от врагов внешних…

Ощущая всем телом тяжесть царских регалий, Борис наконец осознал, что добился всего, о чем когда-либо мечтал, и многое, очень многое содеял ради той минуты, когда вышел он, осыпаемый золотыми монетами из рук князя Мстиславского, на паперть собора, где заполнявшая до отказа Соборную площадь толпа пала пред ним на колени. Перед ним, сыном бедного безродного дворянина, а ныне – царем и великим князем всея Руси…

И в те самые дни, когда вся Москва пировала, празднуя воцарение Бориса, тихо и мирно скончался в келье Донского монастыря инок Анастасий. Будто не пожелав жить в новой, чужой для него эпохе, он ушел вместе с шестнадцатым столетием в вечность.

…Анна почувствовала неладное с ночи, когда неясная пока тревога выдернула ее из сна. Перекрестившись на иконы, в темноте начала стремительно собираться к отцу, привычно набивая котомки снедью для монахов – она приносила еду в память об убиенном муже, но на самом деле ездила в Донскую обитель лишь для того, дабы лишний раз увидеть отца. Все домашние еще спали, Танечка и Шурочка, Василий и Прошка (меж ними спал годовалый сын, рядом, в колыбели, сопела новорожденная дочь).

– Батюшка, верно, и не ведает, что правнучка родилась, – пробормотала Анна, уже представляя, как обрадует отца этой вестью, а сама все никак не могла унять охватившую ее тревогу. Собиралась тихо, дабы никого не разбудить, торопливо покормила скотину, сама запрягла лошадь в телегу. Только зачинался рассвет.

– Мать! Ты куда? – тихо окликнул ее вышедший на крыльцо Василий, еще чумной и опухший ото сна.

– К дедушке собираюсь, сынок. Ты спи! Умаялись вчера, поди…

– Чего сейчас-то? Чего вдруг?

– Надобно, сыне! Так надобно! – отвечала Анна отстраненно, мечась по двору.

– Обожди меня, оденусь, – буркнул Василий, заходя в дом.

– Сыне, не надо…

Но Василий не послушал. Успел тихо собраться, закинул лишь в рот кусок пирога мимоходом и вышел во двор, недовольный и мрачный. Причуды матери начинали ему надоедать.

Ехали молча – встревоженная Анна не могла разговаривать, а Василий злился на мать, все погонял мерно идущего коня. Сорвались ни свет ни заря!

Утренняя Москва была еще тиха, утомленная многодневным празднованием. Василий ехал через окраины, мимо пустынных слободок, где уже стояли столы с чистыми скатертями – и сегодня царь будет угощать народ! Подвозили в телегах бочки с хмельным. Стрельцы волочили за собой двух упившихся до беспамятства мужиков.

Наконец Василий вывел коня на прямую дорогу к монастырю и видел, как заволновалась Анна, едва издали показались стены и башни обители и возвышающийся над ними купол собора. И уже когда торопливо входили с котомками на подворье через низкие сводчатые ворота, донесся до них отзвук хора мужских голосов, поющего погребальный псалом, – верно, хоронили кого-то из братии, и Василий ощутил всем телом, как тревога матери передалась ему. Они стояли перед собором, из коего монахи, не прерывая пения, выносили открытый гроб. И хоть лицо облаченного в рясу мертвеца было укрыто черным полотном, Василий и Анна узнали покоившиеся на груди длани, некогда крепкие руки кузнеца и воина, а сейчас безвольные и необычайно бледные, в одной из коих был вложен большой медный крест. Не помня себя и не смея дать волю рыданиям, Анна и Василий, поддерживая друг друга, двинулись вослед гробу. Прямо позади собора уже приготовлена была могильная яма.

Анну братия знала хорошо, безмерно ее уважала. Монахи почтительно расступались, давая родичам усопшего подойти ко гробу, и, хоть это было строжайше запрещено, игумен позволил Анне приподнять покров с лица покойного, лик коего был уже обращен к Богу, потому живые не должны были лицезреть его. Однако же ей позволили, и Анна, приподняв дрожащей рукой черную легкую ткань, увидела под ней восковое, костистое лицо отца, торжественное и умиротворенное, и не выдержала, разрыдалась во весь голос, хотела прижаться к нему, но не дал Василий, оттащил матерь, крепко ее обняв. Она вопила и кричала, уткнувшись в грудь сыну, а монахи, отводя глаза, расправили покров, вновь аккуратно укрыв им лицо покойного.

И когда опускали гроб в могилу, издали радостно и заполошно начали бить колокола всех церквей и обителей – все еще радовалась Москва, славя нового царя своего. Со звоном этим, что доносился сюда, к могиле Архипа, рождался новый век, пока еще таинственный и полный надежд. Ты же спи во гробе своем, инок, и, ежели ведаешь уже скорое грядущее, неотвратимое и страшное, молись на небесах о детях и внуках своих.

Конюший – высокий средневековый чин на Руси, подразумевавший управление царскими конюшнями, давался лишь самым близким монарху людям.

Сейчас – город Йошкар-Ола.

Усыпальница князей Мстиславских находилась в московском Симоновом монастыре. Обитель была уничтожена при советской власти в 1930 году. Могила И. Ф. Мстиславского, в числе многих захоронений, утрачена.

Так в старину называли ворота в Спасской башне Московского Кремля.

Собор Василия Блаженного.

Современные купола собора Василия Блаженного были установлены именно в годы правления Феодора Иоанновича.

Сейчас на месте стены Белого города находится Бульварное кольцо Москвы.

Сейчас – город Волгоград.

Сейчас – город Кингисепп.

Имеются в виду более мощные стенобитные пушки.

Сейчас – город Раквере (Эстония).

Сейчас – город Приозерск.

Имеются в виду «вещи».

Кумыкия охватывала земли современных Чечни, Дагестана, Северной Осетии.

Сейчас – город Приозерск (ранее у русских назывался Корела).

Сейчас на месте этого сооружения – Садовое кольцо Москвы.

Сейчас – город Салехард.

Сейчас – Республика Дагестан.

Брат прославленного воеводы Дмитрия Ивановича Хворостинина, участник обороны Пскова в 1582 году (упоминается в романе «Властелин рек»).

Эта война именуется как Тринадцатилетняя война в Венгрии.

Сейчас – город Шлиссельбург в Ленинградской области.

Жильцы – именование живущих в Москве дворян и детей боярских, несущих придворную службу. Жильцы имели прекрасную возможность начать со временем политическую карьеру и даже дослужиться до думных чинов.

О Симеоне Бекбулатовиче и его «правлении» подробно рассказано в романе «Пепел державы».