Некий читатель, возможно, задумается: о каком периоде каменного века рассказывается в этом приключенческом романе?

Наверное, трудно ответить на этот вопрос, ведь жизнь первых людей на Земле уходит в глубину давно минувших тысячелетий.

В археологии «каменный век» многие специалисты называют «каменные века», потому как эволюция происходила весьма длительно. Если изначально применяли термин просто «каменный век», то чуть позже разделили на эпохи и даже раздробили на детальные периоды. Человечество не везде развивалось одинаково, в разных местах планеты имелись свои особенности.

Эпохи и периоды не заканчивались резкими изменениями, а переходили одна в другую с сохранением предыдущей культуры.

Автор не ставил пред собою цель опровергнуть чью-либо точку зрения в области археологии и навязать свою, ни в коем случае. Во-первых, для этого нужно в совершенстве владеть знаниями в этой области, а во-вторых, даже учёные имеют разногласия в некоторых вопросах.

Поэтому в книге автор отобразил своё личное ви́дение на доисторические времена в виде легенды, опираясь на широко известные подтверждающие факты и предполагаемые нюансы из жизни первобытного человека.

Роман изложен с художественным вымыслом, но приближен к тому, как жили древние люди, их быт, занятия, взаимосвязь с окружающей природой, животным миром и себе подобными.

И всё же «Во мгле веков» можно отнести к завершению верхнего палеолита, а больше – мезолита. Это период когда люди жили племенами, умели изготовлять изделия из камня для ручного труда, наконечники для копий, дротиков, ножи и рубила, добывать огонь с помощью трута и высекать его из кремня, мастерить луки и стрелы, приручали диких животных. Многие племена покидали пещеры и устраивали жилища из костей мамонтов, растений и звериных шкур, образовывались родовые общины.

Насколько роман оказался привлекательным, это судить читателям. Но, думается, приключенческое произведение позволит книголюбу с интересом окунуться в мир наших доисторических предков, прожить вместе с ними с первой до последней страницы, размышлять и сопереживать героям захватывающего повествования.

А теперь, дорогой читатель, вперёд в увлекательное путешествие и желаю насладиться занимательным времяпрепровождением!

Немногочисленное племя аунов, изнурённое двухдневным бегством, нашло пристанище далеко от Большой реки. Они перевалили очередной горный хребет, и их взору предстали бескрайние незнакомые доселе лесные пространства, местами прерывавшиеся скальными уступами и обрывами. Люди, измученные битвой за свою стоянку и потерявшие нескольких соплеменников и измождённые от столь длительного перехода, приходили в себя. Мау – вождя племени аунов, угнетала не только потеря нескольких воинов и женщин, убитых оружием врагов, но сердце больше щемило о дочери – Неги. Девушку люди из не ведомого им племени захватили и оставили у себя, пленили и ещё одну – Лаю, из семьи охотника Кауры.

Два дня и две лунных ночи, в которых лишь были короткие передышки, люди скрывались от возможной погони, дабы сохранить свою жизнь и потомство. Дети, те, что твёрдо стояли на ногах, бежали наравне со взрослыми, грудных же женщины несли кто на спине, в плетёнке, кто на руках, обернув куском из выделанной кожи. Мужчины успели захватить с собой часть оружия, остаться без чего всё равно что погибнуть, если ещё на пути встретят каких неприятелей или стаю крупных хищников. Ужас гнал всех от места трагедии.

А ведь там, в долине Большой реки, с её притоками и прилегающими пологими склонами и равнинами, племя аунов не знало нужды – здесь в достатке водилось зверя, а обжитая пещера была надёжным кровом; полно камня-галечника различной формы для изготовления оружия и предметов труда. Его кололи, получали острые и колющие формы, которые шли на рубила, ножи, наконечники для копий и дротиков, изготовляли скребла для выделки кожи животных.

У тропы к водопою в глубокой ямине, устроенной племенем, бывало, убивали мамонтов. Иной раз гнали оленей и иную крупную земную тварь, а они в испуге неслись, и часть их попадали в коварную ловушку – обрыв, на дне которого погибали. В такие удачные дни промыслов мяса получали много, храня его в холодной глубине пещеры. О! Это приводило всех в ликование, когда ублажались избытком еды. Поверхности кусков мяса обжаривали над огнём, познав, что в таком виде оно подолгу не портится. При запасе пищи отпадала надобность снова отправляться на охоту. И тогда наступало время заниматься изготовлением из камня, костей и рогов оружия и изделий для обихода, мастерить одежду. Ведь всё со временем приходило в негодность, затуплялось, раскалывалось, изнашивалось. Жизнь текла размеренно, хотя бывали случаи, когда вызывали беспокойство клыкастые хищники, они рычали на закате дня и в ночи, выжидая появления одинокого маленького человека – ребёнка, чтобы напасть, схватить лёгкую добычу, но огонь вселял в них страх, и потому они не решались приближаться.

Что же произошло, откуда пришла беда, заставившая аунов покинуть свой кров?

Стойбище спало крепким сном. Вблизи пещеры горел костёр, в нём от жара трещала сухая лесина. Огонь бросал языки пламени, освещая вход подземелья и прилегающую тропу, терявшуюся в зарослях. Такой очаг неустанно жил всю ночь, и не особо требовалось его поддерживать – утром горячие угли всегда готовы были принять сухие ветки и воспламенить их. Да и огню не позволяли угаснуть – поочерёдно женщины следили за его жарким дыханием.

Огонь доставался аунам с неба в период гроз, когда стрелы молний, сопровождаемые кратковременным светом и страшным громом, вонзались в землю и воспламеняли деревья. Оставалось запалить от горящей лесины сухую ветку и поднести к приготовленному валежнику. А меж грозами следовало беречь огонь, ведь он создавал уют, позволял жарить добытое мясо, обжигать наконечники дротиков и копий, корневища деревьев для палиц-дубинок.

При надобности получали огонь и другим способом, доставшимся от предков, и был он трудоёмким, длительным – с помощью трения палки о палку. Познание такого свойства произошло случайно, при желании разделить надвое тонкий кусок лесины, перетереть её. Тёрли палкой, упорно и длительно, но лесина не поддалась, однако приметили, как она нагрелась и задымила. Аунов и осенило: при таком трении и когда появится дымок, поднести пучок сухой травы и подуть, отчего трава воспламенится. После некоторых неудачных попыток всё же получилось извлечь желанное возгорание, а дальше совершенствовали свою догадку. Но к такому приёму нынешние ауны прибегали в редких случаях, поскольку очаг у пещеры постоянно поддерживался и радовал их своим обжигающим пламенем. Однако трут всегда оберегался и содержался в надлежащем состоянии.

Чуть позже Мау обнаружил и иной способ получения огня путём того же трения. Пытаясь сделать отверстие в древке палкой, он долго вращал её меж ладоней вокруг оси, и в углублении древесины возник дымок. Он подложил мелкие сухие листья и подул. И о чудо! Листья загорелись, и можно дать пищу огню, подсунув сухую траву, а затем тонкие кусочки от сухих веток. В трут вместо листьев клали и сухой мох. Такое новшество обрадовало аунов, и они ещё более торжествовали, восхищаясь мудростью вождя.

Днём людей радовал раскалённый до ослепительного цвета диск – солнце, оно показывалось утром, совершало огромную дугу по небосводу, а потом скрывалось за горизонтом, и на землю опускалась тьма. Грозы и ливни заставляли укрываться, прятаться от ужасных сверканий и громовых раскатов, с опаской поглядывая на взбесившееся действо природы.

Племя понимало: таинственные силы с небес порой гневались, но их злоба была недолгой, и всё проходило, исчезало за горизонтом, а яркое светило снова освещало землю и их стан, согревало своим теплом.

И вот средь той гармонии существования племя было разбужено внезапным нападением злобных таинственных врагов. Свирепость напавших не знала границ, чужеземцы ударами дубинок старались нанести смертоносные удары, под которые попадали в основном мужчины аунов, копьями добивали жертвы, не щадили и женщин с детьми. Несмотря на отважное и отчаянное сопротивление, ауны, всё же занятые врасплох, несли потери. Слишком велик был напор недругов. Враг был злобный и беспощадный. А потому, чтоб сохранить племя, вождь аунов бросил клич покинуть поле боя, оставив обжитый вертеп за годы обитания у Большой реки.

Глава враждебного племени гневно кричал вслед людям, обратившимся в бегство:

– Не вздумайте возвращаться, иначе мы разорвём ваших молодых женщин! Они теперь наши, как и эта завоёванная нами пещера!

Теперь всё племя скорбело о погибших, оплакивало горькую утрату, и думали о двух девушках, оказавшихся в стане беспощадных и злобных врагов. Угнетало скитание и отсутствие надёжного крова, придававшего уверенность и защиту от хищников, возможность в покое переносить время похолоданий и дождей, потому как пугала неизвестность, где и какое они теперь найдут пристанище.

Сумраки опустились на землю, и вокруг воцарилась тишина. В эту пору у хищников настал час охоты – дождаться темени, выследить притаившуюся или зазевавшуюся добычу в зарослях кустарников и высоких трав. Хитрые, с неприметным и неслышным движением, эти коварные охотники почти всегда удачливы, а посему от изобилия разного рода живности они не страдают от голода.

Женщины отдельной кучкой устроились поодаль от мужчин. Они, не обращая внимания на усталость, занимались с детьми, те, кто лишился потомства во время нападения, сидели смиренно, подавленно, с болью в душе иной раз бросали завистливые взгляды на матерей, кормящих своих отпрысков.

Вождь знаком указал мужчинам приблизиться к нему, следовало держать совет.

– Мы потеряли нескольких воинов, – начал Мау. – Погибло четверо детей и пять женщин, двух враги захватили и оставили у себя… – Мау нахмурился, зло сверкнул глазами, но все поняли охватившие его гневные чувства, а он, выдержав паузу, продолжал: – Мы лишились крова, у нас забрали богатые места охоты. Мы ушли далеко, и не думаю, что преследователи пойдут по нашему пути, они добились своего – заняли обжитый стан и богатые зверем пространства. Как взойдёт солнце, двинемся далее в поисках какого-либо водоёма, надо устраивать новые жилища, познавать местные тропы животных, восполнить себя оружием. В предстоящую ночь следует быть в непрерывном дозоре, не дать себя захватить врасплох, если снова появятся враги. – Мау замолчал, оглядел мужчин, прислушивавшихся к каждому его жесту и звуку речи, а через минуту спросил:

– Кто скажет своё слово?

Немедля подал голос Вао – сын Мау:

– Отец, я хочу вернуться в наш стан и освободить сестру и Лаю!

Мау вскинул брови:

– Это смелая и хорошая затея, но один ты не справишься, врагов много и они хорошо вооружены, ты погибнешь от рук пришельцев, прежде чем сделаешь прыжок к схватке.

– В помощь Вао выступлю и я, там моя дочь! – воскликнул Каур.

– Я тоже пойду с Вао и Кауром! – горячо вызвался воин Ари, и в его глазах загорелась жажда борьбы за спасение девушек.

Вождь и Вао знали: Ари нравилась Неги, этого нельзя было не замечать на протяжении последнего времени, он уже несколько дней хотел просить Мау отдать ему в жёны свою дочь. Неги же средь всех мужчин давно приметила Ари и отвечала нежностью во взглядах, он ей приглянулся своей решительностью и силой, выделялся среди молодых воинов и добрым характером. Но на Неги засматривались и другие молодые воины, однако выказать открыто свои чувства не решались, всё же осознавали: симпатии девушки были обращены к Ари, а противостояния внутри племени между мужчинами из-за женщины вождь не потерпит. В лучшем случае устроит состязание меж желающих взять в жёны Неги, а в победе такого соперника, как Ари, они не сомневались, и тогда над ними станут насмехаться, будут смотреть не как на воинов, а как на неокрепших юношей.

Такова ситуация была и между Вао и Лаей. Вао у всех на виду демонстрировал своё откровение в добром намерении к девушке. Каур глянул на Вао, с почтением воспринял смелое решение молодого воина к спасению его дочери. Каур размышлял: «Если Вао возьмёт в жёны Лаю, то союз с сыном вождя весьма будет кстати, он станет близким для меня человеком и которому можно довериться во всём, я обрету ещё большее уважение среди воинов».

Мау слушал мужчин и думал, а когда все, кто хотел, высказались, произнёс:

– Вао, Ари и Каур, вы отважные воины, и я рад, что ваши сердца не дрогнули перед опасностью, с которой предстоит столкнуться. Но послать вас в столь опасный поход не могу. – Все три воина напряглись от слов вождя и готовы были возразить, но Мау подал знак не сбивать его речь и продолжал, повысив голос: – Знаю ваш порыв и чем он вызван. Вами движет любовь к молодым женщинам, но в данном случае это плохие помощники в столь рисковом деле, ваши чувства затмят осторожность, а она как раз и есть главное оружие в освобождении девушек. Вы будете слепы, как только что появившиеся на свет щенята пещерной гиены, вами будет двигать спешка в достижении цели.

– И всё же кто, как не мы? – возразил Каур.

– Пойдут другие воины, – отрезал Мау и тут же обратился к остальным мужчинам: – Кто из воинов готов выступить на освобождение девушек? Кто найдёт в себе силы и умение обхитрить врагов и вернуть женщин в наше племя?

Оживление прокатилось по сходке, несколько воинов подняли свои копья, демонстрируя готовность выступить хоть сейчас.

Мау оценивающе оглядел добровольцев. В каждом из них он был уверен в искреннем желании осуществить задуманное. Копья подняли полтора десятка аунов, но вождь средь них выбрал троих: Гема, Сана и Рау. Они не раз показали себя в схватке со зверем, отважно бились в недавней стычке с врагом, были выносливы, терпеливы и осмотрительны.

Возглас одобрения прокатился по сходке. Доверительно восприняли решение Мау и трое воинов, так остро устремившихся первыми к геройскому порыву. «Что ж, наверное, вождь прав, да пусть будет так», – согласились Вао, Ари и Каур. Хотя понимали, как же тяжко жить в томительном ожидании и в неведении, находясь в стане.

Мау словно прочёл мысли воинов и объявил:

– Как солнце даст о себе знать, Вао, Ари и Каур пойдут с племенем в поисках нового места обитания, и нужно скрыть следы наших ног. Как найдём временное пристанище, они пойдут далее в поисках более благоприятных мест, пригодных для охоты и безопасного поселения племени. – Затем Мау обратился к Гему, Сану и Рау: – Вы же с появлением светила начнёте путь к Большой реке, а достигнув занятой врагами пещеры, похитите девушек, на обратном пути найдёте нас там. – Он рукой показал на север.

Никто не знал, что творилось в душе Мау, но могли догадываться. В нём боролось смятение пред выбором как поступить, правильно ли оправдана дилемма, оставив сына для иной потребности? Как вождь он обязан был послать его первым на столь опасное дело, но не сделал этого. Мау тревожился, что дочь находится в плену и неизвестно, жива она или нет, а если жива, удастся ли её вызволить, а сын может погибнуть, и тогда он останется без потомства, а значит, рухнут планы возложения обязанности вождя на сына при достижении своей старости. Он останется один, ведь два года назад погибла жена – она сорвалась со скалы и в муках покинула этот свет. Посему он и изложил свои основания, сославшись на чувства юношей к девушкам, могущие затмить им глаза, и отвёл их благородное стремление, мотивируя вескими аргументами. Назвал других воинов, мысли которых не обременены желанием взять в жёны ни одну из девушек, оказавшихся в беде, а были хладнокровные и расчётливые, призвал их к осторожности. Сына же вместе с двумя воинами он отправит в поход и надеялся, что они найдут новые пригодные для существования места и тогда он сам обретёт ещё более важный и основательный авторитет в племени, который позволит не зарождать в умах кого-либо сомнения в его мудрости и проницательности. Это решение в глазах сородичей, безусловно, оправдывало Мау, и он успокоился.

На стоянке у Большой реки, против воли покинутой аунами, царило возбуждённое веселье. Третий день горел костёр, на нём непрерывно жарилось мясо, что было извлечено из глубин пещеры людьми неизвестного аунам племени. То были люди многочисленного рода паулов. Они пришли с юга в поисках нового места обитания. Вождь племени Юхай отделил от племени три группы и указал, кто будет вожаком в каждой из них, чтобы под их началом покинуть обустроенный быт в поисках иноземных территорий для охоты и своего дальнейшего бытия. Это было вызвано ростом численности племени, что вынуждало вести постоянную и длительную охоту, чтобы прокормить всех мужчин и женщин с детьми, росла потребность в еде, которая со временем может иссякнуть по причине постепенного истребления животных, или часть из них могут мигрировать в неизвестном направлении. Юхай рассудил: для группы людей с меньшей численностью, оставленной под своё влияние, будет легче и с гарантией вести удачную охоту, а значит, появится возможность существовать на обжитом месте ещё продолжительное время.

Одна группа, избрав опытного воина Яуру, снарядившись оружием, отправилась в дальний путь, лежавший южнее стоянки племени. Вторая, руководимая охотником средних лет Уксом, взяла направление на запад. Третья, которую возглавил Маур, двинулась на север. Все три группы состояли из одних мужчин, с численностью достаточной, чтобы противостоять даже стае злобных хищников и сильным врагам, если таковые встретятся на их пути. Они оставили женщин и детей, чтобы, найдя новое пристанище, вернуться и увести их с собой, и каждая группа уже будет существовать как самостоятельное племя.

Маур со своими воинами и оказался через многодневный переход в долине Большой реки, где и обнаружили племя аунов. Это было для них неожиданностью. Нет, Маур со своими воинами не сразу напали на аунов. Он решил изучить в отдалении обнаруженную стоянку, не раскрывая себя. Что это за люди, каково их число и быт, каким образом поступить, чтобы стремительно захватить их владения.

Почти две ночи и один день паулы наблюдали за аунами. Их удивляло, что они не покидают свой лагерь, и Маур сделал вывод: у них достаточно еды и поэтому мужчины не выходят на охоту. Но и возник вопрос: где ж и как они хранят мясо, если его у них вдоволь? Об этом говорил доносившийся от костра запах. Наверняка имеют солидный запас и выкорчеванных кореньев и собранных трав.

Две ночи и день, прячась за ветками папоротника и пышными кустарниками, паулы наблюдали, как мужчины, женщины и дети чужого племени суетились у костра, потребляли пищу, ходили группами и поодиночке к реке за водой, а к ночи исчезали в чреве пещеры. Снаружи лишь оставались две-три женщины, поддерживавшие огонь стойбища. Число мужчин-аунов невелико, взять юношей, но они наверняка не особо владеют оружием, женщины и дети не в счёт.

Маур держал совет с воинами, и на второй день созрел план: напасть глубокой ночью, застать племя врасплох, в этом он видел успех предприятия. На всех, кто будут выскакивать из пещеры, обрушить дубины и копья, таким образом увеличится шанс убить или ранить большее число чужаков, а оставшихся в живых обратить в бегство и стать хозяевами славно оборудованной стоянки. Ещё до подхода к Большой реке паулы обратили внимание на обилие животного мира, средь которого встретили стадо мамонтов и бизонов, не раз пересекали им путь всевозможные виды оленей и косули. По опыту знали: значит, здесь обитают и разные хищники. Последнее настораживало, но не отпугивало и призывало разбить лагерь в этих местах, а перевалив скальную гряду и увидев Большую реку, они утвердились в своём выборе ещё более.

Под прикрытием глубокой ночи паулы приблизились к пещере аунов. У костра находились две женщины. Одна подтащила сухое корневище небольшого дерева, вторая сунула несколько веток в жар пышущих углей. Они недолго тлели и взялись пламенем, вспухнув, осветили некое вокруг пространство.

Женщина глянула вдаль, перевела взор в прилегающий к пещере кустарник и вдруг заметила две пары сверкнувших в темноте глаз. «Два хищника! – подсказал ей разум. – Редкие ночи не обходятся без вашего нежеланного присутствия», – подумала хранительница очага.

Но всё же как-то необычно вели себя эти две пары глаз. А тут показались и ещё несколько пар, а далее ещё. «Стая! Надо будить мужчин!» – Она рукой показала своей напарнице в сторону угрозы и скрылась в пещере, где тут же издала возглас тревоги:

– Стая хищников у пещеры!

Все всполошились. Мужчины спешно подняли головы, поднялись, прихватив дубинки и дротики, направились к выходу. И тут услышали предсмертный крик оставшейся снаружи женщины и злобные воинственные вопли неизвестных людей. Они, словно ураган, налетели и размахивали оружием, принялись наносить удары по телам поочерёдно появлявшихся аунов. Те увёртывались и отбивали наседавшую силу. Кто-то издавал стон и замертво падал, если дубина обрушивалась на голову. С отчаянием отбивались от непрошеных пришельцев ауны, отважно защищали женщин и детей. Но пред внезапностью нападения врагов и их сильным напором ауны не выдержали. И Мау бросил клич отступить, ибо понимал: дальнейшее отражение нападения может погубить всё племя.

В ночной кровавой битве всё же несколько соплеменников аунов остались лежать на земле бездыханными. Женщины с криками и воплями пробивались меж двух враждебных сторон. Но не всем из них посчастливилось вырваться из этой смертельной схватки. Двух девушек, помогавших женщинам, чужаки схватили и заволокли в пещеру.

Ауны покинули стан, бежали, а вслед им слышались громкие угрозы и победные возгласы паулов.

Всё у пещеры стихло. Только луна освещала место побоища, да слышны были горестные всхлипы двух девушек. Они оказались во власти мерзких врагов, злобных, голых по торс, одетыми в звериные шкуры, с оголёнными мускулистыми икрами ног, сплошь покрытыми волосяным покровом, обликом схожими с гориллами, с чужим неприятным запахом.

Маур оставил в дозоре нескольких воинов, остальным указал отойти ко сну. «Теперь стоянка захвачена, требуется лишь не допустить изгнанных людей к отвоёванному лагерю. Да они и вряд ли возвратятся, получив ощутимый удар и понеся потери. Но опасения остаются – кто знает, могут и вернуться, чтобы вызволить из неволи своих женщин и перехватить стан», – размышлял вожак паулов.

Маур торжествовал: он отправит часть воинов назад, они приведут женщин и детей, и он станет вождём в этом благодатном крае. С нетерпением он теперь жаждал встречи с женой и сыном, чтобы они восхищались им, да и возгордится Юхай, когда узнает о подвиге соплеменников, об удачном их переселении.

Заря проснулась, и стан у Большой реки огласился радостными возгласами. Из глубины пещеры паулы вновь извлекли мясной трофей и теперь жарили его на огне. Готовые куски рвали на более мелкие и поедали. На третий день лишь девушки притронулись к небольшому куску мяса, брошенному им врагами. Не спали две ночи, размышляя над своей участью, голод заставил пересилить ненависть к лиходеям. При дневном свете паулы разглядывали чужачек, мужчин удивило, они были красивее девушек их племени. В первый день Неги и Лая видели, как захватчики волоком перетащили трупы убитых аунов и бросили в реку. Вода приняла тела, и они, погрузившись, понеслись вниз по течению, где их ожидали хищные и ненасытные плавающие твари.

Несколько воинов приблизились к девушкам и хотели потрогать их волосы, плечи, но те яростно огрызнулись, словно затравленные волчицы, и паулы отпрянули, скривив лица.

Маур не стал оттягивать время. Изучив прилегающие к реке окрестности, он на четвёртый день отправил треть паулов в племя Юхая. Оставил самых сильных и опытных воинов в лагере и сам возглавил охрану стана. Следовало только ждать возвращения сородичей и наладить жизнь у Большой реки. Победа над чужим племенем приподняла его в глазах соплеменников, его заслуга налицо, и он теперь не только вожак, а полноправный вождь своего племени. И посему никому не дозволено думать и воспринимать иначе сложившееся положение, к тому же и Юхай пред началом пути уже одобрил выбор на Мауре. Он всем вожакам групп при всех громогласно объявил: «Каждый из вас будет вождём племени, как обустроите своих людей на новых местах. Такова моя воля!»

Гем, Сан и Рау соблюдая осторожность, на третий день достигли родной стоянки. Переход был нелёгким – без огня, питались сырым мясом и растительностью. Не хотели выдать себя дымом от костра. Благо на пути не попадались крупные хищники, с которыми пришлось бы биться, тратя силы, и как бы не получить раны в схватке с ними. Это никак не входило в планы, ведь цель была одна – достичь покинутого стана, выждать удобный момент и похитить девушек у жестоких недругов.

Трое аунов, затаив дыхание задолго до подхода к стоянке, изучали, чем занимаются враги, какими тропами ходят, ведут ли охоту, сколько человек сторожат жилище и поддерживают огонь, выводят ли на свет девушек, позволяют ли им отходить от пещеры.

В первый день наблюдений при опустившихся сумерках они не видели соплеменниц, и вкралось опасение: живы ли они? Но последующие наблюдения показали, что они невредимы. Издали ауны приметили их подавленность, но, судя по поведению врагов, те не тревожили девушек и не угнетали. Чем это было вызвано, трое воинов объяснить не могли, но догадывались: если воины аунов вздумают вернуться и напасть, то враги пригрозят убить девушек.

Не знали Гем, Сан и Рау, каков доселе разгорелся спор меж четырьмя паулами. Молодые, крепкие, соперничая между собой, вели разговор о судьбе пленниц в нетерпении получить их в жёны. Им нравились чужеземки, от них исходил особый запах, не схожий с девушками родного племени, они были красивы, а шелковистые тёмные волосы привлекательно лежали на их изящном теле. Препирательство перешло в схватку. Они взялись за дубины и готовы были наносить удары друг другу, дабы сокрушить соперника. Неизвестно, чем бы закончился поединок, если бы не встрял Маур. Он окриком призвал прекратить распри и оставить в покое оружие и слушать его.

– Вам туман застелил глаза. У вас помутнел разум. Вы ослепли при виде пленниц. Вы забыли, что в нашем племени достаточное число девушек, и каждый среди вас может выбрать любую, – говорил Маур. – И замечу больше: вы не задумываетесь, что в поединке кто-то из вас может закрыть глаза и больше не увидит свет. Мёртвые воины – это не воины, а бездыханные тела, а нас ждут настоящие битвы за выживание, за сохранение рода, продолжателем которого являемся мы, так наставлял Юхай.

– Но мы вправе забрать пленниц себе, это же мы не дали им убежать со своим племенем, и теперь эти женщины в нашей власти. Ты же видишь, какой у них занятный облик, об этом не в силах думать иначе, – возразили все четверо и продолжали: – Они привлекательны и занятны внешностью, а спор меж нами позволь разрешить нам самим.

Маур задумался, следовало изложить иначе верное суждение. Он понимал, да эти пленницы красивы, он и сам был бы не прочь какую из них взять себе в жёны. Они несли в себе некую притягательность. Но у него есть женщина и от неё сын, это будущий воин, и нехорошо переиначивать дальнейшую жизнь. Тот же Юхай первый возмутится в измене Маура по отношению к своей избраннице, являвшейся дочерью вождя, если он позволит себе совершить недостойный племени поступок. Юхай отомстит ему за свою дочь. А этих потерявших рассудок надо бы урезонить и остудить их пыл. Он дал знать юношам подойти к нему, а как предстали, повелительно промолвил:

– Решать ваши распри надлежит мне как вождю состоявшегося племени. – На последних словах Маур сделал особое ударение, а юноши напряглись и пристально смотрели на вождя, а он продолжал: – Если слух о вашем противоборстве заполучить женщину враждебного племени дойдёт до ушей Юхая, он будет в гневе и велит изгнать вас из нашего рода, вы никогда не сможете вернуться назад.

– Но ведь Юхай теперь далеко… – возразил один из молодых воинов.

– Вас покинули здравые мысли. – Маур поднял обе руки вверх и опустил. – Звери – и те умеют разговаривать, и они рыщут всюду, а ветер способен унести ваши слова до Юхая. Как отнесутся девушки и женщины нашего племени в вашем выборе на чужачках? Они вырвут на них волосы, поломают им руки и ноги, пленницы не смогут передвигаться и помогать племени, а вас станут все презирать, мы же лишимся заложниц, которые пока живы, обеспечат нашу неприкосновенность от изгнанных нами людей.

Четверо паулов потупились – выбор невелик: либо чужеземки, либо изгнание из племени. А жизнь на диких и полных на каждом шагу опасностями бескрайних просторах и в одиночестве, да ещё если останешься на длительное время без огня – это неминуемая жуткая гибель.

Юноши отошли от Маура, сконфуженные, смирившись с волей вождя, а паулы кто с удивлением, кто с укором поглядывали на них.

Прошли один день и две ночи, как Вао, Ари и Каур покинули племя, нашедшее приют на возвышенной равнине вблизи небольшого быстротечного водопада. Здесь племя будет ждать возвращение своих воинов. Имеются подходящие камни и скальные выходы, от которых можно отбить куски и пластины, пригодные для изготовления колющих и режущих предметов, видны немногочисленные звериные тропы. Своеобразное местечко имело горизонтальные ниши из плотных пород, пригодные для укрытия от дождей, и позволяло вести наблюдение на большое расстояние. При расставании Мау наставлял: «Вы храбрые и смелые воины. Я уверен, вы отыщите богатые зверем места и новые пещеры. Мы будем ждать вас и просить небо помогать вам в пути. Пока мы без очага, но дождёмся сверкающих стрел, и они дадут нам огонь, либо получим огонь сами. Пусть уверенность придаёт вам силы, а удача сопровождает в дороге…»

Солнце бросило первые лучи на гряду скал и известковые камни, по мере начала своего движения оно осветило заросшие пёстрым лишайником склоны, а ниже, в долине и по всей низменности, густую растительность из широколистного папоротника и многолетних трав. Вдали просматривался смешанный лес – хвойные и лиственные деревья. В том направлении и решили ауны продолжить свой путь.

Каур был за старшего, но не возвышал себя над молодыми воинами, всегда держал с ними совет, прежде чем предпринять что-либо. Он даже был готов передать первенство Вао.

Миновав полосу из смешанного леса и далее обогнув скалистое взгорье, ауны через несколько дней достигли благоухающей от многообразной растительности местности. Она росла сплошняком, переплетаясь меж собой, удивляла её разновидность, молодые побеги подпирали старые, а сочные травы плотно застилали поверхность земли. Не иначе такое могло быть лишь от изобилия влаги. И трое воинов, вступив в эту среду, обнаружили причину благоухания. Это были мари, но без особого для человека подвоха, позволявшие идти, не проваливаясь, ноги не вязли в покрытую зелёным ковром топь. Казалось, это почва просто перенасытилась от дождей и несла всему живому благодатное питание.

Дальше мари закончились, и предстала равнина из трав и различных кустарников, местами виднелись одиноко растущие лиственные деревья, больше похожие на полярные ивы.

Но что это, где-то впереди, за последней полосой леса, послышался слабо нарастающий шорох и вроде как кто-то ломает ветви кустарников. Ауны насторожились, остановились, прислушались. Вкралось опасение, что вышли на стоянку неизвестного племени. Кто они, каким числом воинов, насколько злобные? Надо бы обойти, но любопытство пересилило, и Каур, Вао и Ари скрытно продвинулись вперёд.

Каково же у них вызвало удивление, когда увидели большое стадо мамонтов. Гигантские взрослые самцы и самки и их подрастающее потомство смиренно паслись, обгладывая кустарники и поедая траву. Пропитания здесь хватало, его было через край, почему и облюбовали они здесь себе пастбище. Кормов в избытке, хватило бы на несколько подобных стад, но, как видно, хозяева здесь одни – эти величавые и тяжеловесные длинношерстные мастодонты. Шерсть свисала густыми космами, а подкожный жир добавлял спасение от холодов, им не страшны ветра. Ауны восхищались мамонтами, видя в них могущество пред всем животным миром, что окружает их, им нет соперников. Какие б ни были крупные хищные звери, они не осмелятся напасть, ибо тут же будут повержены ударом длинных мощных бивней, шлепком массивного толстокожего хобота или растоптаны тяжеловесной ступнёй.

И только хитростью их можно одолеть, как это делали порой ауны – загоняли в заранее приготовленную ловушку – ямину, а тут уж, нанося удары копьями, дротиками и камнями добивали жертву. Да, трудно, опасно и иной раз кто-либо из охотников получал увечье. Однако больше старались выслеживать пожилых мамонтов, такие были приметны средь стада. Они отставали, выглядели уставшими, вялыми, это от того, что с годами у них напрочь стёрлись зубы и, по сути, остаток жизни доживали впроголодь или вовсе без пищи. Они были истощены и слабы, и овладеть ими доставляло меньше хлопот, нежели нападать на здоровую особь.

Подумав об этом, Каур, Вао и Ари возгордились собой, что хотя и силой они в одиночку куда слабее этих гигантов, однако на стороне аунов хитрость и многочисленность воинов всё же побеждала любого мамонта.

Сейчас нет приготовленной ловушки и нет того числа аунов, которым под силу справиться с таким животным-горой. Их всего трое и нет ямины, да и ни к чему – этакое количество мяса не съесть и не унести с собой, а пред ними лежит путь, и неизвестно, насколько он будет продолжительным.

Каур, Вао и Ари вышли на открытое место и с почтительного расстояния любовались животными. Те, заметив людей, повернули в их сторону головы, вожак не тронулся с места, но, задрав вверх массивный хобот, издал грозный гортанный рёв. Вожак выделялся – воистину исполин, с более крупными витыми бивнями и длинной шерстью. Стадо долго разглядывало непрошеных гостей, а не найдя в двуногих существах опасности, проявили к ним безразличие и продолжали поглощать траву и молодые побеги кустарников.

– Если какого мамонта загнать в топь, он накрепко завязнет и с ним легко будет справиться меньшим числом воинов, – заметил Вао, вспомнив, с каким трудом ауны рыли западню у звериной тропы в долине Большой реки.

Такая же догадка пришла в голову и Кауру:

– Да, так охота облегчается. Равнины богаты зверем, мы пересекли пред болотом небольшое русло речки, и, надо приметить, места нетронуты ни одним из племён, мы не увидели следов человека, если лучших территорий не отыщем, то мы вернёмся и приведём сюда племя, – сказал Каур. – Однако путь продолжим, предчувствую, нас ждут впереди куда привлекательнее охотничьи угодья, и мы непременно отыщем более обильный достаток зверя и пещеры.

Вао и Ари в знак согласия кивнули, продолжая созерцать мамонтов, за это время так и не удосужившиеся оказать своё внимание аунам.

Вао вспомнилась пещера на Большой реке. Внутри неё, на гладкой скальной стене, он острым камнем вырубил два звериных контура – мамонта и оленя. Ауны смотрели и восхищались рисунками. Линии очертаний получились не очень ровные, но они ясно демонстрировали, какие именно животные изображены на скале. Теперь же эти изображения разглядывают куланы, как же досадно – сокрушался в душе Вао. Но ничего, на найденной и обжитой стоянке он на одной из скал изобразит другого мамонта и даже высечет нескольких охотников, а ауны так же будут восхищаться новыми силуэтами зверя и человека.

Каур, Вао и Ари покинули стадо громоздких животных. По мере дальнейшего продвижения они пересекли несколько холмов, затем глубокую впадину и к заходу солнца оказались на новой равнине, покрытой разнообразной растительностью.

Но не деревья и кустарники с травами привлекли их взгляды. Вдали прямо в их сторону мчались с десяток косуль. Их преследовала стая волков. Расстояние меж убегающими и преследователями сокращалось. Косули петляли, таким образом старались ослабить или остановить бег злобной стаи, но тщетно, волки бежали не один за другим, а фронтом, чтобы не дать возможность косулям оторваться от погони.

И вот волки настигли животных, и острые зубы хищников повергли на землю трёх косуль, остальным удалось продолжить бег, и вскоре они промчались мимо аунов, не заметив их. Пойманные затихли, и их туши рвали на части серые койоты.

Но что это? К месту их трапезы, словно ждал этого момента, направился саблезубый тигр. Сразу ауны его не заметили, да и не могли обнаружить, этот крупный и опасный хищник скрывался в густой высокой траве за приземистой скальной плитой. Либо отдыхал, либо ждал сумерек, чтобы выйти на охоту, а тут фортуна преподнесла ему пищу.

Волки опешили от непрошеного гостя, прервав трапезу, хотя голод нещадно донимал их. В мощи появившегося крупного и сильного злодея они не сомневались, даже стаей им с ним не совладать. Любой, кто первый кинется, тут же будет повержен острым клыком или когтистой лапой. Шакалы злобно рычали, выказывая своё недовольство, пытаясь защитить трофей. Но тигр вроде как и не обращал внимания, а медленно приближался и скалил пасть, издал рык. Обладатели добычи вздрогнули, попятились, продолжая огрызаться, однако очередной рык тигра заставил их отступить. Но не ушли далеко, а расположившись поодаль, стали терпеливо ждать, когда же этот узурпатор насытится и им достанется всё остальное, ведь не может тигр поглотить три туши.

Тигр насытился, огляделся, схватил нетронутую тушу косули и поволок её в сторону увала. Вероятно, в запас или накормить потомство. Волки осмотрелись по сторонам и тут же бросились к месту, которое вынужденно покинули полчаса назад.

Каур, Вао и Ари лишний раз убедились: мир полон неожиданностей и опасностей и обойти их стороной вряд ли получится им в пути. Чтобы себя почувствовать сильнее, они сжали в руках своё оружие, готовые сразиться с теми, кто посягнёт на их жизнь. Нет, они не поступят пугливо, как волки, если на них нападёт тигр или медведь, они будут отважно сражаться и победят их!

– Впереди ночь, и мы поступим подобно тигру, – промолвил Каур.

– Мы отберём у волков добычу? – спросил Вао.

– Да. Мы проголодались и нам нужна пища, – ответил Каур и первым шагнул в сторону волчьего пиршества.

Трое ауров приблизились, и волки снова насторожились: что это за звери, они странного вида, уж не собираются ли разделить не принадлежащее им съестное? Их конечности удлинены чем-то необычным, что весьма настораживает – каждый аур в одной руке сжимал дубину, в другой руке копьё. С угрожающим кличем разом бросились на стаю, но те и не собирались отступать, оскалились и были готовы броситься на очередных посягателей. Но двое волков, получив удары булав по головам, взвыли и свалились замертво, третий получил укол копья и, взвизгнув, бросился прочь вместе с остальными. Пыл защиты трофея был подавлен. Подняв растерзанную тушу косули, ауны покинули волков, оставив им брошенные остатки.

Небо потускнело, тучи медленно плыли в вышине, слабый ветерок доносил прохладу, знать, вблизи есть водоём и ауны в предвкушении до наступления сумерек развести огонь, насытиться и утолить жажду направились против ветра. Вскоре достигли озера, по одну сторону оно заросло кустарником, по другую – открытый песчаный берег. В нескольких шагах в скальном прижиме заметили неглубокий грот, и это обрадовало путников – надёжный ночлег!

Аунам не составило труда найти возле предстоящего временного пристанища сухие ветки деревьев и куски древесины, которые были изрядно поедены, источены мелкой ползучей тварью. В первую очередь взялись изготовить трут, а когда был готов, то за дело взялся Ари. Он тёр кусок палки о желобок в древесине, работал с нажимом и усердно, следовало плотным обратно-поступательным движением тереть, чтобы воспламенить клочок сухой травы. Вао же сначала помогал Кауру обустраивать грот и разделывать мясо, а потом сменил Ари и продолжил извлекать огонь. Через час появился слабый дымок, он усилился, родился махонький обжигающий уголёк, а приложенная к нему трава взялась небольшим жарким пламенем, его поднесли к приготовленному очагу, и ауны удовлетворённо восторжествовали. Теперь они зажарят мясо, насытятся, а подложенная в костёр лесина долго будет гореть и отпугивать любого хищника.

Ночь для Каура, Вао и Ари прошла спокойно, их ничто не потревожило, лишь слышны были горение костра и однажды раздавшийся крик какой-то ночной птицы. Но сон всё же был неглубоким, чутким – нельзя терять бдительность, а быть настороже. В это время суток вокруг процветала драма – разного вида хищники, выследив зазевавшуюся добычу, стремились заполучить её. Слабые и неловкие погибали, сильные и стремительные выживали, они, насытив свою утробу, на время забывали голод и блаженствовали, упиваясь видом и запахом природы, сейчас их скрывали заросли трав и кустарников, а днём в открытых местах они грели свои лоснящиеся бока и щурились от яркого солнца.

Ауны доели вчерашнее мясо и готовы были отправиться в дальнейший путь. Хотя пройденный путь уже преподнёс хорошие плоды – они обнаружили заманчивый край, способный прокормить не одно племя.

Вдали им открылось русло, наполненное спокойным водным течением. Оно напомнило им Большую реку, где они потерпели поражение, оставив врагам свою стоянку. Величаво выглядели прижимы из базальтовых столбов и плит, они разделялись рекой, словно их промыло, и меж ними образовался широкий канал. Базальт имел завораживающий вид – насыщенный необыкновенной палитрой красок, а падающие тени придавали ему загадочные чёткие очертания.

Вао воскликнул:

– Большая река! Она как та, что отняли у нас чужие люди!

– Мы спустимся в долину и осмотрим окрестности, – с оживлением отозвался Каур.

Спуск оказался недолгим, и к середине дня путники уже стояли на берегу обнаруженной реки. Как раз к тому месту, где впадала в Большую реку Малая река, являвшаяся притоком. Здесь сливались воды двух рек, и долина была весьма обширной и живописной, её края уходили к возвышенности, за которыми вдали виднелись горы, а пред возвышенностью взору предстало ещё одно стадо мамонтов, оно паслось на сочных травах и объедало свежую поросль кустарников.

Ходу аунов не мешала растительность, если от вершины была она редкой, но пышной, то в самой же долине уже гуще, но легко проходимой, и средь деревьев и кустарников они зачастую натыкались на звериные тропы, слышалось шуршание в зарослях – это выдавали своё присутствие местные обитатели. Дубинки и копья держали наготове – неизвестно, с кем может состояться встреча. И всё же несколько зверей удалось увидеть, спугнуть, это были синтетоцерасы, потревожили и пару крупных птиц. Лесная книга показала им и одну из троп мамонтов.

– Какое многообразие живности! – возбуждённо воскликнул Каур.

– Это не тронутая человеком местность! – живо вторил ему Ари.

Вао же стоял и размышлял, а потом произнёс:

– Почему Большая река с её маленькими реками, где было наше племя, и эта новая Большая река текут в одну сторону, к восходу солнца?.. Должно быть, они где-то стекаются.

Такое предположение удивило Каура и Ари, они задумались. Наконец, Каур прервал молчание и согласился:

– Да, текут к солнцу, и где оно всходит, они сливаются, там, вероятно, очень Большая вода и другой, неведомый, мир.

– Хотелось бы посмотреть на Большую воду и где рождается небесное светило, – проронил Вао.

– Нам ничто не мешает, – ответил Каур, сам остро ощутивший в этом потребность. – Нас ждёт племя, оно надеется на нас, и мы, найдя уже богатые пространства, вернёмся и обрадуем аунов. А сейчас надо добыть пищу, и тогда не мешкая отправимся вниз по реке, чтобы узнать, на самом ли деле Большая река превращается в Большую воду? До темноты мы сможем пройти большое расстояние.

После слов Каура у всех троих в глазах застыла грусть – вспомнили: Каур – свою дочь, Вао – сестру и Лаю, Ари – Неги. Живы ли они, удалось ли Гему, Сану и Рау вызволить их из плена и вернуться в стойбище? Надо бы ускорить завершение похода, как же не терпится увидеться с ними…

Отправившись на поиски добычи, ауны шли тихо, не издавая звуков, пройдя несколько шагов, снова останавливались и напрягали слух. Так они покрыли примерно триста шагов и вышли к невысокому базальтовому утёсу и насторожились – послышалось таинственное пыхтение неизвестного зверя и негромкое урчание. Кто бы это мог быть?

Продвинувшись ближе, ауны через листву увидели пещеру, а из её входа раздавалось урчание и чавканье. Сомнений не было – в пещере зверь. Но какой? Динохиус, гиена или медведь? Кто бы то ни был, этот зверь занят пожиранием добычи. С последним встреча нежелательна, это крупный и сильный противник, достигающий в длину почти две сажени. На скальном приступке перед пещерой видны обветренные от времени старые обглоданные кости. В любом случае ауны решили выяснить, кто здесь хозяин, кто за скрывающимся чревом пещеры зверь, да и голод толкал на встречу с ним, в крови заиграл воинственный пыл, нетерпение к предстоящей схватке.

Проявив готовность к битве, Каур, Вао и Ари сжали покрепче в руках оружие и подошли вплотную, и тут же воздух огласил грозный полулай, больше похожий жуткий полу-хохот-полурык.

«Гиена!» – разом мелькнуло в головах аунов.

Да, это была пещерная гиена – хозяйка логова. Она показалась не сразу. Ещё раз недовольно проревела, а уж потом, вроде как нехотя, вышла наружу. Довольно крупная самка – чуть меньше метра высотой в холке и массой явно около ста килограммов. Свирепый хищник, приспособленный к быстрому бегу, с зубами, способными ухватить за шею оленя, кабана и даже зубра и поразить их. Следом вылезли двое её детёнышей, но та своим рычанием вернула их назад.

Каур, Вао и Ари понимали, что наличие потомства ещё более осложняет борьбу с гиеной, она будет защищать не только себя, но и драться за щенят. Хищница оценивающе разглядывала людей, ранее ей не приходилось встречаться с подобными особями, которые к тому же выглядели угрожающе, и чутьё ей подсказывало – это серьёзные соперники. Неизвестность её привела в некое кратковременное замешательство, после чего зверь озлобился, показал свои острые клыки и взревел. Тут же кинулся на Каура, но аун ждал её прыжка и подставил копьё. Получив отпор, гиена с яростью принялась нарезать короткие круги вокруг воинов, делала резкие выпады, пытаясь вцепиться в горло, но безуспешно – каждый раз её встречали острые копья. От ярости гиена вдруг сделала неожиданный прыжок на Вао. Тот отпрянул, но гиена успела когтями зацепить руку ауна, а Вао изловчился и нанёс ей удар дубиной по хребту, хищница взвыла от перелома позвонков и закрутилась по земле. Второй удар Каура, нанесённый дубиной по голове зверя, завершил исход поединка. Хозяйка пещеры дернулась в предсмертных судорогах и затихла.

Рука Вао кровоточила, он сорвал широкий лист папоротника, приложил к ране и примотал его с помощью тонкого длинного побега растения, похожего на стебли лианы.

– Мы одолели зверя! Он наш! У нас теперь достаточно еды! – ликовали ауны.

Но радость сменилась тревогой – из зарослей показалась вторая гиена, это был самец. Он, видимо, был не так далеко от логова и примчался на шум, исходивший от самки и людей.

Крупный хищник, по размерам более самки, предстал в грозном виде, но не кинулся. При виде поверженной гиены и трёх ожесточившихся аунов в нём боролись сомнения: напасть молниеносно сразу или выждать удобный момент?

Дабы облегчить ситуацию, погасить нервозность хищника, Каур решил вытащить щенят из пещеры, чтобы они примкнули к своему родичу. Он дал понять Вао и Ари о своём замысле и тут же его исполнил – вынес наружу щенят, держа за холки, а затем, опустив их на землю, отпрянул назад, готовый вместе с Вао и Ари дать отпор гиене. А самец напрягся и взревел, но опять-таки не бросился, наверняка понял силу, с которой предстоит ему столкнуться, запах смерти своей половины остепенил главу обедневшего семейства. Щенята кинулись к отцу, по-собачьи скулили и жались к нему. Самец же, поочерёдно лизнув детёнышей, вновь обратил взгляд на врагов, прорычал с истошным визгом, недовольно и нехотя развернулся и пошёл прочь. Пред зарослями оглянулся, ещё раз подал злобный голос и вместе с потомством исчез из поля зрения аунов.

– Мы сильнее самой крупной гиены! Мы заставили самца отступить! – кричали в один голос Каур, Вао и Ари, и их громогласность эхом отозвалась по широкой долине.

Разделав гиену и отделив от неё лучшие мясные части, путники приготовили на огне еду. Переход с раннего утра и схватка с хищником отняли немало сил, и их следовало восстановить. Ели спешно, коли хотелось покрыть как можно большее расстояние до захода солнца, подгоняло и нетерпение: что же там, где сливается Большая река, там ли просыпается небесный огненный шар?

Наконец трое путников, оставив пещеру, спустились к реке. Она спокойным течением несла свои воды, часто набегавшие невысокой волной, поднимаемой слабым ветром на берега, как бы ласкала песок и прибрежную гальку. Ауны, глядя на реку, предполагали, что она рождена небесами от густых тёмных туч, которые они видели каждый раз при извержении из них огненных стрел – молний, при проливном падении воды на землю. Если шли дожди длительно, они донимали, как бы из-за них замирала на время жизнь – снижала промысел в добыче пищи, сковывала свободное передвижение, замедляла активность. Но и не сидели сложа руки, а приводили в порядок оружие, мастерили древки для копий и дротиков, колючие и режущие изделия из костей диких зверей и камня. У женщин же не ослабевала занятость – у них своя каждодневная работа независимо от погоды – следили за огнём, поддерживали его, готовили пищу, собирали съедобные коренья, травы и плоды различных растений, приглядывали за детьми, шили из выделанных шкур одежду. Никто из племени не знает, кого и когда осенило изготовить примитивные иглы для скрепления кусков кожи из тонких костей и прочной древесины. Возможно, поводом послужили сухожилия животных, которыми скрепляли какие-то мелочи и пытливый ум надоумил найти им достойное применение. Однако и старый способ женщины-ауны не отодвигали в сторону, когда требовалось смыкать кожаный пояс, заменявший ремень, или соединить куски кожи. Они рубилом или ножом пробивали ряд отверстий и пропускали чрез них узкие полоски кожи. Вдетые в дырки ремни либо завязывались, либо вшивались по размеру поясницы, чтобы не сползали портки с бёдер. На туловище одежду изготовлять было проще, это своего рода нательная накидка, её надевали через голову. Достаточно было сделать для этого в середине шкуры небольшую окружность, чтобы через неё пролезла голова, а свисавшие полы опоясать полоской из кожи. Изготовляли из кожи и примитивную обувь, она в большинстве своём использовалась в холодные периоды для защиты ступней ног, многие ауны носили такую обувку и в период дальних переходов или охоты. И тут, чтобы изготовить обувь, в ход шла игла. Она стала неотъемлемой и незаменимой потребностью в хозяйстве племени. Умельцы делали нужной длины и толщины заготовки, обрабатывали их, затачивали трением о камень, проковыривали ушки – и игла для шитья готова.

Каур, Вао и Ари при виде серовато-чёрных базальтовых проявлений на ландшафте местности находили в них возможность использовать столь крепкий материал для изготовления более острых рубил, наконечников, ножей и скребней. Все трое убедились в этом, когда откололи кусок базальта, а раздробив камнем его ещё мельче, острым концом ударили по дереву, и он впился с лёгкостью, оставив глубокий след.

– Этот камень твёрже и острее тех, что мы находили раньше. Этот камень придаст нам силу и ловкость в схватке с врагами и хищниками! – воскликнул Каур, и его возглас поддержали Вао и Ари:

– Его здесь великое множество! Мы приведём сюда племя, и ауны будут непобедимы!

Солнце скатывалось к горизонту, когда путники подошли к месту, где река делала поворот, а очередной прибрежный скальный прижим заставил аунов подняться, чтобы обойти преграду. Вдали перед их взором раскрылась невообразимая картина, от которой захватило дух. Это были бескрайние воды, не имевшие земной ограниченности, это огромная река, не имеющая второго берега.

– Большая вода! Мы дошли до начала света! – воскликнул Каур.

– Так вот куда сходятся все реки, вот их пристанище! – восторгался Вао, радуясь высказанному ранее предположению, нашедшему своё подтверждение.

– Большая вода, она огромная и спокойная, как поверхность озера, – удивился Ари. – Но где ж её край?.. Где её берега?..

На этот вопрос ауны так и не найдут ответа, хотя и достигнут моря. Однако до этого было далеко и не только из-за расстояния. Им пришлось потратить время, столкнувшись с неожиданностями, которые преподнесла им судьба…

А между тем у пещеры на Большой реке у захватчиков стана аунов кое-что изменилось.

Маур отправил часть воинов в покинутое племя паулов, их там ждали вождь Юхай и сородичи. Они приведут к Большой реке женщин и детей, и жизнь обретёт свой обыденный смысл. На исходе было и трофейное мясо, что хранилось в глубине пещеры, и настала пора выйти на охоту и добывать пищу.

Гема, Сана и Рау произошедшее радовало – число врагов сократилось, многие занялись промыслом, в связи с чем вынужденно покидали стан. Единицы оставались у пещеры, да и те иной раз отдалялись на некоторое время от пещеры – доходили до реки, либо набрать в кожаную торбу воды, либо изловчиться и острым дротиком проткнуть стоящую вблизи берега рыбину. Однако последнее им редко удавалось, не хватало сноровки в меткости, а если попадали в рептилию, она срывалась и уходила в глубину, доставив досаду горе-рыбаку. Из отдалённых обрывков речи чужаков ауны уловили их род племени – они называли себя паулами и пришли с юга.

Племя аунов тоже пользовалось кожаными торбами для ношения воды из реки до пещеры. Женщины сгибали большой кусок выделанной кожи с четырёх краёв, плотно обшивали в своеобразный конверт, а в верхней части вырезали отверстия, служившие ручками. Рыбу же ловили не так, как пришедшие к ним варвары. К концу древка копья они привязывали зазубренные небольшие гарпуны, выполненные из кости или дерева. Такое изделие с обратными зубьями не позволяло сорваться рыбине, она трепыхалась, билась, но оставалась в руках ауна. Речной улов тоже либо жарили на огне, либо томили в кипящей воде с камнями. Но к этому продукту природы ауны с некоторых пор стали относиться с особой осторожностью, и причиной тому были несколько трагичных случаев – в муках умерло несколько взрослых и детей, подавившихся рыбными костями. Рыбу ели, но кости сразу же отделяли от тушки. Вначале же думали: это гнев реки и рыба священна, оттого и губит человека, а стало быть, её нельзя ловить и тем более есть. Однако прошло время, и мнимое поверье покинуло аунов.

Но сейчас Гема, Сана и Рау интересовало иное – как дать знать девушкам, что они рядом, послать им надежду на спасение. Их затравленный вид сжимал сердца воинов, они ответственны пред вождём и племенем, отправившими их в покинутый стан.

Скрываясь в прибрежных зарослях, ауны держали непростой совет.

– Мы много раз видели плывущие по реке деревья. Если связать несколько деревьев, получится плот и на нём можно сплавиться вниз по течению, – вслух размышлял Гем, ни к чему не относя внезапно возникшее озарение.

– Занятно, но сейчас не до этой выдумки, – промолвил Рау.

Молчали, и вдруг Сан оживился:

– Когда похитим девушек, мы сможем использовать такой плот и уйти от преследования врагов по реке, и вода скроет наши следы!

Снова некое молчание, каждый осмысливал предложение, насколько оно применимо. Это горькая правда: земля не скроет следы беглецов, и если враги проявят усердие в погоне, то настигнут аунов, и они могут достигнуть племени и уничтожить его или обратить в рабство. Вода же – другое дело: её поверхность течёт веками, и она безмолвна.

– Плот свяжем ночью, когда паулы спят, – предложил Рау.

– Мы подберём и подтащим несколько подходящих деревьев к берегу, они лежат, вынесенные водой, на отмели ниже по течению от стана, некоторые из них без веток, а лишь торчат короткие сучья, – поддержал его Гем. – А пока запасёмся прутьями для надёжной обвязки стволов.

Ауны покинули засаду перед закатом, убедившись, что все паулы у пещеры и готовят еду. От костра доносился запах жареного мяса, и тройка воинов сглотнула слюну. Пятый день они не употребляли горячей пищи.

Окольным путём они достигли речной отмели, о которой обмолвился Гем. Действительно, на косу река вынесла больше дюжины деревьев. Они были подмыты водой в верховье, и их занесло сюда. Вода хорошо обработала стволы – они лежали без листвы, торчали кое-какие лишь ответвления, а солнце высушило их.

Три человека в сумерках до полуночи связывали лесины, предварительно обломав сучья, чтобы они плотнее прилегли друг к дружке. Подобрали шесть стволов из числа наиболее подходящих одинаковой величины. Значительная часть готового плота находилась в воде, и стоит лишь приложить усилия – и его можно спустить в реку. О, если бы сейчас увидел Мау и племя сооружённое ими средство передвижения, то все пришли бы в изумление. Как же так, почему ранее никому из аунов не пришло в голову устройство плота? Гем, Сан и Рау, вернувшись к сородичам, обязательно построят подобный плот, нет, не такой, а гораздо лучше, и ими будут восторгаться! И это произойдёт, обязательно произойдёт, размышляли Гем, Сан и Рау тогда, когда Вао, Ари и Каур отыщут новую Большую реку или Большое озеро и с такого плота все будут добывать рыбу не только с берега, но и на середине водоёма, там, где она водится в недоступных местах, самую крупную.

Гему, Сану и Рау вспомнилась недавняя размеренная жизнь племени, когда каждый знал своё дело, в сознании всплыл запах еды. Использовали выдолбленные из куска ствола дерева лоханки, в них наливали воду, клали мясо, затем бросали раскалённые от огня камни, вода вскипала, исходил пар, как прекращался нагрев содержимого, от того что камни остыли, их вытаскивали и снова в огонь. Так повторяли несколько раз, и мясо приобретало нежный вкус, его легче было откусывать и жевать. Не каждый отдавал своё предпочтение только жареной еде или варёной, какую женщины приготовят, ту и потребляли. Варёное мясо требовало времени и усердия, жареное же готовить куда проще. Но были охочие съесть и сырое – печёнку и сердце, пили тёплую кровь только что убитого животного. Большинство воинов считало, что сырая печень и сердце приносит удачу, а кровь делает сильнее и выносливее.

Вторую половину ночи ауны провели в глухой чаще и настороже из опасения возможного появления какого-либо хищника. Полусон-полудремота – так прошло несколько часов, а перед рассветом, насытившись пойманной в реке рыбой и съедобными кореньями, снова держали совет. Долго прикидывали, вроде находили выход, но в порядке обсуждения возникали сомнения, и они отбрасывали предложение и переключались на иные.

– Два дня у паулов была неудачная охота, и сегодня они большим числом опять отправятся на поиск добычи. Мы воспользуемся этим и нападём на горстку врагов и сразим их дубинами и копьями, – размышляя, говорил Гем.

– Так ли это будет? У пещеры останется тоже немалое их число, и нам трудно будет с ними сразиться, – заметил Рау.

– Вчера те, кто остался у пещеры, покидали её на время, и нам хватит сил справиться с ними. Мы убьём этих паулов! – настаивал на своём Гем.

– Рау сказал правду, так поступать рисково, – подал голос Сан. – Сан думает поступить иначе: да мы нападём на горстку паулов, а после разделимся, кто-то один уведёт девушек к реке и вместе с ними спустит плот и покинут берег, двое же отвлекут паулов и уведут их за собой, а потом примкнут, догнав плот берегом реки. Враги в любом случае, когда вернутся, поймут о произошедшей схватке и немедля кинутся на поиск девушек и тех, кто освободил их.

– Сан, твой план хорош, но смогут ли двое, плутая преследователей, спастись? Это не так просто, – задался вопросом Рау.

– Смогут! – твёрдо ответил Сан. – Нам знакомы в этих местах каждая складка местности, мы используем хитрость и введём в заблуждение врага. Я готов поступить так. – Сан посмотрел на спутников и спросил: – Кто из вас последует со мной?

– Я готов пойти с тобой, – не колеблясь, предложил себя Гем. – Но ты не раскрыл своей хитрости, и насколько она будут оправдана.

– Как только девушки окажутся в нашей власти, и Рау уведёт их к реке, мы дадим себя обнаружить паулам и кинемся не в сторону запада, куда ушло наше племя, а на юго-восток. В той стороне, за сопкой, средь скал обитает пещерный медведь, и мы промчимся мимо его логова, оставив его в ярости, которую он обрушит на паулов. Им не справиться с ним, на то нужно много воинов, кто-то будет растерзан, остальные отступят и им станет не до нас.

– А если медведя не окажется в логове? – засомневался Рау.

Сан показал ладонь, растопырив пальцы:

– Столько раз я бывал в этой местности и каждый раз видел этого могучего зверя, но не показывался ему на глаза, он лишь чувствовал моё присутствие, это было заметно, как он водил носом и громко вбирал воздух ноздрями. Меня восхищали его могущество и сила. Я как-то рассказал об этом вождю, он мне ответил: охотники аунов не пойдут к его логову, мы не станем охотиться в его местах, ауны могут потерять несколько воинов, и у нас есть пещера и Большая река.

Рау и Гем слышали об этом и помнят наказ вождя и интереса никогда не проявляли, поскольку Мау наложил табу – не появляться в той стороне, дабы не раздражать зверя. Все знали, пещера, в которой уже несколько лет обитает племя аунов, в прошлом была отвоёвана у пещерного медведя. Тогда погибло несколько воинов. Ауны изгнали медведя и он, как оказалось, нашёл другую пещеру, выдворив из неё семейство гиены. Этот косолапый верзила затаил злобу на людей, он помнит облик своих врагов и их боевые выкрики и боль от ран, которые они наносили ему своим оружием. Тем не менее он не решался напасть на аунов – в его сознании отложился тот кровавый бой, и это отбивало у него охотку на соперничество, а больше вынашивал желание растерзать обидчиков при случае, если они окажутся в его владениях с меньшим числом воинов.

Сан продолжал:

– Если даже мы не застанем медведя, то в скале на одном из уступов имеется скрытная глубокая ниша, её невозможно заметить, её знает только тот, кто бывал там. Мы отсидимся в этом укрытии, и как только паулы потеряют наш след, мы возьмём путь к Большой реке, стороной минуя покинутый стан.

Наступило молчание. Вроде всё складывается должным образом, а как произойдёт на самом деле, никто не решался обсуждать, уж больно всё выглядело убедительным. Предложение Сана приняли, оно толковое и смелое, хотя и непредсказуемое.

Гем, Сан и Рау подкрались к стану, скрываясь за зарослями, приглядывались, чем заняты недруги. Особой средь них суеты не наблюдалось, они о чём-то говорили, что-то решали, и наконец большинство паулов, взяв в руки дубины и копья, покинули лагерь.

Так и произошло: почти все паулы вышли на охоту, у пещеры осталось четверо, и это значительно облегчало задачу. На каждого ауна по одному паулу и ещё один. Можно внезапно и разом напасть, они не успеют даже схватить оружие. Гем, Сан и Рау воспрянули духом – вот та возможность расквитаться с врагами и увести девушек!

Бесшумно и скрытно, словно крадущиеся тигры перед прыжком на жертву, трое аунов приблизились к пещере. Но что это – паулы, злобно прокричав в зев пещеры, взяли в руки дротики и кожаную торбу под воду и направились к реке. Стало понятно – их крик был угрозой и обращён к пленницам в запрете покидать пещеру, а сами решили поймать рыбу и набрать воды. Сложилось как нельзя лучше – без схватки можно вызволить из беды соплеменниц.

И только паулы спустились к берегу, ауны бесшумной опрометью достигли цели. Сан первым вскочил в пещеру, Гем и Рау остались снаружи и зорко следили за врагами. Каково же было удивление в глазах девушек! Их очи, полные горя, наполнили радость, восхищение и восторг.

Сан подал знак Неги и Лае: не мешкая покинуть пещеру! Не понимая, как здесь внезапно появились трое аунов, они тут же, словно птицы, выпорхнули наружу, осознавая конец своего заточения. Всё бы ничего, но под спешным движением Рау запнулся об округлый камень, и тот сдвинулся с кромки приступка и с шумом полетел вниз. Ауны прильнули к земле, притаились, чтобы стать незамеченными. Но звук был услышан паулами. Они обернулись и заподозрили что-то неладное. Листва деревьев произраставших меж пещерой и берегом реки, не позволяла разглядеть происходящее. Оставив на берегу торбу, паулы кинулись к пещере, сообразив, что девушки обратились в бегство и с ними люди, и следовало настичь их.

Что ж, задуманный план должен получить своё продолжение, и Сан кивком головы указал Рау взять девушек и скрытно с ними исчезнуть. Рау не заставил ждать, и тройка аунов покинула стан.

Сан с Гемом ударами дубин по костру подняли горячий пепел, он взвился над очагом, словно облако, несущее в себе огненные искры. Победоносно подав громкий возглас, они, не дожидаясь паулов, покинули пещеру и скрылись, углубившись в густую чащу спасительного леса.

Когда паулы появились у пещеры и обнаружили отсутствие пленниц и их освободителей, лица наполнились ярой злобой, оскалились. Схватив дубины и копья, они ринулись по следам похитителей, требовалось во что бы то ни стало настичь их с женщинами, иначе Маур в гневе лишит их крова, а может и убить. Да и если Маур не лишит крова и не убьёт, то презрение племени ляжет на их плечи, воины, женщины и дети будут смотреть на них с брезгливостью, их постигнет самая унизительная участь.

Страх пред возмездием вождя и позором гнал четырёх паулов по следам Сана и Гема, спешно определяя направление движения беглецов. Им некогда было разглядывать и изучать число приметных следов – торопило время и острое желание мщения.

За полтора, а то и за два дня пути Каур, Вао и Ари могут достигнуть Большой воды. С вершины горы она казалась близкой, на деле же нужно покрыть значительное расстояние, при этом следовало осмотрительно продвигаться по не изведанной ими местности. Ауны с осторожностью шли, прислушиваясь к звукам, осознавая опасность.

Солнце достигло середины небосвода, когда путники вышли на холмистую равнину, она простиралась на огромное пространство, заполненное обильной растительностью из высоких трав, пышных кустарников и ветвистых широколистных деревьев и множеством звериных троп. Но, удивительно, по ходу движения средь этих приземистых холмов они обнаружили глубокую скальную расщелину. Но и нельзя её было назвать расщелиной, скорее это ущелье, узкое по ширине и в то же время с пугающей глубиной. Даже разбежавшись и в прыжке преодолеть невозможно, и поэтому Каур, Вао и Ари обошли стороной опасное, жутковатое препятствие.

Продвинувшись до полосы обильных папоротников, ауны услышали странные звуки – рычание зверя и голоса людей. И это сразу насторожило. Как же так, они проделали такой большой путь, не встретили ни одного племени, ни одного человеческого следа и считали пройденные пространства принадлежащими теперь только аунам, когда Каур, Вао и Ари приведут сюда племя.

Подкравшись, они увидели четырёх людей, они отбивались от озлобившегося динохиуса. Что заставило зверя напасть на людей, над этим ауны не гадали, а вот необычность вида охотников их удивила. Невысокие ростом, на голову меньше аунов, коренастые, в руках держали копья, больше похожие на длинные дротики и необычные согнутые в дугу отрезки не особо толстых веток. Концы дуг соединены то ли жилой, то ли тонким побегом дерева. Двое натянули дуги, от которых тут же вылетел маленький дротик. Аунов озадачило: похоже, это оружие, но что и как приводит в движение дротик?

Схватка продолжалась, динохиус, получив укол дротиком, выпущенным из дуги, ещё более озлобился и кинулся на человека. Прыгнув на него, тут же вцепился клыками в живот и разорвал плоть. Тот истошно закричал и упал наземь, истекая кровью. Динохиус же отскочил и был готов напасть на другую жертву. Однако опешившие от дерзости зверя трое охотников отступили и только злобно вопили и размахивали оружием. Так продолжалось несколько минут, а потом зверь оскалился, издал рёв и направился в чащу. Повезло, этот ужасный кабан нервозно рыкнул и удалился в противоположную от аунов сторону, а не то пришлось бы Кауру, Вао и Ари обнаружить себя.

Ауны продолжали находиться в засаде, нужно увидеть, что будет дальше, что за люди, где их племя или они сами по себе? Трое подошли к бездыханному телу, с минуту стояли, о чём-то говорили, затем сломали подходящий ствол дерева, оборвали ветки и положили его на тело убитого. Обвязав ветками руки убитого с древком, двое подняли труп и, взвалив ношу себе на плечи, пошли прочь. Третий шёл впереди, иной раз оглядывался и что-то полушёпотом говорил.

Каур, Вао и Ари скрытно последовали за ними.

Так они продвигались около часа и впереди заметили дым костра, значит, там стан этих людей. Незнакомцы дошли до невеликих конусообразных сооружений из веток, покрытых кусками коры, сняли с плеч ношу и бросили у огня. Тот, что шёл впереди носильщиков, издал крик, и из странных, как оказалось, жилищ начали выползать люди такого же на вид телосложения, подобных, что первыми встретились аунам. Жилищ было несколько, их обитатели толпой собрались у тела убитого, шумно загалдели, а дальше началось невообразимое. Каур, Вао и Ари опешили, их взяла оторопь от увиденного.

И было отчего. Несколько человек принялись, словно зверя, разделывать тело соплеменника – каменными топорами рубили на куски, подтаскивали их к костру и приступили к жарке, внутренности же сложили на земле, подложив под них кору дерева. «Наверное таким образом они выполняют обряд прощания с соплеменником и отправляют его в иной мир…» – подумалось аунам. Но нет, дальнейшее наблюдение повергло их в шок. Всем племенем обжаренную человеческую плоть стали пожирать, и их совершенно не смущало, что поедают себе подобного.

– Людоеды!.. – с брезгливостью и гневом воскликнул Вао. – Они поедают умерших родичей! Племя дикарей!

Каур и Ари молчали, их словно заворожили в безмолвной неподвижности. Они, как и Вао, возмущались в душе: как можно поедать человека?! Не могли выразить чувств, а лишь с отвращением разглядывали людей мерзкого племени.

Наконец Каур промолвил:

– Если ауны поселятся у Малой речки, что впадает в Большую реку, то это чудовищное племя окажется не так уж и далеко, соседство с людоедами в дальнейшем может обернуться бедой. Здесь их охотничьи угодья и могут проложить свои тропы в верховье Большой реки к нашей новой стоянке?

– Но ведь до дня сегодняшнего мы не заметили их следов, не напрасны ли тревоги? Мы просто не обнаружив себя, повернём назад, мы не оставим им ни сломанной ветви, ни примятой листвы, указывающих, что здесь были ауны, – заметил Ари.

– Тревога Каура ненапрасна, – подал голос Вао. – Число дикарей невелико, но мы не знаем, все ли воины были у огня. Мы должны знать о них больше, иначе для каждого ауна они будут в мыслях, словно в ноге острая заноза от сучка.

Все трое замолчали и размышляли. Наконец, паузу первым прервал Вао:

– Людоеды невысокие люди и они слабее аунов, мы видели – они не одолели кабана. Воины племени аунов перебьют всё племя людоедов! Мы не оставим ни одного живого из них, будь их хоть три стада!

– Вао, в твоей речи я слышу непобедимость аунов, в твоей груди бьётся сердце будущего вождя! – воскликнул Каур. – Ауны своими копьями пронзят дикарей, как стаю волков! Но прежде мы пойдём до Большой воды и узнаем, есть ли там их сородичи.

Ари кивнул в знак согласия со спутниками и встал во весь рост, готовый отправиться в путь.

Вао, Ари и Каур обогнули стойбище людоедов и взяли направление к Большой воде. Теперь они горели желанием не только увидеть бескрайние воды и где просыпается солнце, но и важно выяснить, имеются ли стоянки только что обнаруженного племени.

Сейчас их души были наполнены смешанными чувствами. Одно трепетное – от радости скорого созерцания доселе неведомого чуда, второе – досада от присутствия в этом благодатном крае омерзительных кровожадных людей.

Через день пути Большая река вдруг расширилась, и преобразились её границы. Берега перешли в сплошное побережье, вытянувшееся по разные стороны – на север и на юг, и их кромки омывались волнами водного простора. Вдали побережье теряло свои очертания. А супротив, глядя на восток, Большая вода играла волнами сплошь до самого горизонта, где она сходилась с небом – это было бескрайнее тёмно-синее море.

Однако любование всем этим пришлось оставить на потом. Неожиданно до слуха путников чрез прибрежные заросли донеслись голоса людей. Осмотревшись, бесшумно и скрытно, словно тигры, продвинулись ближе. Так и есть – какое-то племя. Их жилища выглядели куда добротнее. Они устроены двойным полукругом и их насчитывалось столько, сколько пальцев на руках у двух воинов. Мужчины и женщины были схожи с обликом аунов.

В центре стоянки меж двумя большими плоскими камнями горел костёр. Рядом мужчины разделывали тушу оленя. Об этом легко было догадаться – вблизи лежала отделённая голова с рогами. Несколько женщин каменными ножами разрезали мясо на куски, насаживали их на заточенные с одной стороны палки и размещали над огнём. Один конец палки опирался на одном камне, второй – на другом. В принципе, аунов это не удивило, точно так же жарили мясо и у них в племени. Оставленные в запас куски незнакомцы складывали в плетёные корзины и пересыпали каким-то порошком, внешне схожим с мелким песком, но этот песок виделся белым. Один из мужчин поднял наполненную корзину и направился от очага в противоположную сторону побережья Большой воды. Он шёл в направлении аунов. Вао, Каур и Ари насторожились и поспешили отступить в глубь чащи. Обнаружить себя – значит встревожить всё племя, и уж тут придётся применить свои дубины и копья. А каков будет исход борьбы, предсказать несложно – вряд ли аунам удастся одолеть целое племя.

Незнакомец проследовал мимо в направлении невысокого утёса. Ауны продвинулись за ним. Вскоре тот оказался у подножия скалы и исчез в зияющей чёрной дыре, предварительно убрав сплетённое из тонких стволов деревьев заграждение. Проход узкий и высотой немногим менее роста взрослого человека, но позволивший незнакомцу без особого труда протиснуться.

Выждав момент, Каур, Вао и Ари кинулись ко входу в скале и проникли внутрь. Здесь всё предстало иначе – солидная по размерам полость, способная вместить целое племя, оно было без сырости, но прохлада сразу охватила аунов.

Незнакомец от неожиданного появления чужих людей отпрянул, бросив корзину. Она упала на бок, и часть мяса вывалилась. Он хотел было издать крик о помощи, и не потому, что испугался, а был без оружия. Но Вао вышел вперёд и подал знак молчания и у своих ног положил дубину и копьё. Человек немного успокоился, коль чужак сложил своё снаряжение, это хороший шаг – невраждебный.

– Кто вы?.. – спросил он.

Каур и Ари последовали примеру Вао – тоже сложили оружие. Это ещё более благотворно повлияло на настроение незнакомца.

– Кто вы? – снова повторил он вопрос.

– Мы воины племени аунов. Наш путь привёл к Большой воде. Теперь ты скажи: какого племени ты? – спросил Вао.

– Меня зовут Гай, я из племени куланов. Наши предки пришли сюда с севера, и наше племя обжило эти места. Наши воины не позволят вам захватить наши земли…

Вао перебил Гая:

– Мы пришли не за тем, о чём говорит твой гнев. Если тебя беспокоит только это, то отведи нас к вождю, мы будем говорить с ним, а не ломать копья друг о друга.

Гай смотрел на пришельцев, осмысливал, как поступить. Наконец, он присел, сложил мясо в корзину и унёс её в глубину грота.

Ауны про себя отметили: оставил на хранение, как и они это делали в пещере у Большой реки, только с разницей, что куланы его не обдали жаром огня.

Гай сопроводил нежданных гостей до жилья куланов, и мужчины и женщины, и дети увидели троих незнакомцев, насторожились. Но Гай поднял руки вверх, и люди успокоились и теперь с нескрываемым любопытством рассматривали чужеземцев. Гай показал, где присесть аунам для ожидания, а сам отправился известить вождя.

Тот не заставил себя ждать, появился в сопровождении двух воинов. Он пристально взглянул на путников и громко произнёс:

– Я Алон – вождь племени куланов!

В его словах слышались нотки раздражительности и в то же время уверенности в себе.

– Гай сказал мне, что вы из племени аунов. Я не знаю такого племени, я знаю достойные племена куланов и агу, что остались там, далеко, где начинается земля. – Алон махнул рукой на север. – Зачем вы пришли к нам? Почему покинули своё племя?

Каур глянул на Вао и кивком дал понять – бери слово, коль положил начало переговорам с одним из куланов – Гаем. И Вао пояснил:

– Наше племя подверглось нападению злобных паулов, и мы покинули пещеру на другой Большой реке. Ауны спасались бегством, чтобы сохранить племя. Вождь нашего племени – мой отец, его зовут Мау, он послал своих воинов найти новую местность, где нет врагов, но есть много зверя…

– Сын вождя? – глядя в глаза Вао, удивился Алон.

– Да, я сын Мау! – торжественно ответил Вао и продолжал: – Мы много дней и лунных ночей шли в поисках благодатных мест и нашли. Это на Большой реке, что приносит свои воды к побережью Большой воды. Это там. – Вао показал рукой на запад. – В нескольких днях и ночах пути от племени куланов.

Алон встрепенулся:

– Ты показал на запад по Большой реке, на том пути лежит стойбище племени хауков. Это злобное племя, они пожирают не только зверей, но и подобных себе, будь то свои или чужие, ушедшие в иной мир. Как же вы минули племя хауков? – удивился Алон.

– Мы видели племя людоедов и оказались свидетелями, как люди хауков пожирали сородича. Наши сердца наполнялись гневов, наша кровь закипала в жилах, но нас их глаза не видели, – ответил Вао.

– Близость хауков тревожит куланов. Наши тропы порой пересекаются, и возникают схватки. За последний холодный и жаркий период они съели трёх наших женщин, собиравших плоды в долине реки. Хауки грозятся напасть на племя куланов, – Алон вздохнул, но тут же твёрдо заявил: – Куланы не позволят убить себя, это земля куланов!

Вао уловил доверие со стороны вождя, видел в нём открытого и волевого человека, проявившего к нему уважение, не ставившего себя пред ним свысока. При этом Вао не охватило себялюбие, нет, его у него не было, как и не было тщеславия. Его распирала гордость за себя, за Каура и Ари, за своё племя.

– Мы вернёмся к своему племени и приведём в верховье Большой реки аунов. Ауны обживут изведанные нами равнины, ауны не позволят хаукам ходить по их тропам. – Вао повысил голос: – Если хауки приблизятся к стойбищу аунов, их настигнет смерть, мы заставим племя дикарей признать силу аунов! – Алон вскинул удивлённый взгляд на Вао и уважительно и в то же время с тоской заметил:

– Куланы держали совет изгнать хауков, и Алон говорил с враждебным вождём Тауром, но попытка ни к чему не привела. Он злобный, как волк, и коварный, словно гиена. В схватке же мы одолеем хауков, но и потеряем часть воинов, только это и сдерживает наше оружие против людоедов.

– Если куланы примут союз аунов, то мы уничтожим людоедов. И тогда вся Большая река до Большой воды будет на долгие времена принадлежать только куланам и аунам.

– Твои слова, Вао, хорошо слышат мои уши, и я принимаю такой союз, – не колеблясь ответил Алон, в его глазах засветилась радость и надежда, но, проявив сдержанность, он лишь участливо склонил голову пред аунами.

Вао озарила одна мысль, как уничтожить племя хауков. Да, именно уничтожить, а не изгнать. Избавиться от них без потерь аунов и куланов. Каким образом осуществить задуманное, он пока посчитал ненужным раскрывать, следует осмыслить и посоветоваться с Кауром и Ари наедине.

Сан хорошо помнил место, где обитал пещерный медведь, оно было приметно воллемиями. Эти деревья всегда привлекали внимание аунов своим видом, напоминающим ель, но отличались меньшей высотой и удлинёнными широколистными иголками на ветках. Ближе к скальной гряде растительность реже и смешанная, но она пышная и позволяла любому хищнику затаиться в ней незамеченным. Не плутая, верной дорогой Сан вёл за собой Гема.

Ауны переживали, только бы зверь в данный момент находился у своего логова. Они чувствовали: преследователи отстают, но след в след идут по пятам.

Далее впереди предстояло подняться на небольшой холм и спуститься с него, а там у его подножья группа скальных проявлений, к которым и бежали ауны. Копья и дубины порой цепляли ветки деревьев и под силой удара ломались или сгибались, ноги же подминали траву, всё это оставляло приметы. И вот наконец они – желанные скалы!

От бега сердца аунов учащённо бились в груди, а мысли работали напряжённо. Это можно сравнить с бегом за быстроногой добычей, но сейчас добычей, а вернее, приманкой, являлись они, а охотники те, кто лишил их родной стоянки.

Сан указал копьём в сторону невысокого выступа скалы – там обитает пещерный медведь. Но здесь ли тот, кто им так сейчас нужен? Расстояние до пещеры одолели в две сотни прыжков – и вот он, зияющий вход в логово! Одновременно на вершине холма появились силуэты паулов. Они остановились и оглядывали представшую пред ними местность. Конечно, заметили и удалявшихся аунов и удивились, почему с ними нет женщин? Но тут же сообразили – женщины где-то впереди, в сопровождении соплеменника, а эти двое замыкают их путь. Ведь они успели заметить у пещеры Большой реки – воинов было трое. С ещё большим рвением паулы кинулись вперёд. Спустившись с холма, из-за кустарников и деревьев они потеряли из виду беглецов, но знали, те уже рядом и, преодолев заросли, вот-вот будут настигнуты.

Сан и Гем, затаив дыхание, подкрались ко входу в пещеру. Они слышали биение своих сердец, но и до ушей аунов из глубины пещеры донеслись звуки, которые привели их в восторг. Какая ж удача! Хозяин логова был внутри и сопел, это означало одно – он закончил трапезничать и устраивался прилечь. Подтверждением чему служили свежие следы крови пред входом в пещеру, значит, сегодня у него была удачная охота.

Сан и Гем тихо отступили и, минуя огромный валун, в несколько прыжков достигли скального выступа, напоминавшего утёс. Он словно пронзил землю изнутри и величаво возвысился над ней, демонстрируя свои каменистые мускулы, средь которых множество приступков и расщелин разной величины.

– Туда, – кивнул Сан, указав, к какому приступку надо взбираться и где их ждёт надёжное убежище.

Здесь даже близость медведя не даст ему знать, что рядом есть люди, помощником чему будет ветерок, относящий их запахи на почтительной от поверхности земли высоте. Да и унюхал бы, так ему непосильно одолеть отвесный неприступный утёс.

Сан и Гем взобрались до приступка и проникли в щель скалы один за другим. Она низкая и узкая, скорее это был лаз, и они преодолели его с трудом, внутри же полость достаточно вместительная. О, если бы знал пещерный медведь, что здесь промелькнули ауны, он не дал бы уйти им – разорвал бы их в одно мгновение.

Паулы появились и на почти открытом участке местности не обнаружили беглецов. Это озадачило: не может быть?! Как же могли они ускорить бег и скрыться? Но тут заметили зияющую чёрной пустотой горловину пещеры. Да! Они там! – осенило паулов, и не мешкая они уверенно бросились с воодушевлёнными воплями к цели.

С боевыми выкриками они влетели в нутро пещеры, готовые нанести своим оружием сокрушительные удары по черепам осмелившихся выкрасть женщин. Но что за неожиданность: вместо сопротивления беглецов они оказались пред горой-чудовищем. Громовой рёв потряс пещеру, и в тот же миг двое паулов замертво упали, растерзанные мощными когтями. Двое же остальных опешили и выскочили наружу, готовые бежать от страшного зверя. Но они тут же замерли, не в силах сдвинуться с места – зверь в ярости бросился вслед за ними и преградил им путь.

Вряд ли такого гиганта они встречали ранее. Встав на дыбы, пещерный медведь предстал ростом гораздо выше двух паулов, да и впечатляющей массой. Огромная мохнатая голова, с пастью крупных и острых клыков. От одного вида и его рыка уже можно лишиться чувств, и паулы в страхе ждали своей участи, предполагая, что этот громила задрал и тех, кого они только что настойчиво преследовали.

Сан и Гем не видели происходящего, но догадывались, слыша оголтелый рык пещерного медведя и уже не воинственные, а страдальческие крики паулов, а вскоре и те затихли в предсмертной агонии.

Можно было представить их разодранные тела. Зверь же победоносно прорычал, знать, озвучил отмщение за когда-то обидевших его двуногих существ, лишивших пещерного логова и нанёсших ему раны.

В укрытии Сан и Гем просидели недолго. Медведь подтащил тела двух паулов ближе к пещере, прорычал несколько раз и, успокоившись, затих.

Сан выглянул из расщелины, и его встретила тишина. Повезло – зверь улёгся внутри пещеры, а не снаружи, и можно покинуть укрытие.

Соблюдая крайнюю осторожность, они выбрались на приступок, словно змеи, бесшумно сползли со скалы и удалились прочь.

Теперь требовалось достичь Большой реки и отыскать Рау с девушками. Насколько далеко они сплавились от стоянки, это им было пока не известно.

Голодные Сан и Гем шли на северо-восток. Смеркалось. Приближалось время охоты хищников. Размышляли: самим бы не стать чьей-либо добычей.

В зарослях послышался шорох. Насторожились: кто бы это мог быть? Не паулы ли вернулись с охоты и пошли в поиск? Однако предположение отбросили – в пещере никого не осталось, ни оставшихся сторожить, ни пленниц, а лишь следы могли указать направление их исчезновения. Да и следы приведут к пещерному медведю, и тот встретит их так же, как до этого расправился с четырьмя паулами. Поймут: всех разорвал этот лохматый гигант.

Сан и Гем, приблизившись к шороху, сквозь просветы заметили лося, он поедал молодые побеги деревьев. Это был крупный самец, в хребте выше взрослого человека, с крупной, возвышающейся над горбом головой, увенчанной массивными рогами. Таким оружием он мог сразить волка, гиену, если удачно подцепит хищника. Лось замер, повёл ушами, прислушивался, ноздрями втянул воздух и, почувствовав подозрительный запах, встрепенулся и направился в чащу.

Сан и Гем проводили взглядом копытного гиганта, вздохнули – где ж осилить его двоим охотникам, да и зверь не предоставит им возможность приблизиться, его бег стремительный, и он в считанные секунды уже будет для них недосягаем. А если лось-мегалоцерос и примет бой, то кто знает, кого он первым из аунов подденет на широкие рога или нанесёт смертельный удар крепким копытом.

Сумерки сгущались, и следовало кроме еды больше думать о безопасном ночлеге. Благо на пути встретилось крупное, основанием в несколько обхватов, дерево с дуплом, могущим вместить довольно крупного зверя. Это обрадовало путников, даже позволило на время забыть о голоде. Впрочем, едой они решили заняться на рассвете, когда обрели приют в этом необычном укрытии.

Сон прошёл в тесноте. Но неудобства компенсировались отсутствием открытого неба над головой. Вероятность нападения стаи волков или гиен исключалась, ведь полость дерева находилась на не достижимой для них высоте.

Женщины племени куланов известили, что мясо готово. Алон пригласил гостей к очагу, где уже собрались мужчины, женщины и дети, так и продолжавшие в отдалении изучать пришельцев.

Где тут отказываться, коль последний день оставил аунов без пищи, да если бы были и сыты, то в любом случае обычай гостеприимства необходимо обязательно соблюсти.

Получив по куску оленины, Вао, Каур и Ари ели и с удовлетворением отмечали необычный её вкус. Он придавал совершенно иное ощущение, и Вао спросил:

– Воины аунов много раз убивали зверя с рогами, женщины аунов много раз варили мясо, но вкус оленя, убитого охотниками куланов, совершенно другой.

Алон не ответил, а, закончив с едой, попросил подойти одну из женщин, а когда та подошла, сделал необычное движение ладонями, как бы что-то пересыпал из одной в другую. Женщина кивнула и удалилась. Но вскоре вернулась с плетённой из коры дерева небольшой ёмкостью и подала вождю.

Алон протянул плетёнку Вао:

– Этот солёный песок нам даёт море. – И показал рукой на бескрайние водные просторы.

Вао, взяв щепотку соли, положил в рот и тут же сморщился от горечи.

Алон рассмеялся:

– Ауны не знают белый песок. – И уже серьёзным тоном пояснил: – Куланы потребляют соль, посыпают ею еду. Куланы используют белый песок для хранения добытого мяса.

Вао передал плетёнку Кауру, чтобы испытал вместе с Ари неведомый вкус порошка, а справившись с горечью, задал очередной вопрос:

– Как же Большая вода может давать вам белый песок? Ведь это вода…

– Если ауны попробуют пить воду моря, то сами найдут ответ. – И вновь позвал ту самую женщину и что-то сказал ей.

Та принесла в небольшой кожаной торбе воду. Вождь передал торбу Вао и предложил испить содержимое. Аун глотнул и сморщился:

– Вкус Большой воды не такой, как в Большой реке и её притоках! – воскликнул он. – Но я не вижу в ней белого песка…

– Мы не пьём из Большой воды. Куланы наливают воду моря на каменные чаши, и солнце нагревает камень, и остаётся белый песок. Знал бы Алон, что помощником в этом был и ветер, ускорявший испарение влаги.

Теперь Вао и его спутники догадались, чем куланы, складывая мясо в плетёные корзины, посыпали его, прежде чем унести в пещеру.

– Скажи, Алон – вождь племени куланов, у мужчин племени людоедов мы видели дуги, выпускающие дротики, могущие убить мелкого зверя или ранить крупного. У воинов куланов кроме дубин и копий мы видим такие же дуги, – сменил тему Каур.

Алон удивлённо глянул на Каура. Его изумило, что таким храбрым аунам неведомы луки со стрелами. Он поднялся и дал знать гостям следовать за ним.

Подошли к одному из конусообразных жилищ, вероятно, это обиталище вождя. Он вынес то, что интересовало аунов, и произнёс:

– Луки со стрелами пришли к куланам недавно. Хауки переняли от куланов и теперь тоже владеют летающими стрелами. Этим луком я поразил много зверя и в знак уважения отдаю его Вао – сыну вождя. – И Алон передал Вао своё оружие, а Вао с благодарностью принял и с любопытством рассматривал его устройство. – Куланы покажут, как сделать лук и стрелы, и ауны станут владеть быстрыми стрелами и поражать зверя и ненавистных врагов.

Но трое аунов и так додумались, из чего состоит на вид простое, но успешное оружие, способное поразить зверя без дубин и копий. Достаточно согнуть обрубленную тугую мощную ветвь дерева или тонкий гибкий ствол и концы соединить сплетёнными жилами животных или узкой полоской выделанной кожи. Каур, Вао и Ари сокрушались: как же ауны не могли вымыслить подобное оружие, ведь сделать его не составляет труда, леса полны упругими стволами и ветками, у племени много кожи и жил. Стрелы же – это те же дротики, лишь укороченные и с такими же твёрдыми и острыми наконечниками. А наконечники теперь можно будет изготовлять из базальта и других крепких камней, по подобию как сделаны руками куланов. Остаётся приложить стрелу к натянутой тетиве, оттянуть, нацелив на зверя и дать ей волю, она тут же метнётся с невероятной быстротой. О, если бы луки со стремительными стрелами были у них на Большой реке, ауны бы поразили ими напавших паулов и сейчас не скитались бы по бескрайним просторам в поисках новой стоянки. Но и успокаивали себя – судьба преподнесла им изобилующую зверем и растительностью территорию.

Алон рассказал о появлении лука и стрел в племени. Куланы рубили подходящие для изготовления копий и дротиков стволы тонких деревьев и стебли. Алон, решив сломать руками приглянувшийся толстый упругий стебель у основания, оттянул для начала его топором в месте крепления заострённого камня с рукоятью. Второй рукой ухватил ниже верхушки и нагнул на себя растение. Но что-то заставило Алона, или так непроизвольно произошло – он освободил руку, державшую стебель, а тот тут же устремился принять своё прежнее положение – выпрямиться, но и увлёк за собой топор кулана, вырвав из его рук. Орудие труда отлетело на несколько шагов, что привело Алона в изумление. Стоял, размышлял, поднял топор и вернулся к стеблю. Оттянул, как и прежде, упругое растение, но тут уже сам выпустил из руки рукоять топора в момент, когда отпустил согнутый стебель. На этот раз топор улетел чуть далее. Сам же факт произошедшего заставил его додумать: где можно применить обнаруженное свойство. Ветвь прямая и упругая, а топор тяжеловат, а что, если при такой упругости топор заменить дротиком или изготовить из тонких стеблей небольшую размером стрелу с острым наконечником, и тогда она будет способна лететь и поражать зверя или нанести ему рану? Если со стрелой всё было понятно, то с упругим стеблем пришлось повозиться. Путём нескольких проб Алон всё же нашёл выход – согнул в дугу стебель, концы же связал сплетённой нитью из жил животных. Но жилы порой не выдерживали, и это огорчало. Изделие восторгало Алона. Племя восхваляло вождя за выдумку. Охотники взялись изготовлять новинку, а время позволило усовершенствовать оружие – делали более прочным и упругим натяжением тетивы, её стали изготовлять из узких полос выделанной кожи. Остроконечные стрелы теперь стали летать дальше и быстрее, а тетива не рвалась.

Трое путников вспомнили, как предки стали владеть дубинами. Натолкнул случай. Молния ударила в высокое тонкое дерево, да так, что его вывернуло с корнем, оно загорелось, обгорели ветки, обуглилось корневище. Проявив любопытство, подошли, разглядывали, что же сотворила огненная стрела. Обломав ответвления от корня, взяли в руки, разум натолкнул: если нанести удар этаким увесистым комлем по голове зверю, то можно разом свалить его наземь! Этот обгоревший обрубок ствола и корень выглядел увесистым, и использовать его в таком деле было не сподручно. А потому взялись выкорчёвывать небольшие деревья, укорачивали ствол и на огне обжигали корень, рукоять кто зачищал скреблами, а кто оставлял так. Размером и весом дубины изготовлялись, чтобы посильно было для одной руки наносить удар, в другой же держать копьё или дротик.

– Мы принесём в племя радость, воины аунов будут непобедимы, аунам теперь не страшны враги и злобные хищники! – воскликнул Вао, прижимая к груди лук со стрелами, и с благодарностью поклонился вождю куланов.

Каур видел возросшее на глазах ладное отношение Алона к аунам. Это произошло за счёт уважения вождя к Вао, ведь он сын вождя другого, незлобного племени, предложившего союз куланам, и находил в этом удовлетворение. Вао сильный и отважный, он может победить любого воина в племени, не по годам степенный и мудрый, как мамонт. Да, Каур старше и опытнее, но его не томила зависть, а наоборот, благодарил то обстоятельство, что они в путь отправились вместе. Каур видел в нём уже состоявшегося вождя, и так, несомненно, будет, и молодой вождь возьмёт в жёны его дочь. Каур вздохнул, вспомнив Лаю и Неги.

День близился к светлому завершению, ауны, предоставленные самим себе, стояли на берегу моря и созерцали его бескрайность. Каур, Вао и Ари размышляли: какое же оно огромное! Воды плещутся, они, издали подгоняемые ветром, превращаются в волны и набегают на сушу, с нежным шумом омывая камни и песок. Там, за кромкой, где оно сливается с небом, живёт солнце, оно просыпается и поднимается над водным простором. Но как достичь его обители, увидеть обустройство его бытия?

К устью Большой реки, где она сливает свои воды в море, подошли несколько куланов, средь них первый знакомый им, Гай. В руках несли широкое и в то же время вытянутое до десятка шагов плетённое из тонких растений заграждение, похожее на сеть. «Что это?» – задались вопросом трое аунов и принялись наблюдать за куланами. А те: двое взялись за один конец сети и вошли в воду, на глубину волоча её за собой, еще двое держали другой конец и разом натянутое заграждение протаскивали сообща. Одни шагали по дну, будучи в воде по шею, двое других – берегом. «Чем они заняты? Для чего тащить эту длинную, не имеющую бортов плетёнку?» – недоумевали ауны. Тем временем те, что брели в воде, ускорили ход и быстро с сетью выбрались на берег, соединив концы заграждения с куланами, что шли берегом.

И тут ауны с изумлением увидели результат действий куланов – богатый улов. Да, это были несколько рыбин, выброшенных ими на берег. Восторг и веселье заполнили куланов, они хватали за жабры рыб, те извивались, бились, пытались уйти в свою стихию, но цепкие руки их удерживали, подхватили и понесли к очагу. Оставив улов женщинам, те же куланы вернулись и вновь продолжали своё дело и каждый раз вытаскивали рыбу.

Такой способ добычи настолько удивил аунов, что они оторопели, подобно тому, как впервые в руки взяли лук и стрелы: почему племя аунов добывает рыбу, используя копья с наконечниками с зазубринами, а не таким же методом? Ведь всюду полно тонких гибких и длинных стеблей разной растительности. Их много! А до сих пор действует примитивный – стоя в воде, выжидать какую-либо рыбину, чтобы вонзить в неё копьё, и не всегда удачно.

Вао, Ари и Каур, возбуждённые, вернулись к очагу куланов. И тут их вовсе сразило новое, куда более необыкновенное, чудо. Алон сидел и в каждой руке держал по куску камня. Он бил их друг о друга, при этом вылетал сноп искр, это частицы огня! И делал это обыденно, подложив под высекаемые искры то, что прикладывают в трут ауны. Вскоре от искр сухие листья и клочок травы взялись дымком и воспламенились!

Алон отложил камни и занялся костром, а Вао с позволения вождя поднял их и с силой ударил одним о другой, тут же отпрянул – сноп искр не замедлил родиться, они, словно крохотными молниями, показали свой огненный след.

Вао, Ари и Каур разглядывали камни. Они не были схожи с теми, что ранее подбирали у Больших рек и их притоков, откалывали на скалах, из которых изготовляли изделия для оружия и обихода. Один – блестящего чёрно-серого цвета, другой – золотисто-жёлтый и тоже с блеском, и оба твёрдые, твёрже чего бы то ни было. Разве что сравнить можно было с базальтом и теми, что встречались на их пути по новой Большой реке, но не обращали на них особого внимания, а лишь отмечали для себя возможность их использования для оружия, когда приведут сюда племя. Они будут делать из этих необычных камней наконечники для копий и ножи, не уступающие и даже превосходящие в надёжности и прочности.

Ауны поделились с вождём куланов своим изумлением от увиденных диковин – добычи рыб сетью и высекании огня чудодейственными камнями. Рассказали, как ауны ловят рыбу и как получают огонь, и Алон этому ничуть не удивился. Глядя на огонь костра, он рукой предложил присесть к очагу и стал говорить:

– Предки куланов получали огонь, как и ауны, от огненных стрел. – Алон поднял глаза к небу. – Брали огонь и у гор, извергающих пламя и затмевающих небо тучами дыма, по склонам текла огненная волна, она сжигала деревья, не щадила зверей и людей. Куланы и племя агу покидали те места, но возвращались, когда огонь в очаге погибал.

Алон с минуту молчал, а потом продолжал:

– Предки донесли до нас истории о страшных высоких горах. Они сотрясались и громыхали, земля двигалась под ногами. Огонь из них вылетал, так что казалось, все молнии неба собрались в одном месте. Вылетавший пепел поднимался высоко и был черней самых чёрных туч и закрывал небо и солнце. С вершины горы катилась огненная лавина и пожирала всё на своём пути… – Алон замолчал на минуту, вероятно, представлял себе ужасную картину, а вспомнив о камнях, что заинтересовали гостей, пояснил: – Камни, что высекают огонь, куланы нашли, как поселились на берегах моря, у устья Большой реки. Воины кололи найденные камни для оружия, и те от ударов дали искру. Искры горячие, как недогоревшие угли костра.

Знали бы Алон и его племя куланов, а теперь и ауны, что через тысячелетия потомки назовут эти камни по-своему: золотисто-жёлтый – железным колчеданом, а чёрно-серый с блеском – кремнем. Но это будет потом.

– Мы аунам принесём новый огонь! Ауны не будут ждать огненные стрелы от чёрных туч, не будут подолгу тереть древко о древко! – воскликнул Вао.

– Ауны расскажут Мау о своём пути, в конце которого нашли куланов, умеющих поражать хищников в нескольких десятках шагов, добывать рыбу и высекать из камня огонь! – вставил своё слово Ари.

Близилась ночь. Племя пред сном употребило половину улова. Рыба, как и мясо, было подсолено, и опять-таки ауны испытали необычный вкус еды. «Эта ещё одна новинка приживётся и у аунов, когда обживут верховье новой Большой реки», – подумал Вао, глядя на потемневшие дали Большой воды.

Вчера Алон аунам говорил и о диких собаках, что приручили их предки. Они похожи на волков, но во всём слушаются и повинуются куланам. Собаки выносливы и стремительны, могут загрызть волка и гиену, остановить крупного зверя. Вао слушал про собак, и ему хотелось их увидеть, на что Алон ответил: со стаей собак охотники ушли на крупного зверя и вернутся через день. Заметив в глазах Вао сожаление, Алон заверил: когда Вао – сын вождя племени аунов, вернётся в долину Большой реки и окажется на стоянке куланов, он получит пару хороших собак, и они будут служить ему и аунам.

Завтра ауны покинут стоянку куланов, предстоит обратный, долгий и трудный, путь. Но Вао радовало – они принесут своему племени добрые новости: нашли богатые угодья у новой Большой реки, ауны будут ловить рыбу плетёными сетями, изготовлять оружие из удивительных камней и получать из них быстрый огонь. Теперь воины станут носить луки со стрелами, ими можно подбить птицу, они станут ещё сильнее и непобедимыми с врагом и хищниками. А главное, ауны нашли союзников – куланов! Вао вернётся сюда с воинами-аунами, и они сообща с куланами уничтожат неугодное им племя людоедов…

Как Рау с Неги и Лаей незамеченные паулами покинули пещеру, они преодолели часть склона долины, заросшей густой растительностью. Крики паулов остались позади, а потом затихли и вовсе пропали, значит, враги, как и ожидалось, бросились за Саном и Гемом, а за ними погони нет. Далее Рау держал направление к реке, туда, где их ждал плот. Спустившись к воде, продолжали бежать берегом. И вот наконец поворот русла, за ним показалась и отмель со спасительным сооружением.

Подбежали, и Рау дал знак Неги и Лае помочь сдвинуть связанные лесины в воду. Девушки были удивлены видом необычной конструкции, для чего она и почему Рау так настойчиво просит их стащить её в реку? Зачем? Им же нельзя терять время, а следует не мешкая продолжать бежать от возможной опасности.

Когда же плот оказался на плаву, Рау велел девушкам запрыгнуть на него, и они повиновались, обрадованно сообразив: они будут плыть по реке, и она унесёт их далеко от паулов! Рау, не забыв прихватить дубину и копьё, оттолкнул плот и присоединился к двум пассажиркам. Взяв в руки заблаговременно приготовленное длинное древко, он вытолкнул сплоток на течение, и на лицах аунов появились улыбки.

Река несла беглецов. Рау управлял водным средством передвижения впервые и неумело. Но вскоре сноровка пришла, когда он почувствовал, что нужно плоту для его покорности в какой момент приложить древко, чтобы с усилием упереться в дно и держать плот в нужном положении. Рау понимал, пройдёт немного времени и ему нужно будет причалить к берегу за двумя другими поворотами реки, где и будут они ожидать Сана и Гема.

Течение спокойное, оно несло плот, а ауны оглядывали проплывающие мимо прибрежные ветвистые и густые заросли.

Один изгиб реки прошли, приближался второй, вдали показались более пологие склоны, окружающие русло реки. Рау принялся было в очередной раз оттолкнуться древком, чтобы изменить направление, но, к сожалению, древко не коснулось дна. Это удивило и насторожило. Дальнейшие попытки ни привели к успеху, и плот продолжал движение. К своему огорчению, он понял – русло стало глубоким и теперь придётся плыть супротив его воли. Плот прошёл поворот, а за ним открылась водная даль, край которой терялся меж берегами, но вдали показался остров. При приближении к небольшой по размеру суше, окружённой водой, древко вновь нащупало дно реки, и Рау отчаянно толкал плот к берегу, но с течением всё же справиться не удалось, да и неуклюжесть плота не позволила сделать то, что хотелось. Плот упёрся в остров и основательно сел на мель.

Попытки стащить сплотки втроём в реку не привели к успеху. Рау осмотрелся и призвал девушек бросить эту затею. Одумался: плыть далее нет надобности. Во-первых, они на месте, где будут ждать двоих аунов, только оказались гораздо ниже поворота реки, во-вторых, добраться до берега не составляет труда – меж островом и берегом неширокая протока, они перебредут и будут свободны.

Голод напомнил о себе, и Рау задумался о поисках пищи. Охота в одиночку вряд ли окажется удачной. Однако решил привлечь к этому Лаю и Неги. Они пойдут по лощине, а он оббежит и окажется далеко впереди, затаится и будет ждать спугнутого ими зверя, а уж если таковой окажется, то он постарается своим копьём остановить его бег.

Рау и девушки прошли каждый свой путь, но кроме грызунов, прятавшихся в норах, никого не обнаружили. Пришлось насытиться съедобными кореньями и молодой листвой, пили воду из ключа, стремительно бежавшего к реке.

День близился к концу, и оставалась надежда подкараулить какого зверя на тропе к водопою, благо Рау такую стёжку обнаружил, это была козья тропа. А раз так, то и вблизи должны быть скалы, которые копытные зачастую облюбовывают.

Рау решил проверить, так ли это, и все трое направились далее. И на самом деле впереди они увидели гряду скал из смешанных пород, средь которых и базальтовые плиты. Огромные валуны нагромождены у снования, будто их какой-то великан разложил и теперь любовался своим необыкновенным творением.

Не обнаружив на скалах рогатых копытных, Рау подал знак вернуться к козьей тропе. И только ступив в заросли, услышали звук ломающихся веток. Кто бы это мог быть? Тигр? Но он ведёт себя всегда бесшумно, не потребляет растительность. Лось? Этот может, он любитель молодой поросли. Любопытство заставило с осторожностью приблизиться, но и заставило тут же отпрянуть – показался медведь и он шёл по свежим следам аунов и теперь проявил себя.

Рау взмахом руки показал девушкам в сторону скал, мол, бежать туда, только там можно обрести убежище. Неги и Лая кинулись вперёд, Рау замыкал и часто с тревогой оглядывался назад. Такая встреча сейчас никак нежелательна. Один мужчина и две девушки, что можно сделать против крупного и злобного жителя гор и долин? Спасти может только чудо.

Добравшись до скал, Рау опять оглянулся и ужаснулся, оценив преследователя. Доселе он не встречал такого большого медведя, никто из аунов-охотников не имел случая оказаться на его тропе. Это был короткомордый гигант – арктодус! Он вышагивал степенно и до холки высотой в человеческий рост, а встав на дыбы, издав рык, стал в два воина-ауна! Шерсть короче, чем обычного его собрата, а длина лап и придавала ему внушительный рост. Рау прикинул: в массе это чудовище не уступает взрослому лосю-самцу.

Оценив скалы, Рау не нашёл их способность защитить аунов. Куда бы ни взобрались, медведь доберётся до них, не было той отвесности, которая бы не позволила зверю приблизиться. А узкие выступы, ведущие ввысь, посильны только козлиным копытам. Медведь же продолжал движение, шёл и на расстоянии пристально разглядывал жертвы, не моргая, не отворачивая морду, а только видел потенциальную добычу, она его привлекала своей необычностью и возможностью с лёгкостью овладеть ею.

Рау охватило отчаяние: он погибнет от лап медведя, но ведь и не спасутся Неги и Лая. Ладно, он будет растерзан, а как быть, коль не спас дочь вождя и дочь воина Каура, его проклянут Мау, Вао и Каур и всё племя, не станут в защиту и Сан с Гемом. Они наверняка уже на пути к ним, чтобы воссоединиться и сообща держать путь к аунам. О! Как не хватает сейчас Сана и Гема! Они бы втроём приняли бой с этим громадным короткомордым медведем и одолели бы или обратили его в бегство. Ауны не дали бы ему взять верх над собой и защитили бы Неги и Лаю. А сейчас, если они погибнут, вряд ли Сан и Гем найдут их растерзанные тела, они же далеки от места назначенной встречи, да и медведь от их тел оставит лишь черепа и изглоданные кости. Да, опасность дышала смертью.

Рау бросил взгляд на огромные валуны у подножия скал, заметил, как группа нескольких из них нагромождений прижалась к скале и меж ними просвет. И тут пришло озарение – есть надежда проскользнуть меж глыбами и укрыться от лап хищника.

Он увлёк за собой девушек к валунам у подножья скал. Несколько прыжков – и они проникли через узкое пространство и очутились в каменном мешке. Здесь оказалось не тесно – скала имела сводчатую нишу, которую изначально нельзя было заметить – её закрывали огромные тяжеловесные валуны.

Теперь, обретя убежище, Рау, Лая и Неги успокоились и пока не думали, что станется дальше, главное на сей момент – они в безопасности.

Медведь приблизился к валунам. Остановился пред узким проходом, втянул ноздрями воздух и сунул морду в узкий проход, попытался протиснуться. Но габариты туловища не пролезали, зверь просовывал то одну, то другую лапу, пытался достать жертвы. Так он повторял несколько раз, в ярости поднялся на задние лапы и зарычал, отчего содрогнулись ауны. И снова попытался проникнуть внутрь, прилагая усилия сдвинуть и валун, но глыба не поддавалась, и это ещё более разозлило зверя. Он свирепо рычал, мощными когтями неистово царапал камни и скалу, из-под лап вылетал потревоженный грунт.

Снова голод напомнил о себе. Их беспокоило то, что, находясь в укрытии, они не смогут добыть пищу, а сколько придётся держаться без еды, неизвестно. Насколько зверь окажется упрямым в упорстве достичь своей цели. Хотя в племени аунов случались дни, когда охота не приносила удачи, такое происходило редко, но всё же бывало, и мясо не видели сутки или двое, а питались растительностью. А сейчас здесь средь камней и нет даже травинки.

Ночь опустилась на землю. Жар дня спал, но нагретые за день камни и скалы отдавали своё тепло, и ночь обещала быть уютной. Только голод не унимался и требовал своё. Медведь же не затихал, ему не терпелось проникнуть в узкую щель, лапами упирался в валуны и сопел от беспомощности, яростно рычал. Выждав некое время, снова принимался за дело, но, опять-таки не сдвинув глыбу, в злобе отходил.

Каждый раз, как зверь просовывал голову в щель, Рау, Неги и Лая слышали его дыхание и скрежет когтей, и беспокойство охватывало их. Но всё обходилось – каменная крепость для медведя была неприступна. Хотя и обладал он мощью, однако не было той силы, которая бы помогла ему сдвинуть это злосчастное массивное заграждение.

А голод, видимо, донимал и зверя. Он отходил от скалы, затаивался в надежде, что двуногие выйдут наружу. Снова возвращался, повторял попытку проникновения и опять удалялся для засады.

Неожиданно ауны услышали тихий шорох и заметили пару сверкнувших в темноте глаз. Малое по размерам животное появилось в их обители.

Инстинкт охотника дал о себе знать – Рау в одно мгновение нанёс удар дубиной. Взяв в руки добычу, понял, что за зверёк пред ним. Это была крыса размером в половину длины руки. Что ж, и эта пожива сойдёт, лишь бы утолить нарастающий голод.

Куском острой плитки, удачно отломанной от скалы, Рау разделал тушку зверька. Как же не хватало сейчас огня! Пришлось вспомнить вкус сырого мяса, и трофей был съеден, и можно бы отойти ко сну, но сон не шёл. Периодично медведь давал о себе знать.

И только перед рассветом зверь оставил валунные глыбы и скалу в покое. Сделать это его вынудило несколько причин. Зверь был голоден, и пора было добывать себе пропитание. Пришёл к выводу, что двуногие существа скрылись в глубине горы, их нет за тем узким проходом, а лишь остались от них запахи. А если они и там, то не скроются от него – вернётся, заляжет вблизи, подкараулит и непременно разорвёт.

На следующий день, когда солнце коснулось вершины скалы, Рау протиснулся через проход и огляделся. Медведя-гиганта не было видно. Внимательно осмотрев прилегающую местность и убедившись в отсутствии хищника, он вернулся и призвал девушек следовать за ним.

Шли с осторожностью, как бы не наткнуться на ночного хозяина глухомани, пытавшегося на протяжении нескольких часов добраться до них. Ясно – медведь вышел на охоту, но в какую сторону удалился, где в данный момент занялся промыслом?

Дошли до реки, берегом поднялись вверх по течению и достигли того поворота русла, где и должны встретить Сана и Гема. Но их здесь не оказалось, и всех охватило беспокойство: неужели их настигли паулы, неужели они их убили или пленили? Что же произошло, удалось ли скрыться аунам от врагов? Если Сан и Гем обхитрили паулов, то они появились бы здесь и встретились с Рау, Неги и Лаей. Но их нет…

Оставалось ждать. Часы тянулись, надо бы добыть еду, но Рау отверг желание испытывать судьбу, дабы не натолкнуться на какого-либо хищника, лучше терпеть, и призывал к этому девушек. Те понимали и собирали у берега разную съедобную растительность, жевали сами и часть передали Рау. Рау же с благодарностью принял пучок зелени, молча сидел на подмытой водой лесине и думал. Его вдруг потревожила мысль: а что, если Сан и Гем погибли, тогда ему придётся вести девушек к племени, справится ли один? Путь опасен и полон всяческих неожиданностей. Конечно, он вступит в схватку с любым хищником, но поединок может оказаться не в его пользу…

Где-то к полудню со склона к реке донеслись еле уловимые звуки. Рау, Неги и Лая насторожились: не медведь ли гигант пришёл по их следам?! Но нет, это слышались приглушённые звуки шагов и тихая обрывистая речь. Люди! Не паулы ли?! Втроём скрылись в густых зарослях в нескольких шагах от берега. Затаились, чуть дыша, в беспокойном ожидании.

Звуки приближались, они стали слышны ясней, и сердца наших героев забились учащённо, но вскоре радость заполнила души. Первым в поле зрения показался Сан, следом Гем. У них в руках было не только своё оружие, но и на плечах они несли по полтушки убитой козы.

Рау поведал о своих с девушками приключениях. Сан и Гем слушали, удивлялись и восхищались. Потом и они в свою очередь рассказали, как удалось им заманить паулов в логово пещерного медведя, как тот расправился с паулами и как они провели ночь и добыли принесённый трофей.

Теперь, насытившись, ауны обрели силу, они готовы были отправиться в дорогу, которая лежала к временному стану племени.

Племя аунов вот уже долгие сутки дневали и проводили ночи в ожидании своих посланников. Мау тревожила жизнь всех, кто был в пути и кто оказался в неволе. Он мучил себя думами: удастся ли спасти дочь и Лаю, смогут ли Вао, Каур и Ари отыскать благодатное место для стоянки племени? Когда же наконец племя обретёт покой и ничто не будет угрожать их жизни. Одолевало и беспокойство, как бы враги, выдворившие племя из пещеры, не пришли по следам аунов. Хотя тревожился за это напрасно, ауны искусно скрыли отметины ног, старались пройти дорогой без трав и по скальным поверхностям, да и у чуждого племени отпала надобность искать себе иное пристанище, оно отвоёвано у Большой реки, и теперь они хозяева изобильных угодий.

Найдя временный стан, ауны обжились. Пищи хватало – добывали зверя и ловили рыбу в водоёме, представлявшем собой озеро. Воины обновили оружие, заменив наконечники на копьях и дротиках, изготовили новые топоры и ножи из крепкого камня. Женщины, как и прежде, корпели над шитьём одежды и готовили еду, оберегали огонь.

Всё бы ничего, но докучало душу Мау одно обстоятельство. И был тому причиной Фай. Средь аунов-мужчин он не отличался особой силой, но был крепок и вынослив. Вао был ему почти одногодок, и Мау примечал порой его недоброжелательные взгляды на сына. Почему? Этого не узнаешь, Фай либо уклончиво ответит, либо промолчит. Средь воинов держался обособленно, не проявлял рвение в чём-либо, не спорил при делёжке добычи, а просто существовал, живя общими заботами племени. Ауны видели в нём отчуждённость, но не понимали причину. Находились и такие: побаивались его, потому как порой был вспыльчив и злопамятен. Нет, он не устранялся от охоты, а наоборот, принимал должное участие в добыче пищи и демонстрировал всем, что с ним надо считаться. Тем не менее он вынашивал свои сокровенные планы, о которых знал только сам.

И эти планы вскоре, как племя уже несколько дней ждало отправившихся в путь аунов, раскрылись. И не сами по себе, а изложил их Фай. Он как-то подошёл к одиноко сидевшему в раздумьях Мау и спросил разрешения прервать его мысли. Мау кивнул в знак согласия, и Фай присел. Оба издали смотрели на пламя очага, к нему то и дело подходили женщины, поправляли тонкие лесины – поддерживали огонь. Близился закат, он своим заревом освещал остаток дня, и его завораживающий вид привлекал внимание.

– Вождь думает о Вао и Неги? – начал Фай.

– Не только. Мау думает про всех, кто в пути. Как сложится жизнь племени…

– Мау, ты знаешь, мне не занимать мудрости у какого-либо воина, я уступаю в мудрости лишь тебе. – Мау вскинул глаза на Фая, его удивила надменная открытая самонадеянность, а Фай продолжал: – Я знаю, Вао смелый и сильный воин, но он наверняка уже погиб, и вместе с ним погибли Каур и Ари.

– Как можно такое говорить, Фай?! – возмутился Мау. – Если ты мудрый, так почему твоё слово подобно помутившемуся рассудку?

– Уже который день племя ждёт воинов, много раз солнце всходило и уходило за горы, а ты думаешь об их гибели, но не хочешь признать, – продолжал Фай, а Мау с болью в душе слушал, глядел на собеседника.

– Вао, Каур и Ари вернутся! – воскликнул Мау, но голос чуть дрогнул, уж больно задели слова Фая, но сдержался от негодования и утвердил: – Они найдут добрые земли, и ауны обретут новую жизнь!

– Хорошо, ауны ещё могут ждать несколько дней, но они небесконечны, как течение вод в Большой реке. – Тут Фай смолк и после паузы неожиданно спросил: – Мау – вождь племени, ты не долговечен, как небесное светило. Что скажешь, если отдашь мне в жёны свою дочь Неги, если она будет жива? Я могу продолжить свой и твой род, коль погибнет Вао.

– Неги сама изберёт воина, и он есть – это Ари, – всё более удивляясь такому наглому откровению, ответил Мау. – А род мой продолжит сын, он возьмёт в жёны Лаю – дочь воина Каура. Мои уши слышат, что Фай хочет стать вождём, когда Мау потеряет силу, но этому не быть! Вождём племени станет тот, кто найдёт добрые земли для племени, и это будет Вао!

– Фай рассердил Мау, но сказал, о чём думает, – ухмыльнулся Фай.

Мау поднялся, сделал жест, что разговор окончен и направился к очагу, оставив собеседника с его недобрыми озвученными мыслями, больно тронувшими сердце вождя.

Следующий долгожданный день принёс радость – вернулись Сан, Гем и Рау с девушками. Племя торжествовало. Произошло это, когда солнце прикоснулось к горизонту и стало уменьшаться в своих размерах, скрываться, взамен предоставив всему живому светило, не согревающее людей – луну, а если и та пряталась за толщу туч, то всё погружалось во тьму.

Женщины обступили Неги и Лаю, касались их руками. Но прежде чем рассказать им о своих злоключениях, девушки подошли к вождю. Мау не скрывал восторга, положил одну руку на плечо Неги, вторую – на плечо Лаи и с волнением в голосе произнёс:

– Племя переживало, желало вашего освобождения, и наконец вы здесь! Идите, вас ждут женщины.

Обернувшись к тройке аунов, сказал:

– Гем, Сан и Рау, вы отважные воины! Вы спасли девушек племени! Вы хитростью и смелостью победили наших врагов! Вы заслужили уважение и в глазах каждого ауна поднялись выше, о вас будут знать и помнить потомки.

До позднего часа стан не засыпал, одним хотелось услышать из уст возвратившихся их истории, другим поведать, что видели, через что прошли и что пережили.

На второй день часть охотников во главе с Мау засобирались отправиться на охоту. Фай на этот раз хотел остаться в стане, использовать возможность поговорить с Неги, обратить на себя её внимание, но Мау его желание отвергнул, и он вынужден был повиноваться, но недовольство затаил в себе.

Остальные воины должны быть в дозоре на подступах к стойбищу, женщины же заниматься своими делами. Дети, словно заведённые, крутились у очага, их всегда забавлял огонь, греющий, обжигающий, смердящий то сизым, то голубым, как небо, дымом, но и вкусно пахнувший, когда жарили мясо. Если женщины их отгоняли от костра, они находили себе развлечение – те, что постарше, брали в руки дротики и метали их в трухлявый пень, представляя себе, что это хищник и он собирается напасть. Восторг охватывал, если удавалось попасть в цель и от удара отщипывалась кромка древесины. Зачастую помогали женщинам собирать съедобные корни и растения, с малых лет познавая, какие виды дают пользу.

Мау вёл аунов по увалу, там много звериных троп, ведущих к водопою. Шли на отдалении друг от друга, образуя растянутое полукольцо. При появлении зверя готовые окружить жертву, не дать вырваться и нанести меткие удары. Если же такой манёвр не удавался, все залегали на небольшом отдалении от тропы и терпеливо выжидали.

Вот и на этот раз пара одиноких небольших оленей, а это были самец и самка, сорвали планы аунов. Почуяв охотников, они сорвались с места и стремглав бросились в сторону, в мгновение ока исчезли, и ни один из воинов не успел выпустить дротика или бросить копьё. Разделившись на две группы, залегли в засаде на разных тропах, расположенных на значительном расстоянии одна от другой.

Ожидание, терпение и молниеносность – вот помощники опытных охотников в обнаружении и добыче зверя. А эти качества пришли от предков, они в крови аунов, отработаны ими годами до автоматизма, нападают разом, слаженно и наверняка.

Не знал Мау и те ауны, находившиеся с ним в засаде, что буквально в двух десятках шагов от них залёг ещё один охотник, которого не заметили, но он ощущал запах аунов и выжидал удобный момент, его скрывали буйные широколистные кустарники и высокая трава. Саблезубый тигр, выйдя на звериную тропу, скрадывал тех двух оленей, что спугнули ауны. Он не рыкнул от досады, чтоб не выдать себя, а затаил злобу на конкурентов и последовал за ними.

Тигр подползал тихо, нет, он полз бесшумно. Напряжённо работали слух и нюх, эти два чувства давали ему ясное представление, сколько человек и где притаились. Зоркие же глаза ему понадобятся потом, когда он заметит жертву и не даст ей уйти, уже в прыжке он выпустит мощные клыки и вцепится ими в шею, повалит и лапами начнёт рвать плоть.

Так продолжалось недолго. Хищник дюйм за дюймом продвигался вперёд. Запах людей всё более усиливался, он даже слышал их дыхание, они вот, пред ним, всего в трёх-четырёх прыжках – пора! И первый прыжок зверь сделал.

Невероятно, но каким-то чутьём Мау ощутил позади себя бросок хищника. Обернулся и увидел тигра во втором прыжке. Этого мгновения хватило, чтобы успеть подставить копьё, и оно вонзилось в грудь зверю, а древко сломалось. Но тот взревел и больше не от боли, а от ярости и с рыком кинулся на Мау. Во второй руке у вождя было рубило. Он сколь было сил приложил его по ноздрям зверя, рассёк ему до крови, а тигр рванул когтями Мау от плеча до груди. Зверь и человек истекали кровью, и каждый рычал по-своему, злобно оскалившись.

Ауны опешили от неожиданности. Вскочили и кинулись на помощь вождю. Тигр рычал, клыки были готовы поразить любого, кто приблизится, но и понимал: пред ним несколько противников, они окружили его и каждый может нанести такой же удар, как тот, первый, с которым вступил в схватку. И всё же злоба переполняла зверя, он не мог не наказать врагов, а больше кипело желание вонзить свои клыки в двуногих противников. Отступить и скрыться до следующей встречи или напасть? Нет, отступать не в его правилах, и тигр выбрал второе. Однако самоуверенность подвела, несколько копий пронзили бока и шею, а голова получила два мощных удара дубиной. Нанесённые раны кровоточили, отчего он закрутился, ища возможность сделать ответный выпад. В бессильном бешенстве и страшным рёвом тигр огласил долину, но снова и снова получал удар за ударом…

Всё стихло. Зверь лежал на земле обездвиженным. Ауны окружили вождя. Только сейчас Мау ощутил нестерпимую боль глубокой рваной раны. Кровь текла по телу, он почувствовал, как теряет силы.

– Мау, ты победил саблезубого тигра! Клыки зверя принадлежат тебе! – воскликнул один из охотников, и все одобрительно поддержали его.

На что Мау ослабевшим голосом ответил:

– Да, Мау первым нанёс тигру два удара и ослабил его, но ауны вместе убили тигра… – Из его теперь слабых рук выпало рубило, он пошатнулся, и ауны подхватили вождя…

В стане аунов волнения – охотники принесли обессиленного вождя. Хотя день был ещё не в разгаре, но солнце светило так ярко, словно сопереживало и желало согреть тело Мау. Прежде чем доставить Мау в стан, воины приложили к его ране широкие листья и обмотали стеблями. Кровь убавила свой отток, но всё же и кровоточила, а рана приносила страдания.

Женщины сняли лесную повязку, промыли водой рану и тут же приложили тлеющую головню, поверхность раны запеклась, отчего Мау напрягся и застонал. Тут же присыпали рану горячей золой и обмотали листьями папоротника. От сильно ноющей раны и потери крови Мау ушёл в забытье. Волнения Неги передались и Лае. Она сопереживала и успокаивала соплеменницу, в умах обеих ещё не утихли переживания и страхи, что испытали в плену у паулов, а тут вождь оказался в беде и кто знает, выкарабкается ли он, осилит ли недуг? Бывали случаи, когда от глубоких ран, нанесённых хищником, иной охотник уходил из жизни, бывали и такие – поднимались на ноги. Девушки верили и подбадривали себя: Мау вождь и он сильный, он справится, восстановит силы и будет продолжать стоять во главе племени и охотиться на зверя. Но и вместе с тем девушек угнетало долгое отсутствие Вао, Каура и Ари. Где они сейчас, живы ли? И всё же сердца им подсказывали: они живы, просто задержались на трудном, полном опасностей пути.

Единственным человеком из племени, который в душе радовался нездоровому состоянию вождя, был Фай. Он надеялся: Мау потерял силы и уже не поднимется, и надо бы ускорить его кончину, но прежде, чтоб дал добро на верховодство Фая над племенем и согласился отдать свою дочь ему в жёны. И с этим надо поторапливаться, вряд ли Вао, Каур и Ари вернутся. Слишком много прошло времени с тех пор, как они покинули стан. Они наверняка погибли от лап и клыков хищников, и теперь всё будет в его власти!

На следующий день ауны-мужчины вновь отправились на охоту в ближайший каньон, несколько воинов решили принести из лесу заготовки для копий и дротиков. Из мужчин в стане вместе с женщинами и детьми на этот раз остался и Фай. Он немедля посетил Мау, когда вождь пришёл в себя. Он лежал на медвежьей шкуре, выглядел бледно, а глаза не давали знать: где тот перелом – в лучшую или худшую сторону, выживет или нет?

– Фай пришёл сказать, что Мау безнадёжно болен, он не сможет теперь быть вождём. Что случилось с Мау, это воля тьмы и солнца. Скажи пред племенем, что после своей смерти ты оставляешь вместо себя Фая, а дочь отдаёшь мне в жёны.

– Фай, Мау ещё жив и он дождётся сына, как и Неги увидит Вао, а Лая своего отца Каура. Они в пути, и я верю, идут с добрыми новостями, они наверняка разведали многие нетронутые человеком места, богатые живностью и растительностью, и нашли большие реки, мне было видение и поведут племя туда, где закончили свой путь, откуда вернулись.

– Прошло много времени, они погибли от зубов хищников и съедены, – утверждал Фай.

– Я слышу не голос ауна, а вой гиены, – слабым голосом, но в гневе промолвил Мау.

В жилище появилась Неги, и последние слова Фая и отца ещё с порога донеслись до её ушей. Угроза и негодование Фая и их разговор не на шутку встревожили девушку.

Фай от слов вождя вскипел, он схватил вошедшую Неги за волосы, подвёл к Мау и громко произнёс:

– Если и вернётся Вао, то ты не увидишь сына, как и не увидит Вао сестру Неги! Сейчас я проломлю обоим головы, если ты не дашь мне добро на верховодство племенем! – А повернувшись к Неги, угрожающе бросил: – Ты станешь моей женой, иначе!.. – Он замахнулся на девушку, а та в страхе закричала и зубами вцепилась в занесённую над ней руку Фая, в которой он держал каменное тесло, похожее на массивный острый нож.

Лая и несколько женщин услышали шум и истошный зов Неги, всполошились: что ж такое ужасное могло случиться?! Взывание девушки о помощи перешло в душераздирающий крик…

Зная место стоянки людоедов, Вао, Каур и Ари минули их, прошли за вершинами приземистых гор, обогнув долину. Путь оказался длиннее, но более безопасным. Встреча с хауками была нежелательна.

К исходу четвёртого дня ауны дошли до знакомых мест, и глаза засветились радостью: вот те просторы, куда они приведут племя! Большая река, приняв Малую речку, как и прежде, несла свои воды, и Вао подумал: ауны теперь будут добывать рыбу, как куланы, они сплетут такие же, как у них, сети, а женщины будут варить рыбу в кипящей каменной чаше.

Он тронул лук, что подарил ему Алон. Лук висел на плече, а стрелы в кожаном мешке, он искусно сшит женщинами гостеприимного племени. Сейчас он более ловок и может сразить зверя с нескольких десятков шагов! А камни, которые высекают искры и дают огонь, приведут Мау и племя в неописуемый восторг! Теперь они знают, где их найти на Большой реке, и смогут ими не только оживить очаг, но и изготовить более прочные наконечники для копий и дротиков, топоры и скребла, и, конечно же, наконечники для быстро летящих стрел!

Каждый аун шёл и думал свои думы.

Вао об отце: «Как же ему тяжело, когда рядом с ним нет меня, а сестра и Лая оказались в стане врагов. Удалось ли Сану, Гему и Рау их вызволить?..» Но Вао верит в этих воинов, и не зря у Мау выбор пал именно на них – осмотрительные, смелые и решительные, погибнут, но девушек спасут.

Каур думал о дочери: «Где сейчас Лая, в плену злобного племени или спасена и уже средь аунов? Последнее как меня обрадовало бы! Наверняка Вао думает так же и даже больше сокрушается, коль так одержим взять в жёны Лаю…»

Ари размышлял, конечно же, о Неги. Он бы отдал всё, только бы она была жива. Мау, конечно, не будет возражать против их союза, он сам передаст её ладонь в протянутую им руку…

Как же разнообразна растительность, как меняется ландшафт местности по мере движения путников! То скальные проявления, покрытые мхом и лишайником, выложены плитами, то абсолютно голые и возвышаются над землёй уступами высокими и не очень, а если спускаешься в равнины, тут множество деревьев и кустарников со всевозможными причудливыми формами листьев или иглами, где-то густо, а где-то редко окружённые многолетними травами. Они местами высокие, местами низкие и тоже разного вида. Природа – это безмолвная часть мироздания, и она радует первых людей этой эпохи своей привлекательностью, даёт разнообразную пищу; позволяет всему живому дышать и наслаждаться, искать защиту в зарослях, чтобы выжить или притаиться, или скрасть добычу и насытить утробу.

Каур, Ари и Вао впереди заметили знакомое стадо мамонтов. Да, это было то самое стадо, что повстречали несколькими днями назад. Вожак приметный – громадный и с огромными бивнями, обросший шерстью длиннее, чем у его собратьев. Он степенный и, должно быть, мудрый, и прожил не меньше шести десятков лет. Животные паслись. Как же много съедают они пищи! И она в этих краях есть. Её в достатке для нескольких поколений этих удивительно величественных животных-исполинов.

Но тут внезапно налетел ветер и нёс он на своих плечах тёмную пелену. И вскоре над тундростепным пространством, окружённым горно-холмистой возвышенностью, нависли чёрные тучи. Их седые края виделись рваными, грозными. Сверкнула первая молния, за ней вторая, а следом каскад огненных стрел чертил небосвод сверкающими линиями, временами достигавшими поверхности земли.

Всё это сопровождалось громовыми раскатами, доводившими аунов до страха. С небес обрушился проливной ливень, сильный и плотный. Звери и пернатые искали, где спрятаться. Разве что мамонты с присущей им степенностью стояли стадом, для таких гигантов природа не сделала пещер, ниш и других укрытий. Наверное, они, как люди, внутренне всё же содрогались от стихии, но внешне не выдавали себя, а покорно принимали дождевой поток, и кто знает, может, это им доставляло удовольствие от необычных водных процедур. Вообще-то в жаркий период мамонты находили прохладу у берега реки, а то и заходили в русло, подолгу стояли, временами обдавая себя водой.

Вао, Каур и Ари стояли под большим деревом, прижавшись к его мощному стволу. Мало спасало от ливня, но всё же не на открытом месте средь трав и кустарников. Гром резал уши, и казалось, вот-вот расколется небосвод, а земля уйдёт из-под ног.

За что ж так гневается тот, кто вершит эту стихию? Когда же он усмирит свой гнев? Дожди, не сопровождаемые грозами, людей не пугали, они воспринимали их как благодать. А если осадки затягивались, сокрушались – они не позволяли в полной мере заниматься обыденными делами. Огонь – и тот требовал корма: сухой древесины, а дождь мочил всё и вся, что окружало человека.

Но ветер на этот раз понёс тучи дальше. Они начали смещаться в сторону запада, продолжая громыхать, и оставляли за собой след рваных облаков.

Солнце вновь накрыло землю своими яркими лучами и ослепительным светом, они согревали всё живое, отчего влага испарялась и окружающий мир погрузился в духоту. Это скоро пройдёт, и воздух примет своё прежнее состояние, а насыщенная влагой почва теперь даст большее питание растительности, и без того благоухающей всюду.

Чтобы не тревожить мамонтов своим появлением, ауны свернули и взяли направление левее. Перевалили невысокий хребет и снова оказались в низине. Дошли до сильно обводнённого участка, вероятно, образовавшегося от только что прошедшего ливня. И он не мог быть не замеченным, поскольку почва отличалась серо-коричневым цветом, вязкостью, и ноги скользили и обрастали грязью. Она прилипала и сползала лохмотьями. Продвигаться стало труднее, благо предчувствие подсказывало: это будет недолгим – впереди их ждал взлобок холма.

Внезапно мимо промчалась пара оленей – самка и оленёнок. Странно, но, встретив людей, они не свернули, а сохранили направление. Но от кого таков их стремительный бег?

А через какие-то мгновения появились и их преследователи – стая волков. Вот причина бегства матери и дитя.

Если олени пробежали и скрылись, то серую стаю взяла оторопь при виде людей. Они нервно оскалились, замерли, видать, соображали, как поступить: продолжить погоню или переключиться на новую жертву? Олени уже далеко, а людей всего четверо, а нас шестеро и сила на нашей стороне – рассудил вожак и выступил вперёд в готовности показать своё неоспоримое превосходство. Остальные же выжидающе наблюдали. Если вожак одолеет самую сильную жертву – перегрызёт ей горло, то вид и запах крови поднимет всю злобную стаю.

Каур подался вперёд, и хотел было принять бой с вожаком. Но Вао остановил и дал понять – он хочет сделать это сам. Каур уступил, но остался в готовности нанести, если потребуется, достойный бросок копьём в хищника или нанести удар дубиной. Ари тоже напрягся и готов был воспользоваться своим оружием.

Вожак шаг за шагом приближался, злобно рычал, демонстрируя острые клыки. Сколь же ими он задрал живности? Это знал только он и его стая.

Дистанция меж Вао и вожаком сокращалась. У обеих сторон росло напряжение, готовое сорваться в стремительный прыжок.

И вот вожак как бы приосанился, прижался к земле и сделал рывок вскочить на грудь человека, свалить своей массой и вцепиться в шею. Так бы и произошло, матёрый хищник сомкнул бы челюсти на жертве, но неожиданно пред самым носом вожака мелькнула дубина и со всего маху нанесла ему в лоб сильный удар, послышался хруст сломанного черепа. Зверь свалился и взвыл. Второй и третий удары дубиной по хребту окончательно успокоили хищника.

Всё произошло так быстро, что Каур и Ари не успели принять участие в схватке. А стая, как завороженная, замерла, а потом чуть сдала назад. А когда трое аунов выставили против них копья и, взмахнув дубинами, разом огласили победный крик, те, вздрогнув, развернулись и скрылись в зарослях.

– Вао, ты одолел серого вожака! Ты вобрал в себя его силу! – восхищался Каур, а ему вторил Ари:

– Вао, ты остановил стаю волков! Стая покинула аунов! Пусть знают: теперь ауны – хозяева новой Большой реки и долины!

Вао глядел на поверженного зверя. Крупный самец, так мощно бросившийся в нападение, теперь лежит бездыханно. Он получил упреждающий удар, прежде чем лишить человека жизни.

Принялись было снимать шкуру с волка, но тут послышались пронзительные звуки вопля, нет не вопля, а скорее визга. Визг менял тон, переходил в жалобное прерывистое придыхание.

Оставив на время трофей и прихватив оружие, направились скрытно в сторону звуков. Прошли около ста шагов и увидели олениху. Это она была виновницей поднятого шума, а пред ней барахтался оленёнок, он фыркал и визжал. Самка при виде людей не убегала, а лишь несколько отступила в сторону и готова была защитить детёныша. Однако не кидалась, а выжидала, насколько агрессивные окажутся действия появившихся людей.

Малыш провалился в яму, она заполнена той самой жидкой липучей грязью. Из коварной ямы торчала половина туловища малыша, передние ноги опирались на край ямы, он судорожно пытался выскочить, но не удавалось. Его словно кто удерживал за задние ноги. Олениха вела себя тревожно, осознавала, что помочь она не может, а что будет дальше – пугало. Присутствие двуногих существ, передвигавшихся на задних конечностях, очень настораживало. В передних лапах они держали непонятно что, но виделись незлобными, не рычали, не скалились, к оленёнку и к ней враждебности не проявляли.

Здесь не было видно звериных троп, а бедолага с матерью оказались тут не по своей воле, они спасались от стаи волков, не разбирая дороги.

Сердца аунов сжались. Ни одного не охватил азарт охотника, хотя были голодны и добыча вот она, в двух шагах, и беспомощна.

Вао и Ари приблизились к краю ямы, она вокруг покрыта плёнкой вязкой жижи. Оленёнок в страхе смотрел на людей. Самка замерла. Каур наблюдал за оленихой, как бы она не кинулась на Вао и Ари.

Вао и Каур приблизились вплотную к детёнышу с двух сторон, запустили руки в жижу и подхватили его под брюхо у передних ног. Напрягли силы и потащили на себя. Малыш, почуяв тягу, усиленно заработал задними ногами. Всё удалось – он выбрался. Наскоро встряхнулся, слетела грязь, опрометью подскочил к матери, и они тут же стремглав покинули спасителей.

– Ауны поступили благородно. Ауны не дали погибнуть детёнышу, – произнёс Вао.

Проводив взглядом оленей, ауны вернулись к поверженному предводителю серой стаи. Подошли и поразились – убитый вожак исчез! Остался один лишь кровавый след. Он вёл к зарослям. А когда донеслось рычание, подумали: неужели ожил и отполз?.. Приблизились и сквозь ветви деревьев обнаружили ту саму стаю, но теперь рвавшую своего мёртвого предводителя на куски. Удивление, смятение и гнев ворвался в души аунов.

– Это братья племени людоедов! Они тоже съедают себе подобных! – с презрением отметил, возмутившись, Каур.

Вао и Ари молчали, размышляли: как же близка схожесть хауков с волками.

С отвращением все трое покинули пиршество хищников и удалились на почтительное расстояние, пора было сделать привал.

Каур высек огонь, и костёр дал жар. За кустом шевельнулся комок. Каур среагировал – молниеносно метнул в него дротик. Оказался грызун довольно-таки приличного размера. Это не мясо копытного и не мясо мамонта, но всё же и эта добыча была сейчас кстати – путники проголодались, а запаса еды при себе нет. Каур разделывал животное, чтобы тушку определить над огнём.

Вао и Ари тем временем, изрядно измазанные липучей землёй, что пристала при спасении детёныша самки, занимались приведением себя в порядок.

Вао соскабливал руками загустевшую жижу и куски грязи бросал к очагу. Она шипела и быстро застывала. Остатки грязи Вао стёр пучком травы и теперь сидел и глядел на языки пламени.

Кто придумал огонь? Как предки раньше жили без него? Или они, как и ауны, брали его только от ослепительных стрел во время небесного грома? Но ведь ауны познали, огонь можно добыть и самим, достаточно с усердием натереть палку о палку. А сейчас Каур получил огонь ударами камень о камень! Обжигающее пламя делает сырое мясо жареным. И теперь его можно готовить ещё вкуснее, если посыпать солёным песком. Ауны добудут его сами, когда вернутся на новую Большую реку и спустятся к племени куланов. Мау многому научил Вао, Каура и Ари, и ауны обретут новое оружие – луки со стрелами, будут добывать рыбу в Большой реке плетёнными из прутьев сетями, получать огонь, не дожидаясь огненных стрел и без трута, а проще – при помощи магических камней.

Огонь согревает и страшит хищников. Он сильный, он сильнее аунов, куланов и племени людоедов и сильнее врагов, что лишили аунов стоянки у бывшей Большой реки. Вао вспомнил Неги и Лаю. Что с ними? Вернулись ли они в стан? Если нет, то он немедля отправится на их спасение и его не удержит отец. С ним пойдут Каур и Ари. Они смелые и сильные, мы обязательно что-нибудь придумаем.

Вао склонился пред костром, он вглядывался в куски липкой грязи, что снимал с себя и бросал к огню. Эти куски теперь изменили свой цвет и виделись матовыми. Он тронул их палкой, они стали твёрдыми, не изменив своей формы. Как это произошло, странная необычная грязь? И тут сообразил: та жижа, которой так много, где они недавно прошли, способна на обжигающем пламени стать прочной и оставить ту форму, которую придашь.

– Так это слепить можно чашу и из неё пить! – воскликнул он, а Каур и Ари с недоумением смотрели на Вао. – Да, можно слепить, обжечь в огне, и получится диковинная чаша!

Вао объяснил спутникам, что его привлекло, каким образом жижа превратилась в твёрдый камень.

Они, проживая в племени, много раз, будучи на охоте или каком походе, встречали скользкую грязь. Она возникала в период дождей, но на неё никто не обращал внимания. Знали б они, липкая жижа – это просто-напросто эластичная глина. Что ж, следовало проверить, и они втроём вернулись к месту, где не так давно месили ногами липкую землю. Набрав пригоршни жижи, вернулись к огню. Вао впервые в жизни занялся лепкой. Неумело, а потому и получилась неуклюжая, но всё же похожая на чашу форма. Положил в жар огня. Форма шипела, испарялась влага. За процессом обжига следили все трое. Но вот и это изделие приняло такой же цвет и твёрдость, как давеча куски, очищенные с тела и брошенные в костёр.

Ари притронулся руками и взвыл – обожгло. Ждали, пока рука будет терпеть. Прошло некое время, и Вао поднял плошку. Она действительно стала чашей, с крепкими краями и дном.

– Ауны могут пить из чаши, а если сделать сосуд, то носить в нём воду! – воскликнул Вао.

Поочерёдно брали в руки получившуюся посудину Ари и Каур, они цокали губами, удивляясь необыкновенному чуду и изобретательности Вао.

День за днём, с подъёма солнца до его заката, Каур, Ари и Вао продвигались туда, откуда начали свой путь. Спешили поделиться, рассказать племени об увиденном богатом крае и диковинных новшествах, а больше средь них увидеть Неги и Лаю и тех, кто отправился за ними к покинутой пещере.

Чрез какое-то время показалась знакомая возвышенность, теперь племя недалеко, менее половины дня ходу, и сердца троих аунов учащённо забились.

На ранней заре наспех доев остатки вчерашней еды, решили без остановок достичь стана как можно раньше – уж безудержно подгоняло нетерпение.

Покрыв и последнее расстояние, путешественники наконец-то достигли стойбища. Сначала заметили слабый столб дыма, а после донёсся и запах горящих дров. Сквозь густую листву деревьев послышались голоса людей. Да, это ауны! Они здесь и не сдвинулись с места, значит, племя за период их отсутствия никто не потревожил.

Но вдруг средь возбуждённого говора послышался отчаянный крик. Он резал слух. Крик, похожий на вопль, когда злобное племя напало на пещеру аунов и выдворило их. Всех громче был крик Неги! Да, кричала она! Её голос нельзя было спутать ни с кем другим. Уж не паулы ли вновь напали на аунов?!

Словно с отвесной скалы, сорвались Вао, Каур и Ари покрыть последние шаги до стана. Они влетели в стойбище подобно ветру, чем удивили внезапностью своего появления женщин, те были возбуждены и шумно бежали к жилищу вождя, откуда и доносился крик девушки о помощи. Там случилось что-то ужасное! Краем глаза средь них Вао увидел Лаю. «Она спасена! А значит, и жива Неги, но почему она криком взывает о помощи?!» – мелькнуло в его голове. Но сейчас было не до Лаи – из жилища отца раздавался отчаянный голос сестры.

Первым вбежал Вао, следом Каур и Ари, при входе остались возбуждённые женщины.

Представшая картина повергла всех в гнев. Вао вскипел и огласил свою ярость, подобно разъярённому тигру. Фай вздрогнул, отпустил волосы Неги и отпрянул, невольно уронив тесло. Неги кинулась к брату, она сейчас видела только его, неожиданно появившегося на пороге. Какое же охватило её счастье – он вернулся и жив!

Фай опешил – посланники племени вернулись, вот уж никак некстати их появление… В другой бы удобный момент один на один он, может, и бросился бы на Вао, но тут три воина и они стоят озлобленные и готовы убить Фая. Пред ним сила, способная повергнуть десяток врагов.

Фай содрогнулся от страха, его застали в таком положении, которое не объяснить, не переиначить.

Мау с трудом приподнялся, в его глазах засветился луч света, он почувствовал душевное облегчение – Вао, Ари и Каур вернулись! Как же вовремя Вао остановил смертельный взмах Фая, желавшего лишить жизни его и Неги. Напрягаясь от боли, Мау произнёс:

– Мау дождался Вао, Каура и Ари. Мои глаза видят вас живыми, и это придало мне силы. – А повернувшись в сторону Фая, говорил: – Фай из ауна превратился в гиену. Фай хотел убить Мау и Неги и получить одобрение на верховенство над племенем, а Неги взять в жёны. Фай должен покинуть аунов, он злее взбесившегося одинокого серого волка.

Эти слова услышали все мужчины, вернувшиеся с охоты. Они обступили жилище, и всё, что происходило внутри, стало достоянием их ушей.

А Мау продолжал:

– Фай никогда не будет вождём. Вождём племени станет Вао!

Все ауны, кроме Фая, возликовали, и эта поддержка гордостью отозвалась в сердце сына вождя.

Фай же стоял, удручённый, презираемый всеми и униженный. Его ждёт теперь ужасная смерть в одиночном скитании, и где он встретит её и в какой день, ему неизвестно, но она неизбежна, как неизбежна смерть жертвы, в которую бы вонзил свои клыки саблезубый тигр. Кошмарная паника охватила его душу.

Дело обрело чрезвычайно плачевный для Фая оборот: презрение, гневный укор, унижение окружили его. От этого не оправдаешься, ничем не загладишь. Он потерял ещё имевшийся хоть какой-то авторитет, а теперь подлежит позорному изгнанию.

Но Фай вдруг встрепенулся, найдя возможность, а вернее, уловку всё же достичь своей цели – стать вождём и получить Неги в жёны. Этот манёвр был нелёгок, опасен и тоже мог стоить ему жизни, но это лучше, чем быть растерзанным какими-либо хищниками. Отбросив всю трагедийность своего положения и найдя шанс выжить, он выпрямился, к нему вернулась самоуверенность, смешанная со злобой, полная ненависти к тем, кто пред ним стоит, и крикнул:

– Вао сильный и смелый воин, но Фай сильнее его! – Он глянул в глаза Вао и продолжал: – Фай убьёт тебя, если осмелишься на поединок со мной!

Мау сверкнул глазами и за сына ответил:

– Фай недостойный биться с Вао.

На что Фай презренно ответил:

– Я слышу голос Мау, поджавшего хвост, а Вао притих, словно озёрная вода в безветренное время.

Слова Фая больно задели Вао, да так, что сердце хотело вырваться из груди, негодование вспыхнуло, подобно проснувшемуся вулкану, о котором рассказывал мудрый Мау.

А Фай надменно добавил:

– Если Вао будет повержен, то я стану вождём, а Неги будет женой вождя! Если Вао откажется от поединка и племя аунов оставит Фая один на один со смертельной опасностью, то Фай приведёт к вам паулов и они уничтожат вас!

Гул возмущения прокатился средь племени, а Вао с кипящей в душе яростью громогласно бросил:

– Нет, Фай не может быть изгнанным из племени! Фай должен умереть, как кровожадный хищник от дубины воина-ауна! Я готов сразиться с тобой!

Вот уж какова оказалась концовка долгодневного похода. Кто предполагал этакий финал? Не удалось праздновать возвращение Вао, Каура и Ари, не получилось у аунов сегодня услышать красноречивые рассказы об их приключениях, о новой Большой реке, о Большой воде и племени куланов.

Биться два воина, Вао и Фай, решили на копьях и дубинах. Теперь они уже противники. Нет, не противники, больше – непримиримые, ненавидящие друг друга враги.

Противостояние напоминало схватку охотника с хищником. Кто ловчее, сильнее и хитрее, у того больше шансов сделать упреждающий бросок и умело применить своё оружие: человек – рубило, копьё или дубину, зверь – острые клыки и когти. Но здесь зверя нет, а два противоборствующих человека, один – защищающий добро, второй – примкнувший к злу.

Мау внутренне противился стихийно возникшему поединку, но вызов был сделан, и в глазах аунов потерять своё достоинство он не желал, это касалось не только его самого, а больше – Вао, это на него будет возложено правление племенем. И если бы Вао стерпел и не принял вызов, то потерял бы уважение всего племени. Мау, будучи уверенным в ловкости и силе сына, всё же в душе переживал и даже страдал больше, чем от раны, нанесённой тигром, – на кону поставлена высокая цена – не только жизнь, но и родовая утрата главенства над племенем, а дочь станет женой Фая против его и её воли. Мау не представлял бытие аунов, если Фай станет вождём, тогда всё изменится не в лучшую сторону.

Превозмогая боль, Мау ползком выбрался наружу, ему помогала Неги. Она присела рядом с отцом, присоединилась и Лая.

Из аунов образовалось широкое большое кольцо из мужчин, женщин и малышей, свидетелями могли стать и грудные дети – их женщины держали на руках. В центре людского окружения своей жизнью дышал жаром очаг.

Противники стояли друг против друга, оценивающе определялись, как лучше начать. Фай первым сделал выпад копьём, но Вао отбил его направление. Фай повторил ещё раз, за ним ещё, но оно не достигало желаемой цели.

Вао понимал: Фай представляет опасность, но сейчас он возбуждён и суетится, самому же нужна выдержка, не поддаться на его обманчивый манёвр, улучить удобный момент и нанести сокрушающий удар. Ему вспомнилось, как он дубиной раздробил череп матёрому вожаку волков, это был удар, достойный похвалы, и его оценили Каур и Ари. Фай слабее вожака волков, и Вао одолеет его!

Вао сделал попытку воспользоваться копьём, проткнуть живот противника, но то ли верная реакция Фая, то ли не совсем удачный выпад помогли ему избежать смертельной раны. Фай упредил удар копья дубиной, и с такой силой, что древко треснуло и переломилось. В руках Вао остался обломок древка.

Ауны ахнули, а Неги и Лая закрыли руками лица и с затаённым дыханием продолжали наблюдать, что будет дальше.

Все понимали – обрубок копья без острого наконечника – это просто палка и ею можно лишь отбиваться, нанести же серьёзный вред не так просто. Фай же довольно ухмыльнулся, а глаза налились кровью. Теперь у него превосходство – не приближаясь вплотную, может вонзить копьё в тело противника, да и дубина в надёжной руке.

Фай чаще начал делать выпады, иногда в один-два прыжка и с занесённой над головой дубиной старался обрушить удар. Вао же следил за каждым движением Фая, и дубины встречались и издавали хруст. Думалось, они вот-вот треснут. Дубина, если не обрушится на голову, на плечо или грудь, то всё одно она представляла опасность – вскользь задев тело, может своей узловатой поверхностью нанести серьёзную рваную травму.

Вао не выпускал из руки сломанное копьё, какое-никакое, но всё же может помочь в нужный момент.

Если на поединок душа Фао несла его из-за страха быть изгнанным и одновременно желание завоевать своё право стать вождём аунов, то душа Вао разрывалась от ярости на хищника в облике ненавистного ему человека, пожелавшего убить отца и сестру.

Вао зорко следил за глазами Фая, пытался уловить его очередное движение, выпад. Но раз, отреагировав на взмах его дубины, он пропустил удар копья. Наконечник задел бок и уколол кожу, не зацепив рёбра. Появилась кровь, она стекала тонкой струёй. Женщины ахнули, а более всех испугались Лая и Неги, мужчины же восприняли молча и продолжали следить за схваткой. Они знали: не всегда бывает так – если хищник ранит охотника, то хищник одержит над ним победу, к тому ж были уверены в превосходстве Вао.

Вао напрягся, нанесённая рана для него непростительна – проглядел. Но не обращал внимания на стекающую кровь и боль. Он не отвлекался, ум работал в другом направлении.

Фай же подал злобный возглас, увидев кровь на противнике. Он торжествовал – Фай сломал копьё Вао, Фай ранил Вао, он потеряет силу, и за Фаем теперь остаётся решающий удар. У Мау большая рана и он немощен, у Вао неглубокая, а изловчившись, можно повторить удар копьём и вспороть живот Вао, выпустить ему кишки. Да, он сделает это! Эйфория успехов сейчас окрыляла Фая.

Дубины схлёстывались несколько раз, отлетали частицы узловатого обожжённого корня, но ни один из ударов не порадовал противников в желанном и верном результате.

Вао чувствовал в себе силы и не сомневался, ударом дубины он всё равно прикончит Фая, и в глазах противника он увидел беспокойные проблески смятения. Моральные же силы ему придавало негодование от злобных слов, сказанных врагом в желании возглавить племя и взять в жёны Неги. Этого Вао не позволит ни при каких обстоятельствах! Если дело дойдёт до рукопашной схватки, он Фаю перегрызёт горло.

Мало кто помнит из племени родителей Фая, только те, что годами старше. Вао из рассказа отца знает: по характеру они были скупыми, всё тянули к себе, да с хитрецой, за что ауны их и недолюбливали. А ушли из жизни, когда Фаю лет восемь исполнилось. Мать Клая по болезни мир оставила, а отец Палай погиб – смерть ужасную принял. Загнали мамонта в ловушку и давай бить камнями и колоть копьями и дубинами размахивать. Однако ямина оказалась недостаточно глубокой, да мамонт проворство проявил, так в ярости вылез и пошёл на охотников. Кого бивнем зацепил, кого хоботом покалечил, а Палая ступнёй растоптал – не успел увернуться. С тех пор наученные горьким опытом ауны ямы рыли куда глубже, чтоб мамонт и выбраться не смог.

Фая племя сообща растило. Сначала женщинам в делах и сборе трав помогал, а как юношей стал, так мужчины его к охоте приваживать стали. Да, ласки не знал, но и без внимания не был, а откуда у него вот внутренняя злоба проявилась, так и не понять. Может, по крови передалось, а может, из отсутствия лидерства, заложенного ему отцом. Тот говорил часто ему, внушал: «вырастешь – возьмёшь силу, спуску никому не давай, во всём будь первым, и тогда вождём станешь!» Ох уж как Фай вынашивал эту мечту. Ан нет, не выходит. Вождь племени Мау, а тут и Вао годами прёт и он будет вождём. Зависть-то и добавила злобу на всех и вся, а больше на сына Мау.

Ещё до начала поединка Вао приметил обрубок сухого дерева, приготовленного для костра, он лежал вблизи очага и ждал своего часа. И в сей момент мелькнула мысль: ведь можно прибегнуть к манёвру и приблизить победу – заставить противника в пылу противоборства отступить, а тот, не заметив позади себя препятствия, запнётся и потеряет устойчивость на ногах или сразу упадёт.

Вао наступал на Фая таким образом, чтобы тот пятился задом в направлении обрубка дерева. Он всем видом демонстрировал решительность воткнуть конец обломка копья ему в лицо, и это весьма настораживало Фая – есть опасение лишиться глаза.

Фай отступал, пятясь, ни на миг не упуская движения Вао, и готов был в случае малейшей промашки Вао нанести свой удар.

Короткий и резкий выпад Вао заставил Фая вновь тут же отпрянуть и сделать очередной шаг назад. Этого хватило – он запнулся и завалился наземь на спину. Произошедшую оплошность следовало молниеносно исправить, и Фай резко развернулся телом на живот и упёрся руками в землю, чтобы встать на ноги. Но сделать этого не успел. Вао ждал этого момента и, описав дубиной дугу, верным взмахом всей силой приложил её на затылок Фая. Послышался треск черепа, и брызнула кровь, раздался предсмертный храп из гортани Фая, это был последний изданный им звук в его жизни…

На второй день после того как не стало Фая, племя аунов праздновало возвращение Каура, Ари и Вао.

Женщины наготовили много мяса. Мужчины, женщины и дети ели и слушали вернувшихся воинов-путешественников. Все радовались, что теперь они обретут новое место на другой Большой реке, где в неё вливается Малая река и их течения катятся дальше и сливаются в Большую воду. Не терпелось увидеть племя куланов, раскрывших много секретов, научивших владеть луком и стрелами, высекать из камня огонь, ловить рыбу необычным приёмом. Не терпелось лицезреть благодатные места, богатые зверем и птицей, и стадо мамонтов, по рассказам очевидцев, безмятежно пасущихся на бескрайних равнинах.

Сан же с Гемом и Рау пересказывали, а Вао, Каур и Ари впервые слушали их приключения. Они восхищались находчивостью и проявленной смелостью соплеменников.

Мау как подменили – он воспрянул духом, в нём добавилась сила, она дала возможность передвигаться, пока ещё слабо, но самостоятельно. И это не могло не радовать Вао и Неги, и всё племя. Ведь предстоит дальний переход длиною в несколько дней, и его смогут преодолеть только безболезненные люди.

Вскоре как-то в один из дней при закате Мау перед собравшимся у очага аунами высказался:

– Ауны не будут здесь больше охотиться. Для племени настал срок покинуть временный стан и идти на новые места.

– Отец, но ты ещё слаб, и нужно время обрести тебе крепкие ноги, – заметил Вао, на что вождь с уверенностью возразил:

– Пройдут три ночи и два дня, и Мау станет таким, как был прежде!

Прозвучавшие слова получили возглас единодушного одобрения аунов.

Но и ещё два события праздновало племя. Вао и Ари объявили о своём решении взять в жёны: один – Лаю, второй – Неги. Восторг возник неописуемый. Больше всех трепетали от счастливого волнения девушки. После перенесённых страданий в неволе их сердца ещё больше осознали цену и радость жизни.

Хотя и так все в племени знали о симпатиях молодых людей друг к другу, а всё же годами сложившуюся норму следовало соблюсти.

Мау вышел вперёд и провозгласил:

– Лая достойна Вао, а Вао достоин Лаи. Но я хочу услышать голос Каура.

Каур подошёл к дочери, взял её за руку, та не противилась, а глянув вначале на отца, взгляд перевела на Вао. Отец подвёл Лаю к Вао и произнёс:

– Вао, ты храбрый воин! В большом пути ты победил вожака стаи волков и свалил гиену. Каур отдаёт в жёны тебе Лаю! Я знаю, ваш союз будет прочным, как камень, высекающий огонь.

Вао взял за руку Лаю и поклонился Кауру, затем Мау. А Мау подал знак дочери подойти к нему. Неги повиновалась и предстала пред отцом. Он взял руку Неги и произнёс:

– Ауны ране слышали из моих уст, что моя дочь будет принадлежать Ари, и Ари получит её, если этого захочет.

Ари подался вперёд, демонстрируя готовность осуществить своё желание. Этот шаг и решил судьбы молодых людей – Мау передал Ари дочь из рук в руки. Ари поклонился вождю и отвёл девушку в сторону, и веселье продолжалось.

Два дня прошли обыденно, а на третий действительно Мау уверенно ходил и даже не только мог нести посильную ношу, но и крепко сжимать неповреждённой рукой рубило или копьё.

Шумно собиралось племя, укладывая свой нехитрый скарб, в основном представлявший выделанные шкуры животных, чтоб в пути было на чём проводить ночи, а часть использовать на починку одежды. Мужчины осматривали оружие – дубины, копья, дротики. При надобности перетягивали натуго кожаными ремнями заострённые наконечники, надёжно прикрепляя к древкам.

Каур, Ари, Сан, Гем и Рау и ещё несколько аунов изготовили луки и стрелы. Когда они увидели впервые это оружие в руках Вао и каково оно в действии, пришли в восторг и, не откладывая, взялись за заготовки. Ещё более восхищались, когда своими руками сделали необыкновенную дугу с натянутым кожаным шнуром и выпустили первые быстролетящие стрелы.

Длинной людской вереницей след в след племя аунов продвигалось на север. Впереди шли те, кому предстоящий путь был знаком. Для Вао, Каура и Ари остались приметны холмы, склоны гор и низины. Они не похожи друг на друга – разнятся плотностью растительности и видами деревьев и кустарников. Этот ландшафт им стал куда роднее и близким к сердцу, супротив той Большой реки с пещерой. Наверное, потому, что там впереди их ждут богатые угодья и размеренная жизнь, а вынужденно покинутая стоянка ассоциировалась с трагедией, вызванной паулами.

Дни не были пасмурными, а ночи всегда тёплые и безветренные.

Впереди показалась гряда скал и склон из известковых плит, всё с тем же покрытием – пёстрым лишайником. А чуть ниже путникам открылись широколистные папоротники и многообразие трав. Дальше шла полоса хвойных и лиственных деревьев. Как же они манили Вао, Каура и Ари продолжать путь, вести племя дальше к заветному краю!

Проведя очередную ночь под открытым небом, ауны значительно продвинулись дальше и вскоре достигли скалистого взгорья, покрытого роскошной растительностью, а дальше чрез несколько часов ступили на мари. Те самые мари, что держат человека, но стоит на них ступить мамонту, он тут же завязнет по самое брюхо. Значит, впереди им откроется более обширная равнина, где трое аунов встретили другое стадо мастодонтов. Можно пройти низиной, по звериным тропам, но проводники решили напрямки, им хотелось, чтобы ауны с высоты взгорья увидели просторы этой огромной долины, которую разделяет пополам Большая река.

Вао, Ари и Кауру местность напомнила встречу со стаей волков, задравших косуль и как они напали на волков, чтобы отвоевать часть их добычи и, конечно же, схватку с гиеной. Здесь гиена когтями зацепила руку Вао, оставив на память шрам. Это были минуты отчаянного сражения за жизнь и за снедь, борьба за выживание – останется тот, кто сильнее и проворней.

И поднялись ауны на гребень холма, и им действительно открылся невообразимый мир, от которого захватывало дух.

Обширная благоухающая равнина открылась пред взором аунов, и её пересекало русло местами в окружении базальтовых столбов и плит.

– Большая река! – торжествовали мужчины, женщины и дети.

– Вот он, Новый край! – воскликнул Вао, и ему вторили возгласами Каур и Ари: – Ауны достигли Большой реки! Мы увидим, как пасутся мамонты и много животных! Эта река аунов и в ней много рыбы!

– Здесь ауны устроят жилища на долгие времена! – воскликнул Мау, и его глаза светились блеском радости от удовлетворения конца пройденного пути и от представшей взору картины.

Ауны нашли хорошее место для стоянки. Это было слияние Малой реки в Большую реку на плоском взгорке, позволявшем обозревать подходы к будущим жилищам. Теперь они будут жить не в пещере, а устроят конусообразные или сводчатые укрытия из рёбер мамонтов, стволов и веток деревьев, поверх покрыв их шкурами животных. Ауны будут изучать Новый край и вести промысел, налаживать и совершенствовать своё бытие.

Пока не добыли ни одного мамонта, и обглоданных костей нет, так что всё племя приступило к заготовке разной толщины стволов деревьев и веток, а шкуры использовать те, что принеси с собой. Пройдёт немного времени, и охотники добудут зверя, и будет в достатке еда и шкуры.

Никто не догадывался из аунов, с каким трудом Мау преодолел длинный путь. Рана затянулась, но плечо и рука ныли и силы отнимали. Мау не показывал виду, чтобы ускорить выход племени на новые места обитания. Только в ночи он расслаблялся, когда все предавались сну, кроме тех, кто был в дозоре.

Группа охотников во главе с Вао отправились в поисках добычи. Сын вождя вёл аунов к скалам, что возвышались недалеко от устья Малой реки. И чутьё его не подвело. Удалось спугнуть несколько коз, что шли к водопою. Животные рванули с желанием скрыться от людей на скалах, они близко и для двуногих врагов окажутся недоступны. Однако не все так поступили, козы в замешательстве разделились, основная часть стремглав бросилась берегом, затем исчезла в густых зарослях.

Охотники бежали следом за теми, кто выбрал скалы. Подбежали и заметили двух особей, одна крупная, вторая – малая, они стояли на приступке скалы. Вао снял с плеча лук, вложил стрелу, натянул туго тетиву, прицелился и выпустил её в цель. Наконечник стрелы глубоко впился в тело козы, она вздрогнула, свалилась, дёрнулась от смертельной раны и вскоре затихла, так и оставшись на приступке. Козлёнок смотрел то на обездвиженную мать, то на людей, не понимая, что произошло, но, заметив и ощутив запах крови, он в страхе жался к скале и понимал, как жесток этот мир, в котором сильнейший уничтожает слабого, беззащитного.

Вао с одним из охотников – Каем, взобрались на скалу. Кай поднял добычу на плечи и осторожно начал спускаться вниз. Вао приблизился к козлёнку, обхватил его руками, цепко держал, тот брыкался, издавал жалобные звуки.

Спустившись со скалы, Вао длинной полоской из кожи связал ему ноги и, взвалив на плечи, готов был отправиться в обратный путь. Кай вместе с одним из охотников понесли трофей. Что ж мясо добыли, и оно сегодня же будет жариться над огнём.

В стойбище Вао опустил козлёнка на землю, тот жалобно мекал и дёргался, стараясь освободиться. Подошла Лая, присела рядом с животным и разглядывала малыша, ей стало жаль его. Она попросила Вао:

– Вао, это дочь убитой козы. Отдай мне свою добычу.

– Ты хочешь сама приготовить еду? – удивился Вао.

– Лая будет её кормить, и она вырастет и станет жить в племени и даст нашим детям молоко.

Вао изумился смекалке Лаи. «А кто его знает, – подумал Вао, – ведь Мау рассказывал, как люди прикормили диких собак и теперь они служат им в охоте на зверя и охраняют куланов. Будет хорошо, если вождь куланов сдержит слово и подарит мне собак». Он развязал кожаные ремни на ногах самочки и передал её в руки Лаи со словами:

– Бери, она твоя.

Лая прижала к себе малышку, и та тут же затихла. Чем было объяснить такое? Наверное, почувствовала душу защитницы и теперь нечего ей бояться людей, а может, от страха, что если сейчас вырвется из рук женщины на свободу, то в одиночестве ей не выжить, она станет лёгкой добычей любого хищника.

– Я добуду к ней в пару козлёнка, и ты вместе с Неги вскормите обоих, – улыбаясь, пообещал Вао.

Наскоро, но основательно ауны обжили новое место. И Вао стал размышлять о походе к Большой воде. Он обещал куланам вернуться и сообща уничтожить племя ненавистных им хауков и теперь так не желательных для стоянки аунов, разместившейся в нескольких днях пути от них.

Мау сидел у очага, смотрел на огонь, думал. Вао подошёл к отцу и промолвил:

– Мне пора вместе с Ари и Кауром отправиться с воинами твоего племени к Большой воде. Вождь племени куланов Мау будет рад видеть аунов. Куланы и ауны выступят против племени людоедов и уничтожат их. Им нет места в долине Большой реки, они злобные, как волки, и со временем принесут нам беду.

Мау молчал, продолжал думать, глядя уже не на огонь, а на облако в небе. Оно плыло и меняло форму, из вытянутого вида стало собираться в кучу, а когда превратилось в своеобразный огромный шар, ответил:

– Хорошо, Вао поведёт воинов. Я в небе увидел добрый знак. Ты, Каур и Ари знаете путь. Вы трое прошли долгими и опасными дорогами, а с воинами-аунами вам куда легче будет достичь племени куланов, вы осилите любого врага и хищника в случае встречи с ними и вернётесь назад тем числом, которым покинете стоянку. В стойбище останется несколько мужчин для защиты женщин и детей от нападения хищников. Мау хотел бы увидеть вождя Мау и Большую воду и обратить в бегство хауков, но рана ещё даёт о себе знать, и я останусь.

– Вао с аунами передаст Мау твоё желание. Когда ты, отец, обретёшь полную силу, мы вместе побываем у Большой воды.

– Так будет! Время даст мне силы! – утвердительно воскликнул Мау. Как бы хотелось ему сейчас отправиться вместе с воинами на восток, но сдерживал недуг, к тому же он всё же вождь и обязан быть в стойбище племени.

На следующий день воины аунов отправились в путь. Каждый из них жаждал битвы с племенем людоедов, которых видели своими глазами Вао, Каур и Ари. Этих кровожадных дикарей они уничтожат, они не хотят, чтобы те, прознав о поселении аунов на Большой реке, появились в их стане. Ауны уже натерпелись горя и не желали иметь по соседству свирепого, подобно волкам, племени хауков.

Мау, проводив аунов, продолжал сожалеть, что не возглавил воинов в столь опасном деле. Разные мысли витали в голове. Нет, в таком состоянии он не воин, размышлял Мау, но настанет час, и он крепко будет держать оружие и ещё не раз покажет пример, на что способен в схватке со зверем. А пока Мау будет обживать стоянку, давать мудрые советы оставшимся в стойбище воинам, изготовлять вместе с ними топоры, ножи и наконечники из базальта, кремня и калчедана, собирать почву, которая под дождём становится вязкой жижей. А женщины возьмутся её месить с водой и лепить формы чаш и обжигать их в огне. Вождь видел в этом не только пользу в посуде, но и возможность выжигать иные потребные изделия. Он обязательно подумает и решит, какие. К возвращению Вао он сплетёт из тонких прочных стеблей длинную сеть для ловли рыбы. Как же велик человеческий разум, порой толкающий к чему-то новому! Вот и сейчас Мау вдруг осенило: такую сеть испробовать на звериной тропе! Другое дело, что из этого выйдет, выдержит ли она?

Мау примечал, как Лая старалась во всём. Она не отставала от женщин, успевала всюду, внимание уделяла и ему – проявляла заботу. Он смотрел на жену сына и чувствовал, что Лая, как и Неги, знает состояние его души и сопереживает ему.

Как-то Лая спросила сестру Вао:

– Неги, Мау тревожит его немощь, которая пока ещё донимает, я заметила скрытую боль на его лице. Его рукам и телу сейчас нужен покой, и тогда к нему быстро вернётся прежняя сила. Но он не бережёт себя – наравне с мужчинами занят делами.

– Неги знает, но отец не хочет говорить об этом. Мау больше думает о воинах, ушедших туда, где встаёт солнце, в сторону Большой воды.

Лая вздохнула:

– Они вступят в смертельную схватку с людоедами вместе с куланами, которых мы ещё не видели. Отец рассказывал о племени хауков, они злобные, и Лая боится за жизнь отца, Ари и Вао и всех аунов.

– Вао, Ари и Каур и кто нас вызволил из заточения на покинутой племенем Большой реке умудрены опытом, они сильны и отважны. Воины, что с ними, почти не уступают им в ловкости и сообща одолеют племя хауков.

Слова Неги взбодрили Лаю:

– И тогда мы тоже увидим Большую воду и добудем солёный песок, о котором поведали Вао, Ари и мой отец.

Широкой лентой Большая река раскинула свои берега. Как же завораживающе окружают её местами базальтовые столбы, а где-то и переходящие в огромные слоистые плиты. Сочные высокие травы, деревья вперемешку с кустарниками представляют собой сплошную благоухающую зелень. Но средь этой красоты, воины аунов продвигавшиеся вдоль русла, знали: всё обманчиво, таит в себе и другую жизнь – скрытную – звери и крупные грызуны, они с разным нравом и потребностями. Одни питаются растительностью, другие жаждут крови и плоти. Последние земные твари, если одолевает их голод, готовы броситься на особей крупнее их самих или разорвать ослабшего или погибшего в схватке собрата. Все хищники живут по своим правилам, заложенным их предками, и таким правилам, бывает, следуют и люди, если они уподобляются волкам, как племя хауков.

Место стоянки хауков впереди, и Вао, Ари и Каур хорошо помнят падь со скальными проявлениями, где в глубине её обосновалось племя людоедов. Возникло желание самим, без участия куланов, напасть на хауков, но они отклонили эту затею. Бесстрашия и мужества аунам не занимать, но их мало. Да и Вао отговорил от порыва, сославшись на обещание, данное Мау, что они вместе с его воинами совершат возмездие над мерзким племенем. Вао размышлял и о своей хитрости, задуманной тогда, когда приметил узкое ущелье недалеко от стана хауков, использовать его в битве с низкорослыми дикарями. Он до сих пор не поделился этим с Кауром и Ари, и не из-за того, чтоб удивить своей выдумкой, а она была пока преждевременна, и хотелось самому всё домыслить, а уж затем обсудить сообща с ними и куланами.

Как и на обратном пути, бывалая тройка воинов повела аунов в обход стойбища хауков. Обойти как можно дальше стороной, дабы случайно не встретиться с охотниками из числа людоедов. Хауки не должны знать, что на Большой реке недавно обосновалось другое племя, заключившее союз с куланами.

Обогнув очередной поворот водного русла, впереди показался знакомый скальный прижим. Его-то в своё время и преодолевали Вао, Ари и Каур, с его высоты они далеко впереди и увидели Большую воду. А внизу, в долине, средь пышной растительности и скальных пород, случайно и обнаружили хауков.

Отсюда до куланов два дня непрерывного пути, и ауны спешили.

Вот наконец те берега Большой реки, где они раздваиваются. Один берег уходит на север, другой – на юг, противоположного берега нет, он потерялся или настолько отодвинулся вдаль, что ушёл за горизонт в Большую воду, туда, где восходит солнце.

Ауны приблизились к стоянке куланов, и первые звуки известили об этом – послышался лай собак, учуявших чужие запахи.

Остановив шаг, ауны ждали появления кого-либо из куланов, но раньше появились злобные псы. Аунам приходилось встречать подобных животных, они напоминали волков. Мау говорил, что предки аунов относили их к братьям серых хищников, но нрав у тех был иной. Они не нападали на людей, а порой даже шли по следу человека в поисках остатков еды, хватали обглоданные кости, лаяли, не подпуская при этом какую-либо живность к себе. Почему ауны не додумались прикормить их, используя их лай для отпугивания хищников или дать знать при приближении людей из чужого племени? Над этим ауны как-то не задумывались. А как оказалось, эти животные, вскормленные человеком, готовы не только известить об опасности, но и защитить своих благодетелей, помочь им найти зверя и добыть его.

Первый, кто показался из куланов, был всё тот же Гай. Увидев издали вооружённых людей чужого племени, он вначале оторопел: «неужели пожаловали хауки?!» и готов был подать голос тревоги. Однако, узнав лица Вао, Каура и Ари и вид шедших воинов, Гай сразу переменился в лице, оно осветилось улыбкой.

– Гай рад видеть аунов!

Собаки продолжали неистово наседать на незнакомцев, и Гай осадил их громким возгласом, дав понять – это те люди, которые заслуживают приёма и уважения. Собаки сменили свой гнев на милость, но продолжали тихо рычать, изучая чужаков. Когда же Гай подошёл к аунам, собаки успокоились и вовсе замолкли, но и готовы были исполнить свой долг.

Гай проводил аунов до стоянки. Алон был сдержанный в эмоциях, но в глазах светилась нескрываемая радость. Это был мудрый вождь, наученный долголетним опытом, его степенность и спокойствие придавали куланам уверенность в их повседневности.

– Алон ждал Вао, Каура и Ари! Алон знал, вы сдержите слово и приведёте воинов своего племени.

– Да, мы пришли, чтобы уничтожить хауков! – за всех воскликнул Вао. – Племя людоедов не должно жить в долине Большой реки. Хауки аунам и куланам будут приносить горе. Ауны и куланы будут сохранять крепкий союз и жить в мире!

– Так будет! – возвышенно произнёс Алон.

Вот та Большая вода, которую так хотелось увидеть воинам аунов. Вот то племя, о котором рассказывали Каур, Ари и Вао. Это те самые куланы, что раскрыли секреты камней, высекающих огонь, и научили плести сети из тонких прутьев растений, и что не менее важно – ауны теперь владеют луками и стрелами.

Хотелось удовлетворить любопытство ощутить вкус Большой воды. Ауны подошли к берегу, ладонями зачерпывали воду и подносили ко рту, сначала нюхали, затем пробовали и тут же недовольно морщились – она действительно была горькая, не та, что в озёрах, Большой реке и её притоках. А как из Большой воды куланы добывают белый солёный песок, они наслышаны со слов Вао, Каура и Ари.

Появление гостей обернулось торжеством. На огне жарилось много мяса и рыба, люди двух племён шумно говорили, делились успехами в охоте на зверя. Вао меж делом наблюдал за собаками. Они лежали в стороне и наблюдали за людьми. До них доносился запах готовящегося мяса, и они с нетерпением ждали, когда же им достанется что-либо из съестного.

Куланы рассказывали, как они прожили дни, после того как их покинули Вао, Каур и Ари, а ауны – о своих переходах до Малой реки, где она сливается в Большую реку, об обустройстве стоянки. Ауны пришли в негодование, услышав новость, как хауки выследили женщин с детьми, собиравших корни и травы, с ними были две собаки. Женщины и дети убегали, а собаки кинулись на защиту, но от пущенных хауками в собак стрел из лука они погибли, и те унесли их в свой стан.

Алон, узнав, что Мау в схватке с саблезубым тигром получил сильную рану, сожалел о недуге вождя аунов, но и восхищался его победой над таким крупным и злобным хищником.

Он и сам побывал в подобном переплёте. И ауны узнали о его подвиге. Алон сразился тоже с тигром, но не с саблезубым, но всё же крупным полосатым махайродусом. Пятеро каулов возвращались с охоты. Четверо попарно несли подвязанную к жердине тушу убитого оленя. Тигр случайно обнаружил охотников и видел, как они остановили копытного зверя и повалили своим оружием. Тигр шёл по пятам, выжидая удобного момента к нападению. Но его подвела сухая ветка старого дерева, попавшая под лапу, она хрустнула, а Алон уловил шум. Он пропустил вперёд куланов, а сам пристально вглядывался в заросли в сторону хруста, это мог быть или зверь, или человек. «Неужели хауки?» – мелькнуло у него в голове. Но нет, те бы уже с воинственными криками и с оружием в руках не замедлили напасть, ведь куланов всего пятеро и они обладатели добычи. Значит, зверь. Но какой? А тот тут же дал о себе знать – через три прыжка он оказался пред Алоном, готовый вскочить на него, свалить, рвать когтями и зубами его голову и спину. Алон успел вонзить в открытую пасть хищника копьё. Тигр взвыл от раны, он фыркнул, брызнув кровью. На миг замер, припал к земле и готов был в ярости броситься вновь. Но этого момента хватило, Алон нанёс дубиной сильный удар по голове хищника. Послышался не только хруст лобной кости, но и предсмертное храпение, сопровождаемое струйками вытекающей крови. Четверо куланов, что несли тушу оленя, бросили наземь трофей и кинулись на помощь вождю, но лишь оказались свидетелями окончания быстротечной схватки.

Вао обратил внимание на одеяние вождя из выделанной шкуры тигра и спросил:

– Вождь племени куланов, не от того ли тигра на тебе одежда?

– Да, это шкура того самого хищника, – без бахвальства ответил Алон.

Перешли к самой важной для всех темы – хауки.

– Наш союз сильный, у него много воинов. Куланы и ауны вооружены лучше, чем хауки, у наших воинов острее ножи, копья и дротики и крепкие дубины. Алон видит у воинов аунов такие же, как у куланов, луки и стрелы, способные сразить дикарей. Мы нападём и уничтожим их!

– Алон, ты мудрый и смелый вождь, но позволь сказать слово, – обратился Вао.

– Говори, Вао – сын вождя племени аунов. Ты и ваши воины могут всё говорить.

– Воинов много и все они достойно вооружены и готовы к борьбе. Но любая битва приносит жертвы, кто-либо из куланов или аунов могут погибнуть и получить кровавые раны. Мы победим, но мне не хотелось бы печального исхода схватки. Наши женщины, как и ваши, будут в большой печали по погибшим, а на газах детей появятся капли воды.

– Но, кроме прямого столкновения, у нас нет выбора. И кто погибнет, тот погибнет во имя благополучия племён.

Вао долго думал, как поступить, и нашёл выход.

– На пути к вам и возвращаясь, я заметил несильно широкую, но глубокую расщелину в скале – ущелье, оно не особо далеко от стойбища хауков.

– Куланы знают эту глубокую пропасть. Это ущелье злых духов хауков, – пояснил Алон.

– Мы сбросим людоедов в ущелье, их плоть будут пожирать хищники, – заверял Вао.

– Вао задумал устроить ловушку, как для мамонта или быстроногих оленей?

– Да. Мы разделим воинов. Все, кроме двух-трёх воинов из числа куланов, будут в засаде у пропасти, а эта горстка воинов направится к стану хауков. Они бросят в их сторону дротики и громко выкрикнут свой гнев и обратятся в бегство. Дикари не оставят куланов безнаказанными, увидев что их численность мала, и кинутся за ними в погоню. Куланы побегут, увлекая хауков за собой до ущелья. Под кромкой расщелины я приметил выступы, они позволяют, если осторожно, спуститься до ниши, там могут укрыться не более трёх человек. Куланы спустятся и затаятся. Я покажу нишу тем, кому предстоит заманить людоедов. Дикари добегут до края ущелья и будут удивлены исчезновением беглецов. Столпятся на краю пропасти. Вот тут ауны и куланы из засады бросятся, подобно быстрому ветру, с дубинами и копьями на хауков. Мы будем теснить их к краю ущелья, пока все они не окажутся на дне пропасти.

Вао закончил говорить, и воцарилось молчание, но не долгое. Послышались одобрительные голоса, а Алон заметил:

– Собаки останутся с женщинами и детьми, иначе лаем обнаружат куланов и аунов.

Солнце заканчивало свой путь. Хауки, сидя у очага, доедали то, что удалось добыть из реки. Еды не хватало, и они решили с восходом отправиться на охоту. Может, повезёт и охотники завалят оленя или несколько косуль. Да что угодно, лишь бы убить какую-ниубдь бегающую тварь и насытиться.

Внезапно в отдалении появились два человека. Они были без оружия и в сторону хауков бросили по камню и, издав боевой клич, кинулись наутёк. Людоеды признали в них куланов. Знать, случайно забрели, выказали свой гнев и теперь спасались бегством. Все мужчины, схватив какое попало под руки оружие, кинулись за ними. Чего там – всего двое куланов, они догонят их и убьют, вот тебе и еда на несколько дней!

Вихрем неслись куланы, увлекая за собой взбесившихся дикарей, а те, кто, размахивая руками, а иные оружием, что успели прихватить с собой, бежали по следу и издавали злобные звуки. Они злорадствовали – куланы сбились с пути и бегут к ущелью духов, эта преграда остановит куланов, что для них станет последними минутами в жизни.

Однако, достигнув ущелья, хауки опешили – куланы исчезли, будто провалились сквозь землю. В сторону их след не вёл, а примятая трава и лишайник подсказали их бег в пропасть, значит, от страха быть заживо съеденными бросились в бездну. Что ж, придётся обойти ущелье, до того места, где оно переходило в более пологий вид, и спускаться на самую глубину и вытаскивать добычу наверх. Высоко и тяжко поднимать, но это трофей и он как нельзя кстати.

Хауки столпились у края ущелья, осматривали его глубину, разглядывали, где тела беглецов, где следы крови или кусков от одежды, от того, как, падая, цеплялись за острые скальные выступы.

Этого момента и ждали в засаде ауны и куланы. Вооружённым скопом и с воинственными криками они, подобно порывистому ветру, набросились на хауков. Те, обезумев, что попали в западню, отчаянно стали защищаться. Но где там, разве можно против лавины воинов, обрушившихся на них, было устоять.

Хауков теснили, они из последних сил пытались спастись, уйти в сторону вдоль ущелья и сбежать. Но и это сделать не удалось – плотное кольцо аунов и куланов всюду преграждало им путь к отступлению. Прижатые к кромке ущелья людоеды в ужасе беспорядочно толпились и с воплями падали в пропасть, на дне которой каждый из них находил свою смерть.

Натиск был коротким и стремительным, никто из аунов и куланов не пострадал, лишь двое получили малозначительные раны. Двое куланов, что разозлили хауков и заманили к ущелью, покинули нишу и воссоединились с воинами.

Алон воскликнул:

– Союз куланов и аунов победил! Людоеды не будут причинять вред нашим племенам!

– А как быть с их женщинами и детьми? – спросил Ари, на что Алон, словно давно думал об этом, вздохнув, ответил:

– Они остались без охотников. Пусть их съедят хищники, подобные им самим. – И вновь воскликнул: – Большая река и Большая вода, как ауны и куланы, теперь свободны от хауков!

Как же жесток этот первозданный мир в борьбе за выживание, как же непредсказуем он был в прошедших и грядущих днях бытия древних племён…

На исходе дня ауны и куланы сидели у очага и поедали куски жареного мяса и рыбу. Алон, насытившись, поднялся и подал знак Вао следовать за ним. Они подошли к стае собак, и вождь сказал:

– Алон обещал подарить собак. Алон хочет сдержать слово. Пусть Вао сам выберет двух лучших псов. Отныне они будут твоими!

Прошёл ещё один день, и ауны засобирались в обратный путь. Куланы всем племенем провожали аунов. Вао держал на руках одного щенка, второй был у Ари, они поначалу недовольно визжали, лаяли, пытались вырваться на свободу, потом смирились, почувствовав сильную хватку новых хозяев. Их следовало унести за пределы стоянки куланов, туда, где нет запахов ставшего им родным стойбища и четвероногих собратьев. Так вынужденно пришлось поступить, иначе псы никак не покинули бы берегов Большой воды. Это были взявшие уже силу молодые кобель и сука. Животные подрастут и дадут приплод. Собаки будут помогать в охоте и защищать племя. Да что там, теперь ауны и сами прикормят диких собак, и стая зверей обретёт новую жизнь среди людей.

Бескрайняя морская даль. Её горизонт посветлел, и вскоре показался красноватый оттенок зарева от просыпающегося солнца, а затем выплыл и его огненно-жёлтый диск. Первые яркие лучи осветили тех, кто оставался у устья Большой реки, и тех, кто уже направился по её берегам на запад. Они не оглядывались, спешили туда, где их ждало родное племя аунов.

Изо дня в день, из года в год, глядя на восходящее солнце, люди каменного века, наверное, думали, чем обрадует их день сегодняшний или завтрашний, принесёт удачу или трагедию? Но каждый из них, живя в мире, полном тревог и опасностей, был далек от мыслей, что все они стоят у порога, через который дальше предстоит пройти грядущим поколениям и отсчитать им во мгле веков долгие, неведомые и тернистые тысячелетия…

Наша Сибирь богата замечательной природой, её просторы обширны и обворожительны, ими можно любоваться без устали, созерцая палитру многообразной растительности гор и распадков, наслаждаться видами и красотой рек, речушек и озёр, будь то на рассвете, днём или на закате дня. Восхищаться таёжными просторами, а при встрече с лесными обитателями дивиться их повадкам, ощущать при этом трепетные чувства, делающие нас снисходительнее и добрее.

Какой уж сезон Илья Заветов с большим пристрастием отдавался любимому делу – охоте. А приехал на Север из мест степных, где нет ни леса кудрявого, ни гор высоких. А тут тайга необъятная да зверя всякого полно, глухари и рябчики, и рыба в реках водится. Хоть и суровые тутошние места, но приглянулись они ему, вот и остался здесь работать да детей растить с супругой, глядя на них, жизни радуясь. А охота и рыбалка для него, что заядлому курильщику табак – всегда тянут к себе. Но табак-то – штука весьма вредная, а таёжное промысловое дело, то ж занятие к душе и для здоровья полезное. Всё светлое время ногами топчешь леса и болота, по склонам гольцов лазаешь, свежим воздухом лёгкие наполняются, аромат леса вдыхают, а вечерком, уставши, чай ароматный и уху с душистостью дыма кушаешь – благодать!

В одном из урочищ Привитимья, где он поставил лет несколько назад своё зимовье, соболя водилось немало. Вокруг кедрача и стланика, грибов и ягод в этих местах хоть пруд пруди. Да мышей лесных и разной земной твари хватает, так что соболю есть чем кормиться.

Всё бы ладно, но повадился к нему в непрошеные гости медведь. Наведывался таёжный хозяин к зимовью частенько. Причём хозяйничал со знанием дела и нагло. Всё, что было из припасов Ильи, становилось уже достоянием косолапого.

Никак Илья не мог уличить на месте лесного проказника. Совершал свои налёты медведь в отсутствие охотника. Вроде как выжидал, чтобы Ильи в избушке не было, дабы не мешал самовольничать.

Осень уж глубокая настала, вернётся в зимовье Илья после рыбалки, несёт хариуса на засолку, но прежде чем рыбой заняться да отдохнуть, порядки начинает в избушке наводить.

– Ну что ж ты за бандит этакий? Ты посмотри, опять всё вверх дном перевернул! Да каков же ты из себя? Хоть одним глазом взглянуть на тебя, тварь ты этакая, – вслух сокрушался Илья, глядя на раздавленные банки с консервами, остатки от недоеденных сухарей и сахара, к тому ж и стиральный порошок из пакета выпотрошен.

«Ладно, до сладкого добрался, но зачем тебе стиральный порошок-то понадобился? Представляю, если ты и порошка попробовал, то метишь, наверное, поносом свои тропы таёжные», – в душе рассмеялся Илья.

«Нет, надо что-то решать с тобой, мало того, что от тебя, косолапый, ни отдыха, ни покоя, так ещё и припасы мои бессовестно пожираешь», – стал размышлять Илья.

И задумал Илья устроить засаду на медведя. Несколько раз он покидал зимовье, скрытно возвращался и прятался в укромном месте, но и чтоб избушка издали просматривалась. Но таёжный хозяин будто разгадывал каждый раз замысел Ильи – ни разу не появлялся и никак не давал о себе знать.

Лишь однажды посчастливилось его увидеть, когда Илья возвращался с рыбалки. Шёл по натоптанной тропе, вдоль которой весело журчит ключ, уносивший в реку Витим опавшие листья. На правом плече карабин, в руках удилище, за спиной рюкзак с рыбой. Каким-то чутьём ощутил на себе Илья взгляд зверя. Огляделся и увидел проказника. Стоял медведь на откосе увала среди ельника и наблюдал за ним.

Илья снял с плеч рюкзак, положил удилище и взвёл карабин. «Ах, вот ты, значит, каков, сейчас я тебе шкуру подпорчу, ядрёна вошь, сколько ж ты мне продуктов перевёл-то, пора бы и ответ держать…»

Медведь, вероятно, почувствовав опасность, переместился в недосягаемое в скале место, да ещё в более заросший кустарник.

«Ты посмотри, какой мудрёный, а! Вот тварь хитрая и даже морду спрятал», – возмутился Илья и, оставив рюкзак с удилищем, направился к складке местности, где засел косолапый.

Минут двадцать Илья тихо и скрытно, стараясь не привлекать внимания, подкрадывался к предполагаемому месту. Но, осмотрев скалу, где, должно быть, укрылся зверь, Илья никого не обнаружил. «Хм, ушёл хитрюга, обидно, – удивился Илья. – Ладно, что с тобой поделаешь, попадёшься ты мне ещё, побеседуем».

Вернувшись к своим вещам, Илья опешил:

– Ах ты, чертяка, бес лохматый, ты посмотри, что вытворил! И тут обманул, окаянный!

Рюкзак был порван, части рыбы недоставало – явно воришка полакомился. Остальная часть была разбросана, а удилище сломано пополам.

– Да ты не шутишь, смотрю, ворюга таёжный! – вслух возмутился Илья и тут же с опаской огляделся: нет ли поблизости этого хитрого зверя. А для острастки из карабина пальнул вверх, чтобы себя взбодрить да пугануть медведя, чтоб не увязался вслед.

Надо было возвращаться домой – рыбы наловил в достатке, только бы хватило сил снести всё к реке, до шуги успеть добраться до города. Да и продукты уже кончались, тем паче основная часть их была поедена косолапым.

Прежде чем покинуть угодье, Илья решил навести порядок в зимовье, а вход в избушку заколотить гвоздями, чтоб медведь не мог проникнуть вовнутрь и уничтожить всё, что осталось из припасов. Ведь зимой, в сезон охоты на соболя, сюда нужно будет вернуться.

– Вот теперь ты у меня ничегошеньки отсюда не возьмёшь, мохнатый разбойник, – с довольным видом говорил Илья, заколачивая дверь к притворам толстым и длинным гвоздём.

Возвратился Илья из тайги домой с рыбой и рассказал знакомым медвежатникам про хитрого зверя, что в гости к нему наведывался. Оживились охотники.

– Ну, что ж, раз не возражаешь, то мы посетим твои угодья, найдём этого лукавого расхитителя, а шкуру тебе подарим, – заверили они Илью.

Вернулся Илья на зимовье почти в конце ноября. В предвкушении: сейчас увидит своё таёжное жилище, выдергой вытащит заколоченный гвоздь, затопит печку, вскипятит чайку, отдохнёт с дороги, а там уж и делами займётся.

– Ба! Ёшь твою медь! – воскликнул Илья, завидев настежь открытую избушку без дверей. Дверь же, с оторванными петлями и припорошенная снегом, валялась чуть поодаль. В самом же зимовье порядка никакого. Всё вверх дном и нет того, что можно было бы поесть. Даже восковые свечи – и те сломаны и раскрошены.

– Лучше бы эту дверь не приколачивал! Была б тогда цела, не было б нужды ремонтом заниматься. Спит сейчас этот косолапый и лапу посасывает, и про мои заботы не думает. Изловить бы тебя и в цирк отправить, раз мудрёный шибко… – с отчаянием вслух рассудил Илья.

Илья растопил печку, поставил чайник и принялся устанавливать дверь – не будешь же улицу отапливать, да и самому обогреваться надобно.

«Видать, и медвежатников обвёл вокруг пальца, раз шкуру мне обещанную не принесли, вот ведь хитрец таёжный. Значит, с весны от этого грабителя опять покоя не будет, что ж доживём – посмотрим…» – подумалось Илье.

Вроде бы и обидно за нанесённый ущерб, но что поделаешь, коль дело имеешь с настоящим хозяином тайги, тут уж соседа не выбирают.

Всю ночь в беспамятстве под открытым небом пролежал Егор. Под утро очнулся и хотел было повернуться, но тут острая боль отдалась в правой ноге. Застонал, стиснул зубы до скрежета. Будто чрез пелену, всплыл день вчерашний.

Вечерело. Спускался по скалистому склону, вдруг нога провалилась во мху меж каменьев. Споткнулся, по инерции всей тяжестью тела своего и завалился, взвыл от боли, от шока в глазах потемнело, и всё будто разом пропало.

Егор хоть и молод годами, но охотник со стажем немалым, да и таёжные секреты ему все были ведомы – от отца познал. Имел своё охотничье угодье в урочище в одной из таёжных речушек. Далеко от рабочего посёлка, а от районного центра ещё более.

Подгнили нижние венцы у зимовья, вот и решил в это лето подправить избушку и путики почистить. Заросли уж больно лесные тропы с годами, ветки то в глаза лезут, то лыжи цепляют, а ведь по путикам зимой с капканами ходить постоянно приходится.

На хорошем счету значился Егор в зверомпромхозе. Каждый год исправно выполнял положенный план по пушнине и дикому мясу. Помощником в этом у Егора была лайка Найда – сука добротная, непоседа и смышлёная, зверя далеко чуяла.

Семья имелась: жена Полина и двое детишек – обе девочки. Как же хотел Егор, чтоб Полина ему сына родила, но так уж выходило – девчушки только и рождались.

«Третьего будем ждать, следующим пацан должен быть!» – уверял он себя и жену в необходимости иметь третьего ребёнка. «А если опять девочка?» – спрашивала его Полина. «Тогда четвертым будет», – в ответ смеялся Егор.

Сейчас же Егор лежал без движения. Сознание пришло, и мозг охватили беспокойные мысли: «Как это я? Что ж с ногой-то? Не сломал ли? Видать, подломал, раз в таком положении оказался… Вот угораздило! Как же до зимовья-то добираться? Кругом ни души, помочь некому…»

Тут думы его прервала Найда. Заметила она, как хозяин глаза приоткрыл и шевельнулся. Радостно подскочила и лизнула в лицо, гавкнула раз несколько, хватила зубами за ворот и потянула.

– Найда, ты моя псина хорошая, не оставила меня одного… – трогательно и слабым голосом произнёс Егор. Хотел погладить собаку, да не тут-то было – боль резанула, и уронил руку.

– Эх, ядрён ты корень, как же теперь до избушки тянуть? Хоть и версты полторы до зимовья, а идти-то я не смогу. А как же до дому теперь добираться? Это надо ж напасть какая…

Найда словно понимала, в какую беду попал хозяин, – беспомощно смотрела на него своими умными глазами, скулила и лаяла.

Превозмогая боль, Егор с особой осторожностью освободил ногу. Морщась от ноющей и пронизывающей ломоты, стал освобождать голень от сапога, чтобы посмотреть, что с ней. Понимал Егор: неловкое движение может повредить и без того, возможно, нарушенную кость.

Нога сильно ныла. «Кость треснула, – осмотрев ногу, с досадой и беспомощно простонал Егор. – Пока тащиться буду до зимовья, распухнет, а далее и с ногой может всякое приключиться… – Но тут Егор спешно эту мысль отогнал: – Ничего, дай Бог, всё обойдётся…»

Егор ножом порезал штанину на несколько полос. С трудом и осторожностью дополз до ближайших осинок. Срезал подходящее деревце и сделал четыре палки-коротышки. Шину накладывал, сдавливая челюсти – травма весьма уж больно и непрестанно в голову отдавала, пот выступал, да в жар бросало и знобило.

Полз Егор, стиснув зубы, упирался локтями и помогал здоровой ногой, старался правую ногу не тревожить.

«Да, брат, дела, надо же как угораздило. Только бы не сломаться, только бы выкарабкаться. Не стонать! Выкарабкаюсь! – командовал себе Егор. – Не тот я человек, чтоб сдаваться. Не тот!..»

Только сейчас Егор осознал, что значит быть в глухой тайге с бедой один на один. Но и тут эти размышления отогнал, мол, не один он, собака рядом, а это ж душа живая, с ней и поговорить можно.

«Нет, таким червяком целый день, а то и два ползти буду…» – морщась от боли, с досадой подумал Егор. И решил срезать пару небольших берёзок. Присмотрел деревца с разветвлениями, чтоб под костыли можно было приспособить.

С трудом поднялся Егор, опираясь на палки. Веселей вроде на душе стало, хоть и острая боль всё тело донимала и в голове чуть кружило. Медленно Егор ковылял, стараясь выбирать себе дорогу ровнее, без зарослей и завалов сухостоя.

Продвигаясь, Егор иной раз прислонялся к какому-либо дереву – напряжение снять хотелось. Тяжело дышал, отдыхал и снова шёл, опираясь на свои самодельные костыли. Найда же радостно сопровождала хозяина, то рядом была, а больше забегала вперёд, как бы торопила Егора к зимовью.

Неожиданно Найда вернулась и взялась громким лаем. Её морда была обращена в сторону пролеска.

– Ты чего всполошилась-то? – удивился настрою собаки Егор, но тут увидел, как средь просвета деревьев мелькнул серый зверь. – Волк! А ты-то отколь здесь взялся? – настороженно удивился Егор.

Волки в этих местах водились, но крайне редко их летом видели. Осенью порой их встречали охотники, видать, голод в местах своего постоянного обитания заставлял искать лёгкую добычу, вот и появлялись они здесь, но не стаями, а отдельными парами или поодиночке.

Сибирская тайга богата: олень, кабарга, коза, изюбр, сохатый, вот и привлекало иногда их здешнее пропитание. Крупное скопление волков сдерживалось в этих местах тем, что для житья эти отдалённые таёжные края им не приемлемы – уж больно много снега зимой выпадает, да и морозы лютые.

Егор прислонился к сосне, снял с плеча двустволку, достал из патронташа два патрона снаряжённые картечью и вложил их в патронник.

Волк пока не предпринимал действий к нападению. Он осторожно на расстоянии изучал свои жертвы, ловил каждое движение человека и собаки. Но, видать, голод или инстинкт делали его смелее, он стал кружить, с каждым разом сужая круг.

– Ну, давай, давай, ещё ближе, что ж ты морду свою серую прячешь? – настороженно призывал Егор зверя. Найда же неистово лаяла и была готова броситься в схватку, ждала команду хозяина.

Егор непрестанно держал ружьё наизготовку, и тут меж деревьев поймал в прицел волка. Зверь стоял боком и осматривался, нет ли где опасности. Немедля нажал на курки, чтоб ударить дуплетом. Услышал Егор краткий гортанный хрип зверя, и всё смолкло.

Найда бросилась стремглав на серого гостя, который лежал, и только вздрагивающая на нём шерсть демонстрировала предсмертные конвульсии зверя. Она хватала волка то за шею, то за конечности, волк же уже был бездыханным.

Егор подковылял к убитому зверю. Довольно крупный самец, Найда же успела своими зубами изрядно «расчесать» его шерсть.

– Как же угораздило тебя в наши места забрести? Зря, зря ты нами хотел заняться. Тут, брат, ваши штучки не проходят, – проворчал Егор и бросил собаке: – Пошли, Найда, потешилась и будет, пошли, хватит огрызаться.

Найда нехотя отошла от волка, вероятно, думала: как бы зверь не поднялся и не напал.

Солнце клонилось к закату, когда охотник и собака добрались до зимовья. Подогрев чай, Егор наскоро поужинал. Накормил Найду и стал раздумывать, как быть дальше. Мысль пришла такая: «Отослать собаку домой. Её появление насторожит домашних, поймут – беда со мной приключилась. А если пешком до посёлка ковылять, так и без ноги могу остаться, а то и завалюсь где в беспамятстве».

Оторвал Егор клочок бумаги и карандашом написал: «Нахожусь в зимовье, подломал ногу, сам не выберусь. Егор Каширин».

– Найда, а ну, подь сюда. Ко мне!

Собака послушно приблизилась и присела на задние лапы, глянула на хозяина.

Обернул Егор письмо в небольшой полиэтиленовый мешочек и надёжно привязал капроновой нитью к ошейнику собаке.

– Найда, я идти не смогу. Давай-ка ты, моя хорошая, беги до посёлка домой, иначе мне хана. Ты понимаешь меня? – так начал свои объяснения Егор собаке в надежде, что она понимает его, а вернее, ему очень хотелось, чтоб поняла.

Собака слушала не моргая, вроде как вникала в смысл слов хозяина, по-своему переваривала его говор в своём мозгу.

– Давай домой, Найда! Домой! – стал более резко призывать Егор собаку.

Найда недоумённо отошла от избы, как бы оценивая: с чего это вдруг хозяин на неё голос повысил, требует, чтобы покинула зимовье.

– Найда, домой! Домой!! – уже прикрикнул Егор.

Найда нехотя, как бы несмело, отошла от избушки, но, видать, поняв команду хозяина, бросилась в чащу и скрылась из виду.

«Только бы добежала благополучно. Не дай бог, если зверь какой встретится, угонится вслед или ввяжется в драку, кто знает…» – переживал Егор.

Но Найда уже под утро была у порога дома. Она скулила и лаяла, давая о себе знать.

Полина, услышав лай, обрадовалась, но вместе с тем и недоумевала: «Что ж так рано Егор вернулся?» Удивлённо глядя на собаку, воскликнула:

– Найда, а почто ты одна?

Найда взвизгнула, залаяла и стала носиться от крыльца к калитке, будто призывала хозяйку следовать за ней.

«Никак что-то с Егором? Иначе одна Найда ни за что не пришла бы. Что ж с ним приключиться могло?..» – терялась в догадках взволнованная Полина и тут на ошейнике собаки заметила маленький свёрток.

Отвязала Полина свёрток и прочла бумажку написанную Егором, тут и всполошилась. Немедля побежала к другу Егора, Григорию Лапину, поведала ему о беде.

Успокоил Григорий Полину и, отложив свои дела, уже вскоре на моторке по речке мчался на выручку товарищу. Знал Лапин, где находится зимовье, не раз бывал здесь. Застал он Егора в бледном и немощном состоянии, помог ему добраться до берега и привёз в посёлок. В этот же день вертолётом доставили Егора в районную больницу.

Вернулся Егор в посёлок через три недели, с аэродрома шёл, опираясь на костыли. Одна нога забинтована, спасли доктора ногу, а оттого и легко на душе. Трепетно встретило семейство своего кормильца. Не меньше, а может, и больше всех радовалась Найда. В её сознании было радостью видеть хозяина, да и вольер уж ей порядком надоел. Раз хозяин рядом, значит, и жизнь иная будет. Её тянет на волю, в тайгу, где она может проявить себя в полной мере и гоняться за лесной живностью и даже вступать в схватку со зверем.

– Найда, хорошая ты моя, что было бы со мною, если б не ты?.. – так говорил Егор, прежде чем зайти в избу, гладил долго собаку по холке, прижимался к её морде, выражая душевную благодарность.

Контора прииска Светлый находилась в посёлке Кропоткин. Это немалый по своим размерам рабочий населённый пункт золотодобытчиков на севере Иркутской области. Он и поныне стоит средь тайги, правда, с меньшим числом жителей. Объекты добычи размещались в поймах и долинах речек Хомолхо, Угахан, Ныгри, Безымянка и Вача.

Да, да, как раз та самая Вача, на которой однажды побывал Владимир Высоцкий и именно о ней он написал песню, где есть такие слова: «…Я на Вачу ехал плача – Возвращаюсь хохоча!..»

Замечательный поэт, певец и актёр здесь брал в руки управление монитором и мощной водяной струёй размывал породу, гнал её на промывочный прибор. И делал он это одержимо, захотел ощутить себя в роли старателя-золотодобытчика…

Тайга плотно окружала посёлок со всех сторон. В свободное от работы время я любил побродить по лесу. На ближайшей сопке рос кедровый стланик, причём по всей поверхности его склонов. Стланик был редким и средних размеров. Иногда я взбирался на сопку, любовался панорамой посёлка Кропоткин, который отсюда был виден, как на ладони. Смотрел вокруг и любовался окружающей растительностью, видел вдалеке хорошо просматриваемую вершину гольца Цибульского, на макушке которого хорошо заметен геодезический пункт триангуляции. При развитии топографической основы горной полигонометрии топографы и маркшейдера при надобности используют его, беря направление азимута и координаты этого геодезического знака.

На этот голец я однажды и решил сделать своё восхождение. Произошло это в августе. Собрал немного еды в рюкзак, прихватил ружьё, а это была добротная двустволка шестнадцатого калибра, и направился в дорогу. Ружьё это привёз в Кропоткин, чтобы ходить с ним по тайге и озёрам. Купил его после демобилизации со срочной службы из армии на первую свою зарплату. В основном моим пристрастием являлась охота на куропаток и рябчиков. Водилось их в окрестностях посёлка немало, и особого труда их добыть не составляло.

Путь проходил через речку Ныгри. Перейдя её через мостик, нужно было подняться по склону до перевала, затем спуститься по другую сторону сопки. Склон сопки, обращённый к посёлку – с крутизной, противоположный же – пологий и затяжной.

День выдался отменным. Приятно грело солнце, чуть слабый ветерок ласкал лицо, листва деревьев от слабого дуновения ветерка чуть колыхалась, создавая более живую картину окружающей меня природы.

Перешёл перевал, спустился в низовье долины и оказался на речке Безымянке. Эта речушка впадала в Ныгри и являлась золотоносной, а горные работы на ней велись в основном в устье.

Перейдя речку вброд, я оказался в лесу, значительно отличавшемся от леса, только что мною пройденного. Весьма густой, где преобладали высокие хвойные и лиственные деревья, много было толстослойного мха и многообразного кустарника, а временами и поднявшейся стеной травы.

Хотя солнце было в зените, всё вокруг выглядело угрюмым, я невольно настораживался: не преподнесут ли мне дремучие заросли какие-либо неприятности?

Я знал: в тайге много медведей. Когда случались лесные пожары, они порой выходили даже к посёлкам. Но в это лето пожаров, к счастью, не было, и воздух был чистым и прозрачным, а год выдался урожайным на грибы, ягоды и шишку. Поэтому возникшие у меня опасения: «Как бы не встретился медведь», я сразу отбросил в сторону и тем самым успокоил свою душу.

Шёл и всматривался в чащобу, на всякий случай всё же ружьё держал наготове. Вдруг тишину нарушил резкий хлопок крыльев какой-то большой птицы. От неожиданности я вздрогнул и успел заметить, кого же это я спугнул. Это был довольно крупный глухарь. Он слетел с большой ветки дерева, до которого оставалось пройти несколько шагов.

«Фу ты, дьявол, напугал! – мелькнуло в голове. – Постой-ка, скрасть тебя не помешало бы…»

Я с осторожностью продвинулся несколько десятков шагов в сторону, куда отлетел глухарь. И так случилось, снова его не заметил, спугнул, и он отлетел дальше. Пришлось продолжить его преследование, но так его и не обнаружил. Глухарь просто обманул меня своими манёврами и скрылся. Не было слышно ни взмахов крыльев, никакого иного звука. Стало быть, промеж кустарников и деревьев пробежал по земле или затаился в зарослях.

«Надо же, упустил! Вот бы этого глухаря домой принести, такую-то птицу не мешало бы ощипать да на сковороду – и за милую душу», – с сожалением подумал я.

Ближе к подножию Цибульского лес стал реже, а уже по склону вообще малорастительным, но крутым, однако продвигался я по нему свободно, при этом иногда озирался вокруг ради осторожности и любовался пейзажем низины.

Сама же вершина выглядела совершенно голой, потому такие сопки и называют гольцами. Постепенно взобрался на самую вершину, представлявшую собой только скалы и камни, обросшие мхом. А вот и сам пик гольца с геодезическим знаком. Больших размеров конструкция треноги из толстых жердей завершала голец Цибульский. Отсюда хорошо просматривался целый каскад гребней гольцов и сопок, самые далёкие из них были в слабой дымке. Видна была и часть посёлка Кропоткин.

«Какая же красота! Это надо же, такое огромное пространство обозревается вокруг! Геодезисты неслучайно выбрали место для установки знака, обзор впечатляет, и всё видится на многие километры», – раздумывал я, любуясь окружающей панорамой.

К своему удивлению, я обнаружил с обратной стороны Цибульского немного снега, который с его северной стороны остался лежать нерастаявшим.

«Вот это да! На дворе август, а здесь снег! Видать, сказывается высота над уровнем моря – чуть менее полутора километров…» – изумлялся я, глядя на это летнее чудо.

Взял в руки немного снега и смял его, превратив в небольшой комочек. Я вернулся на пик гольца и стал продолжать любоваться видами. Скомканный снежок от тёплых ладоней рук пустил влагу, и я запустил его в ближайший камень. Рассыпавшись, снег стал на глазах таять на нагретой солнцем поверхности камня. Сначала появились струйки, а потом и вовсе остались только мокрые следы, но и они вскоре испарились.

Достав из рюкзака свой нехитрый сухой паёк, я решил перекусить на этом удивительном высокогорье. Было приятно себя ощущать на пике Цибульского и созерцать красочные дали необъятной сибирской тайги.

Я осматривал окружающее меня таёжное пространство с трепетом и размышлял: «Кто знает, может, именно на этом месте, на этом гольце, сто пятьдесят лет назад побывал здесь выдающийся геолог-географ Пётр Алексеевич Кропоткин. По крайней мере, он в этих местах бывал, ведь именно через эти таёжные дебри в 1866 году проходил его первый в истории России непростой маршрут экспедиции при изучении Приленской тайги…»

Я мысленно представил себе, как когда-то караван, возглавляемый Кропоткиным, преодолевал расстояние от Иркутска по реке Лене, затем через гольцы и сопки, тайгу и болота, прошёл Патомское нагорье, долину речки Хомолхо, пересёк Витимо-Ленский водораздел и вышел к притокам реки Витим.

Весьма известная личность – академик, доктор геологических наук Владимир Афанасьевич Обручев, посетивший эти же места в 1891–1892 годах при исследовании Витимско-Олёкминского и Ленского золотоносных районов, назвал эту Витимо-Ленскую горную гряду хребтом Кропоткина.

«А может, и сам Обручев посетил место, где я сейчас нахожусь? Или видел и созерцал этот великолепный голец Цибульский издали. Интересно, о чём думали эти первопроходцы, глядя на высоченные гольцы, каковы были их ощущения, когда приходилось преодолевать перевалы и сопки, мари, речки и многочисленные речушки? Ведь на их пути встречалось и множество зверья и птиц, доселе не ведавших о существовании человека…» – рассуждал я, неотрывно любуясь далями столь обворожительного горизонта.

«Сколь же знаменитостей побывали в этих наших сибирских местах! И как же много доброго и полезного оставили они, прожив свою жизнь, получили заслуженную известность и признание…» – продолжались мои размышления.

Я заканчивал было свой завтрак, но тут неожиданно прервал мои мысли бурундук. Он выскочил из-за выступа скалы, стал столбиком и замер предо мною. Воспринимал он меня, возможно, как непрошеного гостя, а скорее, видимо, был рад встрече и ждал, что же я могу оставить полакомиться и ему. Издал краткий свист, и тут же появились ещё два бурундука.

– Ты глянь на него, быстро же своих сородичей созвал, знать, компанейский товарищ, – вслух заметил я.

– Вон на том камешке я положу вам сдобную булочку, орехов-то нет у меня, так что извольте, господа полосатики, довольствуйтесь, чем богат, – высказался я и направился с хлебом к плоскому камню.

«Надо же, какие непугливые и дружелюбные, до чего же аккуратные чистюли эти бурундуки…» – разглядывая этих маленьких зверьков, подумал я и почувствовал, как настроение от этого у меня ещё более приподнялось.

Но тут, к моему удивлению, появились и две маленькие птахи. Они смело подлетели к бурундукам и стали проворно теребить покрошенные мною кусочки сдобы. Бурундуки же, замерев в неподвижной позе, рассматривали уже не меня, а своих конкурентов, нагло разбиравшихся с халявным пропитанием. Птахи с пристрастием клевали крошки и даже не боялись моего присутствия, а бурундуков вроде как не замечали и вовсе.

– Какая же тварь лесная, непуганная, будто меня и рядом нет, – промолвил я, поглядывая на необычность поведения маленьких лесных обитателей.

Мне доставляло удовольствие наблюдать эту сцену, радоваться столь привлекательному зрелищу. Но всему есть предел – пора домой.

– Ладно, вы уж сами меж собой давайте как-то разбирайтесь, а мне нужно шагать, – бросил я бурундукам и птахам и начал собирать свой рюкзак.

Возвращался я обратно уже несколько иначе, обогнув тот путь, по которому шёл сюда. В низине долины вышел на лесную дорогу, и посему было видно: по ней ездят телеги, поскольку вдавленные следы узких колёс свидетельствовали об этом.

«Как же это я не набрёл на неё, когда шёл на голец? Куда же эта дорога ведёт? А что, если пойти прямо по ней, не сворачивая?» – такие вопросы начал задавать себе и решил ею воспользоваться, тем более дорога лежала в нужном мне направлении.

«Значит, где-то в верховье Безымянки имеются сенокосы или лесные вырубки», – решил я.

Дорога шла в низине долины вдоль речки и привела меня на небольшую поляну. На поляне трава была скошена и собрана в два солидных размеров стожка. Где-то впереди послышался лай собаки.

«Бездомная, наверное. Одичала, а может, бешенная?» – предположил я и ружьё с плеча переложил в руки.

Как оказалось, за поворотом дорога вывела меня на другую, но более обширную, поляну, на краю которой стоял шалаш, прикрытый сверху большим куском выцветавшего брезента. Собака с лаем бросилась в мою сторону. Не кидалась, а просто недружелюбно лаяла и подозрительно смотрела на меня.

– Фу! Фу! – стал я шугать собаку.

– Это на кого ж ты там опять ругаешься? – услышал я голос из шалаша.

Из простецкого лесного укрытия неспешно вылез дед невысокого роста с седенькой бородкой.

– Тихо, Дружок, тихо, уймись, – стал успокаивать он свою собаку.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Здравствуете, будем, – ответил дед. – Куда путь держим иль откуда идём?

– На Цибульский ходил.

– И на кой там был-то?

– Так, ради интереса, – ответил я.

– А-а, – протянул дед, – и охота по этим шибко дальним да крутым горам шастать?

– Выходной, день прекрасный, вот и решил прогуляться.

– Что день хороший, оно так, солнышко-то травку хорошо подсушивает, – поддакнул дед и тут же спросил меня: – Шёл, никого не повстречал?

– А кого я должен был встретить? – удивился я.

– Да медведь давеча меня с Дружком потревожил, собака его облаяла, с ружьишком было я, встрепенулся, а он постоял, посмотрел на нас и в лес углубился, как раз в пору, откуда ты явился.

– Нет, не встречал, – ответил я, опешив от такой новости.

«Ну, надо же! Это ж выходит, я чуть нос к носу не встретился с мишкой! Вот это была бы заморока! Нет, больше сюда – в эту сторону, одному ходить нельзя, – отметил я для себя на будущее. – Слава богу, пронесло, с таким хозяином тайги лучше не встречаться». Тут мне невольно вспомнились эпизоды трагических встреч геодезистов с медведем-людоедом из книги Григория Федосеева «Злой дух Ямбуя» и стало ещё более не по себе.

– Да ён ныне и не должон злым-то быть. Слава богу, в тайге еды ему хватает, так что без жиру на зиму не останется, – заключил дед, словно угадал мои мысли и принялся подтачивать свою литовку. – Может, чаю испить желаешь?

– Нет, спасибо, надо домой поторапливаться, – ответил я, заметив, как солнце за время моей прогулки неумолимо продвинулось по небосводу к закату дня.

Я распрощался с дедом и направился в сторону перевала. Благополучно вернулся в Кропоткин, когда уже начали сгущаться сумерки.

Виктор Иванович Буров стоял на берегу реки Витима, на севере, ниже устья левого притока – речки Муниксы. Размашисто махал спиннингом, забрасывая блесну. Бросал уже около часу, а то и больше, но всё впустую – рыба не хотела брать приманку, а может, её здесь и не было. На этом месте Буров, вообще-то, рыбачил не впервой, каждый год, просто приглянулось оно ему. Почти во все выходные от работы дни брал лодку – и сюда, это вверх по течению почти сорок километров от города. Речка Муникса быстрая и шумная с таким вот странным названием, наречённым издревле либо эвенками, или якутами.

Отсюда и начиналась шивера, тянувшаяся до зимовья Карабицино меж левым берегом реки и небольшим островом. В ней Буров и ловил ленков, стоявших на быстрине или в бурунах за камнями, доводилось вытаскивать и тайменей. Небольших, правда, рыбин по размерам, но всё же вылавливал. В речках же, впадавших в Витим, на удочку с мушкой подсекал хариуса. Всё, что налавливал, шло на засолку, предвкушая – это ж отменная закуска! Знакомые знали: если доведётся побывать в гостях у Бурова, тот непременно угостит малосольным деликатесом.

Рыбалка – это его любимое занятие, так сказать, времяпрепровождение для души. Ждал выходные всегда с нетерпением, вечерами после работы перебирал свои коробушки с хранившимися в них снастями. Каких только ни было в его арсенале рыбных приманок. Разной величины и цвета блесны, крючки всяческих размеров, свинцовые грузила, леска всевозможного диаметра, цветные нитки мулине и петушиные перья для изготовления мушек и готовые мушки. Ну, и конечно, был обладателем своих хитростей, ведь любительский рыболовный стаж исчислялся в несколько десятков лет. Мечтал: как выйдет на пенсию, а до неё оставалось год-два, тогда только и ищите его на реке да впадающих в неё ключах.

Супруга давно от Виктора Ивановича отступилась. Упросить мужа, чтоб в огороде с сорняками управиться или в магазин сходить, это дело бесполезное. Однако что по мужицкой части, всё делал. Землю вскопать, грядки сформировать, теплицу подготовить, помочь картофель посадить, окучить, кусты ягодные поправить или ещё что – это он завсегда охочий. И помощь такую оказывал больше после рабочего дня, в крайнем случае в субботу, чтоб воскресенье выкроить – страсть уж больно рыболовная подгоняла человека, одержим ею был, словно бечевой привязан.

Вот и сейчас он стоял на шевере и с упорством кидал спиннинг. Осознавал Виктор Иванович: не берёт рыба, значит, что-то не так. Тут и погода, может, влияет, и насколько рыба голодна, чтоб заняться жором, или чуть поодаль, где притаилась, но в любом случае она в движении, в поисках пищи. На перекатах она есть, нужно только терпение. Вот и работал Буров спиннингом уже больше часа с азартом и надеждой.

Правда, зацеп один случился, и сердце рыбака невольно ёкнуло. Но это якорь блесны оказался меж камнями, от того что замешкался при накручивании лески на барабан катушки, вот блесна и «подсела» на дно самое. Пришлось столкнуть моторную лодку в реку и на вёслах проплыть выше зацепа и как бы с обратной стороны освободить снасть из «плена». Причалил, привязал лодку, поправил на транце двигатель, проверил, не повредились ли крючки на блесне, и снова принялся настойчиво закидывать её в «злачные» места.

Упорство Бурова всё же увенчалось успехом. Как и всегда происходит, неожиданно резко на конце лески одёрнуло блесну, сильно дёрнуло, и леска напряглась. «Вот она!» – мелькнула мысль у Виктора Ивановича. Тут уж только умение и сноровка помогут, а они есть в руках Бурова – знал, как наматывать катушку с леской, когда дать слабину или натяг, несильный, но и чтоб не дать воли попавшейся на крючок рыбе вымотать её и ближе подвести к берегу.

Уж сколько раз подобное происходило, казалось бы, пора бы и привыкнуть, ан нет, всякий раз нервное напряжение охватывало душу. Напряжение особое, известное лишь заядлым рыбакам, ощущавшим силу и изворотливость попавшейся в снасти рыбы, старающейся освободиться и уйти в реку.

Со знанием дела Буров трепетно выводил свой пока ещё неведомый трофей. Рыба то устремлялась вверх по течению, то резко меняла направление вниз или в сторону середины реки, то снова стремительно шла к берегу. Она металась в своей водной стихии, наверняка недоумевая: как такое с ней могло случиться и что эта за боль в пасти, которая её упорно держит и не даёт свободу?

Наконец, вот она у берега, и Буров разглядел, кто это ему попался на этот раз. «Таймень!» Да, это был таймень, крупный, внушительный. Уже измотанный, потерявший силу, он словно на поводке, почти послушно повиновался рыбаку. Душа Виктора Ивановича ликовала: «Вот это удача! И на пирог будет, и на засолку солидную! Эх, родню удивлю…»

Но что это? Неожиданно блесна освободилась и лёгким звуком отозвалась в воздухе на конце спиннинга, блеснула на солнце. Виктор Иванович обомлел: «Таймень освободился от крючка… Сорвался!..» Он глядел в воду и видел – рыбина, словно замерла, ощутив, что теперь её ничто не держит. Но тут же, видимо, осознав свободу, она вильнула своим большим красноватым хвостом и, медленно развернувшись, показала свои пятнистые бока и тёмный мощный хребет, пошла в глубину и вскоре скрылась с глаз отчаявшегося Бурова.

Сознание Виктора Ивановича бунтовало, не могло принять произошедшего обстоятельства с покинувшим его тайменем, его трясло от неимоверного возбуждения и обиды. Да, трудно пережить душевное смятение, когда, казалось бы, вот он, твой улов, богатый и стоящий, но тут так неожиданно ушедший из-под самого носа.

Виктор Иванович держал спиннинг, руки потрясывало, отступил несколько шагов от берега, смотрел на реку и негодовал: «Ушёл!.. Ведь ушёл, паразит!..»

Но тут в его душе что-то отдалось болью. Он с беспокойством приложил правую руку на грудь – в области сердца щемило и даже подкалывало. «Да что это я так близко к сердцу принимаю? Что ж так убиваюсь-то? Так и Кондратий хватит, останусь тут помирать, у воды лежать…»

Буров прилёг на берегу, так и, оставив руку на груди, глубоко дышал, старался забыть про сорвавшегося тайменя, грустные мысли отгонял, думал об окружавшей его природе и своих родных. Всплески воды о прибрежные камни, шум реки, исходивший от перекатов и бурунов, слышался и успокаивал Бурова. Он лежал с открытыми глазами, созерцал голубое небо, плывшие по нему небольшие белые облака, разглядывал колеблющиеся от слабого ветерка листья на ветках берёзы, вблизи склонившейся над ним. Погода стояла благодатная, тёплая и располагала к умиротворению и благоденствию.

Около получаса пролежав на спине, Виктор Иванович наконец-таки душу и сердце угомонил. Поднялся, собрал спиннинг, сложил в лодку вещи, что лежали не берегу, столкнул своё судёнышко в реку. Отработав вёслами, выплыл на середину реки и поплыл по течению. Заводить двигатель надобности не было – река сама несла его к городу, домой. Редко когда заводил мотор, если плыть нужно было вниз – бензин экономил. На этот раз не заводил к тому же и из-за душевного расстройства.

«Ну, надо же, как схватило сердчишко, прямо беда какая. Вот она, страсть рыбацкая, до чего ж человека довести может, так и сгинуть от переживаний недолго. Не приведи господь… Нельзя, нельзя так принимать близко к сердцу, нельзя…» Однако далее мысли вновь вернули Виктора Ивановича к упущенному трофею: «А таймень-то хорош был… Хорош, окаянный… Крупный! Ничего, пусть ещё жирок нагуляет, поймаю, никуда он от меня не денется…»

Осень перешагнула свою треть срока, и дожди уже донимали меньше – ночами стало подмораживать, днём отпускало, но всё одно было зябко.

Заходили по небу серые тучи, они хмурились, толкались пузатыми боками, тёрлись друг о дружку и сбрасывали снег, лёгкий и тихий. Он плавно опускался, чуть кружился и ложился повсюду. Снежинки, словно крошечные мотыльки, порхали и радовали глаз, завораживали. Тайга готовилась к белому убранству.

– Ну, вот и белые мухи полетели. – Герасим, вытаскивая из воды сеть, кидал взгляд на пасмурное небо.

«Надо бы завершать рыбалку, речка уж больно шугой стала баловаться да река скоро ледком наполнится. Забереги не тают, прихватывает, как носом лодка о берег упирается, хруст стоит», – размышлял Герасим.

Герасим перебирал сеть, а она сразу схватывалась ледком, пальцы рук мёрзли. Но снасти надо убрать, освободить рыбу, да и очистить от мусора разного. Фильтруя воду горной речки, сеть на себя нацепила опавшую листву и мелкие веточки лиственницы, часть от потряхивания сети мусор падал, хариус же в ячеях засел крепко.

Эта осень оказалась удачной, рыба скатывалась в реку с ключей хорошо. Герасим радовался улову – на зиму себя обеспечил. И не только для семьи, родню есть чем порадовать, гостей есть чем встретить.

Но не только Герасим Староверов занимался в этом урочище промыслом. Недалече промышлял и хозяин тайги – медведь. Набивал под свою шкуру жир, чтоб залечь на зиму упитанным, а место-то себе под берлогу уже присмотрел. За увалом, в густых зарослях у старой сосны. Хоть и ощущал, что жиру накопил в достатке, но всё ж не унимался, знал: зима длинная, всё подберёт.

Бурый крупный медведь бродил и хватал подмёрзшие грибы, не обходил стороной не облетевшие ягоды брусничника и голубики, смородины, ломал стланик, ворошил муравейники, а местами и траву жевал. Иной раз входил в речку, и, выждав момент, ловко подцеплял острыми когтями зазевавшуюся рыбу – и сразу в пасть. Редко такое случалось – рыба уж больно проворная, чуткая и осторожная, но бывало. И тогда только и успевал рыбий хвост в пасти вильнуть.

Заметил Герасим косолапого таёжника, когда тот вышел на берег реки. Встреча неожиданная и нежеланная.

Оба стояли и смотрели друг на друга, изучали. Герасим знал: покажешь боязнь, закричишь и побежишь – считай, пропал. Хоть и сытый зверь, а инстинкт природный проявит. «Либо шуметь надо, либо сохранять покой, а там будь что будет», – обдумывал Герасим варианты и принял второй.

– Ну, чего глядишь, жиру нагулял, а спать не ложишься? Ты до меня не ходи, ружьё-то моё в лодке, зачехлённое, не под рукой, а силой с тобой мериться не буду, знаю, заломаешь, коль захочешь.

Медведь слушал не моргая. Вероятно, размышлял: «О чём человек говорит? Не кричит, как тот мужичок, что ныне в августе встретился, бросил почто-то свою корзину с ягодами и убежал. Полная корзина! Ох и гостинец, ай да черника! А этот спокойно речь кладёт и меня будто не замечает. Обидно, а ведь в тайге я главный! Странно… Чего это он там перебирает? Чего затевает?..»

– Всё глядишь. Шагай, говорю, до берлоги. Видишь, от дела меня отвлекаешь. Знаю, ты хозяин тайги, но тайга-то большая и богатая, а посему и делиться надобно. Подумаешь, рыбы наловил, так ты ж больше на растительную пищу нажимаешь, – так говорил Староверов, а сам нет-нет, да поглядывал в сторону медведя.

Герасим принялся слаживать сеть в лодку вместе с уловом. Не то время выбирать рыбу, раз топтыгин явился. С виду можно было подумать, делал он это спокойно, однако душа трепетала от тревоги: «Только бы не кинулся на меня. Не дай бог…»

Но, похоже, медведь и не думал подходить к человеку. Стоял и продолжал пристально рассматривать Староверова. Или узнать в нём кого хотел, или изучал, а может, просто осторожничал. Явно сытым был и незлобным, а потому и не нападал.

Герасим неторопливыми движениями сложил свой скарб в лодку (благо на берегу сложен), снял привязь с камня и легонько столкнул «Казанку» в воду и сразу прыгнул в лодку. Вёслами отгрёбся в глубь улова и глянул на зверя.

Медведь рыкнул, но остался на месте, неотрывно следя за человеком.

Староверов завёл двигатель, газанул несколько раз, отчего воздух прорезал громкий рёв мотора, и пахнуло отработанным бензином, синий газовый выхлоп расстелился по поверхности воды, а медведь встрепенулся.

«Мужик-то какой грозный. Глянь – железяку под собой обуздал! Ревёт под ним и дымом дышит! А ежели до меня доберётся?.. Нет, ни к чему мне беда этакая!» – видать, так размыслил топтыгин и бросился наутёк. От звука лодочного мотора в след ему нарастал и неведомый страх. Медведь бежал, лоснившаяся шкура перекатывалась волнами, словно её кто мял изнутри.

– Эй, куда же ты, хозяин тайги?! – рассмеялся Герасим, смакуя свою безопасность.

Зверь скрылся, и Герасим включил передачу переднего хода, лодка сдвинулась с места, плавно вышла из улова и взяла направление на противоположный берег реки, где его ждало зимовье с потухшей печуркой, холодная уха в котелке и чай.

«Вот так встреча. Бог отвёл, а то б поломал косолапый мне рёбра, и не только… Хорошо, что неголодный и необиженный, а то б…» – думал Герасим, находясь в зимовье, пил горячий чай и радовался, что всё обошлось благополучно.

Сентябрь. Настала пора брать бруснику. Григорий Морозов любил в эту пору ходить в лес за столь полезной ягодой. Сколь же в ней витаминов – тьма! Каждый год приносил по четыре-пять вёдер. Зимой семейство потребляло её в разном виде. Жена готовила морсы, кисели, ели целой ягодой, пересыпав сахаром или перемешав со сгущённым молоком, варила варенье, что шло не только, чтоб чай разбавлять, но и для пышных пирогов.

С утречка Морозов взял корзину, совок для сбора ягод, или как ещё иначе именуют комбайн, прихватил пару бутербродов и отправился в дорогу. Лес, а с ним ягодники с брусникой, голубикой и черникой, можно сказать, рядом, так что далеко ходить нет нужды. Рабочий посёлок золотодобытчиков большой, раскинувшийся в тайге меж высоких сопок, покрытых разнообразной растительностью. Даров природы: ягод, грибов и орехов – хватало всем жителям, только не ленись, иди и бери.

Пришёл Григорий до места минут через тридцать – сорок. Нашёл, где ягоду ещё не успели обобрать. Кустики рясные, ягоды бордовые, а значит, спелые, крупные, как бусины. Сорвал несколько в горсть и в рот, попробовал – вкуснотища!

Взял в руки совок и давай расчесывать брусничник. Стебли с листочками промеж гребешка, а ягоды, отделяясь, скатываются с лёгким шуршанием в нутро комбайна.

Григорий знает: ёмкость совка почти литр, так что, набери одиннадцать-двенадцать совков, вот и ведро полное. Корзина же полуторавёдерная.

Азарт захватывает, коль ягоды много. Берёт Григорий бруснику, разгибаться неохота – всё вокруг красным-красно, душа радуется, так и хочется скорее корзину наполнить, перекусить и домой пораньше вернуться.

Склон сопки с крутизной, так, чтоб удобнее работать совком, Морозов то на коленки становился, то внаклон собирал ягоду. Наполнит совок и высыпает в корзину, наполнит и снова высыпает. Две трети набрал. С места на место переходит и опять берёт, не забывая за собой корзину подтаскивать. Бывали случаи, люди, иной раз увлёкшись, теряли меж кустов и деревьев тару с ягодой. Обидно, если не находили. Так что Морозов непрестанно при себе корзину держал.

Набрав очередной совок, Григорий решил высыпать ягоду в корзину. Начал было привставать с коленок, как вдруг пред глазами возникло самое что ни на есть лесное чудовище.

Размером огромное, бурого окраса, в коростах, жутко страшное. Стояло в рост, широко расставив передние лапища.

«Медведь!!!» – мелькнуло в сознании Григория. Внезапный и неимоверный страх одолел его, а напрягшийся разум тут же дал команду: «Бежать!»

И Морозов, бросив совок с ягодой, словно спортсмен-спринтер, с места рванул в сторону посёлка. Бежал так, как никогда не бегал в жизни. Ни ног, ни тела не чувствовал, будто их и не было, бежали одни глаза, выискивая тропу, дабы не запнуться обо что-либо. Силы и скорость придавал ужас, мчавшийся за ним по пятам. Топот кирзовых сапог отдавался в ушах, но ему казалось, это настигает его медведь, что ещё более пугало и придавало бегу ускорение. Оглянуться же было некогда.

Но медведь за Морозовым не гнался, он остался на месте, где был брошен совок с ягодой и корзина, почти полная ягод.

Вскоре показались крайние избы посёлка, и Морозов присел перевести дух. Дышал тяжело, сердце из нутра словно молотком стучало в грудь и по вискам, руки и ноги дрожали.

«Слава богу не догнал… А может, увидел ягоду в корзине и решил полакомиться?.. Или бутерброд с колбасой запашистый привлёк внимание?..» – размышлял Григорий.

Всё бы ничего, но корзину, полную ягод, стало жаль, и он, спохватившись, решил немедля о медведе поведать местному охотоведу Ивану Лаптеву.

Лаптев занимался во дворе своего дома, ремонтировал нарты, что зимой подцепляет к снегоходу.

Узнав от Морозова о его приключении и что медведь недалеко, собрался быстро. Карабин и десяток патронов – всё, с чем можно встретить непредсказуемого хозяина тайги.

– Ну, Григорий, пошли, показывай, где медведя встретил. На дыбы, говоришь, встал, чтоб наброситься? Знать, злой, ненароком кого и задрать из поселковых людей может. А сейчас пора ягодная в разгаре.

– Такой может. Большой, лохматый, лапища – во! – Морозов развёл руки и с жаром продолжал: – Одним словом, страшилище. У меня от страха душа дальше пяток спряталась. Ох, и бежал я, Иван, не поверишь, ног под собой не чувствовал.

Приблизились к месту, где Морозов собирал ягоду. Пристально Лаптев всматривался в чащу, глядел сквозь просветы деревьев и кустарника, прежде чем ступать, ведь зверь мог затаиться. Морозов семенил позади.

– Не слышно, ушёл или уплетает мою ягоду, а может, уминает бутерброды, – шёпотом высказался Григорий.

– Кто знает, может, и ест молчком, – так же шёпотом отозвался Лаптев.

А вот и то место, где Григорий встретил медведя. Корзина с брусникой стояла целёхонькая, совок с рассыпанной ягодой валялся подле высоченного пня, образовавшегося от толстого, когда-то сваленного ветром или разбитого грозой дерева. Со временем укороченная древесина потемнела, комель покрылся пушком мха, верхушка имела две щепы, торчавшие, словно уши, по бокам пара крупных сухих веток-коротышей.

Лаптев расхохотался:

– Так вот какого медведя ты встретил! Ай да Григорий, пня испугался!

Морозов стоял, обескураженный, недоумевал: как могло с ним такое произойти? А очень просто: увлечённо брал ягоду, задумался, поднимался с колен. А тут пред ним неожиданно, будь он неладен, пень этот и вырос страшенный, и первое, что мелькнуло в голове – «медведь!», вот и …

– Не зря в народе говорят: у страха глаза велики. Ну, ты учудил, Григорий, до слёз рассмешил, хотя понимаю, чего натерпелся, – продолжал смеяться Лаптев. – Забирай корзину с ягодой и пошли домой. – Но, глянув на Морозова, предложил: – Или останешься ягоду собирать?

– Нет, что ты. Пойду домой, коленки ещё от страха не отошли, – ответил Морозов, взял в руки корзину, подобрал совок и пакет с бутербродами.

Возвращались по лесной тропе, ели бутерброды.

– Иван, ты, пожалуйста, не рассказывай никому в посёлке, что я пня испугался, за медведя принял. Засмеют же… – умолял Григорий Лаптева.

– Ладно. Чего уж там, всякое в жизни бывает, – улыбаясь, ответил Иван, поправил ремень карабина на плече и дружески тронул рукой Григория. – Не буду рассказывать.

Однако спустя некоторое время это приключение всё же стало достоянием ушей жителей посёлка, чему виной был сам Морозов, не утерпевший за застольем в кругу друзей рассказать про тот злополучный день. Тешились друзья от души, ну и конечно поделились услышанным со своим знакомым. Вот случай с Морозовым и пошёл по посёлку. Кто верил – безудержно хохотал, кто не верил – улыбался, принимая за выдуманную байку.

Бурая медведица с опалёнными огнём боками брела по наполненному дымом урману, порой лизала пораненные лапы, места ожогов. Останавливаясь, втягивала в себя воздух, неровно дышала – чувствовалось, она чрезмерно взволнована, встревожена. Шла и оборачивалась, вроде как кого-то поджидала. Но, постояв и никого не дождавшись, рыкнув, снова продолжала мерить только ей ведомый путь. А скорее, и не знала, куда бредёт. Только что мимо неё промчалась пара изюбров, взметнув копытами золу от сгоревшего муравейника. Пробежали, словно и не заметили лохматую, угрюмую медведицу, а она, не отреагировав, лишь проводила их мутным взглядом. Вроде бы и хозяйка тайги, но её сознание сейчас донимал страх, смешанный со злобой и безысходностью.

Второй день в тайге бушевали пожары. Кедры и сосны горели, словно сухостой, облитый бензином. Отменным помощником в этом был сильный ветер. Смола пылала, и стволы деревьев трещали, словно какой-то великан рубил их огромным топором в щепки. Головёшки, объятые огнём, с шумом разлетались, а долетев до земли, поджигали ещё не тронутую огнём траву и хворост. А они, сухие, сразу воспламенялись, лизали кустарник и деревья и поддавали пищу для огнедышащей стихии. Жар и дым окутали лес на огромной территории, он лез зверям в ноздри и глаза, приводил в смятение.

Сегодня, в полдень, медведица потеряла своих детёнышей. Два медвежонка сгорели заживо, не успев спастись от уничтожающего пламени. Сплошной пепел с дымящейся гарью теперь занимали солидное пространство леса, и оно добавляло неимоверную тягость отчаявшемуся зверю.

Горечь и боль матери невозможно было унять. Всё произошло так внезапно и быстро, что ничем она не могла помочь своим малышам. Ничем! И это медведицу угнетало. Подступиться к детёнышам и спасти их было невозможно – жаркое пламя в мгновение окружило медвежат, опалило шерсть, обожгло морды и лапы, отчего они упали, ничего не видя вокруг себя, вслепую корчились от боли, неистово кричали в агонии…

Позавчера медведица, спускаясь с медвежатами в лощину, заметила издали на опушке леса людей. Они жгли костёр, слышались доселе не знакомые ей звуки музыки, громкие голоса. Кто это был? Охотники, рыбаки или туристы? Вряд ли. Такой контингент в лесу в основном степенный и осторожный с огнём. Это была беспечная ватага любителей отдохнуть вдали от городского шума. Легкомысленные люди, думающие только о себе. После праздного времяпрепропровождения убрать мусор и потушить костёр – для них дело излишнее. Кто ж приведёт таковых к благому разуму? Уехали – и началось…

Обрушилось на таёжных обитателей бедствие, нежданное, жуткое и грозное, пожирающее всё на своём пути. Да, тайга необъятная, есть куда бежать. Но гибнет лесная живность, вселяя ужас в успевших спастись зверей, сгорают деревья, а раны, нанесённые пожарищами, заживают нескоро. Годами. И удручающий ландшафт подолгу не радует человеческий глаз, приводя к невольному унынию.

Медведица брела тяжкой поступью. Даже голод не мог принудить её к пище. Грибы, ягоды в избытке. Но притронуться к ним желания не было. В сознании погибшие малыши, их нестерпимый для ушей и души визг от страданий, а пред настигшим горем стоит в глазах их былая резвая игра, беззаботное урчание и милые мордашки…

Михаил вёл свой КамАЗ по привычной для него трассе. В неделю он прокатывал по ней пару раз, в месяц – шесть, а то и семь ходок делал. Дорога грунтовая, протяжённостью чуть более двухсот двадцати километров через тайгу от Бодайбо до Байкало-Амурской магистрали, а точнее, до железнодорожной станции посёлка Таксимо. Здесь железнодорожные тупики и базы предприятий, деятельность которых в Бодайбинском районе. Вот из Таксимо дальнобойщики и доставляют грузы в район. Грузы, грузы, грузы… бесконечные, нужные для производства и людей.

Михаил со своим «конём», служившим ему и другом и кровом, почитай уж десяток лет. Бережёт его – своевременная профилактика, ремонт при надобности. А как же не беречь, коль автомашина, можно сказать, наиважнейший кормилец? Чем чаще рейсы, тем заработок больше, как же не заботиться.

Если случается в пути какая поломка или устал, передохнуть можно – внутри кабины спальное место имеется, да и запас кое-каких консервов есть. Так что в дороге его никак врасплох не застанешь, как и, впрочем, любого дальнобойщика – всяк готов к неожиданностям. Ну а выручка меж водителями – это святое дело, всегда, если помощь понадобиться, остановятся, помогут друг другу. Зимой больше ездят в паре, всё же снежные заносы, морозы лютые с ветрами и далеко от дома, а бывает всякое: тот же мотор забарахлил или что с ходовой частью случилось, разве всё предусмотришь? Летом в основном поодиночке, теплынь и благодать таёжная, хотя бывает, и дожди донимают, но это не беда, коль крыша над головой непромокаемая.

Ездил Михаил и каждый раз любовался тайгой. Весной – её расцвету, летом – благоуханию, осенью – золотом убранства, зимой – нарядным серебром. Завораживали и горные речки своим неуёмным журчанием и чистейшей водой, весело перекатывающейся через камни, извиваясь на бесконечных поворотах, мчась к более полноводным руслам рек. «Какая же здесь дивная природа! Дух и гордость за Сибирь захватывает! – не раз восхищался видением Михаил. – Да, климат суровый, но какая природа! И тайга богата всем. И ягодами и грибами, и шишкой, зверьё и птица водятся», – размышлял он.

Бывало, на пути встречались изюбры и олени, перебегавшие дорогу, издали видел медведей и кабаргу, а уж про глухарей и зайцев и говорить нечего. Слышал от людей: соболя и белку добывают промысловики. Хоть и гремела в своё время стройкой Бамовская магистраль, а лесная живность никуда не делась, размножается. Был бы не шофёром, а охотником, наверняка с трофеем всегда возвращался бы.

Трасса проходила через многочисленные речушки с устроенными через них мостами. Но есть речки, через которые только вброд. Такие преграды для таких машин, как КамАЗ и «Урал», что забава, без помех одолевают. Зарываясь в русло речки, вода поднимается до капота, урчит, словно недовольная, норовит попасть в кабину, стащить, перевернуть своим напором, да где ей там, коль за рулём водила со стажем и мощь движка под ним за двести пятьдесят лошадей, а если «Урал», так и все триста. Нет, не остановить воде такую мощь и упорство.

А вот и речка Тамарак, впадающая в более полноводную речку Мамакан. От Бодайбо сто километров. Немалая речка, шумная и игривая, а потому и оборудована большим, капитальным мостом. Съезд с дороги к берегу имеется. Здесь есть где присесть, перекусить – установлен примитивный сколоченный из досок стол и лавки, рядом место для разведения костра. И всё настолько обжито, что сразу даже неопытным взглядом можно определить: очень часто народ тут бывает – разведут огонь, подогреют еду и перекусывают. Но не только дальнобойщики останавливаются передохнуть, водители иных служебных или частных машин также бывают частыми посетителями.

Михаил замедлил ход, остановил машину, заглушил двигатель и потянул ручник тормоза. Достал тормозок, фляжку, открыл дверцу, спрыгнул на землю. Выпрямил тело, сделал несколько круговых движений головой, руки развёл в стороны – от длительной езды нутро разминки просило. Вода в речке шумно бежала, и ничего, кроме этого звонкого журчания, не было слышно. Тайга жила своей жизнью, жила сама по себе, веками привыкшая слушать самую себя. Сосны и берёзы, что вдоль русла Тамарака, казалось, задумчиво слушали перекат воды, будто прислушивались к её мотиву и дремали.

Михаил спустился к речке, еду положил на стол, фляжку решил наполнить свежей водой. Наклонившись у берега наполнить ёмкость, он вдруг краем глаза заметил медведя. Рыже-бурый, упитанный. Он стоял у кромки воды под мостом. Михаил обомлел, впервые в жизни вот так нос к носу он оказался перед взрослым хозяином тайги, осознавая, что он не в цирке и не в зоопарке, а это дикий, как есть, из естественной среды обитания.

Если сказать, что душа ушла в пятки, то это не так, не настолько успел испугаться, ведь так неожиданно, что прочувствовать обрушившуюся опасность ещё Михаил не успел, и поэтому душа спряталась где-то в желудке.

Медведь стоял неподвижно, и сам, вероятно, опешил от появления пред ним человека. Пристально и настороженно изучал «лесного зверя» с четырьмя конечностями одетого в сапоги, штаны и рубаху, стоявшего и молча смотревшего на него. Напряжённо медведь начал размышлять: видел ли ранее когда-либо подобную таёжную особь. «Нет, вроде не встречал. Зверь необычный, стоит на задних лапах, оскала нет, не рычит, не убегает, не нападает». Это озадачило медведя: «Кто это? Как мог набраться наглости без разрешения явиться в мои владения? Я у себя дома, занимаюсь своими делами, а тут вот непрошеный… Каково его намерение?..»

Михаил же не гадал, кто перед ним, куда уж понятней. Думал: «Что делать?! Как спастись?!»

«Бежать к машине – бросится за мной, а добежать не успею – порвёт. Может, по-тихому, шажками задним ходом, и глаза не прятать, смотреть глаза в глаза, пусть думает, что не боюсь его…»

– Что ж ты, тёзка, меня так пугаешь? Давай расстанемся мирно, по-доброму. Ты по своим делам, я по своим, – промолвил Михаил, стараясь придать голосу уверенность, и сделал назад два шага. – Ты думаешь, я тебя боюсь? Нет. Разве не знаешь, что самый сильный на земле – это человек. – Михаил отступил ещё два шага.

Сказанные слова взбодрили, однако уверенности, что в данном случае он самый сильный на земле не придали. Медведь же продолжал стоять неподвижно, изучать человека, хотел понять, к чему ему готовиться: к защите или нападению. Но, не замечая агрессии и слушая речь, старался уловить дальнейшее поведение необычного гостя.

Михаил медленным шагом на ватных ногах продолжал пятиться в сторону машины, и вот уже медведя не стало видно, его закрыли опоры моста. Сердце ёкнуло от радости в надежде на успех к спасению, и он сделал несколько прыжков в сторону дороги. Но тут медведь вышел из-под моста, видать, его не устраивало, что неведомое ему доселе существо скрылось с поля зрения. Им руководило либо любопытство, либо желание предугадать манёвр неизвестного демона, желающего взять хитростью.

– Ну, что ж ты такой приставала? Дай мне уйти, ты же видишь, не злой я, беззащитный… – говорил Михаил, а сам продолжал медленно пятиться в сторону КамАЗа.

Медведь остановился, теперь он вновь видел человека перед собой и продолжал рассматривать и удивляться странному его говору и передвижению. Вроде в действиях человека ничего угрожающего не наблюдалось. Тут медведь заметил автомашину, донёсся до него и запах солярки. Этот запах напомнил ему, как иной раз вдыхал подобный в тайге, если приходилось пересекать где-либо дорогу, по которой проносился случайный рычащий и дышащий дымом тифон на колёсах.

В сознание медведя, видать, дошло, что пред ним стоящий «зверь» имеет прямое отношение к этому колёсному чудовищу, и оторопь ещё более взяла верх над любопытством. Михаил уловил растерянность медведя и решил в одно мгновение ею воспользоваться. Он бросился к машине, ведь вот она уже в пяти метрах!

Быстро, нет, молниеносно, Михаил покрыл пятиметровую дистанцию и вскочил в кабину.

– Ух-х… – выдохнул Михаил, – неужели…

Медведь же продолжал стоять и смотреть. Казалось, оторопь его покинула, а овладела вновь озадаченность: «Что это было?»

Душа Михаила вернулась на своё место, повеселел. Запустил двигатель, газанул, отчего медведь вздрогнул, вроде как очнулся, но не убегал. Он никак не мог понять, как это человека поглотила чудовищная махина и сразу заурчала, выбросив клубы дыма, вроде как осталась довольная, что удовлетворила свою утробу. Такое под шкурой косолапого таёжника отозвалось опасностью, и приготовился было кинуться прочь, но любопытство пересиливало, и он продолжал стоять.

Михаил через окно кабины крикнул:

– Не скучай, тёзка! На столе оставил тормозок с едой, так угощайся! – включил передачу и тронулся с места, оставив позади мост, у которого остался озадаченный хозяин тайги. Для медведя человек, впервые встретившийся в тайге, был в диковину. Сколько лет живёт, удача сопутствовала ему – ни разу на своём пути не встречал охотника, не слышал ружейного выстрела, никто не обидел и не покушался на его жизнь, а потому был по натуре незлобным и любопытным. Недоумение, охватившее зверя, смешалось с удивлением и страхом, и вместе с тем не мог понять, как это существо его словно заворожило и чем-то подкупило, отчего и не успел понять: с кем состоялась встреча, так неожиданно возникшая, как и неожиданно завершившаяся?

Возвращался Михаил по трассе на следующий день. Останавливаться отобедать на Тамараке не решился, всё же встреча с медведем ещё была свежа в памяти, а только притормозил. Подумал: «А что, если любопытный зверь где-то рядом?» Не вылезая из кабины, обратил внимание на дощатый стол – тормозка не было. «Может, кто из проезжавших водителей после меня воспользовался? Нет, вряд ли. Наверняка мой тёзка угостился. Кто знает, может, ещё, и свидимся, так спасибо скажет. Нет, лучше не надо мне его спасибо, как-нибудь без его благодарности проживу…» – улыбнулся Михаил, включил передачу и КамАЗ покатил в сторону Бодайбо, домой.

Я приехал с сыновьями на берег Оби за черту города – хотелось провести время у реки и с костром. Прихватили с собой походный котелок, чайник и некую провизию, чтоб приготовить суп и чай, ведь впереди для нас целый день.

Погода стояла солнечная, малооблачная, хотя веял и осенний прохладный ветерок, однако он был ласковым, приятным. Дров на берегу реки хватало – ещё по весне нанесло с верховьев коряг и веток, будто сама природа позаботилась о рыбаках и отдыхающих людях. К тому же сухостоя на берегу было достаточно. Хорошим помощником служил острый топор. Нарубили сучьев, развели огонь, соорудили таган, поставили чайник с водой – не терпелось испить свежезаваренного, с запахом дыма чая.

Но вскоре на берегу мы оказались не одни. Не так уж и на большом отдалении от нас, а некоторые и вблизи появились местные рыбаки на своих машинах с явными намерениями наловить рыбы. По ним было видать, что вооружены снастями «по-взрослому» – у каждого спиннинги, перемёты, различные и неведомые нам приманки.

Все они, используя свои хитрости, пытались извлечь из реки рыбу. Мы наблюдали с интересом за их суетой и ждали, когда же придёт к нашим соседям удача.

Но, надо сказать, рыбаков не радовали забросы спиннингов, не брала у них рыба и на приманку в перемётах. Редко кто выуживал из реки что-либо. Некоторые, которым надоела такая невезуха, сматывали, как говорят, свои удочки и уезжали ни с чем. При этом до нас доносилась их досада: «Что-то сегодня не клюёт. Не берёт. Бросать надо это дело. Вода в реке прибывает, потому и не хватает». Постепенно все рыбаки покинули берег, и мы вновь остались одни.

Время наступило обеденное, на нашем костре закипал суп, нарезали хлеб, достали чашки и ложки. Подбросили в огонь дров, чтоб поддержать костёр для уюта. Неожиданно заметили приближающегося на велосипеде человека. Дорога закончилась, он слез со своего железного коня и пешком через каменистый берег направился в нашу сторону. Когда приблизился, увидели: это был человек преклонного возраста, проще сказать – дедок, невысокий, худощавый на вид, с маленькой бородкой. К раме велосипеда привязаны два удилища, на багажнике рюкзачок.

Проходя мимо нас, дед поинтересовался:

– Добрый день, как улов?

– Отменный. Только подъехали и сразу поймали.

– Вот как! – удивился он. – А где ж ваша рыба?

– В котелке, а чешую от неё в костёр бросили. – Я показал на уже обгоревшую в огне банку из-под сайры. Дед рассмеялся.

– Да мы не ради рыбалки, а время провести на берегу реки. Вот суп в котелке с сайрой преет, чай свежезаваренный есть, – ответил я. – Присаживайтесь.

– Да нет, благодарствую, сытый, с дачи еду, – ответил он и, держа велосипед за руль, покатил его к берегу реки.

Мы присели вокруг пня, служившего нам столом, кушали и смотрели на реку, слабую водную волну, проплывающие моторные лодки и катера и, конечно, наблюдали за дедом.

Он расставил перемёты и стал закидывать спиннинг, на конце лески которого сверкала на солнце блесна. Ходил вдоль берега, забродил в болотниках в воду до доступной глубины и упорно работал спиннингом. И вот чудо – он подсёк рыбу! Умело вывел её к берегу. Оказалась небольшая щука, тут же нашедшая место в садке рыбака.

За короткое время в садке деда разместились ещё два язя и два леща, жирные, серебристые, снятые с перемётов. Дед смотал свои снасти, сложил удилища, примотал их к раме велосипеда и направился домой. Но, прежде чем покинуть берег, подошёл к нам.

– Всё, на сёдня хватит, поеду до бабки, пусть рыбу жарит. Можа, одного леща дать вам? Уху сварите.

– Вас как звать-то? – спросил я деда.

– Иван Терентьевич.

– Спасибо, Иван Терентьевич, не надо, ухи мы уже поели, да и часа через два собираться будем, – поблагодарил я деда. – Тут несколько рыбаков было до вас, но уехали ни с чем. А вы за час столько натаскали, аж душа за вас радуется.

– Ай, – махнул рукой дед, – такие рыбаки. А это я так, меж делами, решил покуражиться на речке. Ну, прощевайте, – кивнул головой Иван Терентьевич и покатил свой велосипед меж камнями до прибрежной дороги, ведущей до посёлка дачников.

Я смотрел ему в след и вспомнил строки из стихотворения Эдуарда Успенского «Рыболов»: «…Ведь для хорошего рыбака удочка только нужна и река!» Подумал: «Как точно подмечено».

Борис возвращался с рыбалки в приподнятом настроении – сегодня он поймал стерлядь. Впервые такой трофей. А то обыденно: щука, судак или лещ, а тут стерлядь! «Вот удивлю домашних! Попробуем сегодня добытое лакомство…» – ликовал он.

Зашёл в дом, не спеша переоделся. Супруга же Антонина засуетилась на кухне накормить мужа.

– Глянь-ка, что я сегодня выловил, – загадочно улыбаясь, сказал Борис.

Антонина без особого интереса развязала рюкзак и ойкнула. Ойкнула не от удивления, а от того, что рыба шевельнулась.

– Боря, так она живая! Смотри!

– Чего разыгрываешь, скажешь тоже, – засомневался Борис, но всё же решил убедиться.

Стерлядь на самом деле подавала признаки жизни. Слабые, но всё же давала об этом знать.

– Ничего себе. Надо же какая живучая! – воскликнул Борис.

– Боря, мне её жалко. Давай воды нальём в ванну и опустим в неё рыбу.

Наполнили ванну водой, и стерлядь перекочевала из рюкзака в ёмкость.

Стерлядь некоторое время не двигалась, но жабры работали, демонстрируя теплившую жизнь. Вскоре, слабо вильнув хвостом, сдвинулась с места, чуток проплыла, затем ещё дала кружок.

– Ожила! Надо же, ожила! – радовалась Антонина. – Боря, она отошла, надо её выпустить обратно в реку. У меня руки не поднимутся из неё что-либо готовить. Глянь, какая симпатичная. Тебе и самому, поди, её жалко. – Нина умоляюще смотрела на мужа.

– Ладно, Дениска со школы придёт, полюбуется, и отнесём с ним до речки, – согласился Борис, тоже сжалившись над рыбой.

Сын Денис – ученик пятого класса, через час пришёл из школы.

Каково же было его удивление, когда он увидел в ванной плавающую стерлядку! Восторг охватил детскую душу. Принялся кормить рыбу, но варёные крупицы от каши, что он сыпал на дно ванны, стерлядь брать не желала. А только плавала, как бы изучая водоём.

– Что ж ты хочешь, ведь она перенесла сильный стресс, а ванна не её стихия, вот и нервничает. К тому же питание у неё иное. Давай-ка одеваемся да унесём наш трофей до реки.

В том же рюкзаке, в котором стерлядь совершила путь от реки до дома рыбака-любителя, она отправилась в обратную дорогу, слегка замотанная в обильно смоченную ткань.

Пришли на реку. Борис достал рыбину из рюкзака и выпустил её в воду. Стерлядь сначала вроде как замерла – отходила из оцепенения, потом вильнула хвостом и ушла в глубину.

Сынишка стоял на берегу. Его глаза горели от радости – стерлядка вновь ожила и ушла в реку, туда, где простор и её сородичи. «Жаль, что рыбы не умеют говорить, а то б наверняка папе сказала спасибо», – подумалось Дениске.

В середине недели Иван Соломин взял отгульный день. Нет, не отдохнуть или чем дома заняться, а чтобы поехать в лес за грибами. «Дни будние, так что и народу в лесу меньше. К тому же тёплые дожди прошли, хорошо промочили землю, а значит, и грибочки наверняка на опушках пищат и лезут», – так рассудил он.

Супруга на работе, а потому Иван решил взять с собой семилетнего сына Артёма. Загрузили в легковую автомашину «Ниву» корзины, еду, термос с чаем и поехали.

Ехать особо далеко не пришлось – лес кругом посёлка стеной стоит. И богат он ягодами разными и грибами, а если далее – и кедрача много растёт.

Перевалив по лесной дороге сопку, облюбовали место. А мест Иван грибных и ягодных знал немало. Почитай восьмилетку в поселковой школе прошёл, окончил шоферские курсы и здесь же устроился на работу в приисковую автобазу водителем автосамосвала. Женился, семьёй оброс.

Грибов после дождей действительно наросло много. То тут, то там виднелись шляпки подберёзовиков и подосиновиков.

– Смотри, Артёмка, грибов-то сколь! – восхищался Иван. – Вот только жалко всего две корзины взяли.

– А мы в твою рубаху наберём, – предложил сынишка.

– Так замарается, мама ругаться будет.

– Зато много грибов привезём.

Шли меж деревьев рядышком, то и дело нагибались и срезали грибные ножки. Червивых грибов, можно сказать, не попадало, а всё молоденькие и привлекательные.

Не прошло и часа, а обе корзины уже наполнили.

– Ну, ныне и урожайный год, хоть серпом подсекай. Что ж, придётся, Артёмка, по твоему совету рубаху снимать.

Артём был рад – отец к его предложению прислушался.

Через полчаса и рубаху наполнили.

– Всё, Артёмка, набили мы с тобой грибов под завязку. Мама будет рада – и на жаренье, и на маринад набрали, – с довольным видом Иван снял с плеча ношу.

Открыли дверь багажника, составили корзины, уложили рубаху с грибами, достали еду и недалече от машины присели отобедать.

Кушали, обсуждали домашние дела, любовались лесом. И вдруг Артём замер и прошептал, широко открыв глаза:

– Папа, смотри: лиса.

Иван глянул в сторону, куда показывал Артём. И вправду, средь кустов мелькнул рыжий хвост.

– Неужели на запах колбасы прибежала? Или от любопытства появилась? – высказался Иван, а лисицы уже и след простыл – скрылась меж кустами. – Красивая плутовка.

– Вот бы её в живой уголок школы, – заметил Артём.

Иван рассмеялся, глядя на сияющее лицо сынишки, впервые увидевшего настоящую дикую лису, будет чем ребятам во дворе похвастаться.

Отобедав, стали собираться.

– А давай, папа, положим ей поесть, – предложил Артём.

Иван отломил ломоть хлеба, отрезал кусочек колбасы и всё это положил на пенёк.

– Что ж, оставим, может, вернётся и съест. А не придёт, так либо мыши сгрызут, или птицы поклюют.

Вернулись домой. Прежде чем поставить «Ниву» в гараж, Иван открыл заднюю дверь машины и хотел было приняться выгрузить из багажника лесные дары, как заметил шевельнувшийся серый клубок за рубахой с грибами. И тут разглядел.

– Заяц! Смотри-ка, Артём, у нас в машине заяц! – воскликнул он.

Артём подбежал.

– Где?

– Да вот же, спрятался за рубахой с грибами.

– Как же он сюда залез? – Артём во все глаза рассматривал лесного зверька, непонятно как оказавшегося в машине.

– А ты знаешь, Артёмка, я, кажется, догадался, откуда у нас этот пассажир, – сощурил глаза Иван.

– Откуда? – Сынишка глянул на отца, открыв рот.

– Помнишь лису, как она метнулась средь кустов, когда обедали?

– Помню… – так и не закрывая рта, ответил Артём в ожидании ответа.

– Так вот, вероятно, этот заяц спасался бегством от этой лисы. Пробегал мимо нашей «Нивы», а задняя дверь-то была открыта, вот он и заскочил в багажник. Надо же, хитрец какой: нашёл, где спрятаться, и не испугался ни нас, ни машины.

– Обманул лису! – обрадовался Артём.

– Выходит, обманул. Ну и находчивый же серый трусишка.

– Нет, папа, этот заяц не трусишка, а смекалистый, раз в нашу машину забрался. Что же теперь делать?

– А чего делать. Отвезём-ка мы его в лес и отпустим.

Иван закрыл дверь багажника, сел с сыном в машину и помчались на край посёлка, где начинался лес.

Приехали. Иван открыл заднюю дверь, вытащил корзины и рубаху с грибами. Заяц сидел, сжавшись от страха, ни жив ни мёртв. Иван с Артёмом отошли в сторону.

– Ну, чего сидишь, чего ждёшь? Беги давай, косой, – произнёс Иван.

И тут заяц встрепенулся, заметив, что ему ничего не угрожает и путь свободен, резво выскочил из машины и опрометью бросился прочь.

– Вот страху натерпелся, бедолага. – Улыбаясь, Иван взглядом провожал серого.

– Зато живым остался… – захлопал в ладошки Артём.

Впечатлений от сегодняшнего дня у мальчишки было через край: видел живую лису и забравшегося в их машину зайца. Увидел самых настоящих зверей, диких, живущих в лесу. А самое главное, Артёма удивила смекалка зайца, не испугавшегося машины, нашедшего защиту у него и у папы. Это радовало и трогательно отражалось в его детской душе.

В один из осенних сезонов мы с товарищем отправились на рыбалку. Приобрели и купленную лицензию на отстрел изюбра, надеясь на удачу. На моторной лодке на место прибыли ещё засветло, разместились в стареньком, но уютном зимовье.

Ближе к вечеру закончив с расстановкой снастей, мы пристали к пологому песчаному берегу глубокого улова и решили перекусить, прежде чем вернуться на базу. С аппетитом неспешно трапезничали, пили чай и созерцали окружающий нас таёжный пейзаж.

Сидели друг против друга. Любовались природой, каждый думал о своём к ней отношении.

Вода плескалась о берег, трогая его своими ласковыми набегами, оставляя мокрый след на песке и камушках. Свежий тёплый ветерок касался наших лиц, отчего чувствовалась некая истома и удовлетворение от солнечного дня, наполненного сладостным запахом леса.

Но тут наше внимание привлёк след на берегу. На песке отчётливо были видны отпечатки копытных животных. Подошли ближе, присмотрелись. Было ясно: буквально пред нами здесь прошли крупный изюбр и самка. Вероятно, они хотели переплыть на этом участке реку, но мы оказались им в этом помехой. Учуяв опасность, звери возвратились в чащу прибрежного леса.

– А что, если изюбры выжидают, когда мы покинем берег, или решили переплыть ниже или выше нас? – предположил мой напарник Никита.

– А нам ничего не мешает проверить, может, и на самом деле недалече? Лес вроде редкий, проглядывается хорошо. Гляну я, может, они и близко где, – рассудил я и, прихватив карабин, тихо и скрытно двинулся вглубь леса.

К моему удивлению, я вскоре увидел изюбра. Крупный серый самец стоял один средь небольших кустов, он будто замер и осторожно вслушивался в звуки, смотрел в противоположную от меня сторону.

«Где ж твоя подруга? Видать, ушла дальше…» – размышлял я.

Прячась за густой кустарник и толстую лиственницу, я прицелился в голову зверя и хотел уже было нажать на курок, но вдруг желание убить зверя отпало. Изюбр выглядел красивым, с ветвистыми большими рогами и стоял в грациозной позе, и это меня остановило. Ощущались его настороженность и в то же время беззащитность. И вид сам за себя говорил, что в случае опасности он готов стрелой сорваться с места и затеряться среди деревьев.

Я невольно опустил карабин и стал просто любоваться диким животным. «Да, красавец. Красавец!.. – мысленно восхищался я. – Фотоаппарат же есть в лодке! Вернуться и взять? Ну да, будет он меня дожидаться…» – с сожалением подумал я об отсутствии при себе фотокамеры.

Я разглядывал дикое животное с неимоверным любопытством, думая, мол, вот он, представитель таёжного мира, живущий со своими сородичами по своим правилам, умный и осторожный зверь, вместе с тем которого повседневно подстерегают крупные хищники, а порой и охотники.

Я негромко свистнул, и тут изюбр стремглав бросился в чащу. «Ух, каков же ты в стремительном беге!» – в мыслях воскликнул я и, проводив взглядом зверя, вернулся на берег.

– Раз выстрела не было, знать, и никого не видел, – промолвил Никита, когда я подошёл к лодке.

– Как не видел, видел изюбра, уж больно величавый, аж стрелять было жалко, – ответил я.

– Да брось ты, просто не видел, так и скажи.

Я не стал возражать, оставив напарника в размышлениях, однако решил пошутить:

– Видел, видел. Стоит, значит, перед озерком, смотрится в воду, рогами своими любуется. Только прицелился, а изюбр спрашивает меня: а лицензия есть у тебя? Я отвечаю: конечно, есть. А он мне: так покажи, а уж потом стрельбу затевай. Пришлось опустить карабин, лицензии-то при мне не имеется, в лодке твоей оставил.

– Ну, ты и байку придумал, прямо сказочник какой, – рассмеялся Никита, так и не поняв, был ли изюбр на самом деле.

Я ничего не ответил, а лишь лукаво улыбнулся, осознавая, что изюбр-красавец уже где-то далеко и, наверное, не один, а со своей таёжной милушкой.

Осень. Леса изменили свою окраску: лиственные деревья преобразились в красно-жёлтую листву, хвойные же так и неизменно зелёные, но смотрятся на фоне осенней палитры куда контрастнее, нежели летом. Кое-где на горных возвышенностях нет растительности, но всё же и оголённые склоны гольцов выглядят обворожительно. Восхитительна и река Витим, что несёт свои воды меж этих гор и сопок по многовековому руслу.

Широкой лентой протекает мимо города Бодайбо эта река. Суров Витим. Несёт он свои воды до величавой реки Лены, иногда по большим и широким перекатам, порой через пороги, то разольётся вширь, местами образуя курьи и улова, то сузится, где сближаются берега, отчего стремительно переходит в сильное течение. По весне, как освободится ото льда, сносит с берегов всё, что может достать своим полноводьем.

Непримирим Витим к тем, кто недооценивает его, не прощает он беспечности любому. В то же время Витим нежный. В жаркие дни он освежает своей прохладой, ласкает прибрежные песчаные отмели и камни. Приятно слышать его всплески речных волн и видеть отблески солнца, отражающиеся мельчайшими искорками в его гребнях и брызгах.

Сколь споров про Угрюм-реку Шишкова, многие утверждают, это Витим, другие думают – Нижняя Тунгуска. Скорее всё же, Витим и есть Угрюм-река, в здешних водоразделах издревле золото добывали, здесь, вероятнее, и хаживал купец Прохор Громов. Ведь купцов манили Ленские золотые промыслы…

Наш катер шёл ходко. Водитель судна Юрий Сырцов лет так пятидесяти, опытный, не первый год крутит руль своего водомёта на Витиме. Внимательно следит он за рекой, чтоб вовремя отрулить от бурунов, иной раз появлявшихся из-за подводных камней, или чтоб не налететь на прибрежную косу. Сноровка в управлении водомётом нужна особая. Баранку руля приходится крутить непрестанно то в одну сторону, то в другую, таков уж этот водомёт – толкает катер себя мощной водяной струёй, бороздя носом водную ширь.

На катере четверо пассажиров, одна моторная лодка привязана на длинной верёвке к корме, другая закреплена прямо на судне, по обоим бортам, на носу и на корме разный груз, вещи же и провизия внутри катера.

– Красота! Просто душа радуется! А воздух-то, воздух какой чистый! – сделав несколько глубоких вдохов, восхищённо заметил Полинкин, один из пассажиров катера.

– Уж что есть, то есть, Виктор Михайлович, мы с Шараповым каждый год ездим на рыбалку и красотой этой любуемся, – ответил Пётр Зиновьев.

– Да, прямо скажем, заграница отдыхает! И в отпуск на взморье ездить не надо, вот оно, всё рядом, – рассудил я, тоже член пассажирской команды, собравшейся впервые таким составом на рыбалку в верховье Витима.

– Что говорить, природа наша сибирская благодатная, просто завораживает, – согласился четвёртый член нашей команды Шарапов Евгений Михайлович, водитель-дальнобойщик.

– О, вы не были в верховье Витима на порогах, не видели озеро Орон. Там места заповедные, красота лучше кавказских видов, – дал интригующую справку Зиновьев.

– Это факт, – поддакнул Шарапов и добавил: – Проезжаешь этакую красоту и каждый раз дивишься таёжным просторам.

Мы с Полинкиным управленцы, никогда не были в верховьях реки. Зиновьев с Шараповым – автотранспортники, заядлые рыбаки-любители, множество раз посещали верховье Витима.

Меж разговорами договорились съездить на рыбалку сообща, полюбоваться природой.

Оформили на десять дней отпуска и двинулись в путь. К этой поездке подготовились основательно. Выкупили билеты на рыбную ловлю, подобрали необходимый рыбацкий инвентарь, определили перечень потребных вещей и продуктов, что греха таить, не забыли и о водке. Без этого напитка вряд ли какой рыбак выезжал на столь притягательное и многодневное мероприятие. Ведь холодная осень, река и уха рыбацкая. А ещё всякое бывает – промок, да и с устатку потребить горячительную жидкость при таких случаях не помешает.

Катер, что плыл в эти осенние дни и нёс нас вверх по Витиму, должен был доставить кое-какой груз на Амалыкский кордон Витимского заповедника. Заповедник Витимский – это жемчужина района с величественным озером Орон на его территории.

Мы же, получившие разрешение проезда через заповедник, планировали на моторных лодках продолжить путь далее, порыбачить выше заказника, полагая, что этот район отдалённый и рыбаков там встретить можно редко. Не каждый любитель забирался в столь отдалённые места. Довольно трудное и утомительное это дело – пересекать с большим грузом шивера и пороги, да и накладно – тот же бензин недешёвый.

Двести сорок километров от Бодайбо до Амалыка. Расстояние приличное, скорость катера по быстротечному Витиму невысокая, тем более шли против течения и в основном по фарватеру – самым глубоким местам. К тому же следовало оберегаться коряг, сносимых водой с берегов, могли встречаться и топляки из старого и весьма отяжелевшего от влаги или сырости стволов деревьев. Такие подводные «сюрпризы» всегда опасны, и нам они были ни к чему.

Чтобы коротать время, пока катер шёл ходом, вчетвером мы играли в карты в «1001» или в «переводного дурака». Всех азартней и наиболее эмоционально играл Полинкин. Он старался карты класть на стол резко, чтоб слышен был хлопок, при этом страстно иногда говорил: «А вот эта! А как эта?! А вот тебе! А этого козырька покроешь?! А это тебе в придачу!..» Играли пара на пару. Два Михайловича: Полинкин с Шараповым против меня с Зиновьевым. Полинкин иногда шумно и недовольно упрекал своего напарника, когда тот бросал не ту карту или они проигрывали; и воодушевлялся, торжествовал, если проигрывали мы. «Ну, как мы вас!» – восклицал он каждый раз в случае победы и при этом широко улыбался.

По ходу катера Зиновьев нам пояснял, какие проплываем ключи и речушки, впадающие в Витим, их названия, чем примечательны места.

Где-то на ста километрах мы достигли речки Бутуя.

– В этой речке рыба есть, рыбаки здесь частенько появляться, ходят по ней вверх, говорят, вроде на мушку хариуса берут неплохо. А против устья между островами Нижний Жуковский и Канино через Витим оленьи переходы, по осени охотников тьма. А вон, смотрите, и лодка у берега видна, значит, уже кто-то заехал караулить рогатых (это он имел в виду оленей).

На берегу действительно мы увидели лодку, из трубы зимовья струился сизый дымок.

Кстати сказать, была у нас с собой и лицензия на отстрел оленя. Выкупили лицензию так, на всякий случай, а вдруг подфартит и дикое мясо добудем? А посему прихватили с собой оружие. Шарапов с Зиновьевым гладкоствольные ружья, у меня же был десятизарядный карабин СКС. Да и в тайге как без защиты, всякое бывает, тот же медведь ещё не залёг на спячку, а такой зверь всяк по нраву бывает.

Ещё через двадцать километров мы проплыли посёлок Нерпо, получивший название от речушки, что впадала в Витим. Здесь мы не останавливались, не хотелось терять время, да и надобности в этом не было. Это центр самого малочисленного в районе сельского совета. Посёлок на самом берегу и небольшой, в основном старые домики с огородами. Больше народ тут занимается охотничьим и рыболовным промыслом, ведением личного хозяйства.

Катер поравнялся с очередной какой-то речкой. Вода в ней текла тёмная, словно подкрашена коричневой краской, но прозрачная.

– А это что за речка и вода в ней, словно заваренный чай? – спросил я.

– Олонгро, а что ниже её устья – остров Олонгринский, – ответил Зиновьев. – А вот сейчас пройдём перекат, и будет речка Сигнай, здесь у каждой речки есть зимовье. Вот отсюда даже видать избушку. – Зиновьев показал рукой в сторону устья Олонгро. – А что вода в ней непрозрачная, так она в этой речке почему-то всегда такая, возможно, почва её подкрашивает.

После Сигная прошли речку Балаганах и шеверу, ещё один перекат и несколько небольших ключей.

Солнце село, стали быстро сгущаться сумерки. Водная гладь реки начала сливаться с её берегами, и трудно было разобрать, где река, а где берег.

– Ребята, надо присматривать место к ночлегу, – предложил водитель катера. – Иначе налетим по темноте на что-нибудь, беды не оберёшься.

Сырцов включил прожектор и навёл луч света в сторону берега.

– Давай к тому ключу, что на правом берегу, это Красный Бычок, там зимовье есть, в нём и переночуем, – предложил Зиновьев. – А это, значит, отмахали мы с вами уже сто восемьдесят километров.

– Зачем нам зимовье, в катере все поместимся, – ответил Сырцов.

– Так нас же пятеро, а спальных мест четыре, как спать-то? – с недоумением спросил Полинкин.

– Я сниму каютную дверцу и расположусь на ней в рулевом отделении, дело проверенное, спальник у меня есть, – пояснил хозяин катера.

Катер уткнулся носом в песок, слегка газанул двигателем, и водомёт выбросил мощную струю воды, отчего подался вперёд, плотнее сел килем на берег.

Мы проворно выскочили на сушу и к корням подмытого водой большого дерева привязали катер. При свете внутреннего освещения каюты водомёта наспех попили чаю и стали занимать спальные места в каюте. Сырцов, как и предложил, расположился в рулевом отделении.

Я взобрался на верхнюю полку. Залез в спальник и думал: «Каким будет завтрашний день, в котором же часу прибудем на Амалык и успеем ли до темноты следующего дня перетащиться через порог?» Раздумывал также о предстоящем видении большого порога, об озере Орон, о котором много был наслышан, видел на фотографиях, но ни разу не имел возможность воочию посмотреть на чудо и гордость района – заповедное озеро.

Вода плескалась о борт катера, где-то что-то слегка шуршало под днищем судна.

Монотонный гул двигателя, который наслушались за целый день, и покачивание катера на волнах сделали своё дело – мы уснули быстро и не слышали какие-либо звуки, которые могли бы нарушить наш покой.

Первым и рано проснулся водитель. Запустил двигатель, проверил работу агрегатов и растопил маленькую печурку, что имелась в каюте.

Все дружно стали подниматься. Свернули спальники и уже были готовы позавтракать.

Сырцов первым закончил чаепитие, отвязал катер и включил задний ход и тут же нас «обрадовал»:

– Вроде как сели на мель, сейчас попробуем сползти, если не капитально на брюхо легли.

Вода с шумом начала толкать катер от берега, но судно с места не сдвинулось. Двигатель ещё сильнее газанул, и более мощная струя выбилась из шахт водомёта. Катер словно застопорился. Все насторожились: «Неужели и впрямь крепко осели?! Что же делать? Надо что-то предпринимать!»

Мы вышли наружу и увидели: за ночь вода в реке упала и катер сел на косу, которую вчера не заметили. Да и как её было заметить, коль скрыта под водой и окружала темень.

Сообща баграми принялись толкать катер, но тщетно, судно ни с места.

– Да, сели крепко! – удручённо воскликнул Сырцов. – Неужели придётся нам обсыхать на этой косе? Помощи, чтоб сдёрнуть катер, вряд ли от кого дождёшься, уж больно далеко от города.

– Мужики, пока катер окончательно не сел, быстро стаскиваем с него лодку в воду и выгружаем груз, может, на плаву катер и окажется, – изложил мысль Зиновьев.

Никто не стал возражать против такого дельного предложения и дружно принялись за работу. Да и иного ничего не оставалось, как облегчить судно при сложившемся положении. При такой ситуации мы готовы были на руках стащить разгруженный катер с отмели, хотя сил на это вряд ли у нас хватило бы. Нас пугала перспектива: если не стащим катер с косы, то тогда на наших планах можно ставить большой крест. Значительную часть груза мы сняли с катера и наконец наши усилия не пропали даром. Все почувствовали, как судно ожило, освободившись от своего плена.

Отталкиваясь шестами, мы катер отвели на более глубокое место, вновь загрузились и уже в хорошем расположении духа отчалили и двинулись в путь. Вода от кормы расходилась широкими волнами, они достигали берегов реки, накатывались на прибрежные камни и песок. Утренний туман лёгкой полупрозрачной дымкой просматривался над рекой, стелился и плыл медленно и таинственно. Но и он вскоре под воздействием восходящего солнца и слабого ветерка стал таять на глазах, затем и вовсе исчез, и нашему взору предстали горизонты водных просторов, что ожидали нас впереди.

Примерно через час ходу Шарапов указал рукой на оба берега Витима:

– Видите на правом и левом берегах большие камни?

Мы посмотрели, куда указывал Евгений.

– Эти два камня по обе стороны реки – брат и сестра, их так все и называют «Камень-брат», что на правой стороне, и «Камень-сестра» – на левом берегу.

Мы приближались к месту на Витиме, где река более стремительно несла свои воды, бурно перекатываясь через камни и неровное подводное дно русла.

– Эта Шахтольнинская шивера. Она начинается от речки Шахтольня и заканчивается ручьём Каменным. А дальше по ходу ещё три небольших переката, против острова Сухая Протока, ручья Берёзовского и Чёрной речки. Но до них ещё надо дойти, а там уж и рукой подать до речки Кипятная и сразу за ней, в пяти километрах, речка Амалык, – пояснил Зиновьев.

– Ты, Владимирович, прямо как путеводитель какой, – удивился я Зиновьеву, назвав его по отчеству. – Гляжу, и всё тебе известно о Витиме и его притоках.

– О-о! Сколько уж раз по этим местам прохаживали, как же не запомнить, тут не только каждый перекат знаешь, каждый камень помнишь, что под водой прячется. Сколько уж лет буровим с Евгением этот Витим.

– А как с уловом, много налавливали? – поинтересовался я.

– Раньше были речушки и ключики богатыми, да и в уловах витимских рыба крупная водилась. В последние годы стало хуже, видать, промышленные сбросы от горных работ сильно повлияли, вот и приходится подальше в тайгу забираться.

После Чёрной речки мы проплыли речки Копыты и Цилиндра.

– Ну и этимология слов, – удивился Полинкин, услышав от Зиновьева необычные названия очередных речушек.

– Названий чудных хватает. Вот, например, против речки Амалык в Витим впадает ключ Купорка. Все же названия у нас от эвенков и якутов произошли, вот таковыми и слышатся.

– Это так, – согласился Полинкин и замолчал. Достал пачку сигарет, зажигалку, прикурил и продолжал любоваться берегами реки. Дым от его сигареты мне был неприятен, и я сказал:

– Бросал бы ты, Виктор Михайлович, эту дрянь.

На что он полушутя ответил:

– Вот сейчас докурю и брошу… – Ещё пару раз затянулся, выдохнул дым, выбросил сигарету за борт катера и уже серьёзным тоном добавил: – Что дрянь, так это факт. Раз несколько пробовал бросать, ан нет, словно зараза пристала.

Через несколько часов вдали показался изгиб реки.

– А вот, ребята, и Кипятная, отсюда и начинается граница заповедника. Считайте, Амалык у нас перед носом. Хорошо, что засветло добрались, успеем, значит, по светлому времени перетащиться через порог, – с приподнятым настроением сообщил нам Зиновьев.

По нему было видно его нетерпение достичь быстрее кордона и следовать дальше.

Наконец мы увидели нехитрые постройки кордона. Катер взял направление к песчаному берегу реки, на котором стояли два человека. Издали было видно: один из них был одет в зелёный китель и штаны с галифе, заправленные в чёрные сапоги, похоже – яловые. На груди поблёскивали то ли медали, то ли значки.

– А это кто такой? И вроде как сабля у него на боку? – с недоумением вглядывались мы во встречающих.

– Это один из представителей заповедника – казак Сажин. Он всегда здесь больше в казачьей амуниции встречает всех, кто прибывает на кордон. А что с ним рядом, так это инспектор заповедника Зубарев, а проживает здесь он с женой, – пояснил Зиновьев.

Водомёт пристал к берегу, уткнувшись своим носом в мелкий прибрежный песок. Мы сошли с катера, поздоровались с хозяевами кордона, показали разрешительные документы на проезд через заповедник, чтобы проследовать вверх по Витиму своим маршрутом.

Нам пояснили: с их конторы по рации они вчера получили известие о нашем посещении заповедника.

С катера помогли инспекторам снять предназначенный для них груз, и они нас пригласили отобедать.

Солидный по размеру навес, под которым длинный из плотно сколоченных досок стол, вокруг него лавки, тут же большая печь. Так что, если готовить пищу или кипятить чай, дождь не помеха. Вся постройка навеса и всё, что под ним, выглядело старо, но добротно. Сидя под навесом, можно было созерцать реку и видеть часть построек кордона. Супруга Зуборева расставила на столе чашки, положила алюминиевые ложки, нарезала хлеб, сняла кастрюлю с горячей плиты, поварёшкой разлила по мискам приготовленный борщ, и все вместе присели трапезничать.

Сажин своим знамением перекрестил накрытый стол, прошептал какую-то молитву, перекрестился и только после этого присел на лавку. По-домашнему приготовленный супругой Зубарева борщ из овощей, выращенных на кордоне, был ароматным и вкусным. Угостили нас и жареной рыбой. Испили чаю и стали собираться для продолжения своего пути.

– Может, прихватите два небольших мешка для наших инспекторов, что на Ороне? Всё равно мимо пойдёте, они нетяжёлые, до порога добраться поможем, – попросили нас.

– Какой разговор, доставим, – согласился за всех нас Зиновьев, хотя дополнительный груз был нежелателен – своего груза хоть отбавляй. Тёплая одежда, спальники, продовольствие, снасти и тара под рыбу, надувная двухместная резиновая лодка, но самое тяжёлое – это канистры с бензином.

Четыре человека на двух лодках, да с таким грузом – дело нешуточное. Мы с самого начала своей поездки поняли: нам придётся идти вверх по Витиму, как переберёмся через порог поэтапно, слишком неподъёмно для лодок и двигателей в один приём перевести всё имущество.

Катер нас доставил до самого низовья порога, где мы и выгрузились. Однако, прежде чем подойти к порогу, судно преодолело бурную Амалыкскую шеверу. Вода играла большими волнами, появлявшимися хаотично, они беспорядочно громоздились и накатывались одна на другую. Сырцов в напряжении, беспрестанно и с усилием крутил баранку, стараясь нос судна держать вверх по течению, ни в коем случае не подставить борта внезапно появляющимся волнам. Катер резал волны, его бросало то влево, то вправо, но Сырцов справлялся. Но вот и показалась мощная преграда – сам порог.

Я смотрел на кипящий поток, на эту шумно бушующую стихию и размышлял: «Как же через такую преграду ранее ходили катера, каким образом сплавляли с верховья Витима плоты с лесом? Это весьма опасное дело. Здесь нужны умение и сноровка, к тому же и смелость…»

Мои мысли прервал Зиновьев:

– Мужики, я полагал, что вода меньше по уровню и можно будет перетащиться через каменные плиты порога, но порог кипит по-взрослому и плиты под водой, а значит, будем перетаскиваться левым берегом, а лодки протащим вверх реки мимо порога правой стороной.

Зиновьев пояснил нам: когда вода в реке небольшая, то оголяются посреди реки огромные каменные плиты, к которым можно безопасно подплыть снизу и перетащиться по ним вверх. Затем погрузиться и отчалить от них, оставив позади порог. Главное в таком деле – нужно иметь надёжные двигатели, чтоб не подвели, поскольку маневрировать приходится непосредственно перед свалом воды, переходящим в порог. Лодки же перетаскивать приходится в этом случае по плитам на жердях, которые приготавливаются около десятка из поваленных деревьев и сухостоя, нанесённых водой на берега. В нашем случае вода была ещё не на том уровне, потому как каменных плит, о которых говорил Зиновьев, видать не было. Они были скрыты под водой и создавали собой дополнение и участие в этом бушующем природном буйстве.

Мы смотрели на свой солидный по объёму скарб и решали, какой груз в первую очередь будем перетаскивать.

– Не переживайте, – стал успокаивать нас Зиновьев, – здесь есть для нас одна помощница, что спрятана в чаще леса.

– Что ж за помощница такая, Петро? – поинтересовался Полинкин.

– Самодельная тележка. Мы её с Евгением сделали несколько лет назад и завезли сюда на случай, если когда перебираться придётся, и помогала нам каждый раз, вот и сейчас пригодится.

– Ну, надо же, и здесь средства механизации имеются, – удивился я.

– А то! – многозначительно отозвался Шарапов.

Раз уж так получилось, что в нашей команде было три человека с отчествами Михайлович, то самопроизвольно как-то и для простоты общения у нас сложилось так. Ко мне все обращались только по отчеству, при этом больше говорили «Михалыч», нежели Михайлович, Полинкина – полным именем и отчеством, Зиновьева больше по отчеству, но Полинкин и Шарапов иногда называли Зиновьева не Пётр, а Петро, Шарапова же все звали по имени. Не исключали всё же мы иногда и обращения друг к другу по имени и отчеству.

– Ну и команда подобралась, аж три Михайловича, окликнешь одного, а обернутся сразу трое, – как-то заметил Зиновьев, когда мы ещё плыли на катере.

– Так это ж хорошо, непорядок другое. Раз команда одна, то и отчества должны быть у всех одинаковы, так что, Владимирович, тебе надо паспорт поменять. Изменить своё отчество на Михайлович, – в шутку предложил я.

– Дело говоришь, а как же иначе! – рассмеявшись, поддержал Полинкин.

Вот так как-то само собой и сложились меж нами вышеизложенные обращения друг к другу.

Когда из лесной чащи Зиновьев выкатил припрятанную тележку, мы с интересом разглядывали её. На оси два средних размеров колеса с приспособленным кузовом для поклажи. Чтобы тянуть тележку с грузом предусмотрено водило – устройство «тяни-толкай».

В первую очередь решили погрузить часть канистр с бензином и кое-какие небольшие кули. Я вместе с Шараповым толкал тачку сзади. Зиновьев же впрягся в лямку, что была привязана к водило. Полинкин же вручную на плечах переносил кое-какие мешки.

Катили мы эту тачку по широкой тропе, долгие годы служившей для передвижения работников заповедника и людей, что иной раз переходили по суше в целях безопасности, пока судно, на котором они плыли вверх или вниз по реке, шло через этот опасный порог.

Поскольку груза было предостаточно, то и ходки с тележкой пришлось делать несколько раз.

Последняя поклажа уже казалась наиболее тяжеловесной. Было трудно тащить тележку не только из-за того, что устали от нескольких перевозок груза, а ещё и из-за имевшихся взгорков и слоя песка, затруднявших движение нашей колёсной «помощницы». С большим усилием мы закончили эту выматывающую работу.

– Наконец-то, нелёгкое ж это дело перетаскиваться, ладно хоть не на горбу своём, а на тележке, – вздохнули мы с Полинкиным. Шарапов же с Зиновьевым тоже тяжело дышали, переводя дух.

Теперь порог мы уже обошли и были выше него, весь наш скарб лежал на песчаном берегу реки. Было видно, как мощный Витим срывался со своей глади в речной перепад, нагромождённый большими валунами и подводными скалами. Отчего вода превращалась в сплошной, бурный и шумный поток, он словно кипел и свирепо урчал, готовый поглотить любого, кто хотел бы помериться с ним силою, как бы отпугивал от себя путешественников и в то же время привлекал своей необыкновенной красотой и зрелищностью.

Немного передохнув, мы вернулись к лодкам, оставленным ниже порога, тележку же Зиновьев с Шараповым снова закатили в лесную глушь, поодаль от тропы и закидали ветками. Позднее Зиновьев нам рассказал о том, что этой тележкой пользовались и работники заповедника, однако не всегда добросовестно её использовали, после чего не раз приходилось тележку ремонтировать.

Теперь нам предстояло на лодках, не обременённых грузом, переплыть ниже порога на правую сторону реки и берегом протянуть их по воде, но уже по правой стороне, где нет ни мощных водоворотов, ни скальных прижимов.

Мы тянули лодки берегом против течения, местами обводили меж камней то на длинном верёвочном поводке, то на коротком, в зависимости от течения и подводных преград. Работая бурлаками, кто-то из нас тянул концы верёвок, что привязаны к лодкам, другие брели в резиновых болотниках по воде, толкая корму или поправляя ход веслом. Занятие это, надо сказать, тоже не из лёгких, а поэтому и переплавляли лодки сначала одну, затем вторую.

И всё же мы преодолели успешно этот переплав и уже вскоре оказались выше порога, завели моторы и доплыли до своих вещей, что ожидали нас на левом берегу Витима.

– В два-три приёма перевезём всё. Сначала возьмём самое необходимое, а местом перевалки у нас будет ключ Становой, там и берег нормальный и зимовье есть хорошее, если что, и переночевать сможем, – предложил Зиновьев.

Мы не стали возражать. Петру было лучше знать, как поступить в данном случае. Более того, мы с Полинкиным вообще не знали этих мест в отличие от наших напарников. Зиновьев к тому же ориентировался на грузоподъёмность своего «Крыма», Шарапов же на свою лодку «Казанку».

Разделились попарно. Я на лодке с Зиновьевым, Полинкин с Шараповым. Погрузились, как и предложил Зиновьев, сколь можно было по предельному весу, сели в лодки. И так сложилось меж нами далее: я всю поездку ходил на лодке по реке и рыбачил с Зиновьевым, а Полинкин с Шараповым.

Зиновьев завёл свой тридцатисильный «Вихрь-30», Шарапов – «Нептун» с двадцатью тремя лошадьми, и моторы взревели, выбросив голубой дым выхлопных газов над поверхностью воды, и мы поплыли вверх, оставив ниже красивый и свирепый Витимский порог.

Лодки резали водную ширь. Я смотрел, как волны расходились по обе стороны от нашего «Крыма» и достигали ближайшего берега, нежно омывая камни и песок, колыхали стебли растений, торчавшие из воды.

«Это надо же, мы проезжаем заповедную территорию, какая нетронутая кругом тайга! Что видели эти берега и горы? Только служащих заповедника, туристов, рыбаков и охотников и таких, как мы, по надобности пересекавших границы заказника, да трудовой люд, что сплавлял когда-то плоты с лесом. Вот где раздолье животному миру, нет здесь ни выстрелов, ни излишнего шума, царит тут покой и порядок…» – размышлял я, впервые любуясь окружавшей меня живописной природой.

– Дойдём до ключа Станового, а это где-то двадцать два километра; если время останется, вертанёмся за остатками груза и сюда подтянем, – планировал Зиновьев.

– Было бы хорошо, – ответил я и тут же спросил: – А сколько от Станового до Орона?

– Километров шестнадцать будет. Если по времени не успеем ещё один бросок сделать, заночуем, а завтра, с утречка, двинем уже к Орону и подтянемся такой же двойной перевалкой.

– Груза много, лишь в два приёма и одолеть можно, – согласился я. – Только одно топливо насколько тянет.

– По мере продвижения не заметишь, как убывать будет, лодочные двигатели не сосут, а просто пьют бензин, к тому же в пути припрячем в укромных местах часть канистр на обратную дорогу, уже легче будет.

Я и сам знал: лодочные движки прожорливые, когда-то имел лодку «Казанку» и двадцатисильный «Вихрь». Но далее речки Энгажимо, что в шестидесяти километрах вверх от Бодайбо, никогда на ней не поднимался. В основном были поездки для отдыха и любительской рыбалки, сбора ягод и грибов в пределах тридцати-сорока километрах от города.

А тут целых двести сорок километров до первого кордона Амалык, далее предстоит проехать зону заповедника, а это почти семьдесят пять до верхнего кордона Урях, потом плыть ещё и плавать по уловам и к устьям разных речек, так что тянет такое путешествие километров на триста двадцать – триста пятьдесят! Будем в таких местах, что и до Парамского порога не так далеко, а там по верховью Витима уж и до Бурятии доплыть можно.

Но туда не пойдём, говорят, Парамский порог куда свирепее того, который обошли только что. Далеко до Парамского порога, это ещё почти восемьдесят километров, а рисковать мы не собирались, да и горючки нужно более, чем у нас имелось.

Знали мы, что некоторые туристы сплавлялись по Витиму с его верховьев, и больше оттуда, где его пересекает железнодорожная Байкало-Амурская магистраль. Прибывали они на поезде или на автомашинах с походным грузом, спускали свои резиновые лодки или байдарки на воду и отдавались своему любимому увлечению – сплавлялись по Витиму до самой реки Лены. Любовались достопримечательностями сибирской природы, окунались в неё целиком, ощущали себя её частью, созерцали таёжную живность, ловили рыбу, готовили и кушали уху, организовывали себе отдых и ночлег на берегах реки, переносили, если приходилось, невзгоды от дождей и неудобств, ну, на то они и туристы, экстремалы своего дела, любители острых ощущений.

Такого одинокого туриста мы встретили на своём пути недалеко от нашего первого перевалочного пункта. Он сплавлялся на узкой и, как видно было, самодельной дюралевой лодчонке вниз по течению реки, гребя вёслами, направляя своё судёнышко в нужном ему направлении. Рассказал, якобы плыть собирается до посёлка Мама, а это ниже Бодайбо по Витиму, в ста двадцати километрах. Там у него живут родственники, по прибытию оставит свою лодку у них, а сам самолётом вылетит на Иркутск, а затем домой. На следующее лето планировал прибыть на Маму и продолжить своё путешествие уже до реки Лены и по ней до Ленска.

Спросил нас: вдоль какого берега лучше и безопаснее обойти порог и далеко ли от порога Амалыкский пост до заповедника? Мы посоветовали ему держаться правого берега и проводили взглядами этого одержимого человека. Весьма удивились тому, что в такую дальнюю дорогу он отправился в одиночку, имея при себе минимум провизии и вещей, не боясь опасности, которая может его подстерегать в любом месте на воде или на суше, вдали от людского жилья.

Распрощавшись с туристом, мы продолжили путь. Вскоре Зиновьев сбавил газ, и лодка пошла на сближение к правому берегу.

– Вот и Становой, – сообщил он мне.

Мы причалили к берегу, к большому камню привязали лодку и принялись выгружать доставленное имущество.

К этому времени подоспели и наши компаньоны. Полинкин соскочил с лодки и привязал её к нашему камню.

– Ну что, световое время позволяет, так что успеем сгонять за оставшимся грузом, всё ближе к цели, – предложил Шарапов.

– Раз успеем, тогда давайте время не терять, солнце катится к закату, не заметишь, как и темнеть начнёт, – подметил Полинкин, вытаскивая из лодки последний мешок с вещами.

Груз аккуратно сложили на берегу, прикрыли брезентом и, даже не передохнув, поплыли вниз по реке, чтобы забрать остатки своего скарба и вернуться до сумерек на Становой ключ, к зимовью.

Настроение было приподнятым – всё складывается как нельзя лучше, планомерно идём к своей цели и уже предвкушали скорый ужин с горячей пищей в избушке на Становом.

Однако, забегая наперёд, скажу читателю, произошло иначе.

Налегке и вниз по течению реки мы быстро достигли начала верха порога, загрузились и готовы были отправиться в обратный путь. Но тут что-то приключилось с двигателем на лодке Зиновьева, когда мы уже отошли от порога вверх по Витиму где-то с полкилометра. «Вихрь» никак не хотел заводиться, а если и начинал работать, то сразу же глох.

– Вот так каждый раз, дома проверишь, отрегулируешь, всё вроде работает, как часы, а стоит уехать за многие вёрсты, и начинает этот движок нервы мотать. До чего же эти тридцатые «Вихри» капризные, спасу нет просто! – сокрушался Зиновьев, снимая защитный колпак с двигателя.

Около часу Пётр возился с движком. Перебрал и менял имеющиеся у него катушки и свечи зажигания, регулировал зазоры, но двигатель, словно упрямый осёл, не слушался хозяина. Пётр нервничал, но при этом старался не показать виду.

– Как же ты мне надоел! Ну что тебе ещё надо? Ничего не пойму, всё вроде в рабочем состоянии, – продолжал сокрушаться и недоумевать Зиновьев, изрядно измазав маслом свои руки по локоть.

Наконец, прекратив занятие с ремонтом, Зиновьев удрученно произнёс:

– Что-то, видать, с катушкой зажигания, хотя вроде и эта рабочая, но больше я грешу на магнето.

Подчалили к нам Полинкин с Шараповым.

– Что случилось? – поинтересовались они.

– А бес его знает, не пойму, что этому двигуну не хватает, всё перепроверил, кое-что заменил, а толку нет, – ответил Пётр, вытирая ветошью замасленные руки.

– Какое принимаем решение? – поинтересовался Евгений.

– Раз уж такое дело, давайте так: вы, Виктор Михайлович, с Евгением отправляйтесь с грузом до Станового, мы же с Михалычем спустимся на Амалык, может, потребные запчасти есть у инспекторов заповедника, одолжат с возвратом, я надеюсь. А что делать-то остаётся, твою мать, – расстроившись, бросил Пётр и уже обратился ко мне: – Михалыч, как ты, согласен мне компанию составить или здесь, у лодки, меня ожидать будешь?

– Каким лучше образом это сделаем? – спросил я, чувствуя, что в такой момент Зиновьеву просто нужна дружеская поддержка, да и веселее вместе обернуться туда и обратно. К тому же не хотелось, чтобы Пётр в такой хоть и короткий, но рискованный путь отправился в одиночку. Не дай бог, с ним может что случиться, а вдвоём и удобней и безопасней.

– Чтобы успеть до сумерек, обойдём порог берегом, а ниже него лодку надуем, спустимся по воде, обратно на себе её не потащим, оставим на кордоне, а на обратном пути заберём.

– С порогом понятно, берегом пешком пройдём, а как быть с Амалыкской шеверой? – спросил я, беспокоясь за столь ненадёжный по ней сплав на двухместной резинке.

– Ближе к берегу и без суеты, от греха подальше, спасательные жилеты с собой прихватим, вода бурная, но, думаю, одолеем, – ответил Пётр.

К такому сплаву я, конечно, готов не был и осознавал опасность, которая нас ожидает. «Кто знает, по большой и весьма бурной волне небольшая резиновая лодка может и перевернуться. Хотя зачем раньше времени полошиться, Пётр наверняка, и не раз, плавал на резинке и управлять ею его учить не надо, дай бог, всё обойдётся. Да даже и перевернёмся, в жилетах не утонем, к тому же мимо кордона не проплывём, кордон рядом, если к берегу не сможем добраться сами, так инспектора заметят, помогут выбраться…» – раздумывал я, пока Зиновьев складывал гаечные ключи в ящик.

Наши напарники отправились вверх, прихватив часть нашего груза, мы же стали готовиться к осуществлению задуманного. Полинкин, прежде чем лодка Шарапова отошла от берега, с беспокойством наставлял нас:

– Смотрите, мужики, аккуратно там, не спешите, шивера уж больно игривая. Удачи вам, будем ждать вас в зимовье.

Перед бурным устьем речки Амалык, мы накачали лодку, спустили её на воду и, уместившись в ней стоя на коленях, отправились плыть вниз.

Мы всецело отдались во власть реки, стараясь держаться ближе к берегу. Но мощный поток отнёс нас дальше, к тому же близко от берега плыть было опасно – торчали валуны, и на них мы могли наскочить и перевернуться. Подводное нагромождение больших камней создавали завихрение, кипение и образование огромных бурунов. Крутые волны Амалыка, слившись с Витимом, нас одолевали с неимоверной силой, кидали из стороны в сторону, хаотично и лихо поднимали и опускали, отчего лодку кидало, словно щепку в обширном водовороте. На упругих волнах, словно на пружинах, нас то подбрасывало вверх и душу заполняло волнение, то резко опускало, и тогда в животе вроде как что-то словно замирало. Гребни волн пенились и кидали на нас брызги воды. Волны возникали беспорядочно и мощно, и казалось, это река демонстрировала свою могучую энергию. Зиновьев усердно работал вёслами, старался лодке дать правильное положение, я же зажимал руками неожиданно образовавшуюся на дне нашей лодчонки небольшую дырку. Тем не менее вода проникала, но это нас не смущало – сапоги-болотники с расправленными голенищами не позволяли нам замочиться.

«Каковы же нужны мастерство и смелость в преодолении на байдарках или резиновых лодках бурных горных речек и порогов…» – думал я в эти минуты о любителях острых ощущений, занимающихся вот таким видом спорта, испытывающих себя на прочность и, щекоча нервы, наполняющих свою кровь адреналином.

Но вот шивера закончилась, и мы облегчённо вздохнули. Теперь уклон реки стал менее пологий, и волны угомонились, вода несла нас куда спокойнее.

Мне вдруг вновь захотелось промчаться по этой бурной шевере, взбудоражить себя, ощутить в душе неимоверное волнение. Об этом я поделился с Зиновьевым, на что он только улыбнулся.

Причалили к кордону. Инспекторы крайне удивились нашему прибытию и что рискнули пройти столь буйную шеверу на небольшой двухместной резиновой посудине.

Мы пояснили причину своего возвращения, показали, какие запчасти привезли с собой, и попросили точно такие же, если они есть у них в запасе.

Зубарев дал нам запчасти. Зиновьев же заверил, как только возвратимся в Бодайбо, сразу же с кем-либо вернёт ему на Амалык всё, что взял.

– Да чего там, всякое бывает, давайте успевайте к своей лодке, пока не стемнело, хорошо хоть катер здесь, доставит вас обратно до порога, а там уж ногами берег меряйте, – сказал он.

Водомёт, что доставил нас на Амалык, не являлся судном заповедника. В заповеднике есть свой катер, но в те дни был неисправен, вот руководство заповедника и обратилось за помощью к предприятию, чтобы доставить груз для своих работников, а тут подсуетились и мы со своим интересом.

Вернулись к лодке уже в сумерках. Зиновьеву приходилось ремонтировать двигатель при свете фонаря. Однако всё было безуспешно – двигатель молчал и это уже был не двигатель, а просто кусок железа, вводивший нас в уныние.

– Ладно, ночь придётся провести на берегу, а завтра поутру всё основательно перетрясу заново, – расстроенно высказался Пётр.

Мы без труда насобирали дров, дабы дефицита в них не было – водой нанесло когда-то множество больших и маленьких коряг, тонких и крупных сухих деревьев.

Костёр немного растопил наши души своим теплом и светом, приподнял упавшее настроение. Вскипятили чаю, ужинали тем, что оставили на случай, если придётся задержаться.

– Мужики за нас наверняка начнут беспокоиться, раз не прибудем до них, – высказался я, пошевеливая тонкой хворостиной головёшки костра. Огонь при этом весело играл, бросал искры и дым.

– Думаю, что так. Сидят, поди, в зимовье и при свечке ужинают, – предположил Пётр. – Только бы ночью дождь не пошёл, а не то без крыши тоскливо нам будет, больно мокнуть неохота.

Я посмотрел на небо, но ничего не предвещало осадков – облачность высокая и без явных признаков испортить нам ночлег под открытым небом.

– Облака вроде как не дождевые, дай бог, пронесёт.

– На ночь, чтоб теплее было, подложим корягу крупную и пару толстых брёвнышек, к тому же и зверя большой огонь отпугивать будет, – предложил Зиновьев.

С этим спорить я не стал – Пётр прав, ведь вокруг глухая тайга, заповедник, и зверя всякого здесь хватает.

От крупных дров костёр разгорелся до больших размеров, отчего его свет освещал значительную часть нашего вынужденного прибрежного пристанища.

Расстелив спальники на ветки, уложенные на земле и недалеко от костра, мы приготовились ко сну. Хоть и в спальнике и у огня, но всё же спать было зябко. Ночи осенние – не летние, и мы часто просыпались, ёжась от холода, поправляли дрова в костре, при этом поглядывали на часы, торопили время, скорее бы наступил рассвет.

И рассвет наступил.

Быстро подогрели вчерашний чай, наскоро позавтракали, и Зиновьев приступил к ремонту двигателя. Я же в этом деле был только зрителем, лишь подавал ему при надобности нужные ключи и детали. При этом переживал и желал, чтобы двигатель ожил и мы могли продвигаться вперёд.

– Вот балда! Причина-то совсем в другом, ну как же я вчера сразу это не узрел! – воскликнул Зиновьев, и я сразу понял – Пётр нашёл причину неисправности «Вихря».

– Что там? – осведомился я.

– Ты понимаешь, Михалыч, вчера я не обратил внимания на провод, который идёт к прерывателю, изоляция цела, а провод внутри оказывается на разрыве, а я ищу причину в деталях, сколь же мы времени потеряли!

– Что ты казнишь себя, ну откуда тебе было видеть, что провод этот порван внутри изоляции, да почти в потёмках, видать, тревожил раньше его многократно, вот он и надломился, а может, и сам по себе с дефектом был, держался на честном слове.

Провод был заменён и двигатель запустился, приятно известив нас своим характерным звуком. Радость заполнила наши души, даже дым от заведённого двигателя мне показался блаженным, от того что был долгожданным и очень уж как потребным. «Вихрь» работал ровно, без сбоев. Мы отчалили от берега и уже через час встретились со своими напарниками.

Вчетвером основательно подкрепились и на двух лодках пошли на новый бросок груза вверх до озера Орона. Картина ландшафта поменялась. Витим представлялся местами то ссуженный, то с большим разливом, то с песчаными, то с каменистыми берегами. Вдали проглядывались высокие скалистые горы, а их заснеженная белизна макушек сверкала под ярким солнечным светом. Вид обворожительный!

Под лучами солнца снег на горах вызывал восхищение. Контраст белых вершин с осенним лесом в долинах выглядел весьма чудно, хотелось смотреть долго на столь покоряющее великолепие.

– Красота-то какая! – упивался я, восторгаясь видами.

– Будем проходить Орон – ещё более залюбуешься. И горы выше и вид их куда экзотичнее, а на фоне озера – так и вообще загляденье, слов не найти, – пояснил Пётр.

Две лодки шли одна за другой. Монотонно и натужно работали двигатели, словно проявляли недовольство, что загрузили их на полную нагрузку и не дают им продуха. Что ж тут поделаешь, нужда нас двигала вперёд как можно быстрее пройти заказник, обосноваться на каком-нибудь ключе, устроить базу, освободившись от груза и налегке отдаться намеченному делу – плавать меж ключами и уловами, окунув себя в насущные заботы и рыбацкие страсти.

На левой стороне Витима показались глыбы крупных валунов-камней, уходившие грядой в воду, отчего эта сторона реки бурно вскипевшим потоком несла свои воды. Правая же сторона берега реки по её течению текла быстро, но без волн и бурунов.

– Видишь долину с высокими сопками? – Зиновьев показал рукой на левую сторону реки. – Когда дожди, да особо ливневые, вода мгновенно скатывается с крутых склонов гор в долину и мощным потоком срывается в Витим. Вот тогда уж здесь целая водная мясорубка образуется, высокие волны достают до правого берега, и тут уж смотри в оба – лодку бросает, как щепку. Это место называют Американка.

Я проводил взглядом скрывающуюся за поворотом реки Американку, мысленно представляя себе картину, о которой только что мне поведал Зиновьев.

«До чего же на этой реке много коварных мест. Витим только от средней части вниз по течению оказывается менее спокойный. Выше же с ним надо ухо держать остро, быть всегда начеку, досконально знать его опасные места, быть готовым к его внезапным шалостям…» – раздумывал я о подстерегающих на Витиме опасностях и в то же время с уважением созерцал эту величавую и угрюмую водную артерию.

На пути возник широкий разлив реки, Зиновьев назвал его Канаковка. Плывя по разливу близко от берега, я вдруг заметил небольшого тёмно-бурого окраса медвежонка. Он опирался передними лапами на лежавшую лесину и смотрел в нашу сторону.

– Владимирович, смотри, медвежонок! – воскликнул я и показал рукой в сторону местного обитателя.

Зиновьев сбавил обороты двигателя и тоже разглядывал медвежонка.

Но тут до нас из прибрежной чащи донёсся злобный звериный рык. Стало понятно – рядом медведица и ей не понравилось любопытство своего малыша, так близко показавшегося на глаза людям.

Медвежонок стремглав покинул берег и скрылся из виду, а мы прибавили обороты и пошли дальше, оставляя за собой волну.

– Видать, мамке не понравилось, – подметил Пётр.

– Видать, – согласился я. – На то она и мамка, учит уму-разуму своё чадо.

Мы подошли к очередной излучине реки, представлявшей собой быстротечный с шеверой поток.

– Михалыч, сядь на самый нос лодки, чтоб корму приподнять, боюсь зацепить винтом подводные камни! – громко, стараясь перекричать шум двигателя, обратился ко мне Зиновьев.

Я сидел на самом носу «Крыма» и смотрел перед собой. Вода была исключительно прозрачная, был виден каждый камешек. Это от того, что близко Орон и из него идёт сброс в реку чистейшей, как слеза, воды.

Мы прошли этот короткий, но с быстрым течением участок реки. Показалась протока, соединяющая Витим с озером.

А вот и сам Орон! До чего ж красивая панорама открылась моему взору! Обширная гладь огромного по своим размерам озера, как зеркало, отражало небо и горы, что окружали его. Блестевший на вершинах гор снег, переход склонов сопок от скальных поверхностей до растительности к низине и водная ширь Орона представляли взору необыкновенное восхищение. Дно протоки озера просматривалось отчётливо, была видна каждая подводная травинка.

Показались строения Оронского кордона и две моторные лодки у берега. Зиновьев сбавил газ, и мы стали приближаться к причалу. На шум двигателя вышли двое, как уже было ясно, это работники заповедника.

Причалили, привязали лодки, друг друга поприветствовали. Выгрузили два мешка с грузом, что доставили для этих людей, и они нас пригласили к столу испить с дороги чаю.

Одного звали Сергей, второго Михаил. Сергей был постарше, Михаил же молодой парень, с душевным задором. По нему было видно: он весьма соскучился по человеческому общению. И мы понимали – ведь весьма редко бывают встречи с посторонними людьми на кордоне. Он беспрестанно говорил, хотел наговориться, расспрашивал нас, что там нового в Бодайбо, как добирались, что случилось в дороге, коль припоздали на один день.

– Ещё позавчера по рации нам сообщили: вы отплыли от порога, а вас всё нет и нет, так и подумали, что-то стряслось, – говорил Миша.

Мы пояснили причину задержки.

– Я так и подумал, с движками бывает беда целая, порой хоть волком вой, а причину пока найдёшь и устранишь, все нервы вымотаешь.

Пить только чай для нас делом было недостаточным, и мы достали собственную провизию, чтобы плотно поесть самим и угостить хозяев кордона, так приветливо встретивших нас. Сергей же с Михаилом угостили нас малосольной местной рыбой и своим испечённым хлебом.

Сидели под навесом, за столом на лавках. Как же на кордонах заповедника схожи навесы! Они устроены, будто по единому проекту: крыша из тёса, широкий длинный стол с лавками вокруг него, рядом большая печь для готовки пищи. Сидя под навесом, можно глядеть на водную гладь озера, видеть протоку, соединяющую Орон с Витимом. Кордоны, по сути, пограничные посты заповедника, мимо которых никто не проплывёт незамеченным.

Из разных источников я знал, что Орон имеет длину около двадцати четырёх километров, ширина же в разных местах от двух с половиной до шести километров и глубина наибольшая – двести метров. Озеро впечатляет не только своими размерами и великолепием, но и обилием в водах благородных и сорных видов рыб. Орон окружает многообразие флоры, в его окрестностях и в самом заповеднике богато представлена различного рода фауна, здесь царят баланс природы и тишина, изредка нарушаемая лишь криком или пением каких-либо птиц да звуками диких животных. Животный и растительный мир заповедника впечатляет своей многоликостью: лось, изюбр, олень, росомаха, бурый медведь, обилие соболя. А в вершинах гор на высоте более трёх тысяч метров над уровнем моря встречаются даже редчайшие снежные бараны, есть и редкие птицы, занесённые в Красную книгу.

За обедом я узнал ещё много нового об Ороне и окружающем его мире. Михаил с воодушевлением рассказывал обо всём, что знал, что приходилось самому здесь видеть.

– Вы не будете возражать, если мы перевалочную остановку сделаем на Казбеке, у нас груз внизу ещё остался? – прежде чем подняться из-за стола и покинуть хозяев кордона, спросил Зиновьев.

– А что ж тут возражать, коль груз остался, тем более Казбек не в границах заповедника, он по ту сторону Витима, – ответили нам.

Зиновьев с Шараповым знали: на Казбеке прямо у берега Витима стоит зимовье, а потому было где переночевать при нужде и вчетвером.

Совокупность весьма высоких гольцов поистине была похожа на кавказские горы. Вершины в снегу, склоны же, чем ближе к низменности, покрыты растительностью, особо обильной у подножья. С вершин гор и брал своё начало ключ Большой Казбек, являвшийся левым притоком Витима. Вероятно, ключ этот и получил своё название из-за этих величественных гор.

Когда нам пришлось ночевать здесь, я увидел давние обвалы склонов, в основании которых лежали россыпью камни, успевшие зарасти лишайником и мелким кустарником. Отсюда на многие сотни километров ни одного жилища, кругом бесконечные горы, сопки и гольцы с их многочисленными речками, ключиками и болотами, да еле приметными звериными тропами.

Покинув хозяев кордона, мы заняли свои места в лодках, отработали вёслами от берега до глубины, чтобы завести моторы. Как бы подчёркивая тишину и незабвенность Орона, нас проводила небольшая стайка уток. Нисколько не пугаясь людей, они неспешно плыли по зеркалу озера и совершенно не обращали на нас внимания. Изредка крякали, будто переговаривались меж собой. И даже когда взревели лодочные двигатели, они словно не слышали их и продолжали заниматься своими делами – готовились к предстоящим перелётам с насиженных мест на юг.

Мы вышли из протоки и взяли направление вверх по Витиму. Вскоре прошли несколько островов, один из которых, что заканчивал их гряду, мы обогнули и направились вниз к левой по течению стороне реки.

Наш «Крым» на сбавленных оборотах шёл чуть больше скорости течения реки, Зиновьев пристально всматривался в берег, искал место, где стояло старенькое зимовье. Наконец он обрадованно воскликнул:

– Кажется, здесь. Да, точно здесь! Вон, у той высокой ели!

Наш «Крым» причалил, за нами причалила «Казанка» с Полинкиным и Шараповым.

Идти за грузом, который остался на Становом ключе, мы явно не успевали. Солнце спряталось за гольцы, и сумерки быстро окутали нас. А посему рисковать мы не стали, выгрузившись, начали заблаговременно готовиться к ночлегу. Нужно было привести в порядок избушку, поправить или заменить повидавший много огня таган и убрать мусор, скопившийся вокруг.

На завтра мы и планировали сделать последний рывок: подтянуть груз, достигнуть верхней границы заказника, пройти дальше. Но и тут мы осознавали: придётся сделать ещё один вынужденный ночлег, прежде чем достигнем своей цели. С такими перевалками время на рыбалку, разумеется, сокращалось. Но не только в предвкушении эйфории предстоящего рыбацкого азарта мы с Полинкиным пребывали в эти дни. Мы были рады увидеть своими глазами, воочию, наши отдалённые сибирские витимские просторы, истинную и нетронутую тайгу с её горами, речками, увидеть природу, окружавшую знаменитое заповедное озеро, название которого Орон.

– А давайте-ка, ребята, попробуем спиннинги покидать, – предложил Полинкин и, не дожидаясь ответа, принялся доставать свои снасти. Было видно: ему не терпелось что-либо выловить.

Мы же втроём занялись хозяйственными делами. Подмели в зимовье, убрали ранее оставленный кем-то мусор, запасли немного дров на вечер и на завтрашний день, обновили таган.

Полинкин забросил блесну, и, что нас удивило, какая-то рыбина сразу ухватила приманку. Виктор Михайлович стал спешно и в сильный натяг накручивать леску на катушку спиннинга, и это, вероятно, испортило дело – рыба сорвалась.

– Эх, яти ж её яти! Сорвалась окаянная! Сорвалась! – сокрушался Полинкин, отчего нам было потешно смотреть на его эмоциональное раздражение, которое не мог в себе погасить, – Что ж там было, может, ленок, а может, и крупней чего? Ну надо же!

– Ах ты, окаянная, и блесну унесла, да чтоб тебя!.. – продолжал шуметь Виктор Михайлович, глядя на свободный конец лески.

– Да-а, видать, ты, Виктор Михайлович, чрезмерно усердствовал, когда тянул рыбу в азарте, и забыл, как спиннингом нужно работать, вот и ушёл трофей, – подметил Зиновьев.

– Значит, не твоя добыча, Виктор Михайлович. Не твоя, раз сорвалась, – сказал я, в то же время сожалея о том, что от нас только что ушёл продукт, столь желанный к ухе.

– Как не моя, моя! Ведь зацепила же! – выплёскивал эмоции Полинкин, закрепляя новую блесну для новых забросов спиннинга.

Мы же с улыбкой наблюдали за ним.

– Та, что сорвалась, явно не возьмёт, губу ей точно порвал, так что затея эта малоперспективная, – заметил Шарапов.

– А может, она в паре, с какой была, или тут их косяк целый! – не унимался Полинкин.

– Самое верное в таком разе – это сварить суп с тушёнкой, – сказал Зиновьев и стал доставать из лодки свой походный пятилитровый алюминиевый котелок.

Пока Шарапов разводил огонь под таганом, я помог Зиновьеву почистить картошку. Вскоре вода в котелке закипела, Пётр последовательно опускал в него потребные продукты и кое-какие приправы. Второй котелок, поменьше размером, поставили на огонь с водой для чая.

Надо сказать, в основном готовил еду во время нашего совместного путешествия почти всегда Зиновьев. Супы, а особо пожаренная рыба, приготовленная им, нам нравились. С душой приготовленные им блюда мы ели и расхваливали его поварское искусство. «Что там говорить, в тайге готовить я люблю», – говорил он нам.

Это надо видеть, как Пётр ловко разделывался с крупными налимами, попадавшимися нам не раз, и они всегда шли к нашему столу, либо в ухе, либо зажаренные. Нарезанную на куски рыбу он подсаливал, обволакивал в муке, укладывал их плотно на горячую с шипящим растительным маслом сковороду. Бросал какие-то неведомые нам специи, беспрестанно ложкой переворачивал дольки рыбы, пока они со всех сторон не приобретали золотистый и привлекательный вид, издававшие ароматный запах, невольно нагонявший на нас отменный аппетит.

Вот сейчас пишу эти сроки, а перед глазами мысленно представляю сковороду с жареной, только что пойманной рыбой. Аромат речного деликатеса с запахом лука, лаврового листа и иными специями, да на свежем воздухе – это чудо!

Нет, не передать вкус и процесс поедания такого яства после трудного дня, насыщенного ходьбой по лесным дебрям, марям и зарослям, ручьям и ключикам, плаванием на лодке, греблей вёслами, работой со снастями. При усталости и истомы не терпится утолить голод, в ожидании готовности блюда у костра. Золотистая рыбья кожура, подсоленная в меру мякоть и необыкновенный вкус заставляют всех следить за процессом варки или жарки. И вот сковорода с жареной рыбой или котелок с ухой, исходящие запахом дыма, ароматом и жаром уже на столе! А разложив по чашкам содержимое, понятное дело – все принимались за еду. И здесь помеха – лишь рыбьи косточки, которые приходится отделять, дабы не проглотить их по нечаянности.

Трудно представить несведущему читателю вкус ухи или жареной рыбы, приготовленных на таёжном костре, в которые вложена душа истинного повара-рыбака.

Даже если вы поедете на пикник, прихватив с собой купленную в магазине или на рынке рыбу, с целью приготовить на природе из неё суп или жаркое, то вы не прочувствуете того процесса готовки, о котором я только что обмолвился. Вы не получите от приготовленной еды того удовольствия и блаженства, какое испытывают охотники или рыбаки у костра в таёжной глухомани.

Но уха и жареная рыба будут потом, а сейчас Казбек принимал нас своим безмолвием и мы не знали, что же нас ждёт в следующие дни. Ужинали уже при свете костра. От усталости и предвкушения сытного ужина мы с большим удовольствием приступили к истреблению супа, от которого исходил запах тушёного мяса и лаврового листа.

– Если б не сорвалась твоя, Виктор Михайлович, рыбина, сейчас бы уху ели, а так консервами довольствуемся, – иронизируя, подметил Шарапов.

– Да-а-а… – протянул Полинкин, – не трави душу, жалко. Сначала я даже расстроился, вот ведь как бывает, зацепила, сразу про все рыбацкие инструкции забыл, давно спиннингом не рыбачил.

– Всё ещё впереди, – успокоил его Зиновьев. – Консервы тоже надо есть, не зря же их за такие вёрсты тащили.

В зимовье расстелили свои спальники. Тесно, а потому двое: я и Полинкин расположились на нарах, Зиновьев же с Шараповым улеглись на деревянном полу избушки.

– Скажу вам: лесных мышей у этого зимовья водится много, так что не пугайтесь, ночью в избушке обязательно объявятся, – вдруг сообщил Зиновьев, плотнее закутываясь в свой спальник.

– Есть, есть такое, – поддакнул Шарапов. – Но мне до них дела нет, пусть шуршат, крошки собирают.

Мне же услышать это было неприятным. Я представил себе, как эти маленькие зверушки ночью будут лазить повсюду, не исключено, что через спальники, в том числе и мой.

– Так эти маленькие твари могут и по лицу пробежаться? – недовольно высказался Полинкин.

– Могут, а почему нет, они здешние хозяева, а лапки у них влажные и прохладные, – смакуя отвратность мышей, промолвил Шарапов, не раз, видать, где-то ранее, испытав на себе их близость.

– Брр-р… – недовольно пробурчали мы с Плинкиным, отчего Зиновьев с Шараповым рассмеялись.

Ночью я однажды проснулся и действительно слышал, как на столике в зимовье хозяйничали мыши, искали крошки чего-либо съестного. Я шушукнул на них, но они притихли ненадолго и снова занялись своим делом. Тогда я плотнее закутался в спальнике и вскоре уснул.

А утром, когда нужно вставать, не очень-то хочется вылезать из спальника. В нём тепло, а наружи прохладно – сказывается сибирская осень. Но ты покидаешь тёплое место и идёшь к реке или ручью умыться. И тут руки и лицо охватывает леденящая вода, она обжигает кожу и бодрит, и ты окончательно просыпаешься.

А проснулся я, когда Зиновьев звал всех пить чай. Встал он раньше всех, развёл костёр, вскипятил воду и заварил свежий чай. Котелок слегка парил и издавал аромат заварки, виднелись и веточки брусничника и ягоды шиповника.

– Вот вам напиток особый с букетом полезных витаминов, – объявил он, снимая с огня котелок.

Позавтракав, мы налегке отправились вниз по реке, достигли Станового, погрузили в лодки оставшийся груз и благополучно вернулись на Казбек. Теперь нам предстояло идти до верхнего кордона, часть же груза снова вынуждены были оставить на Казбеке с тем, чтобы завтра вернуться и сделать бросок до последнего пристанища.

Неожиданно я увидел пролетавшую над нами довольно крупную птицу, похожую на огромного коршуна. Она летела высоко со стороны Орона.

– Смотри, Владимирович, какая большая и необычная птица! – воскликнул я от удивления.

– Это орлан, в этих местах они встречаются. Вероятно, гнездятся в районе заповедника, – пояснил мне Зиновьев и тоже любовался, не отрывая взгляда от парящей птицы.

– Изящно летит, никогда в жизни не видел орланов.

Я провожал орлана взглядом до тех пор, пока он не скрылся за ближайшим гольцом.

Наши лодки рассекали водный простор Витима, прошли речку Нижний Урях и уже приближались к речке Верхний Урях. В этом месте река с поворотом и шеверой. Левая сторона Витима особо билась о прибрежные скалы, стеной стоявшие от самой кромки берега. Зиновьев с Шараповым выбирали наиболее безопасный фарватер, и мы благополучно достигли кордона.

Как же мы были удивлены с Полинкиным, когда увидели молодых парня и девушку, встречавших нас на берегу – это были инспекторы Витимского заповедника. Тут же от Зиновьева узнали: они муж и жена. Молодая особа – Антонина, а её мужа, помнится мне, вроде как звали Александр.

Пили чай, беседовали.

– Нина, и тебе не скучно здесь, в такой далёкой глуши от города? – поинтересовался Полинкин у девушки.

– Нет, привыкла. Здесь мы сами по себе, природа видите какая, тишина, делом нужным заняты, зарплата, правда, маленькая.

– Откуда сама-то? – спросил я.

– С Бодайбо, и родители у меня там живут. Раз, а то и два раза в год навещаю их, продукты иной раз нам сюда отправляют. Когда поженились, с Сашей подумали и решили в заповедник на работу устроиться, уж больно охотой и рыбалкой он у меня любит заниматься.

«Это ж надо, такие молодые, а живут вдали от цивилизации. Ладно, Александр, муж её, так дивчина-то какая молодая, а не боится таёжных дебрей. Сколь же неудобств терпит и испытывает на себе! До чего ж разные молодые люди бывают, вот тебе, пожалуйста, одержимые любовью к природе и любимому делу…» – рассуждал я, глядя на молодых супругов во время нашего общего обеда за столом под крытым навесом. Кстати, совершенно схожим, что стоят на Амалыке и Ороне.

– А как же ты, Антонина, по тайге ходишь или на кордоне остаёшься одна, если Александр по тайге шастает? – полюбопытствовал я. – Опасно ведь, медведи, можно сказать, рядом.

– Так карабин у меня есть, – ответила собеседница. – Без оружия здесь нельзя, всякое может случиться. Зимой тут спокойно, нет ни проезжающих туристов, ни рыбаков, ни охотников, а мишки все по берлогам в спячке.

– А чем зимой занимаетесь?

– Соболя добываем, у нас и путики есть не так далеко, а особо выше заповедника, и на той стороне Витима, вне зоны заказника, кругом ни души. Зимой и в город времени хватает съездить, путь неблизкий. А что делать? Надо.

После сытного обеда мы заглянули в избушку, вернее сказать, в её половину строения, что предусмотрена для гостей. Во второй половине проживали молодые. В гостевой стояло несколько аккуратно заправленных кроватей, кругом чистота и порядок, в прихожей печь из кирпича побелена и без единой помарки.

«Каково убранство, такова и хозяйка», – подметил про себя я.

– Ну, а как же, если дети? Вы ж молодые, – поинтересовался Полинкин.

– Это у нас в перспективе, подождём ещё год-два, тогда уж придётся в город перебираться, – улыбаясь, ответила Нина и предложила нам повторить по кружке чая.

Мы отказались от дальнейшего угощения и засобирались в дорогу. На наш вопрос: можно ли ещё раз воспользоваться у них ночлегом – нам не отказали. И это было кстати, поскольку, как уже описано выше, переброску всего груза за один приём осуществить мы не могли, хотя и часть топлива мы припрятали в лесу, у берега Витима, и часть израсходовали, пока дошли до Уряха.

Забрав последний скарб на Казбеке, мы снова вернулись на Урях. День был на закате. Как же осенью быстро темнеет и всё погружается во тьму! Какое там движение по реке, это весьма опасное занятие. Не прощает Витим беспечности любому, а особо в таких отдалённых местах, с порогами, шиверами и подводными камнями, создающими игривые буруны.

Переночевав вновь на кордоне, мы ранним утром покинули молодых инспекторов заповедника. Впереди новые берега, сопки с заснеженными вершинами и наше нетерпение покидать спиннинги да поставить сети, что несколько штук были нами прихвачены с собой.

Ещё в рыбнадзоре нас предупредили: сетей на четверых должно быть только по норме, с положенной ячеёй и длинам.

Наконец-то мы достигли своего первого, и постоянного, пристанища в устье одной из речушек. Старенькое, но ещё крепкое зимовье нам понравилось.

Решили разделиться. Я и Зиновьев остаёмся здесь, Полинкин же с Шараповым будут базироваться в устье другой речушки, что выше нас и там тоже, как уже знали наши напарники, есть подходящее зимовье.

Забот теперь хватало. Нужно было перебрать и подготовить снасти, определить место канистрам с бензином и вещам, обустроиться в избушках. Мы постарались, и всё сделали быстро, тем самым заслужили короткий передых.

Невдалеке я заметил огромный муравейник. Решил подойти.

Кто же скажет, что ни разу не видел лесного рыжего муравья? Вряд ли найдётся такой человек, если бывал в лесу. Эти махонькие насекомые неугомонны и непоседы. За их трудами можно любоваться подолгу, удивляясь их чёткому и организованному образу жизни.

Устраиваемые ими из растительных мелких частиц муравейники встречаются порой очень большие, и они с огромными семействами. Удивляет: кто и каким образом руководит тем, что происходит в этом своеобразном жилище? Много раз, будучи в лесу, если я натыкался на такое диковинное сооружение, обязательно подходил и с интересом наблюдал за мурашами. Словно трудятся бригады строителей и каждый «работник» волочит на себе груз по размерам больше себя. Тащит строго в нужном направлении, не сворачивая и не отвлекаясь, кропотливо и с усердием отдаётся делу. Если собратья встречаются на пути, они не мешают, отходят в сторону, а иные помогают осилить тяжёлую ношу. Всё размеренно, без суеты, слаженно и быстро.

Где обитают муравьи, там лес чистый. На деревьях редко можно обнаружить вредителей – гусениц и всяких жуков – всю таковую тварь муравьи не терпят. А оттого и листья на растительности не поеденные и здоровые на вид.

О братстве муравьёв много написано разных историй и сказок, а когда становишься очевидцем, то воочию убеждаешься, как о них заслуженно рассказывают. Находил подтверждение – не раз видел, как они отважно всем скопом накидываются на врага. И тут идут в ход их мандибулы и жало, проворно передвигаются на лапках и шевелят усиками.

И вот сейчас вновь рассматривая муравейник, я решил в очередной раз убедиться в реалии поведения «рыжего войска». Поймал гусеницу-пяденицу и положил её у подножия муравейника. Сразу же к ней подошёл муравей. Я думаю, это был «охранник». Он сразу обнаружил нарушителя порядка. Возможно, муравей подал какой-то сигнал, после которого подбежали ещё несколько насекомых. Они на секунду замерли, вроде оценивали ситуацию. Затем разом, словно по команде, принялись кусать гусеницу, а та недовольно изворачивалась. О том, что появилась пяденица, весть разнеслась молниеносно, словно об этом объявили по радио. Собралась целая дюжина муравьёв и сообща напали на вредителя. И погибла бы гусеница, но мне что-то стало жаль её, и я, «отобрав» жертву, отбросил её подальше от муравейника.

Как же потешно выглядели муравьи! Они вроде как опешили, были в замешательстве – куда же исчез враг? Засуетились. Подбегали друг к дружке, наверное, совещались. Нарезали круги на месте только что закончившейся борьбы с неприятелем. Убедившись, что объект опасности бесследно пропал, муравьи, как по команде, возобновили свою работу. Наверняка они решили: враг наказан и бежал с поля боя. И опять всё по-прежнему – слаженная бойкая работа.

До чего же муравьиная коммуна умна, сообразительна и трудолюбива! Средь них нет трутней, все в заботах и конкретных делах. А посему и вырастают огромные муравейники вездесущих таёжных санитаров. И нет меж ними склочных схваток, а значит, этот «народ» дружный. Всегда готов прийти на помощь друг дружке.

Так и думается глядя на них: «Жаль, что всем людям на земле не хватает стольких качеств. Есть чему у них поучиться!»

Но вернёмся к нашему рыбацкому вояжу.

Первую уху мы ели уже в первый же вечер на обжитом месте. Удачно пойманные на этот раз Полинкиным и Шараповым несколько рыбин пошли на рыбный суп и на жаренье. Мы с Зиновьевым тоже время не теряли, ставили сети, зная, что в таких отдалённых местах для нас это ненапрасный труд.

– Жаль, что сетей мало, а то б, смотри, сколь мест обставили бы, – сетовал я.

– Тут уж сколь положено, ладно хоть на эти разрешения выдали, – без сожаления ответил Зиновьев. – У нас простор теперь здесь богатый, кроме уловов для сетей видишь, сколько быстрин с камушками, кидай спиннинг – не хочу.

Честно признаться, мне и самому не терпелось покидать блесну и ощутить своим спиннингом её полёт в забросе, а больше то, что какая-нибудь рыба и желательно ленок или таймень схватили бы её – и тогда уж ощутить душевный трепет, известный лишь заядлым рыбакам.

Вечером мы вчетвером находились на нашем стане, и, до того как отплыть Полинкину и Шарапову на свою базу, Зиновьев решил всех угостить, как он сказал, деликатесом.

– А съедобный, есть-то можно? – уточнил я.

– Гаяньтяя, пальчики оближешь, – ответил Зиновьев, специально исковеркав, слово гарантия. Это выражение «гаяньтяя» иногда он говорил в шутку применительно чему-то, если хотел убедить кого-либо из нас в чём-то, что произойдёт именно так, как он обещает. А слово ему это на язык «прилипло» от какого-то ранее знакомого ему человека, который на самом деле не мог выговорить «гарантия» и говорил «гаяньтяя».

Я терялся в догадках, что за деликатес он собирается приготовить.

Пётр Владимирович с Шараповым потрошили рыбу и все внутренности: сердечки, печёнку, жир, молоку, икру и прочее, кроме кишок, складывали в отдельную чашку.

– Вот эти потроха и есть деликатес, – улыбаясь, пояснил Зиновьев.

– Чего? Э нет, такое есть не буду, такая еда не по мне, – запротестовал я, ни разу в жизни не пробовавший рыбьи потроха.

– Зря, Александр Михайлович, зря, это ж такая вкуснятина – на самом деле пальчики оближешь, – в тон Зиновьеву поддакнул Шарапов.

Потроха жарились на сковороде. Зиновьев помешивал ложкой эту неприглядную на вид кашу из рыбьих внутренностей, опять кидал в сковороду какие-то пряности, Полинкин же с Шараповым ожидали, когда блюдо будет готово.

И вот сковорода на столе, они втроём дружно подсели к ней, готовые испить с устатку грамм по несколько водки и приступить к ужину.

Я сидел рядом и косил глаза на коричнево-жёлтую массу в сковороде, осознавая, из чего она приготовлена.

– Михалыч, ты чего нос воротишь? Ешь давай, вкусно ведь! – призывал меня к еде Полинкин, бодро работая ложкой, и, как я видел, с удовольствием ел.

– Ну не могу я, Виктор Михайлович, есть такое, это ж потроха, как вы их едите, смотреть-то тошно, – не соглашался я.

– Вот чудак, ты попробуй, за уши не оттянешь, – настаивал Виктор Михайлович.

– Не ешь, Александр Михайлович, не ешь, нам больше достанется, – улыбался Шарапов и смачно жевал необычное жаркое.

– А ты знаешь, есть таковые любители, потроха рыбьи едят сырыми, накладывают их на хлеб, подсаливают, поперчат – и за милую душу такой бутерброд, – просветил Зиновьев.

– Ну, не знаю, не знаю, я лучше банку тушёнки открою, – ответил я, определённо несогласный со всеми.

Готовой горячей еды, кроме что ели мои напарники, больше никакой не было. Я смотрел на их неподдельно довольные лица и решился всё-таки попробовать эти ненавистные для меня потроха, предварительно пропустив граммов несколько водки для аппетита, а больше для смелости.

Зацепил ложкой маленький, привередливо отобранный комочек жаркого и положил себе в рот. Не разобрав вкус, зацепил чуток ещё. Прожевав, я понял, что не так уж и плохи эти потрошки, и даже то ли от того, что был голоден, то ли на самом деле вкусно, а может, подействовал алкоголь, я стал с большим удовольствием кушать рыбную для меня новинку.

– Ага, распробовал, раз ложкой чаще, чем я, сковороду царапаешь, – рассмеялся Полинкин, глядя, как я на самом деле не отставал ни от кого в поедании приготовленного блюда.

– Ну да, есть вроде можно, – не отрицал я.

Утром следующего дня мы проверили сети. Нас радовал улов. Разная рыба крепко засела в ячеи, и мы в хорошем настроении духа стали её освобождать. За ночь берега реки покрывались ледовыми заберегами. Утром было зябко. От холодной воды пальцы на руках мёрзли и даже немели. К тому же сети нацепляли различного мусора – мелкие ветки и листья, от которых нужно было избавиться, чистить и просушивать. Приходилось терпеть, изредка потирать руки для согрева.

– Интересно, как там, у Полинкина с Шараповым? – сказал я, когда уже уложили все сети в лодку, а рыбу в алюминиевый бидон.

– Сейчас сети разберём, скатаемся до них, – ответил Пётр.

Неожиданно мы услышали ружейный выстрел.

– Что это? Наши, что ли, палят? – насторожились мы. – А кто ж, как не они, кроме нас, в этих местах на многие вёрсты никого нет. «Уж не напал ли на них косолапый?» – встревожились мы.

Немедля завели двигатель и помчались в сторону базы компаньонов.

При подходе видели, как Полинкин с Шараповым суетились в своей лодке, ликовали от явно какого-то успеха.

– Никак тайменя стреляли? – предположительно высказался Пётр.

Мы причалили, и вместо приветствия Полинкин воскликнул:

– Мужики, мы тайменя поймали! Смотрите, каков красавец!

Мы глянули на дно «Казанки» и удивились: в лодке лежал таймень длиной почти два метра!

– Ух ты, килограммов на тридцать наверняка тянет! Вот это удача, ну молодцы! – радовался я с Зиновьевым такому улову.

– Ох, и вымотал он нас обоих! Хорошо, что заглотнул блесну крепко, не сорвался, бился в воде, словно зверь в клетке, хвостом хлестал, будто веслом со всего маху рубил. То такой натяг выдаст, еле на ногах удержишься, то рванёт, еле слабину успеваешь дать. Кое-как подвели к берегу, чувствуем, что не вытащим насухо, тут и стрельнули из ружья ему в голову, сразу стих дьявол. Одним словом, заставил он нас изрядно попотеть и понервничать, – пояснил нам Полинкин, каким образом они вытащили такого гиганта.

– Да-а, в наше время таков экземпляр – редкость, – удивился Зиновьев, хлопнув ладонью по брюху тайменя.

Я смотрел на это речное чудо и представлял себе, как этот хищник ещё недавно бороздил подводные просторы, подкарауливал и поедал рыбёшек, а сейчас лежит в лодке и ожидает своей засолки.

– Вот это деликатес, я понимаю! – восхищённо высказался я. – Нечета рыбьим потрохам или налиму.

– Да уж, мясо тайменя теперь непременно попробуем! – любуясь трофеем, согласился Полинкин, – Такое в жизни редко бывает.

Этот таймень при засолке почти заполнил наш сорокалитровый бидон. Приятно было тащить такую тяжесть к холодному ключу на хранение, чтоб не попортилась наша ценная добыча.

Решили отобедать ухой из столь удачного улова.

Первым к столу и уже с налитым супом подсел я. Мои же друзья искали свои кто миску, кто ложку или кружку.

– Как тебе, Михалыч, удаётся всегда первым к столу присаживаться? – вопрошал Полинкин, роясь в своём рюкзаке и по полкам избушки.

– А у меня где попало посуда не брошена, всегда в кулёчке и чистая, – ответил я, наблюдая, как Зиновьев и Шарапов так же, как и Полинкин, торопливо искали свои орудия труда, столь необходимые при потреблении пищи.

– Всё! Попрошу супругу, чтобы мне тоже мешочек сшила. Ты посмотри, как он устроился раньше нас, у него всегда посуда под рукой. – Полинкин кивнул на меня. – А тут пока найдёшь чашку, ложку или кружку, уж обед остынет.

– Не зря говорят: «Дорога ложка к обеду», – поддакнул Зиновьев и тоже согласился с тем, что в следующий раз, как поедет на рыбалку, то обязательно с собой прихватит мешочек под посуду.

Пообедав, я решил пройтись до ключа, бросить спиннинг, Шарапов спустился к реке, полез в лодку и стал осматривать движок. Полинкин же с Зиновьевым остались у зимовья.

Вдруг через несколько минут я услышал возглас Полинкина, Шарапов тоже насторожился, услышав его крик.

Мы скорым шагом направились в сторону зимовья. Поодаль от избушки стоял Виктор Михайлович и звал на помощь. Вблизости от него мы увидели крупного медведя, который преградил ему путь к избушке. Не злобно, а с любопытством он глядел на Полинкина.

Зиновьев уже выскочил из зимовья и вставлял два патрона в своё ружьё.

– Петро! Ты только в него не стреляй, не дай бог, ранишь, он задерёт нас! Бей вверх, шугай его!! – возбуждённо взывал Виктор Михайлович.

Зиновьев сделал два выстрела вверх, дуплетом. Медведь чуть содрогнулся, недовольно рявкнул и медленно подался в чащу восвояси. Видать, резкий хлопок выстрела и появление людей его отпугнули. Зверь этот весьма хитрый, хоть и хозяин тайги, но осторожность проявляет. Скорее всего, им двигал интерес к человеку.

– Ох, и натерпелся страху, – облегчённо вздохнул Виктор Михайлович. – Хотел было дров к костру принести, а тут откуда ни возьмись косолапый.

Все были довольны, что всё обошлось, все целы и невредимы. Нам только осталось случай этот переиначивать по-другому и шутить над Полинкиным, отчего он только отмахивался и сам смеялся от души.

Полинкин решил дать нам свою сеть. Сеть новую, импортную и недешёвую – «Барракуда».

Днём эту снасть мы уже ставили на одной косе, что в нескольких километрах от нашего с Петром зимовья.

– Поставили хорошо, вдоль струи, значит, не завалит, гаяньтяя, – опустив конец сети в воду, заверил Зиновьев и принялся заводить двигатель.

Взревел мотор, и мы стали отплывать от косы. Но тут, к нашему общему огорчению, винтом зацепили конец сети, отчего часть её намоталась на винт и, конечно, порвалась. «Кошкой», это такой металлический острозубый якорь с привязанной к нему верёвкой, попытались вытащить остатки снасти. Однако оборванный остаток, освободившийся от привязи, выглядел нелучшим образом.

– Стало быть, не гаяньтяя, – промолвил я.

– Вот зараза, всю сеть порвали! – сокрушался Пётр.

– Не специально же, случайно, – стал успокаивать я Зиновьева.

– Как же это меня угораздило, надо было бы подальше корму отчалить. Была б своя – ладно, а тут сеть-то чужая. Что Полинкин скажет?

– А что скажет, всякое бывает.

– Михалыч, а что, если сказать ему, что просто унесло сеть, и всё?

– Нет, давай уж лучше легенду какую придумаем.

– Что тут придумаешь, как оправдываться?

– А на медведя сопрём, – предложил я. – Для Полинкина как правду выложим, для нас же байка получится.

– Не понял?.. – Зиновьев недоумённо посмотрел на меня.

– Скажем, мол, решили сеть проверить, стали подплывать и уже издали заметили, как медведь из воды выскочил и, в этой сети запутавшись, убегал от нас. Приврём, якобы его привлекла рыба в ячеях, вот и полез в воду. Годится?

– Ну, вроде как выдумка складная, – одобрил Пётр. – Только знаешь, давай эту байку ты ему сам расскажешь, у тебя лучше получится.

– Хорошо, – согласился я, на том и решили.

Вечером мы снова собрались вчетвером, только уже на нашем с Петром зимовье. Ужинали. Полинкин с Шарповым рассказали нам свои успехи, мы же делились своими.

– Ну а как моя «Барракуда» сработала? – поинтересовался Полинкин.

Зиновьев глянул на меня, чуть напрягся и продолжал медленно есть.

«Что ж, надо пояснить Виктору Михайловичу, что его импортная «Барракуда» приказала долго жить», – подумал я и принялся поведать Полинкину с Шараповым, что произошло с сетью.

Я словно встрепенулся, а сделал это специально, вроде как вспомнил про эту снасть.

– Да, Виктор Михайлович! Сразу и не сказали тебе, беда ведь у нас, сеть-то твою медведь утащил, – начал я серьёзным тоном и, нисколько не смутившись, началу выдумки.

– Как медведь? – опешил Полинкин.

– Выходим из-за поворота и направляемся уже к косе, где сеть твою поставили, смотрим, медведь в воде, в том месте, где сеть. Барахтается, и поняли: это он в неё попал и рвёт, чтоб освободиться. Нас заметил и давай лапами ещё сильнее размахивать, видать, сбрасывал с себя её, уже порванную, быстро доплыл до берега и сиганул в чащу.

– Да ты что?! – чуть приоткрыв рот, удивился Полинкин.

– Рыба в сеть попалась, а он приметил и полез добычу достать, – закончил я.

– Наверное, из-за рыбы и полез, а чего больше? – согласился Полинкин.

– Жалко, сеть-то новая, – встрял Зиновьев.

– Да что там о ней сожалеть. Главное, что мы все живы, а сеть, не думай про неё, Петро, тоже мне беду нашли. Ну, надо же косолапый, каков шустрый рыболов, позарился на чужое.

Что ж легенда удалась, Полинкин её воспринял за чистую монету и вполне осознанно поверил, что ущерб ему нанёс именно медведь и никто иной. А с него какой спрос?

– А что ж не стрельнули в него? – спросил Шарапов.

– Какой смысл его убивать, если он плывёт по реке, туша сразу ко дну пойдёт, – пояснил я. – Сам знаешь, это не подстреленное копытное, что в воде не тонет.

– Факт, медведь сразу ко дну идёт, – подтвердил Зиновьев, продолжая работать ложкой, не глядя в глаза ни Полинкину, ни Шарапову.

– Эх, медвежатины-то я бы сейчас с удовольствием отведал, – причмокнул языком Шарапов.

– А может, он больной, какой, заражён чем, по мне так лучше уж рыбку проверенную кушать, – не согласился с ним Виктор Михайлович. На этом мы разговор о «Барракуде» и медведе оставили в покое и стали планировать наши дела на следующий день.

Впоследствии Зиновьев признался Полинкину, что всё было иначе: никакой медведь, а это мы винтом двигателя порвали его сеть, на что Виктор Михайлович, смеясь, примерно так воскликнул:

«Вот, сказочники, втемяшили мне небылицу несусветную! А я то уши развешал, поверил, как дитя малое, всем и всюду хвастался, что на рыбалке мою сеть медведь потрепал, а оказывается, это я языком зря трепался…»

До чего ж неохотно утром рано вылезать из спальника, когда в зимовье температура, почти как на улице. А надо. Когда буржуйка оживает от разведённого огня, поленья в ней весело потрескивают от жара, а на печке закипает к тому же чайник, жизнь становится веселее.

– Нынче снег ляжет раньше, уж больно холодно стало по ночам, да и забереги пошли по всей реке, – заметил Зиновьев.

– Что там забереги, речушки начали шугой баловаться, надо бы пораньше отсюда сматываться, не дай бог, внезапно приморозит и река встанет, – с беспокойством высказал я своё предположение.

– Не станет, успеем до срока порыбачить.

– Хочешь сказать, гаяньтяя?

– Гаяньтяя! – рассмеялся Пётр.

Рыбу поджимали холода, и она стала более активно покидать речки и ключики, скатываться в реку, чтобы зимовать в подводных ямах Витима или спускаться вниз до самой Лены.

Как-то во второй половине дня мы решили проверить сети, что поставили утром, и переставить в другие улова.

Зиновьев примостился на корме лодки, у двигателя, я же отвязал лодку, столкнул её в реку и запрыгнул на нос. Затем, перебравшись к вёслам, отработал ими дальше от берега. Ждал, когда мотор взревёт и мы тронемся в нужном направлении.

Однако мотор не хотел заводиться, как ни старался Зиновьев. Наконец он в сердцах бросил:

– Да что же это такое? Как же ты меня достал своими капризами!

Я молчал. Чем я мог помочь? Только сопереживал товарищу, осознавая, как действительно «Вихрь-30» «достаёт» Зиновьева.

– Вот заставить конструкторов подёргать стартёр, может, через руки быстрее бы довели до ума агрегат, – продолжал возмущаться Пётр Владимирович. – Вернёмся, брошу этот «Вихрь», куплю японский мотор «Ямаху».

Река несла нас по течению, как вдруг я заметил плывущую корягу. В такое время года при малой воде коряги в реке – редкое явление, да и когда отплывали, зеркало воды выглядело чистым, и это у меня вызвало недоумение.

Но коряга плыла, и плыла не вдоль русла, а поперёк, стремясь достигнуть противоположного берега. И тут я, сообразив, воскликнул:

– Владимирович, смотри, изюбр плывёт!

Зиновьев оторвал взгляд от злополучного мотора и глянул в сторону, куда я указывал. Голова копытного с изящными рогами продвигалась по реке.

– Твою медь! Всё есть: карабин, лицензия, а ты работать не хочешь. – Он хлопнул ладонью по чехлу мотора. – Чтоб тебя!..

– Да, такая удача и из-под носу уходит! – в тон ответил я.

Изюбр достиг берега, выскочил на сушу, встряхнулся, освободившись от мокроты, и неторопливо направился в прибрежную чащу.

– Ты посмотри на него, как степенно удалился, будто знает, что он для нас недосягаем, – заметил я, проводив зверя, скрывшегося в зарослях.

– Но страху всё равно натерпелся, пока реку переплывал, – ответил Зиновьев. – Да, зверь важный, не то что олень. Тот бы как тронул берег копытами, сразу бы с места в лес рванул. А этот степенно вышагивает, словно персона важная.

Река нас несла. Сгущались сумерки, небо нахмурилось, и пошёл мелкий дождь, затем усилился, и надо было думать о надёжном укрытии. В лодке неуютно, а наше зимовье далеко вверху. Если даже причалим, то перспектива одна: провести ночь под открытым небом. На душе стало тоскливо, я поёжился, представляя себе, как мы проведём ночь напролёт в темноте и прохладной сырости. Думаю, такие же тоскливые мысли одолевали и моего компаньона.

Повалил крупный снег, он застелил всё небо. Хлопья ложились плотные, крупные, мокрые. Послышались крики гусей. Судя по многообразию поднятого ими гама, птиц было много. Прижатые снежной стеной они вынужденно садились на реку, прекратив свой полёт на юг, переждать, не растеряться и дальше лететь по маршруту, известному лишь вожаку. Гуси были так близки от нас, что казалось, если веслом размахнись, то наверняка заденешь какую водоплавающую особь. Но мы от плотности снега их не видели, а лишь ощущали, что они буквально рядом.

От обрушившегося снега стало ещё тоскливее, снег залеплял глаза, лез в рот, даже стало трудно дышать, казалось, что не хватает воздуху. В такой густой снегопад я никогда в жизни ранее не попадал, и это мне было в диковину: где ж облака набрали столь непомерные осадки?

Мы подгреблись к берегу, вытащили лодку на берег и поспешили укрыться под скалой. Оказавшись под каменной крышей, стряхнули с себя снег, присели и глянули в небо, его не было видно – сплошная бело-серая хмарь. Вообще ничего не видно: ни деревьев, ни скал, окружавших наше убежище. Белая пелена застелила всё вокруг, и только слышались встревоженные и многоголосые «га-га-га-га…» со стороны реки. В такой атмосфере даже не приходили мысли об охоте на дичь, потому как снежная завеса отбивала к тому желание, да и нам было не до дичи.

– Мы с этими гусями в одной беде оказались, облепило снегом, – промолвил я. – Они на юг спешат, а нам бы кров найти.

– Я знаю, километрах в трёх есть одна брошенная избушка. Если в потёмках мимо не проплывём, то есть надежда иметь крышу над головой, – произнёс Зиновьев.

Я воспрянул духом в надежде, что таёжную избушку мы отыщем и обретём столь желанный уют.

Как внезапно начался снежный заряд, так и резко он прекратился, но дождь возобновился. Мы покинули убежище и спустились по только что выпавшему снегу к реке. Лодку еле заметили – берег и судно под сплошным снежным покрывалом. Столкнув «Крым» в реку, мы вновь отправились по течению, но уже в поисках крова, о котором обмолвился Зиновьев.

– С реки зимовье не видно, оно в отдалении от берега. Но место я помню хорошо, берег приметный, будем надеяться, отыщем, – заверил меня Зиновьев.

Его уверенность меня радовала и оказалась ненапрасной. Вскоре он указал рукой и дал и мне знать, мол, греби к берегу. Я налёг на вёсла, и уже не замечая дождя, устремил все усилия как можно быстрее причалить наше судёнышко. «Слава богу, не проплыли мимо. Молодец, Владимирович, хоть и давно был в этом зимовье, однако и в полумраке не промахнулся», – подумал я.

Причалили. Привязали лодку, взяли оружие, рюкзаки и направились по тропе, которая вскоре и привела нас к таёжной избушке. Пока шли, мало того, что облака на нас сбрасывали дождь, так и ветки деревьев, как только невольно мы их касались, скидывали на нас сырость. И тут уже не обращали внимания – промокшим до нитки, нам было всё равно, лишь бы быстрее дойти до укрытия и обогреться.

Вот и зимовье. Ветхое, повидавшее людей и время. Половины крыши не было, вместо стекла в окне прикреплена полиэтиленовая плёнка, край которой болтался – слетел с гвоздя. Полов не было, видимо, доски кто-то использовал на дело, а может, и сжёг. На нарах лежали изрядно потрёпанные и истёртые оленьи шкуры. Но радовала железная маленькая печка, подле которой лежало немного сухих дров.

«Надо же, а закон тайги всё же действует! Оставил кто-то для случайного путника сухую растопку, и соль с сухарями наверняка имеются, вот ведь твердыня как крепка средь таёжных людей!» – восхищался я.

Мы зажгли свечку, раскочегарили печь, с улицы занесли сырые дрова, зная, подсохнут в огне и возьмутся пламенем. Закрепили полиэтиленовую плёнку на окне, чтобы сберечь тепло, убрали со стола мусор и взялись за приготовление чая, благо в избушке нашли старенькие мятые чайник и котелок, обнаружили и несколько алюминиевых чашек и кружек.

Открыли по банке тушёнки, подогрев съели за милую душу, попили чаю и легли спать, устроившись в той части избушки, которая имела над собой крышу. Другая же половина, лишённая кровли, «плакала» от дождя, но нас это не тревожило.

Дверь не имела запорного устройства, и нам пришлось просто её прикрыть с беспокойством: если крепко уснём и пожалует в гости медведь, то как бы не оказаться с ним нос к носу. Это нас никак не устраивало.

Но ночь прошла спокойно и рано утром, подогрев чаю, мы позавтракали. Перед рассветом дождь кончился, небо стало ясным и предвещало доброе начало дня.

Зиновьев занялся ремонтом мотора, я же стоял на берегу и смотрел на реку, окружавшие нас гольцы. До чего же красивые места! И они всегда привлекательны, будь это в любое время года. Я задержал взгляд на крупной берёзе, склонившей свои ветки над берегом, сплошь усеянным галькой и мелким камнем.

Складки ствола от времени, словно морщины с годами, врезались в её плоть, дальше, к вершине, морщин чуть меньше.

«Сколько же ей лет? Стоит и о чём-то думает. Сколь претерпела невзгод? Если летом благодать – тёплые дожди и нежное солнце, то осенью холодный дождь и ветер, зимой же снегопады и стужа. А ведь стоит! Стоит вопреки всему! И так вся таёжная растительность и живность терпят. И не спрятаться им от климатических катаклизмов, тайга – их дом и пристанище. Одна весна, наверное, им только в радость, вестница приближающегося тепла…» – размышлял я.

Двигатель был починен, и мы отплыли. Добрались до плёсов, где расставили сети, проверили, собрали улов и решили посетить наших единомышленников.

Оба: Полинкин и Шарапов были на базе у своего зимовья.

Но что мы первым увидели и нас удивило, так это то, что чьи-то вещи: сапоги, куртка, штаны, носки, рубаха – висели на просушке, часть у костра, часть развешаны на рядом стоявших у избушки берёзах.

Как оказалось, всё это принадлежало Полинкину.

Виктор Михайлович же встретил нас в спортивном трико и в свежей рубахе, поправлял поленья в костре и свои вещи сушившиеся на деревьях.

– Вот, мужики, искупался, – сообщил он нам.

– А что ж за нужда? – поинтересовался Зиновьев.

– Да яти твою яти, на носу лодки сеть тянул, поскользнулся и по самое не хочу окунулся.

Утром, когда ещё солнце не растопило тонкое обледенение на поверхности дюралевых лодок, действительно, опасно было стоять и чем-либо заниматься. С особой осторожностью в этом случае приходилось передвигаться, работая со снастями. Но, видать, спешка и подвела здесь Виктора Михайловича, и пришлось «промерить» ему глубину улова.

– Дно-то достал, Виктор Михайлович? – в шутку спросил я.

– Что-то и не почувствовал, словно пробка от шампанского, выскочил из воды, вода-то студёная, думал, скорее бы выбраться да к зимовью.

Шарапов ставил котелок, чтобы разогреть чай, вроде бы виновато улыбался, но при этом ничего не пояснял.

Возможно, и я бы повторил «подвиг» Полинкина. Но меня спасало в этом случае то, что Зиновьев предусмотрительно и загодя ещё до выезда на рыбалку прикрепил кусок ДВП на всю плоскость носа «Крыма», так что передвигались мы с ним по лодке куда безопаснее, нежели наши напарники на «Казанке» Шарапова.

К вечеру мы вновь с Зиновьевым решили поставить две сети. Одну у устья одного ключа и вторую в водной излучине, больше похожей на затон, уходивший в глубь берега.

Проходя протоку этой заводи, неожиданно лодка чуть вздрогнула, и мотор взревел.

Зиновьев выключил двигатель.

– Шпонку сорвало, видать, винтом дно зацепили, – пояснил он.

Мы причалили к берегу. Пётр приподнял двигатель, чтобы стал доступен винт, и стал менять шпонку. Я же решил забросить блесну в дальней части этого длиннющего улова. Тем более моё внимание привлёк всплеск недалеко от берега. Я подошёл ближе, всплеск повторился, и ещё с большей силой. Было ясно: какая-то крупная особь кормится мальками или мелкой рыбой.

Достал спиннинг, подобрал жёлтую блесну средних размеров с крючком-якорем, прицепил её к маленькому карабину на конце лески. Это была моя фартовая блесна на щук, которых удавалось ранее таскать из озёр. Вроде всё готово. Взмахом я забросил блесну на другую сторону заводи. Катушка завертелась, словно волчок, блесна же своей тяжестью увлекала за собой леску, интенсивно разматывающуюся с барабана катушки. Блесна коснулась поверхности воды где-то в пятнадцати – семнадцати метрах, и я притормозил катушку. Всплеск воды, круги по поверхности, выждал секунду-две и начал вращать барабан катушки, наматывая леску. Вскоре показалась блесна. Пусто – не схватила. Надо повторить.

Со второго броска не известная мне рыба схватила привлёкшую её внимание приманку сразу, причём я почувствовал: на конце лески особь солидная и сильная. Есть! С неимоверным упорством она старалась уйти в глубь реки, рывками метаться, дважды показав свой мощный хвост. Волнение охватило меня неимоверное, я внатяг держал леску, а как нужно было – давал слабину, стравливая леску с катушки, и наматывал, если леска чрезмерно ослабевала, боялся, как бы не сорвалась рыба. Но вдруг резкий рыбий рывок – и леска неожиданно скользнула по пальцу и от сильного натяжения сорвала кожу и повредила ноготь, но обращать внимание на эту ранку было некогда, я был целиком вовлечён в процесс спиннинговой проводки пока неведомой мне рыбы. Выводить «живое серебро» к берегу – занятие трепещущее, захватывающее. Через несколько минут я подвёл всё же к берегу того, кто ухватил блесну и вытащил из воды трофей.

Это оказалась больших размеров щука. Она к концу борьбы вроде как выбилась из сил, движения стали ленивые, и я подтащил её далее от берега на сушу. Щука вновь стала проявлять активность, почувствовав отсутствие воды. Я хотел было взять её за голову, чтобы освободить из её пасти блесну, но в этот момент она мотнула головой с открытой пастью и задела мне палец, и он тут же пострадал второй раз – словно лезвием бритвы, я получил порез от её острых зубов, неглубокий, но болезненный.

– Ах, окаянная! – возмутился я, сунув палец в рот. Отсосал кровь, сплюнул.

Чтобы успокоить щуку, присмотрел недалеко валявшуюся палку. Ею я и ударил по голове свою обидчицу. Щука затихла, и я с осторожностью из её острозубой пасти извлёк блесну с якорем.

Зиновьев закончил дела с заменой шпонки и подошёл ко мне.

– Ничего себе крокодил! А я-то гадаю, с кем ты тут воюешь?

– Владимирович, впервые в жизни на спиннинг такую рыбину выловил! Представляешь?! – торжествовал я, довольный только что свалившейся на меня удачей.

– Поздравляю, Михалыч, хороша щука! Хороша!

На безмене в этот же вечер мы взвесили выловленную щуку. Тринадцать килограммов! Голова почти заняла эмалированное десятилитровое ведро!

– Действительно крокодил, – оценил щуку Полинкин. – Я не думал, что такие экземпляры в Витиме могут водиться, в озёрах-то редкость – подобное выловить.

В этом Виктор Михайлович был прав, никто из нас в последние годы не слышал об аналогичных размерах щук, вылавливаемых кем-либо в водной акватории Витима и прилегающих к нему озёрах.

Ловить щук в озере трепетно. Каждый раз, забрасывая блесну, стараешься, чтоб не произошёл зацеп об коряку или какой топляк, ожидаешь момента, когда рыба схватит и начнёт неистово противиться, пытаясь освободиться от крючка. Но щуки, будучи хищниками, заглатывали приманку наверняка. Порой, когда какой-либо окунь убегал от страшной для него рептилии, было интересно наблюдать, как он стремительно пролетал над поверхностью воды небольшое расстояние и исчезал в прибрежной осоке, значит, ему повезло. Щука же возвращалась на исходную позицию и замирала – ждала очередного зазевавшегося ерша или окуня.

Чему-то и когда-то приходит конец. Вот и наш вояж подходил к завершению и надо было возвращаться домой, на что также требуется время. Нужно пройти обратно столь дальнее расстояние, поскольку каждый понимал: кратковременный отпуск заканчивается и на работу нужно успеть ко времени.

Сожалели только об одном, что не всю тару заполнили рыбой. Но всё равно у нас был богатый улов, а значит, есть что поставить на домашний стол, угостить родных, друзей и знакомых. Радовало то, что мы в этой поездке увидели много удивительного, претерпели кое-какие приключения, испытали сущность таёжного бытия и рыбацкие страсти.

За светлый день мы прошли все кордоны заповедника, останавливаясь лишь кратковременно, наспех пили чай с работниками заказника и снова трогались в путь.

Вода в реке упала заметно, и появились плиты на Витимском пороге, о которых нам рассказывал Зиновьев. Перетаскиваясь через них, мы созерцали уже в непосредственной близости клокочущий и бурлящий порог, снова дивясь этому великолепному и захватывающему зрелищу. До чего же гладкие каменные плиты и валуны на оголившемся пороге, их будто зачистили наждачной бумагой, а ведь это работа воды, которая своим многовековым потоком перекатываясь по ним, отгладила и отшлифовала их.

Идти вниз по течению реки, хотя и с грузом, куда быстрее. Лодки резали воду, оставляя позади волны и места, которые нас восхищали несколько дней своим чуть ли не тронутым человеком естеством природы, красотой гор, сопок, распадков, речушек и ключей и лесных опушек. Невольно приходили на ум строки из известной песни: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек…»

Незабываемые впечатления породили острое желание возвращаться к таким вот турне. Мы снимали на свои фотокамеры окружающую нас природу, фотографировали друг друга, чтобы засвидетельствовать факты своего присутствия в столь отдалённых, дремучих местах.

Каждый год после этой поездки мы отправлялись вновь по Витимским водным просторам, дабы окунуться в таёжное пространство, средь гор Витима отвлечься от повседневной работы, домашней и городской суеты, испытать массу впечатлений от забавных случаев и приключений…