© Слободчиков О. В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Коль случилась беда – открывай ворота! Сначала принесла нелегкая в труднодоступное горно-таежное урочище геологов. Это еще можно было пережить, с одной стороны даже и ничего: надо выбраться в город – почти каждый день – машина из партии; кончаются продукты – можно отовариться в лагере… Но вскоре привязался к Алику новый егерь. Мордастый, пучеглазый казах с непомерной важностью и брезгливой складкой губ, без надобности заехал на коне в лесную избушку травника, стал насмехаться, встретив в ней не блаженного русского старика-лекаря, собирающего травы, а здорового молодого мужика непонятной национальности, обросшего волосами до плеч, с широким поясом, на котором висели два крючка и нож.

– Сен атм ким?[1] – спросил с усмешкой.

– Еврей! – с такой же усмешкой ответил Алик.

Егерь начальственно ухмыльнулся, по-хозяйски заглянул в кастрюлю и под нары, потребовал охотничий билет, сверил вписанный в него номер дробовика.

Вскоре хорошо знакомый лесник-уйгур стал воротить нос при встречах. Кто в лесу без греха? Видно, оба получили наказ выследить и поймать на том, чего раньше не замечали. Алик подстрелил свинью без лицензии, поделился с геологами мясом, кто-то проболтался, и нагрянули разом в его уединенную избушку егерь, лесничий и какой-то русский инспектор, который старался и выслуживался больше всех. Сделали акт об изъятии мяса, протокол о незаконной охоте, отобрали ружье и охотничий билет, сказали, чтобы ждал повестки в суд.

Ждать ее Алик не стал. Что поценней из вещей – спрятал, что получше из одежды – побросал в рюкзак и ушел через ледниковый перевал в город, посмеиваясь над зловредным егерем и инспектором, которые поджидали его у шлагбаума, осматривая выезжавшие машины геологов. По договору с заготовительной организацией Алик числился сборщиком трав, хотя контора занималась в основном заготовкой эфедры, а ее кустарник частенько рос в таких местах, которые доступны только скалолазам со всем их снаряжением.

Эфедра, по-казахски «чикинда», с ударением на последний слог, давала заработок и вольную жизнь нескольким десяткам заготовителей, уединенно живущим в горах. Они называли себя чикиндистами, а по-русски – эфедристами, только в смех, ругань или с презрением к кому-либо из своего клана.

Алик не был в городе больше трех месяцев – не то чтобы заскучал по нему, но, спустившись с гор, вдруг почувствовал знакомое волнение. Красивые люди с рассеянными улыбками празднично хлопотали по своим радостным городским делам. Острый запах лопнувших почек и едкого выхлопного газа тек по прибранным улицам, свежий ветер трепал плакаты, транспаранты и кроны тополей. Втиснувшись в переполненный городской автобус, Алик ощутил себя частью этой безалаберной, ликующей жизни и, конечно, захотел выпить.

То, что в «Травлекарспроме» произошли перемены, он увидел издалека: забор был заново выбелен, железные ворота выкрашены, на них неверной рукой намалеваны алкоголик с пионерским галстуком на шее и баба-яга в платочке шалашиком. Ниже крупным шрифтом оглашалось: «Граждане пионеры и пенсионеры! С пользой тратьте свободное время – занимайтесь сбором лекарственных трав. У нас за месяц можно заработать 300–500 рублей и даже больше».

Улыбаясь, Алик постоял возле смешной картины, мотнул головой, отбрасывая за спину отросшие до ключиц густые темно-русые волосы, перекинул с плеча на плечо ветхий рюкзак и вошел во двор конторы. За высокими воротами стоял старый одноэтажный барак, срубленный лет сто назад, а затем, по заданию партии и правительства, еще в довоенные годы, приспособленный под администрацию. Здесь, за железными воротами, были перемешаны древность и ветхость с современностью: крепкий гараж для двух грузовиков, обшитый жестью, склад и слесарная мастерская под шифером. Напоминая о былом и стародавнем, в стороне стояла конюшня с провалившейся крышей, служившая гостиницей для выехавших с участков чикиндистов, рядом кузница, бывшая у них бичбаром, с горном, под которым лежала гора окурков для обнищавших бичей, со ржавой наковальней и толстым покрытием из пробок под ногами. Рядом с кузницей еще стояли столбы для ковки лошадей, названия которых было забыто, где-нибудь под забором в крапиве можно было найти остатки хомутов, деревянные колеса телег, гниющие упряжи.

Алик толкнул дверь конторы. Предстоял сложный разговор с управляющим. Нужно было проситься на новый участок, а просить Алик не умел. Он вошел в знакомый кабинет с немытым тусклым окном, с пожелтевшей от времени и табака штукатуркой… В углу, возле стола – старинный сейф с облупившейся краской, на полках обветшавшие снаружи и нечитанные изнутри книги классиков марксизма-ленинизма, большой портрет Ленина с хитроватым прищуром глаз. Под ним, в просиженном кресле сидел Саня Индейкин и желтым пальцем выуживал окурок из консервной банки, обрезанной под пепельницу.

– Ну, ты даешь, Индеец. В замы выбился?! – Алик, сутулясь, перешагнул порог. Его волосы двумя пышными волнами свесились на ключицы, обнажая крепкий затылок. Он рассмеялся, и в прищуре глаз явственней обозначилась азиатская кровь.

Индеец вскинул голову, отдернул руку от банки с окурками, его узко посаженные, как срез двустволки, глаза настороженно метнулись на вошедшего и доверительно залучились, а в стриженой бороде расползлась приветливая улыбка:

– Здорово, Алик, хрен моржовый! Какими ветрами? Траву привез? – Индеец пожал протянутую через стол руку, но в следующий миг с таким начальственным видом откинулся в кресле, что Алик, уже всерьез удивленный, плюхнулся на шаткий стул.

– Да ты чо, в управы выбился?.. Ну, ты даешь…

Прежним управляющим «Травлекарспрома» занималась прокуратура, его предшественник заканчивал срок в учреждении строгого режима. Слишком много соблазнов было у начальников этой неказистой конторы. Саня Индейкин резал эфедру лет десять, а то и больше, был авторитетом среди старой чикинды, оставаясь при этом коммунистом при партбилете, что вызывало незлые насмешки товарищей по промыслу, поскольку добрая часть вольных заготовителей прошла через исправительные учреждения.

– То-то я думаю, ну кто, кроме Сани Индейкина, мог алкашей на воротах намалевать?

– Приказали закрасить! – Индеец отодрал полоску газеты, выпотрошил в нее сигарету «Памир», подсыпал для крепости просмоленного табака из размятого окурка и стал сворачивать самокрутку. – Приехал инструктор из райкома, сказал – космополитизм! Не понял, почему «космополитизм», но замазать придется.

По понятиям Алика Индеец плотненько влип, насильно посаженный в директорское кресло за свой партбилет, но такой оборот упрощал его личные проблемы. Он закурил, хмыкая и посмеиваясь, вытянул ноги в латаных-перелатаных штанах и рассказал о своих передрягах.

Индеец слушал чинно и терпеливо, как настоящий начальник, не суетился, не перебивал: входил в роль. Все строже становились его узко посаженные глаза, а доверительная улыбка и по-азиатски плутоватый прищур глаз на лице Алика начали выстывать, превращаясь в пристальный и настороженный звериный взгляд. Повеяло вдруг холодком между старыми друзьями, будто не загибались вместе от голода в Чулакских горах и не делили последние сухари, скитаясь по Джунгарским отрогам. Индеец почувствовал это и спохватился:

– Да пошли ты их всех… Ты у нас первопроходец. Мы туда отправим другого бича – тебе пора осваивать новый участок. – Индеец поднялся с кресла, подошел к карте, занимавшей полстены: – Про Байсаур слышал? Там еще никого из наших не было. Смотри, – ткнул прокуренным пальцем. – Отсюда вверх по реке до ледника – все твое… Забрось продукты, построй фанзу.

Индеец в задумчивости постоял у карты, вождистски вытягивая руку, и, задирая бороду к одному ему видимой перспективе, тряхнул головой, возвращаясь к столу, деловито спросил:

– Сколько травы нарезал?

– Больше двух тонн!

– После обеда дам машину – вывози.

– Не-не-не! – замотал головой Алик, входя в роль баловня у начальника. – Пока пива не напьюсь – не поеду!

– Алик, надо! – положил на стол растопыренную ладонь управляющий. «Двустволка» его взгляда строго вперилась в лицо собеседника. – Квартальный план не вытягиваем… Сам куплю тебе в дорогу ящик пива, но чтобы уехал сегодня… Что до егеря, так у меня теперь есть знакомства повыше: ему позвонят откуда надо, и он тебя с травой выпустит. Может, конечно, обыскать, но ты подготовься: предупрежден – вооружен!

Толкнув дверь, Алик сутуловато обернулся всем телом и сказал уже без тени насмешки:

– Саня, ведь ты до денег нежадный. Зачем тебе все это? Посадят же!

При всех своих достоинствах Индеец слыл за человека, у которого временами «простреливала крыша». Вот и сейчас он взглянул на товарища, и в его глазах блеснула жертвенная гордыня.

– Кому-то же надо, Алик! – продекламировал со вздохом.

Алик тоже вздохнул и вышел.

Груженная сухой хвоей эфедры машина вернулась в город на рассвете. Из сторожки, что возле конторы, выползла на костылях старуха, похожая на намалеванную на воротах бабу-ягу, раскрыла скрипучие железные ворота, и грузовик въехал на территорию «Травлекарспрома». Алик выпрыгнул из кабины, остановился посредине двора, раздумывая, с чего начать городскую жизнь. Кто-то окликнул его по имени, он обернулся всем туловищем и увидел знакомого слесаря, зачем-то притащившегося на работу двумя часами раньше.

– Алик, друг, с возвращением!

Слесарь достал из-под верстака бутылку вина, сковырнул пробку, почти всю вылил в желтую поллитровую банку. Алик припал к посудине губастым ртом и зычными глотками осушил до дна.

– Алик, ты при траве, займи сто рублей?! Отдам через неделю…

Алик закурил, хлопнул слесаря по плечу:

– Сначала получить надо! – Заметил в углу чьи-то сандалеты, сбросил заштопанные леской резиновые сапоги, примерил.

– Как на меня шиты, – сказал и пинком отправил под верстак свою старую обувь вместе с грязными портянками.

К обеду он сдал на склад вывезенную эфедру и без задержки получил почти полторы тысячи рублей трех- и пятирублевыми пачками. День был солнечный. Алик скинул свитер, залатанный на локтях шинельным сукном, повесил его на забор, оставшись в рубахе без пуговиц и с оторванными рукавами, завязал узел на животе и сунул деньги за пазуху. Вокруг него уже вертелись знакомые и незнакомые мужики с похмельными лицами.

– В «Черном Ишаке» пиво свежее! – нашептывал кто-то.

Алик хрустнул пачкой, протянул несколько бумажек в чьи-то руки:

– Кто за водкой? – дал деньги еще кому-то.

Потом они что-то пили, кого-то ждали и не дождались. Поехали в универмаг одевать разбогатевшего бича, но попали в центральный гастроном. Бабенки, на которых Алик пристально поглядывал, испуганно шарахались от него, но за пазухой лежали деньги, и это его не обижало.

Он ненадолго и только чуть-чуть отстал от толпы собутыльников и почувствовал на плече знакомую властную руку. Прошло всего три часа, как он получил деньги и вот уже медвытрезвитель. За стойкой в белых халатах сидели злющая прокуренная старуха и молодой пухлый лейтенант. Его китель с погонами висел на спинке стула. Алик расстегнул булавку на единственном кармане, пришитом с внутренней стороны к рубахе, выложил паспорт и договор с «Травлекарспромом». Лейтенант стал рассматривать документы, его розовые губки бантиком брезгливо скривились:

– Такой лоб – и травку собираешь?!

– А ты знаешь, что это за работа?! – От обиды Алик даже перегнулся через стойку. Сержант из-за спины привычно обхватил его жилистой рукой, нащупал что-то подозрительное, ловко залез за пазуху, вытащил две пачки пятерок и смотрел на деньги с таким лицом, будто вместо мандарина разжевал лимон. Зато лейтенант в изумлении поднялся со стула и свойски подмигнул:

– Кассу взял?

Но Алик тыкал скрюченным пальцем в номер телефона на договоре. Лейтенант неохотно набрал его, спросил, работает ли Истинбетов и как он выглядит. Глаза его дрогнули, зад опустился и мягко облепил скрипучий стул, он положил телефонную трубку и протокольно поднял глаза:

– Уже протрезвел, Истинбетов? – И, обернувшись к старой морщинистой врачихе в халате, спросил: – Может, отпустим? У нас вторые сутки бомж без денег… За двоих заплатишь?

Алик не спеша снова затолкал деньги за пазуху, насмешливо взглянул на поникшего милиционера.

– Ходишь по городу в лохмотьях, нарушаешь порядок, – проворчал тот. – Оделся бы. Деньги есть.

– Заплачу полсотни, если на «побирушке» отвезешь в ЦУМ! А то опять возьмут за воротами?!

Алик оставил на стойке тридцать рублей: за себя и бомжа, вышел во двор. Сержант распахнул дверь камеры на колесах, шофер нажал на стартер.

– Садись, если за полсотни!

– Э-э нет, сержант! Я поеду в кабине, а ты – здесь! – Он отсчитал несколько синих пятирублевок из отощавшей пачки, протянул сержанту: – Аванс на руки!

Тот шмыгнул носом, полез в камеру-будку.

Машина остановилась возле магазина. Алик не спешил вылезать из кабины, оглядываясь, наслаждаясь недолгим своим торжеством. Но шофер все настойчивей выталкивал его, а сержант уже открыл дверцу. Алик поймал на себе несколько любопытных взглядов прохожих, неохотно шагнул на асфальт, откинул волосы с лица за плечи и зашагал в магазин: нескладный, оборванный, никому в этой толчее не было до него дела.

Из ЦУМа он вышел выбритый, с модельной прической – на первом этаже оказалась парикмахерская – в джинсах, в новенькой рубашке со складками, и в пиджаке, под мышкой – коробка с транзисторным приемником. Пиджак – так себе, зато много карманов: ради этого и был куплен. Алик растолкал по ним документы и деньги. А душа все чего-то ждала, алкала праздника и чуда… Надо было объехать друзей, раздать долги, встретиться с людьми, которым обязан помощью в разное время. Он уже сел в такси и назвал первый из знакомых адресов… Но передумал:

– Шеф, заворачивай на семидесятый разъезд – плачу в оба конца!

С ревущим приемником в руке, приодетый и напомаженный, он небрежно хлопнул дверцей машины, подъехавшей к самым воротам «Травлекарспрома». Подвывающей стаей навстречу выбежала из-под тополей озабоченная недопитием толпа потерявших его собутыльников. «Гульну слегка, а потом займусь делами», – подумал Алик.

Раз двадцать он рассказал, как его везли в магазин из вытрезвителя – надоело. Обрыдли опухшие похмельные рожи и чья-то грязная квартира… Алик умылся над заблеванной раковиной, сунул за пояс две бутылки водки, вышел, забыв транзистор. Уже на улице вспомнил про него, но возвращаться не захотел.

Тусклое солнце маячило за колпаком накрывшего город дыма, подташнивало от едкого газа, которым были переполнены улицы. На переходах и перекрестках он метался, как заяц от охотников: отскочил от москвичонка и угодил двумя ногами в грязный арык. Сплюнул, пробормотав: «Ну, мля, жизнь». Оглянулся с тоской – ни костерок развести, ни обсушиться – и как здесь живут нормальные люди?

Хлюпая мокрыми ногами в туфлях, он пробрался сквозь толпу к остановке автобуса и долго не мог понять, на каком из них и куда надо ехать, высмотрел телевышку, вздымавшуюся над городом, и побрел на нее. Помнил, что где-то там, неподалеку, есть узкие улочки и кривые переулки старой «Нахаловки», в которой он знал кого и где искать.

К черту собутыльников – ему нужна была тихая комната без навязчивой музыки, без рева машин за окнами и ласковая женщина. Такой сейчас представлялась Люська. Когда-то, пытаясь стать горожанином, Алик прожил с ней почти год. Почти жена имела ветхий дом в тихом районе, и он, пусть не сразу, нашел его, постучал в окно, как когда-то, правда, не очень-то надеясь застать ее дома. Но, откинув занавеску, выглянула и вправду она: то ли пополневшая, то ли опухшая – посмотрела на него, как на чужого. Вышла на крыльцо.

– Давно приехал? – спросила, зябко подергивая плечами под легким платьем. В дом не приглашала, навстречу не шла.

– Замуж вышла, что ли? – напрямик спросил Алик.

Люська хмуро кивнула, разглядывая оттопыренные карманы его пиджака, потом решительно тряхнула кудряшками:

– А заходи!

Алик прошел на кухню, сел за прибранный стол.

– Мужик на работе?

– Угу!

– У меня флакон, – хлопнул себя по карману.

– Наливай!

– Как без мужика с замужней пить? Нехорошо! – сказал, но, поколебавшись, вытащил бутылку, бросил на стол пачку сигарет.

– Нехорошо! – согласилась Люська. Поставила два стакана, выпила, закурила, вздохнула: – Если придет трезвый – вздрючит!

– Найди мне бабу с квартирой! – Алика вдруг развезло с полустакана, выпитого «на старые дрожжи». Глаза его плутовато прищурились, заблестели.

– Наливай! – скомандовала Люська и накинула на плечи демисезонное пальтишко. – К Римке отведу – она давно без мужика мается.

Алик свернул из куска газеты пробку, заткнул початую бутылку и закуражился:

– Она хоть какая из себя?

– Увидишь!

Шли темнеющими переулками, оказались в тесном сыром дворике, затем на холодной веранде с электрической лампочкой. Откуда-то появилась длинная женщина с недоверчивыми глазами, чем-то похожая на коромысло.

В чистой комнате, куда она не приглашала, было тепло и пахло углем. Бабенка, слегка подобрев, выставила закуску, прозрачные дорогие рюмки. Люська ее поторапливала. Алик выставил бутылку с затычкой, разлил водку. Люська, не дожидаясь, опрокинула рюмку, всхлипнула:

– Вздрючит Ванечка, это уж точно! – Уронила голову на руки и захохотала: – Римка, спробуй его – он в этом году еще не целованный. – И убежала, хлопнув дверью. Алик осторожно выставил на стол вторую бутылку.

Немногословная женщина пристально посматривала на гостя, будто прикидывала, на какие работы его определить, пила она мало и нехотя. Алику неловко было молчать. Он стал заводиться:

– У тебя среди чикинды знакомые есть?.. Ты спроси, кто такой Алик… Ну, что ты за баба? И разговор не получается… Ты одна? Я тоже один. Может, выпьем и упадем? Что нам, первый раз?

Женщина ничуть не смутилась, но взглянула на него еще строже. Алик нащупал в кармане деньги, отсчитал пять, но вытащил четыре пятирублевки:

– Дядя платит! До утра что хочу, то и делаю… Хочу и сплю… Кого колышет? Оплачено. – И вдруг ухмыльнулся, не замечая, что глаза женщины становятся все уже и злей: – За бутылку из твоих вычесть или пополам?

Хозяйка поднялась, будто распрямилось коромысло:

– А ну, вали отсюда! – У нее оказался голос пронзительный, как скрип двери в камере. Цепкой, ментовской рукой она сгребла мятые деньги, сунула Алику в карман, схватила недопитую бутылку, как градусник, подоткнула ему под мышку, подталкивая к двери.

– Кочерга долбаная! – вполголоса выругался Алик и заковылял, шатаясь, к Люськиному дому.

На этот раз на крыльцо вышел плюгавенький, до синевы растатуированный мужичок и пророкотал луженой глоткой:

– Какого черта?

– Алик я! – Нежданный, непрошеный гость настойчиво наступал на хозяина, оттирая его от двери. – Поговорить надо с Люськой… И с тобой.

Новый муж обиженно зарычал и толкнул его в темные сени. Сжав за горлышко бутылку, Алик обернулся в полутьме.

– Может, ты и хороший парень, но больше так не делай! – проговорил отчетливо. Шагнул в освещенную кухню. На столе красовалась ополовиненная банка с брагой. По Люськиному лицу понял, что она выкрутилась перед мужем. Алик поставил рядом с банкой свою початую бутылку, сел.

– Люська, пусть сквозит твой баклан, – пророкотал прокуренным голосом новый муж, но за стол сел. Его глаза, будто вдавленные под низкий лоб, смотрели в сторону.

– Что он у тебя такой? – тоже к женщине обратился Алик. Потом резко обернулся к мужику, в упор глядя на него через стол: – Имею я право зайти к бывшей жене? Может, еще не все вещи забрал? Может, долги принес?!

Люську его слова тронули, она подбоченилась с независимым видом, кокетливо поправила локоны на растрепанной голове и громко икнула.

Новый муж что-то пробормотал, но уже миролюбивей. Положил на стол синие от татуировок руки. Алик разливал водку и рассказывал, как его вытурила Длинная. Люська заржала, икая и задерживая дыхание. Выпила, ругнулась, но икота не проходила.

– Ладно, к Тоньке отведу, помнишь?

Алик пожал плечами. Принесенная бутылка была допита. Новый муж, подобрев, разлил брагу по стаканам.

– Забыл? Тонька, толстая такая. – Люська, как наседка крылья, раскинула руки, показывая объем бедер подруги. – Ты с ней в позапрошлом году жил. Она же рассказывала.

– Дюймовочка?

– Вот-вот! Дюймовочка – сто килограмм костей и сала!

Пьяный гость решительно поднялся из-за стола:

– Веди!

– На посошок, – взялся за банку новый муж. Люська, покачиваясь, накинула пальто.

– В гости – и без бухла? – спросила вдруг с недоумением и опять икнула. – Хоть браги возьми у соседей.

Алик выгреб из кармана деньги – сколько захватил пятерней. Люська, как лепестки с цветка, выщипнула две трешки, потом еще рубль, пояснила – за посуду. Вернулась через пару минут. Глаза у Алика опять превратились в две ехидные щелочки:

– Соседка в твоем сарае живет? – кивнул на влажную банку с брагой. – С бывшего мужа втридорога…

– Всех не напоишь! – не смутилась Люська. – А труд должен оплачиваться. Бегаю, как наводчица, и все бесплатно?

Опять блудили по переулкам, теперь уже втроем, время от времени прикладываясь к банке. Стучали в чьи-то двери, ходили к каким-то соседям. Потом сидели в теплой просторной кухне. У Дюймовочки красовался румянец во всю щеку, с лица не сходила приветливая улыбка. Алик еще хлебнул из стакана и заклевал носом:

– Кого колышет? – пробормотал. – Оплачено! Что хочу, то и делаю! – Он начал устраиваться спать возле стола. Дюжая женщина легко подхватила его и положила на широкую кровать. На хмельном лице чикиндиста расплылась смущенная улыбка, он был тронут заботой. Алик проснулся среди ночи и почувствовал рядом с собой душноватое тепло женского тела. Дюймовочка с готовностью проснулась, придвинулась к нему полной грудью.

Он прожил у Тоньки три дня. Из дома не выходил. Она бегала в магазин, кормила, выстирала его рубашку, выгладила брюки. Ее румяное лицо неизменно улыбалось, и это начало раздражать. Подкатывала знакомая тоска. Алик выходил во двор. Сквозь запах оттаявших помоек, шлаковых куч и нездоровой земли пробивался дух набухающей зелени. Громко отхаркиваясь, Алик поплевал под ноги, разглядывая копошившихся в сумерках людей. В отличие от них, обреченных, ему было куда бежать. Эта мысль приносила облегчение.

Утром он хотел отправить Тоньку за самогоном, вывернул карманы и нашел всего четырнадцать рублей.

– Деньги-то где? – спросил озадаченно. – Рублей сто должно бы остаться.

– Пропил, – улыбаясь, как матрешка, заявила Дюймовочка. – Ну и я за свет уплатила, налоги… Что ж, совсем бесплатно хотел и Тоньку, и хату, и щи с мясом?

– Раньше брала поменьше! – буркнул Алик, заталкивая мятые трешки в карман.

– Раньше и водка дешевле стоила!

Он добрался до конторы автобусом и столкнулся со знакомым чикиндистом с дальнего участка, тот не подал руки:

– Когда долг-то отдашь? Получил ведь деньги.

– Уже нету, – смущенно похлопал по карманам Алик. – Хочешь, джинсы забери? Стольник стоят, всего неделю носил…

Джинсы и пиджак он продал у пивной, расплатился с долгами, снял с забора отсыревший свитер, в слесарке нашел чьи-то старые брюки и свои же сапоги с пересохшими, жесткими портянками.

Индеец денег в долг не дал, но сказал завскладу, чтобы отоварил продуктами под запись. Уже когда загрузили машину, бросил в кабину поношенный энцифалитный костюм:

– Осваивай новый участок, бичара!

Алик разгрузил машину недалеко от устья горного ручья, впадавшего в бурную реку Байсаурку. Здесь, через нее, был бревенчатый скотопрогонный мост, а в пади, из которой вытекал ручей, лес. Как всегда после города, Алику в радость было оказаться хоть на другой планете, лишь бы рядом был лес. Разумный и деловой чикиндист – а в конторе были и такие – разбил бы лагерь и построил жилье прямо возле дороги, чтобы был подъезд к самому крыльцу, но Алик перетаскал на себе добрую четверть тонны груза к первым елкам, там поставил палатку, развесил на нижних сучьях деревьев мешки с продуктами.

Разбив лагерь, он развернул лист ученической тетради, на нем была схема, срисованная с карты в кабинете управляющего. Среднее течение горной реки походило на кривизну ятагана. Покрытый лесными массивами крутой правый берег был расколот двумя длинными ущельями, левый – скалист и лыс: несколько коротких и крутых падей на схеме казались зазубринами клинка. Прежде чем строить избушку, надо было осмотреться.

Ночью дул ветер с ледников, трепал палатку, попискивали мыши возле продуктов, ухала на скалах сова. Алик курил, выглядывая из-за полога, осторожно стряхивал пепел в спичечный коробок. Немного жаль было пропитых денег, не совсем приятно вспоминался загул, но он снова был в горах, и от сознания, что в город его потянет нескоро, на душе было легко и спокойно.

Сквозь шум ветра и клокотание ручья он вдруг уловил странный звук, похожий на приглушенный человеческий голос. Осторожно вылез из спальника, откинул полог палатки, вглядываясь в ветреную темень, прислушался. Мерцали размазанные облаками звезды, луны не было. Звук повторился. Хрустнула ветка, светлячком мигнул вдали луч фонарика, потом еще раз, уже ниже. Кто-то переходил ручей. Алик сплюнул от досады: вот тебе и тихое место – даже по ночам кто-то шляется.

Он проснулся в сумерках от далекого хлопка выстрела, и тут же громче отозвалось у скал эхо. Кашляя и зевая, Алик вылез из палатки. Весенняя свежесть пахнула в лицо, зябко потекла под одеждой. Прозвучал еще один выстрел, затем охнуло эхо в той стороне, где ночью укала сова. Алик вытащил из-под одежды двенадцатикратный бинокль, чуть поднялся по тропе, волоча за собой меховой жилет, сел на него, упершись локтями в колени, стал осматривать склон. Двое охотников копошились у кромки снега, возле одинокой ели. Кого-то они там подстрелили. Алик спустился к лагерю, выплеснул из котелка остатки вчерашнего чая, зачерпнул воды из ручья и стал разводить костер. Позавтракав, закурил, откашлялся и вернулся к меховому жилету, на котором лежал бинокль.

Двое вверху тоже развели костер. Алик представил себе булькающий котелок с мясом, и его рот наполнился слюной: давно не ел свеженины. В общем-то, он мог спланировать сегодняшний разведывательный маршрут и через этот костерок. Если возле него сидят браконьеры – на несколько килограммов дичины можно рассчитывать, ну а если это охотинспекторы или егеря – так при нем ничего незаконного нет и документы в порядке.

Алик сунул в рюкзак жилет, котелок, пачку чая, полбулки хлеба, повесил бинокль на шею и перепрыгнул ручей. На склоне он быстро нашел ночные следы: один в литых сапогах, другой в рифленках – странная компания. Его заметили метрах в трехстах от костра. Снизу уже без бинокля было видно, что двое сидят возле туши убитого марала. Алик поднял руку, заверяя в добрых намерениях, но тот, что был в литых сапогах, высокий и худой, стал перезаряжать ружье стволами в его сторону. Второй поднялся и тоже подхватил дробовик. Совсем невоспитанные ребята – не лесные люди.

Повода уходить в сторону пока не было, и все же поведение незнакомцев настораживало… Какого черта они лежат возле туши третий час, так и не сняв шкуру? До костра оставалось метров двести. Худой встал, с ружьем наперевес, крикнул сипло:

– Кто такой? Чего надо?

Алик остановился, тяжело дыша, закричал срывающимся голосом:

– Здешний травник, хочу перевалить в соседнюю падь.

Худой обернулся ко второму, о чем-то переговорил с ним. Алик выругался, закурил и зашагал вдоль по склону, не набирая высоту и не спускаясь вниз. А когда вышел на седловину, разделявшую два распадка, увидел тех двоих, поднимавшихся к перевалу. У елки, там, где они сидели, еще дымил костер, и беспомощно стыла брошенная туша. Алик постоял, раздумывая, и направился к ней.

Марал-рогач лежал на боку. С окровавленной головы были срублены панты, живот вспорот, взята только печень. Чикиндист подкинул хворост на тлевшие угли и вытащил нож – не пропадать же добру.

Он провозился возле туши часа три: ободрал и расчленил марала, уложил мясо в шкуру, спрятал в камнях возле снежника. Пока работал, сварился полный котелок сочной мякоти с ребер, а на углях испеклась грудинка. В полдень Алик наелся душноватой весенней маралятины, разлегся на солнце, лениво прикидывая, что нужно сделать, чтобы не пропало мясо.

Чуть кровоточил палец, порезанный при шкурении. Алик отхватил ножом манжету новой рубахи – зачем летом длинные рукава? Присыпал рану золой и туго перевязал. Пора было что-то делать, но не хотелось. Лежать бы вот так, рядом с мясом, дремать, снова есть и опять впадать в дрему, как хищнику после удачной охоты. Алик с усмешкой подумал: «И угораздило же родиться человеком!» Нехотя поднялся, собрал рюкзак. Прихватить с собой ляжку или лопатку марала не решился: места были незнакомые, охота запрещена.

Наверное, в сознании каждого зверя есть представление об идеальном логове и об идеальном месте для него. Есть нечто необъяснимое в том, что заставляет медведя устраивать берлогу там, где никогда не выберет логово волк. За последние десять лет жизни в горах Алик строился трижды и каждый раз искал одно и то же: сухую поляну возле ручья, где лес и скалы. Распадок, куда он перевалил, вполне подходил для жизни и заработков, но Алик даже не стал спускаться в него: прикинул, сколько там можно нарезать эфедры, и пошел по склону к реке, чтобы ее берегом вернуться к лагерю. Здесь лес был слишком далеко от устья ручья, а жить на солнцепеке среди колючих кустарников и осыпей ему не хотелось.

У реки Алик остановился возле прижима. Козья тропа уходила вверх, но он не стал карабкаться по ней, а попробовал обойти скальник по воде. Выглянув из-за него, отпрянул назад: возле скотопрогонного моста стоял уазик. Два казаха в гражданской одежде курили возле машины, у одного на плече висел автомат.

Не первый раз за день Алик выругался про себя: то ли места непутевые, то ли просто не везет… Скинул рюкзак, вареное мясо бросил в воду, энцефалитку с пятнами крови утопил в заводи и придавил тяжелым камнем, еще раз внимательно осмотрел штаны, рюкзак, сапоги и полез вверх по тропе. Его заметили. Автоматчик поднял ствол и крикнул по-русски:

– Стой!

Шофер вытащил из-за водительского сиденья еще один автомат. Из салона вылез пожилой азиат в милицейской форме. Алик по-волчьи, всем торсом, обернулся, сжал зубы и, сутулясь больше обычного, заковылял прямо на стволы, исподлобья поглядывая на вооруженных людей.

– Руки! – кратко скомандовал стриженный наголо парень в сером костюме. Его непомерно большая голова торчала прямо из плеч без всяких признаков шеи.

Алик показал мозолистые ладони и опустил их. Пожилой в форме шагнул на мост, козырнул, и на чистом русском языке представился:

– Майор Сегизбаев, начальник РОВДа.

– Травник Истинбетов! – в тон ему ответил чикиндист.

Головастик опустил автомат, зашел сбоку, ловко освободил задержанного от рюкзака, ощупал одежду, голяшки резиновых сапог, повертел в руках бритвенной заточки складной нож – не придерешься, такой можно купить в любом магазине. Майор долго и внимательно изучал документы, даже оттиск печати на договоре вычитал.

– Какой дурак тебе паспорт выписал?

– Знал бы того ишака, сам бы в глаз плюнул, – ответил Алик с серьезным видом.

Майор вперился пристальным взглядом в глаза задержанного, тот выжидательно выдерживал его.

– Смотри! – Начальник насмешливо протянул паспорт круглоголовому. – Истинбетов Алик Кошибаевич – русский! – Ткнул пальцем в раскрытый паспорт и снова уставился на Алика узкими черными глазами.

– Сказали, какой-то пьяный чабан Кошибай нашел меня в лесу и сдал в приют… Будто его об этом просили! – настороженно ответил Алик, проглотив оскорбление.

– У русских нет такого имени, разве кличка?! Ладно! Где оружие? – спросил, как бы между прочим, снова опуская глаза к договору.

– Не имею! – так же коротко ответил Алик.

– Врешь! Мы возле палатки патроны нашли. – Промахнулся майор: патронов у Алика не было.

– Что молчишь? – резко вскинул глаза.

– Я патронов в палатке не оставлял.

– А где оставил?

– Ищите…

– Почему кровь на рукаве? – схватил его за руку Круглоголовый.

– Палец ободрал на осыпи. – Алик злорадно сунул руку ему под нос.

– Врешь, да возиться с тобой некогда. – Майор нехотя вернул документы. Алик сунул их в карман рубахи, старательно заколол его булавкой и стал собирать в рюкзак разбросанные по мосту вещи. Обыскали его умело и на совесть.

– Проходил здесь кто-нибудь? – дружелюбней спросил майор. – Может, что заметил? Парень вроде тебя застрелил кассира на ферме и ушел в горы.

Стволы автоматов с кривыми обоймами смотрели в землю, по-свойски болтаясь на плечах водителя и Круглоголового. Последний даже подмигнул:

– Дело серьезное! Может быть, вчера что заметил? Должен же ты нам помочь?!

«Помоги вам, – подумал Алик, – потом затаскаете». И все же клюнул на байскую ласку, поганенько скривил рот в ответной улыбке, был бы хвост – непременно вильнул бы им, и ляпнул:

– По этой дороге двое прошли вверх: мужчина и женщина.

– Во что одеты? – впился в него глазами майор.

– Он в клееных сапогах сорок второго, она – в кроссовках.

– Как одеты, спрашиваю? – нетерпеливо перебил майор.

– Я только следы видел!

– Откуда знаешь, что женщина? Может, подросток?

– Так аккуратно ступают только городские женщины…

– Так, так! – процедил Круглоголовый, и его раскосые глаза снова подернулись ненавистью: – Ничего не видел, ничего не знаю… Мы на дороге никаких следов не видели, а он по походке горожан от аульных отличает…

«Дур-рак!» – выругался про себя Алик, багровея и опуская глаза. Закурил, отвернувшись от сверливших его взглядов.

– Можно идти? – спросил, поскольку больше ни о чем не спрашивали.

– Иди! – нехотя разрешил майор.

Алик, сутулясь, закосолапил по бревнам моста. Зубами скрипел от обиды на самого себя: как юнца, поймали на слове, хотя говорили, как со скотом…

Уазик, резко развернувшись, пополз вверх по заросшей травой дороге, но она заканчивалась в полусотне метров от моста, переходя в широкую конную тропу. Машина снова развернулась и запылила вниз по ущелью, в обратную сторону. Алик сел, подождал, когда она скроется за поворотом, скинул рюкзак и поплелся берегом за утопленной энцефалиткой. Жаль было выброшенного мяса.

Мышей в лагере прибывало. Всю ночь они лазили по натянутому тенту палатки, шелестели полиэтиленом и бумагой, мешали спать, из-за них Алик толком не выспался. Утром он развесил на деревья мешки с продуктами, сложил палатку и стал набивать рюкзак. Путь предстоял по левому берегу реки. Хотелось обследовать все пади, выйти к границе участка, затем переправиться через реку, обследовать два притока правого берега. Эфедры там не могло быть, но свои места надо знать.

Алик залил костер. Солнечные лучи уже скользили по лесистому северному склону хребта. Сверкали белые выбросы лавин, подмытые течением реки, свежий ветер нес запахи снега и талой земли. Отшагав по тропе около получаса, он остановился возле ручья. Падь, из которой вытекал ручей, поросла густым кустарником, но немного выше было то, что надо: скалы и лес. Алик стал продираться к ним сквозь колючки, выбрался на склон и еще издали узнал место своего будущего жилья, как, наверно, зверь узнает будущее логово. Поросший можжевельником склон обрывался к ручью отвесной гранитной скалой, под ней была площадка. Чистый ручей огибал ее и водопадом скатывался в небольшой природный бассейн. Алик опустился перед ним на колени, напился и сел, осматриваясь по сторонам. До реки минут десять ходьбы, до моста – прилично. Эфедры поблизости нет, сухостоя мало – трудновато будет строиться, забрасывать продукты и ходить на работу, но избушка будет скрыта от чужих глаз и без нужды сюда никто не заявится. Ощущение защищенности и покоя перевешивало здравый хозяйский смысл.

Алик посмотрел на склон противоположного берега реки, крутой, покрытый лесом, на вершине его вздымались красноватые отвесные скалы с каменным куполом странного вида, похожим на башню или старинную крепость. Из-под купола тонкой змейкой тянулся узкий кулуар, распаханный многолетним сходом лавин. Его выброс из снега, камней и выкорчеванных деревьев лежал неподалеку от реки. Вот бы где устроиться: уж там-то никто не потревожит. Правда, путь из дома до рабочих мест с эфедрой занимал бы весь день и воды там, скорей всего, нет. Если только построить лифт и водопровод… И завертелись в голове несбыточные мысли об устройстве неприступной крепости, о теплом доме с детьми и любимой женщиной. Алик усмехнулся, сплюнул: только из города, а уже понесло…

В чистом майском небе застрекотал вертолет, снизился, ненадолго пропал за Башней и снова застрекотал, продолжая путь над горным хребтом. Алик встал, поправил на плечах лямки рюкзака. Верхняя граница его участка проходила где-то здесь, выше резать эфедру нет смысла: трудно вывезти, но он поднялся еще километров на семь, вынул из кармана измятую схему. Та падь, где он нашел подходящее место для жилья, называлась Жим-Жирт – в переводе с казахского «мертвая тишина». Алик хмыкнул, название ему нравилось. Теперь он стоял возле устья другого распадка – Аурулы, но прохода туда не видел – может быть, врала карта?!

Алик переправился через реку по перекату, слегка зачерпнув воду сапогом. Возле устья очередного притока Байсаурки был молодой ельник, среди деревьев клокотала прозрачная горная речка. Чикиндист стал подниматься по ней, вкрадчиво заглядывая в омуты и ямы. Под водопадами среди камней лениво изгибались крупные рыбины. Алик сбросил сапоги, вырезал удилище, настроил удочку, поймал мельтешившую муху, насадил на крючок, подвел к самому носу одной из непуганых рыбин, она, изогнувшись упругим телом, брезгливо оттолкнула наживку.

– Ишь, какая разборчивая, – пробормотал он, снял с крючка мокрую, хрустнувшую в пальцах муху, вытер руку о штаны, покрутил головой, осматривая траву и кустарник, накрыл ладонью зеленого кузнечика. И опять рыба отвергла наживку.

– Чего ж тебе надо, стерва? – сплюнул в воду Алик, толкнул пяткой камень на сыром песке. В утрамбованной лунке под ним забегали черные муравьи с крыльями. Насекомое задергало на крючке полудюжиной тонких ножек, и не успела наживка коснуться воды, как одна из рыбин схватила ее, в дугу согнув удилище. Вскоре на берег вылетела другая.

Алик развел костерок на плоском камне, насадил на прутик выпотрошенную рыбину, испек. Форель почернела, потеряв радужный блеск, расшеперила жабры и обгоревшие плавники. Перекусив, он наловил муравьев в спичечный коробок, вытряхнул из чехла палатку, сложил в него рыбу и пошел вверх по ручью, время от времени забрасывая удочку. Судя по времени, он поднялся километров на пять и поставил палатку: слишком много времени потратил на рыбалку, а надо было поторапливаться, чтобы сходить к куполу и посмотреть, зачем там снижался вертолет, может быть, стоят геологи?

Проснулся Алик поздно, торопливо вылез из палатки, развел костер, повесил над огнем котелок и стал укладывать рюкзак. Слева в речку впадал ручей, устье которого заросло барбарисом, в любом случае он должен был вывести к альпийским лугам, а там проще сориентироваться, где и как спуститься в соседнее ущелье. Алик три раза плюнул через плечо, накинул на голову башлык энцефалитки и стал продираться сквозь колючий кустарник.

Падь оказалась глубокой, крутой, как каньон, и извилистой. Возле воды склон был скользок. Каждый шаг давался с трудом, а время летело слишком быстро. Наконец оползни кончились, падь стала постепенно расширяться. Справа были скалы и осыпи, слева травянистый склон. Кто бы мог подумать, что у этого мелководного ручейка такое длинное ущелье?! На первой же лужайке возле воды Алик остановился, место было неуютное, открытое, но и здесь ночлег приятней, чем на продуваемом хребте. Он бросил рюкзак на землю, покрытую мхом и травой, огляделся, налегке прошел вперед. За скальным прижимом ручей раздваивался: один приток ниткой водопада скользил по скале, другой уходил в каньон с отвесными гранитными стенами. По этому каньону, скорее всего, можно было выбраться к куполу.

Прикинув, где завтра будет удобней подняться на хребет, он вернулся к рюкзаку, натаскал сушняка для костра и поставил палатку, закрепив растяжки камнями. Уже в сумерках заварил чай и поужинал печеной рыбой. Места казались укромными, без троп, оттого спокойно было на душе.

Проснулся он опять поздно: палатка нагрелась от солнца. Алик лениво вылез из нее, жмурясь, потянулся, сбросил рубаху, поплелся к ручью, поплескал в лицо холодной водой… Вдруг подобрался, резко выпрямился и насторожился от странного звука: показалось, будто палкой ударили по подушке. Обернулся – палатка завалилась, шнур растяжки был порван.

Капли воды еще висели на небритом подбородке. Слегка разинув рот, Алик лихорадочно соображал, что произошло. Вдруг котелок, навешанный над кострищем, сорвался со своего места и забренчал, всем законам вопреки катясь вверх, к осыпи, на его черном боку белела продолговатая вмятина. Выстрелов слышно не было, но явно стреляли с той стороны, где над скалой висело солнце.

– Эй ты, козел! – закричал Алик. – Чего тебе надо? – В ответ котелок, дернувшись, звякнул еще раз, и в воздухе порванной струной запела отрикошетившая от камня пуля. Ругаясь, Алик стал сворачивать палатку, укладывать вещи в рюкзак: его прогоняли. Стрелок терпеливо ждал. Взвалив поклажу на плечи, чикиндист двинулся вверх, к каньону. Раздраженно завыли еще три пули, пущенные одна за другой в скалу перед ним. По шлепкам и промежуткам между выстрелами Алик понял, что стреляют из малокалиберной винтовки. Повернув назад, полез вверх по осыпи. Пуля шлепнулась впереди, в зеленый клочок земли.

– Черта лысого! – прохрипел Алик, упрямо поднимаясь на склон: – В обратную сторону все равно не пойду!

Видимо, стрелок хотел заставить его вернуться тем же путем, которым он пришел, затем, будто засомневавшись, выпустил еще одну пулю и нехотя согласился с упрямым путником. Не отдыхая, Алик вылез на скалистый отрог хребта. Солнце висело уже высоко и не мешало смотреть в ту сторону, откуда стреляли. Он вытер рукавом пот с лица, вытащил бинокль и стал внимательно разглядывать противоположный склон: скалы, пятаки еловых колков. Где-то там прятался стрелок и наблюдал за ним. Их разделяло километра полтора – попасть в него из малокалиберной винтовки с такого расстояния было невозможно. Алик встал в полный рост, надеясь спровоцировать стрелка на выстрел, но тот затаился.

Можно было пройти по верхам отрога к водораздельному хребту и спуститься к ручью, который он видел вчера снизу. Можно, скрываясь за скалами, выбраться к куполу той самой Чертовой башни, возле которой снижался вертолет, но время подходило к полудню и очень хотелось пить. Стрелок мог быть заскучавшим шутником или сборщиком мумие, не желавшим раскрывать свои места, но мог и убить. Алик закурил, сунул бинокль в рюкзак, посидел на теплых, нагретых солнцем камнях и стал спускаться в ущелье Байсаурки.

Прошел день и другой, настроение было паршивым, не принимала Алика территория, а снаряжение и продукты были заброшены, все в долг, под будущие заработки. По-хорошему, нарезать бы машину травы и бежать отсюда, но у эфедры период цветения – не примут ее в конторе. Надо было ждать до июля, а строиться сейчас – потом будет некогда. Да и куда бежать? В бригаду, с ее вечными беспорядками, разборками? Уж лучше остаться и потерпеть, а там, глядишь, освободится какой-нибудь отдаленный участок.

Он сидел возле костра и думал. Между тем кто-то в его отсутствие побывал на таборе, наследив рифлеными альпинистскими ботинками сорок шестого размера. Такие ботинки из двойной кожи, со сменной привинчивающейся подошвой, Алик видел в прошлом году в «Спорттоварах». На туристском жаргоне – вибрамы, были ему и дороги и ни к чему, он предпочитал зимой и летом литой резиновый сапог. Алик осмотрел вещи и продукты – ничего не тронуто, похоже, в них даже не рылись. Но двойные вибрамы внимательно изучали его стоянку, заглянули в палатку. Такого осторожного обыска ему еще не устраивали.

Несколько дней Алик таскал вещи и продукты в Жим-Жирт, где присмотрел место для избушки, и почти утешился мыслью, что чабаны и туристы вряд ли будут его беспокоить, даже когда узнают про его жилье – это же надо отворачивать от прямого пути. После каждой ходки с грузом он садился, закуривал и снова смотрел на вершину противоположного хребта, где высился, как крепость, загадочный скальный купол. Вот бы где обосноваться! Однажды он захватил бинокль, сел и стал осматривать лавинный кулуар, падающий с этой вершины. Он выглядел уже иначе, чем в первый день на Байсаурке. На поляне, где недавно лежал снежный выброс, поблескивало озерцо. Видимо, на днях по кулуару сошел селевой поток. Неужели наверху озеро? Алик не поленился, переправился через реку, поднялся к низовьям селевого выброса. Что-то желтело между камней. Он нагнулся и поднял рваные остатки детского надувного круга в виде лягушки. Где-то возле Башни бывали люди, не так уж далеко от нее прятался стрелок.

Алик обошел выброс и хотел возвращаться, но вдруг пригнулся, как собака, взявшая след. Несколько отпечатков двойного вибрама нацеливались носками прямо в этот кулуар. «Там-то что ему надо?» – удивился Алик и тоже полез вверх, посматривая, как бы чего не упало на голову. Следы вывели к толстой ели, потоптались возле нее. Здесь Двойной Вибрам посидел, а потом… Исчез. Метрах в тридцати выше елки по крутому склону была отвесная скала. Алик добрался до нее: если бы даже Двойной Вибрам полез по стене, все равно должен был оставить следы, но их не было.

Алик озадаченно спустился к ели, вновь осмотрел ее. На коре со стороны реки, выше уровня человеческого роста, была натерта или пропилена глубокая канавка. Поудивлявшись непонятке, чикиндист стал спускаться вниз, осматривая другие деревья, но только зря потратил время. Так, ничего не поняв, он выругался и зашагал в свой старый лагерь. До вечера можно было успеть сделать еще одну ходку с грузом.

Через месяц Алик построил избушку. За это время к нему несколько раз приезжали чабаны, подолгу смотрели, как он укладывает бревна сухостоя в сруб, пили с ним чай, с детским любопытством выспрашивали, почему молодой мужик живет один: ни жены, ни детей. Звали в село, где можно получить дом, жениться и стать человеком. Алик смеялся: «Построю дом, заработаю на калым, приеду за невестой». – «Где же ты найдешь такую, чтоб согласилась жить без соседей?» – смеялись гости.

Было дело, и он когда-то серьезно подумывал об аульчанке: какая разница, какой национальности, если там, за первыми детскими воспоминаниями, был черный провал. Он – первый в роду, за ним право выбора, по какому пути идти потомкам, на каком языке говорить. Но чабаны были правы: та самая аульчанка, которая и за безродным женихом кинулась бы в город, никогда не поедет в еще худшую глухомань. Что ожидало Алика в ауле, он знал наверняка: разве только правнукам перестанут припоминать, что они потомки безродного кызылбаши, советского человека. Лишь город, в котором живут почти все, такие же безродные, как он сам, принимал его на равных, только там можно было найти невесту. Но до сих пор нормальных не попадалось: или пропитые, прокуренные мымры, которые без мата двух слов не вяжут, или двинутые на удовольствиях и развлечениях шлюхи с завидущими глазами.

Жилье получилось на славу: одна стена скальная, три других и крыша из бревен. Вход в избушку был на два метра выше ручья. Алик сделал высокое крыльцо и бревенчатую лестницу до воды. Пора было браться за серп и резать траву, поскольку местами эфедра уже отцвела. В один из теплых вечеров в конце июня он забрался на свою смотровую площадку, где обычно отдыхал с биноклем. Ужин был готов, времени до темноты оставалось много, Алик решил подняться чуть выше и опять наткнулся на следы «двойных вибрамов»: площадка была вытоптана ими. Хозяин ботинок приходил сюда несколько раз и, видимо, наблюдал сверху за работой чикиндиста. Что ему надо? Почему прячется, почему следит?

На следующий день, еще до восхода солнца, Алик вышел на крутой солнечный склон, поросший эфедрой. Вытряхнул под куст десяток пыльных мешков, спрятал под камень обед и флягу с водой. Первый в сезоне выход на работу всегда был торжественным событием и сопровождался особым ритуалом. Солнце поднялось из-за хребта. Первые лучи брызнули на склон. Алик дождался этого момента, встал, щурясь от света, закрепил на крючках, свисавших с пояса, пустой мешок, поднял над головой отточенный серп, повернулся спиной к солнцу, лицом к склону, где предстояло работать.

– Помогай мне! – попросил лесного духа, опустил руки, захватил пальцами пучок смолистой хвои, не затвердевшие еще стебли хрустнули под острием серпа, и началась работа. Часам к десяти склон раскалился под солнцем, от жаркого духа эфедры кружилась голова. Так он отработал половину июля. Каменистый южный слон покрывался крапом туго набитых мешков, разложенных по камням для просушки.

А в доме Алика заедали мыши. Как ни прятал продукты, они пробирались к ним, грызли, портили: рис перетаскали в сахар, горох в муку. Белки были еще пакостливей – залазили в мешки и пакеты, подвешенные к потолку. Ночью в избушке стоял писк и гвалт, мыши дрались, носились, гремели посудой, прогрызли капроновую флягу с подсолнечным маслом. На них приползли змеи. Два щитомордника поселились под крыльцом, мышиный разбой немного утих, но теперь каждый раз приходилось осматривать и перетряхивать спальный мешок, чтобы не лечь или не сесть на змею. Нужна была кошка, за ней пришлось идти в село.

Во время работ у Алика появился приятель из чабанов, киргиз Богутек, тоже одинокий и чужой среди местных жителей. Он не раз приезжал к дому под скалой, сносно говорил по-русски, любил порассуждать о вольной жизни, понимал Алика и рассказал, где в селе находится его дом.

Богутека в селе Алик не застал. В доме была только его временная жена-казашка. Она не понимала по-русски, но про Алика слышала от мужа.

– Алик – друг, Алик – гость! – повторяла, с трудом вспоминая русские слова.

– Мысык надо… Берше! – не лучше, чем она, объяснился Алик. – Мышь заел… Вот черт, как же мышь? А, да! Тышкан коп, мысык берше. – Алик запустил пальцы в отросшие волосы, пошевелил ими, как ножницами: – Волос тышкан рвет по ночам на гнездо!

– Ой-бай! – посочувствовала женщина, поняв или не поняв его. – Алик – друг, Алик – гость! – пробормотала снова, накрывая низкий столик-дастархан.

Богутек приехал вечером. За отарой смотрел его помощник, и Алик задержался в селе, занял у чабана деньжат, купил хлеб, сигареты, чай и отправился обратно пешком, с рюкзаком за плечами, с мяукающей кошкой в мешке, хотя Богутек предлагал лошадь. После гостевания чикиндиста слегка мутило, сорок километров за день в таком состоянии не пройти. Он переночевал в ельнике, привязав «нерусскую» кошку шнурком к дереву. Ей это было привычно: в юртах их держали на привязи.

К полудню он вышел на лагерь альпинистов. Они встретили Алика гостеприимно, слышали от лесника и чабанов, что неподалеку живет русский одиночка, высокомерно похлопывали по плечу, натянуто восхищались жизнью среди природы. Но бич он и есть бич, налили ему полстакана спирта. Алик отказываться не стал, выпил, с любопытством поглядывая на обувь спортсменов, на следы вокруг палаток, выискивал отпечатки двойного вибрама.

Альпинисты расспрашивали про охоту. Алик отмалчивался, мол, этим не занимаюсь, рассказывал о рыбалке. С заумными, строгими разговорами приставала только бабенка в очках, похожая на учительницу:

– Неужели не надоедает такая жизнь? У каждого нормального человека должно быть стремление к комфорту, семье…

– Значит, я ненормальный? – ухмылялся Алик. Спирт брал свое.

– Я этого не говорила.

– А зачем вы в горы ходите?

– Мы ходим в свободное время, в отпуск…

– А у меня вся жизнь – отпуск!

– Но впереди старость? Нельзя не задумываться, что с тобой будет, когда ослабеешь, когда останешься без средств и близких?

Алик кашлянул, закурил. Вот язва, и чего пристала?

– Чудные вы, горожане, – сказал, раздраженно посмеиваясь, – не успели родиться – уже о старости думаете. И от того страха всю жизнь, как в оглоблях… От инсультов, инфарктов загибаетесь… И до старости мало кто доживает… Духа у вас не хватает жить по судьбе. А у меня хватает!

Альпинисты, сидевшие кружком, удивленно переглянулись, не ждали философии от лесного оборванца. Алик понял, что ляпнул лишнее, прикинулся захмелевшим.

– Съела? – рассмеялся руководитель группы, полнеющий мужик лет сорока. В горах люди с его комплекцией встречались редко. Учительница больше не приставала и как-то незаметно исчезла.

– Спортом занимаетесь, значит? – пролепетал Алик, заполняя недоверчивую тишину. – И что, все вершины вокруг облазили?

Старший стал терпеливо объяснять, что поблизости «категорийных» вершин нет, есть скальные стены и ледовая лаборатория выше по притоку реки. На них спортсмены и тренировались.

Алик, сделав кислую мину, разочарованно покрутил головой:

– Выходит, торчит вон скала на хребте, – указал на Чертову Башню, – поблизости тропа, а на нее, может, и не ступала нога человека?

– «Не ступала» – относительное понятие, – посмотрел на скальный купол старший: – Там стенка всего-то метров двадцать, а снаряжение тащить по крутизне больше двух километров. К тому же вершина некатегорийная, не зачтется. Это геодезисты лазят на каждую возвышенность.

– Понятненько! – пробормотал Алик, теряя интерес к спортсменам и собираясь в путь. Примолкшая было кошка в мешке опять хрипло замяукала.

– Измаялась, бедолага. Ничего, скоро будем дома.

Закончился сухой, знойный июль, наступил такой же жаркий и душный август. Алик старался выходить на работу с рассветом, почти до полудня резал траву, потом прятался в тень и пережидал зной. На осыпях сохло все больше мешков с эфедрой. И так изо дня в день тянулась безрадостная, монотонная работа. К середине августа он наработал почти четверть годового плана. Еще два десятка мешков – и можно было ехать в город заказывать машину для их вывоза, заодно отгуляться. Уже без неприязни, с юмором вспоминались городские загулы, мечталось о чистом и возвышенном, о радостных встречах, к которым втайне стремился всякий раз, покидая горы.

Как всегда, он вышел из избушки в сумерках, подошел к склону, сел. Нужно было лезть вверх, а не хотелось, хоть плачь. «Может, плюнуть на работу и сходить на рыбалку?» Алик вытряхнул из рюкзака под куст пустые мешки и зашагал берегом реки туда, где были спрятаны удочки. Не прошел он и десяти минут, снова сел и нехотя закурил новую сигарету. Осмотрелся вокруг, растер окурок о камень и повернул домой.

Перед тем как ехать в город, надо было дорезать недостающее, чтобы не платить за неполную машину, надо было спустить мешки со склона, перетаскать к мосту, переправить через реку. Работы на неделю, но накатило хорошо известное одиночкам состояние. Так с ним случалось два-три раза в год, если, конечно, не успевал вовремя выехать и отгуляться. Обычно во время таких приступов он заваливался на нары, не готовил горячую пищу, просто лежал, время от времени впадая в недолгий сон, тупо пережидая лень с тоской. В снах приходил город с его обманными посулами и страстями, чтобы снова затосковать по одиночеству и лесу.

В грязных кальсонах, в свитере на голом теле Алик лежал в избушке вторые сутки, перечитывая измятый газетный лист. Внизу, на осыпи, сорвалось несколько камней, потом послышались шаги. Зверь или человек? Алик нехотя сел на нары, сунул голые ступни в опорки.

– Эй! – прокричал задыхающийся от бега голос. – Есть кто?

Алик открыл дверь, высунулся с кислой физиономией, щурясь от солнца. На другой стороне ручья стоял крепкий парень лет тридцати в городской одежде. Пот ручьями тек по его лицу. В руках у него был шерстяной ком свитера. – Ты один? – спросил, пристально вглядываясь в глаза чикиндиста.

Алик кивнул:

– Заходи!

Парень вытряхнул из свитера перетянутый шнурком полиэтиленовый пакет, швырнул через ручей, и Алик механически поймал его.

– Спрячь, – прохрипел, переводя дух, – я в долгу не останусь. – Беглец воровато оглянулся и побежал вверх по чуть приметной конной тропе.

Алик повертел в руках сверток, сдернул шнуровку. В первый миг ему показалось, что это мумие. Он пожал плечами, недоумевая, понюхал, и дремота вмиг прошла. Это был опий. Внизу заржала лошадь, цокнули по камням подковы. Алик торопливо вытряхнул черный комок в ручей, осмотрелся, куда бы забросить пакет со шнуровкой, бросил в печку и подрагивающими пальцами стал торопливо разводить огонь.

Верхами подъехали трое в гражданском. Впереди знакомый милиционер в рубахе, наголо стриженная круглая голова, посаженная без шеи между плеч, тяжелая кобура на поясе. Верховые крикнули: «Алик!» Чикиндист вышел на крыльцо в кальсонах и сбросил свитер.

– Был кто-нибудь? – спросил Круглоголовый.

– Не видел!

– Чего свистишь? Вот его следы, – кивнул под ноги своему коню.

– Я бы и вас не увидел, если бы не орали.

– Ладно, доставай ширево…

– Что это? – усмехнулся Алик.

– Дурь, опиуха, тебе лучше знать, как вы эту дрянь называете!

– Сам достань, если такой умный! – хмуро проворчал чикиндист, прикуривая сигарету. Пальцы его дрожали. Участковый заметил это скрываемое волнение, что-то сказал по-своему, двое спешились, один вошел в избушку, другой стал рыскать вокруг нее. Алик спустился с крыльца, сел на траву, подумал: «Эх, ментяра! Был бы ты повежливей, может, и в майоры выбился». Участковый, считая себя повелителем здешних мест, не мог снизойти до вежливости с бичом. По догадкам Алика, он прикидывал: если скупщик спрятал опий здесь, нет смысла за ним гнаться. Бич не убежит. Какая разница, кто сядет. За тем, прытким, надо еще гнаться, а этот здесь. Между тем купец уходил все дальше и дальше на хребет, где его поджидала другая группа преследователей.

Возле избушки искали старательно, заглядывали в каждую щель, прощупывали каждую тряпку. Ничего не нашли.

– Знаю, сеешь мак! – пристально глядя приуженными черными глазами, процедил участковый. – Анашу куришь, по морде вижу…

– Ищи! – пожал плечами Алик.

– Найду когда-нибудь!

Он достал из седельной сумки портативную рацию, чуть больше фонарика, включил, затрещали, запищали помехи, сквозь них откликнулся голос. Участковый что-то сказал по-казахски, из чего Алик разобрал только «Жим-Жирт». Трое сели на лошадей, стали подниматься по тропе, следом за купцом.

Алик вернулся в избушку. Вещи и продукты были разбросаны, жалобно мяукала кошка. Он надорвал пакет пшенного супа с сублиматом натрия, высыпал горсть в рот, хотел запить водой, но чайник оказался пуст. Спускаться к ручью не хотелось. Алик поправил спальный мешок на нарах и снова улегся.

Приступ прошел так же неожиданно, как и начался. Однажды в полдень Алик проснулся, ощущая сильный голод, наварил кастрюлю супа, прибрал в избе, а на следующее утро вышел на работу с твердым намерением резать траву дотемна, не меньше десяти мешков в день. Нужны были деньги, кончались продукты, надо было приодеться к зиме, энцефалитный костюм, подаренный Индейцем, выгорел на солнце и висел на нем, у рубахи один рукав до локтя, другого вообще нет. Старые сапоги – рванье, заштопанное суровыми нитками.

Неделю Алик работал на совесть: заготовил недостающие мешки и перетаскал их на берег. Оставалось всего ничего – перебросить через реку, и он решил прийти домой пораньше. На крыльце сидели двое. Купца он узнал сразу и мгновенно оценил обстановку. Надо было бежать или нападать первым, но купец добродушно улыбнулся, протянул руку.

– Здравствуй, брат! Круто мы с тобой ментов нагрели. Молодец, почти на час задержал их…

Ударить первым дружелюбно улыбающегося человека Алик не смог. Второй, сухой и психованный, видно, наркоман, тоже протянул вялую руку.

– Верни товар, за мной не заржавеет! – хлопнул себя по карману купец. – Сотня твоя, товар – деньги!

– Нет у меня ничего! – хмуро пробормотал Алик, понимая, что заваривает кашу не в свою пользу.

– Не шути так. Я точно знаю, у тебя ничего не нашли. – Вокруг глаз купца паутинкой напряглись морщины.

– Потому и не нашли, что в ручей бросил, – как можно спокойней сказал Алик, но голос его предательски дрогнул, и он, злясь, заговорил громче: – Ты меня спрашивал, хочу ли я ввязываться, когда пакет подкидывал? – Голос его зазвучал уверенней, действительно, какого черта?

Он следил за каждым движением купца, жалел, что при себе нет даже серпа, а складной нож в застегнутом чехле, и не заметил, как второй, плюгавенький, зашел сбоку и ударил по почкам. Алик даже прикрыться не успел. Охнул, присел. Купец тут же саданул его кулаком в живот. «Надо было бить первым!» – задыхаясь, подумал Алик. Когда очухался, понял, что сидит под деревом, руки связаны за стволом. Ловкие ребята. Перед глазами мельтешил свежий спил обреза и желтая пачка денег.

– Выбирай! – скалился купец.

Внутри короткого ствола был виден заводской пыж в завальцованной картонной гильзе, виднелась даже циферка номера дроби. «Полбашки снесет, если в упор», – пронеслась в голове глупая мысль.

– Ну? – Купец ткнул его стволом в лоб.

У второго лицо было белое, как рыбье брюхо, глаза красные. Он опять зашел сбоку и молча пнул в челюсть. Рот наполнился кровью, потемнело в глазах. И вдруг заломленные за елку руки опали к земле, обрез со взведенным курком оказался на траве, а поверх него нога в тяжелом двойном вибраме сорок шестого размера. Дохляк, схватившись за живот, корчился у ручья, купец лежал пластом. Высокий, широкоплечий парень щелкнул лезвием складного ножа, опустил его в карман и подмигнул Алику:

– А могли пристрелить!

Он был рус, с обгоревшим на солнце красным лицом сельского жителя, на щеках курчавилась рыжеватая бородка, прозрачными камушками любопытно поблескивали голубые глаза, в которых, как погода в горах, легко и быстро меняется выражение смущения, сочувствия и лютой жестокости.

– Могли! – прошепелявил Алик разбитыми губами, поднялся на подрагивающие ноги, пошатываясь, подошел к наркоману, пнул раз, другой, третий в лицо, в живот. Тот только утробно хекал.

– Не убивай! – Двойной Вибрам вынул патрон из обреза, хотел провернуть его на указательном пальце на ковбойский манер, но он сорвался, Вибрам подхватил его двумя руками и рассмеялся с льдинкой в голосе. В его непринужденных движениях было что-то кошачье. Он легонько ткнул ногой лежащего купца, тот поднялся на четвереньки и сел. Двойной Вибрам взвел курок, приставил обрез к его лбу и нажал на спусковой крючок. Обрез звонко щелкнул. Купец дернулся, он был бел, голова старчески тряслась.

– Отсыревшим патроном зарядил? – забавляясь, как кот с мышкой, спросил купца, добродушно поглядывая на свою жертву. Снова взвел и снова спустил курок, целя ему в голову.

– Что с ними делать будем? – обернулся к чикиндисту.

– Утопим, пусть плывут ко двору участкового, он давно ищет с ними встречи. – Алик нагнулся над ручьем, плеснул в разбитое лицо холодной водой, розовые струи, извиваясь, потянулись по течению. Краем глаза он видел, как Двойной Вибрам наклонился к купцу и, зловеще улыбаясь, проговорил что-то вполголоса. Алик услышал лишь конец фразы: «… хин друг».

На купца его слова подействовали ошеломляюще, он затравленно взглянул на чикиндиста, поднялся, перекинул руку дружка через плечо и поволок его вниз по тропе.

– Придут ведь кодлой?! – вопрошающе взглянул на спасителя Алик.

– Не придут, – твердо сказал странный гость. – Если хочешь, догони и добавь… Только не убивай.

– Да пошли они…

– Я тоже так думаю!

Прихрамывая, ощупывая языком вспухшие десны, Алик отпер дверь, вынес посуду, разложил возле ручья костер и навесил над огнем чайник.

– Как зовут-то?

– Виктор!

– А меня Алик!

Гость кивнул, вынул из кармана пачку рублевок, отобранную у купца, располовинил на глаз и, не спрашивая согласия, сунул половину в карман энцефалитки Алика, затем снова принялся разбирать и ощупывать обрез. Странный был тип. Алик не мог понять, нравится он ему или нет.

– Я не мент, чтобы выспрашивать, – сказал через силу, поглядывая на тяжелые ботинки: – Но ты хоть кто? Откуда взялся?

– Живу там. – Не поднимая глаз, Виктор махнул рукой куда-то в сторону верховий реки. – Что-то вроде егеря.

Алик помолчал, глядя на огонь, сунул в рот палец, потрогал зуб, сплюнул:

– Знаю я и егеря, и лесника, и лесничего… Не хочешь говорить – твое дело… Хреново бы мне пришлось, если бы не ты.

От ночлега гость отказался, поговорил о всяких пустяках, протянул обрез и патрон.

– Сгодится?!

Алик замотал головой:

– С такой штукой мне опасней, чем без нее: от шпаны уберечься проще, чем от ментов.

Виктор спорить не стал, пожал плечами, сунул обрез за пояс.

Из пустячного разговора Алик извлек, что гость – алма-атинец, в горах недавно, ориентируется только в ближайшем районе. Засветло выкатилась на хребет полная луна. И Виктор отправился к себе один. Кому голову морочил?.. Чтобы ходить в горах ночью – надо очень хорошо знать местность. Мелькнула у Алика подлая мыслишка посмотреть утром следы, но он стыдливо подавил в себе любопытство.

Пришлось браться за работу и таскать мешки к скотопрогонному мосту, хотя тело еще побаливало после побоев. Был бы напарник, натянули бы трос над водой и перебросили груз за день. Одному же, с мешками, ходить и ходить. «Принес бы черт хоть какого-нибудь туриста!» – подумал Алик и вскоре заметил, что кто-то идет с верховий реки с тощим рюкзаком на одном плече. Это был Виктор.

– В город собираешься? – спросил, сухо поздоровавшись.

Алик раздраженно ткнул кулаком в тугой мешок:

– Сначала перетаскать надо, потом идти, машину заказывать.

– Сколько рейсов будет?

– Один!

– Сюда машина порожней пойдет? – выспрашивал гость.

– Хорошо бы загрузиться продуктами на зиму, только вряд ли получится.

– Что так?

– Как всегда, – безнадежно развел руками Алик, – вырвусь в город, получу деньги, загуляю…

Он ждал обычного совета: не пей! Но его не последовало. Виктор что-то прикинул про себя и сказал:

– Если даже не запьешь, в машине, наверное, останется место, чтобы прихватить и мой груз: килограммов триста. А я тебе помогу загрузиться. Идет?

– Какой разговор? – радостно вскрикнул Алик. – Снова выручаешь.

К обеду они натянули трос, спешить уже не было смысла, стали переждать жару в тени.

– Ты рубаху порвал. – Алик сунул палец в прореху на рукаве Виктора. Снял с головы кепку-афганку, отогнул козырек и протянул ему иголку с ниткой. Виктор отмахнулся:

– Людка зашьет! – Его спокойные глаза дрогнули, понял, что проговорился, но ничего не стал пояснять.

Он переночевал в избушке травника. На следующий день, к полудню, они переправили через реку последние мешки, перетаскали их до места, куда могла подойти машина, а на другой день добрались до ближайшего села. Алик заглянул в аптеку, потоптался возле витрины, мучимый соблазном, и купил десять флакончиков пустырника. Под насмешки Виктора парочку из них он осушил на остановке местного автобуса, погрыз на закуску черствую пресную лепешку, при пересадке на другой, рейсовый городской, автобус, освободился еще от пары флакончиков. Закусывать было нечем, Алику хотелось поговорить, но разговорить Виктора не удавалось, а пить он отказывался.

– Нельзя! – отрезал сухо. – Ночевать придется у матери.

– Может, и меня устроишь? – оживился Алик. – До города протрезвлюсь.

– Не могу явиться с гостем! Сам на кухне ночую: в полуторке мать, сестра с мужем и трое детей.

– В моей конторе просторней, – согласился Алик и свернул пробку со следующего флакона.

По договоренности на следующий день они встретились в «Травлекарспроме». Алик уже успел опохмелиться, был весел, насмешлив, беззаботен и, может быть, благодаря настойке пустырника не загулял на несколько дней в долг, но прикупил за счет Виктора пару сапог и кое-что из одежды. Они дождались машину и отправились в магазин, где обычно отоваривались травники. Продавец хорошо знал их спрос и отпускал продукты со склада. Однако и он был удивлен, когда Виктор затребовал пять мешков муки, два сахара, мешками макароны, горох и прочий продукт в большом количестве.

– На бригаду! – веселясь, пояснил Алик, успевший где-то хорошо добавить. И опять в долг, за деньги спутника, закупил продукты для себя.

Вдвоем они загрузили все в машину и тут же отправились в горы. По пути Алик выпил еще пару бутылок вина и навязчиво приставал к Виктору с насмешливыми вопросами, но тот терпеливо отмалчивался. Машина с продуктами пришла к скотопрогонному мосту, возле которого штабелями лежали мешки с сухой эфедрой. Шофер был сердит на плохую дорогу, поторапливал с погрузкой и возвращением. Вдобавок ко всем добрым делам Алику пришлось попросить Виктора перетаскать привезенные им для себя вещи и продукты в избушку, накормить кошку, а сам уехал в город, не заходя домой.

На обратном пути шофер хмыкнул, мотнув головой:

– Ну и напарнички! Что-то не врублюсь: тот, кроме имени, о тебе ничего не знает, да и ты, как понимаю, тоже. А продукты вместе… Кто это?

– Егерь!

– У, е… Предупреждать надо. У меня мультук за сиденьем! – возмутился шофер.

Алик помнил, что сдал траву и получил расчет за траву, помнил, что первым делом отсчитал долг Виктору и зашил деньги в кармане, потом загулял, а заканчивать веселье пришлось одеколоном. От ватного одеяла без пододеяльника несло мочой. Под боком храпела, заливаясь, потрепанная жизнью бабенка. Она вчера просилась в горы, и Алик, пьяный, думал: «Может, взять? А что, баба как баба, все при ней: и лепех напечет, и постирает».

Рассветало. Нет перегара зловонней, чем от одеколона. У бабенки изо рта с прокуренными зубами несло, как из отстойника. Сетка морщин на обрюзгшем лице с утра обозначилась глубже. «И как могло прийти в голову жить с ней?» – подумал Алик, почувствовал, что нагулялся, оделся и вышел на пустынную улицу. За городом высилась величественная гряда гор. Чистая утренняя прохлада стекала с белых ледников, струилась по тихим улицам. Алик пошарил по карманам, деньги на транспорт еще были.

Он уехал рейсовым автобусом до районного городка, дальше добирался на попутных машинах, потом пару дней шел пешком. Вернулся в Жим-Жирт трезвый и веселый. Ключ от избушки лежал в условленном месте. Почуяв хозяина, где-то под нарами заорала кошка. Купленная одежда лежала на полке. К матице были привязаны мешки с мукой и другими продуктами: сахар, горох, крупа… Алик сел, закурил и подумал: «Мне бы такого компаньона!»

Спадала жара, приближалась теплая осень с грибными дождями. Алик поднялся вверх по притоку Байсаурки, туда, где еще весной приметил грибные места, и не ошибся: на замшелых тенистых склонах было много груздей. Он быстро наполнил ими рюкзак со вставленной в него цинковой вываркой и наткнулся на свежий медвежий след. Зверь недавно ушел на хребет, в те самые места, куда весной его не пустили. На траве и кустарнике еще держался его резкий запах.

Алик оставил рюкзак под деревом и стал подниматься по следу. На влажной топи альпийских лугов медвежьи следы были отчетливей. Медведь пошлялся по ложбине, вышел на перемычку между хребтом и скальным гребнем отрога, спустился по осыпи. Внизу было озеро. Широкую лощину вокруг него покрывали невысокие каменные столбы и плиты с зеленым лабиринтом лужаек между ними. Алик увидел медведя сверху. Опустив голову, зверь неторопливо вышел на берег озера и скрылся за камнями.

С медведями ему не приходилось сталкиваться, но он знал наверняка, что ни один нормальный зверь не тронет человека, если вести себя правильно. К тому же не хотелось упускать случай понаблюдать. Стараясь не шуметь, Алик спустился к скальнику и стал осторожно пробираться лабиринтом к воде. Это были монолитные каменные глыбы, торчащие из грунта. Самые высокие из них поднимались над почвой почти на десяток метров. Между скалами были то узкие, то широкие коридоры с зеленой поникшей травой. Алик осторожно выглядывал из-за каждого поворота, крадучись шел дальше.

В очередной раз, высунувшись из-за скалы, он разинул рот и замотал головой с дурными, выпученными глазами: в трех метрах от него оказалась полуобнаженная женщина. Так же, неожиданно, он не раз встречал туристок, альпинисток, просто отдыхающих, но на них был знак гор: грубоватая одежда, обгоревшие на солнце лица. Эта же, в распахнутом махровом халате, с голыми ногами и открытой грудью, будто выглянула из уютной квартиры на лестничную площадку, или появилась из снов.

Ничуть не испугавшись оборванца, не удивившись незнакомцу, она пролепетала:

– Медведь?! – Шагнула к нему, зажмурив глаза, откинула голову и положила руки ему на плечи. Единственная пуговица на ширинке брюк, болтавшаяся на одной нитке, как показалось Алику, пулей куда-то отлетела. Опуская податливую женщину на траву, он боялся проснуться именно в этот миг, что-то лихорадочно соображал, то приходя в себя, то снова впадая в бредовый восторг. Она вытянулась, чуть слышно застонав, открыла проясняющиеся и какие-то ненормальные, мутные глаза:

– Так ты не медведь?! – сказала, отстраняясь двумя руками от его груди.

– Ты кто? – прохрипел он, тяжело дыша и подтягивая штаны.

Она раздраженно запахнула халат. И тут Алик словно увидел себя со стороны: резиновые сапоги с подвернутыми голяшками, штаны в заплатах, один бахромившийся рукав рубахи едва прикрывает плечо, другой спускается до локтя…

Стрелок не был садистом и, видимо, обладал здоровым юмором. Он выждал, когда ошарашенный случившимся Алик поднимется на ноги. И тут, одна за другой, шмелями запели в синем небе три пули, отрикошетившие от скалы.

– Беги! – резче оттолкнула его женщина. – Убьют вместо медведя.

Алик снова пристально всмотрелся в ее странное лицо с чуть подкрашенными веками.

– А ты? – спросил, все еще держа ее за руку.

– Да откуда ты тут взялся? Здесь был медведь! – Она резко вырвала из его ладони свою руку, и он удивился силе этого рывка. Что-то нездоровое было в ее лице, в резкой перемене мимики.

Снова пропела отрикошетившая пуля. Осколки камня брызнули сверху. Стрелок, угрожая, взял прицел ниже.

– Да беги же! – Она, как собачонка, оскалила остренькие зубки.

Алик шагнул в сторону и, не прячась, стал взбираться по осыпи. Какое-то время он постоял на перемычке, затем поднялся на хребет, сел на открытом месте, рассматривая далекое озеро. Один раз ему показалось, что внизу мелькнул и исчез халатик. «Ну и дела!» – хохотнул, сомневаясь в реальности произошедшего.

На обратном пути он еле отыскал свой рюкзак с грибами. Потом сбился с тропы и спускался напрямую по крутому склону, ободравшись в зарослях барбариса. Даже возле избушки все валилось из рук: навязчиво стояла перед глазами женщина. Алик помнил ее глаза, чуть вздернутый нос, тонкий, аккуратный рот, розовую мочку уха, острый сосок на груди и не мог представить всю. Да что там всю, даже лицо.

Замочив грибы, он упал на нары, предполагая утром отправиться туда же и все выяснить. Стрелок опасен, когда о нем не знаешь. Когда знаешь, где он, его можно обмануть… «Но почему меня опять заметили? Поджидают, что ли? А если следят?!» – сказал вслух. И осенила догадка: не может снайпер в безлюдном месте с утра до вечера сидеть на посту. Но если они видят его постоянно? Если всегда знают, где он… Тогда… Тогда наблюдают за ним с Башни.

Утром Алик почистил и засолил грибы, но вместо того, чтобы резать эфедру, решил запутать снайпера: дать круг, обойти его и появиться неожиданно за его спиной возле самой Башни. На этот раз в рюкзаке вместо выварки был спальный мешок, бинокль и продукты.

Он остановился на левом берегу Байсаурки, напротив пади Аурулы, в которой так и не побывал весной. Когда-то здесь была долгая стоянка туристов: чернело сложенное из камней кострище, среди камней валялась груда ржавых банок. Где-то в этом месте был вход в скрытую от глаз падь, высмотренную весной с вершины хребта. Наверно, он бы и не нашел его, если бы не запомнившаяся причудливая осыпь. Она была двух цветов: серые и коричневые полосы сыпучего камня спускались за лесом почти к воде.

Алик бросил на туристской стоянке рюкзак, стал подниматься вверх и вскоре увидел прерывистые стежки тропы. Она завела его в непролазный кустарник и пропала. Воды в пади не было, но осталось поросшее мягким мхом старое русло ручья. Потом снова появилась чуть приметная тропа. Алик продрался через чащобу и остановился, ошеломленный. Оскалив желтые клыки, прямо у него под ногами лежал мертвый волк. Его голова была неестественно задрана к спине, отчего мощная шея выгибалась, как колено. На сером боку зверя темнела огромная черная куча медвежьих катыхов.

Алик присел на корточки, потянул волка за ухо. Еще не застывшая голова легко откинулась к окровавленной спине. У зверя был переломлен позвоночник. Чикиндист обследовал местность вокруг побоища, наткнулся на медвежьи следы в старом русле. Похоже, медведь бежал здесь во всю прыть, и сорванный когтями мох висел на кустах. Алик долго шнырял среди бурелома и кустарника, пока не нашел наполовину съеденную тушу марала. Над ней поднялись потревоженный рой зеленых мух и обленившееся воронье.

Стало все понятно: медведь задрал марала, припрятал мясо, а волчишка повадился ходить к чужой добыче. Разъяренный медведь подстерег волка, свернул ему шею и в сердцах испражнился на вора: пусть все знают, чье здесь мясо. Мелькнула подленькая мыслишка ободрать волка, ведь за полторы сотни рублей можно и постирать шкуру. Но Алику стало стыдно: в медвежьих глазах он бросал тень на весь человеческий род. Скорей всего, медведь и думать-то не умеет, но все равно нехорошо.

Алик вернулся за рюкзаком и провалялся двое суток на желтой хвое под ветвями раскидистой ели, откладывая дело, ради которого шел. Место было удивительным. В падь спускались горные бараны, по-местному – теки, паслись маралы, царили же в ней, не опасаясь друг друга, лохматый медведь и большеголовый секач. Алик просидел бы здесь и еще сутки, хотя иссмолил последний окурок, но с юга потянуло холодом и сыростью. Тяжелые облака вылезли из-за хребта, пришлось возвращаться. На половине пути его накрыл ливень.

Почти не переставая, дождь моросил три дня сряду. Так и не добравшись до загадочной Башни, Алик валялся в теплой избушке и все реже вспоминал странную женщину у озера. «Да было ли?» – спрашивал себя и чувствовал, как разливается в груди томительное тепло несбывшихся снов.

Зима в горах началась слишком рано: в октябре выпал снег на северных склонах и уже не таял. Алик любил эту пору года, когда каждый зверь оставляет свой след, и мог часами бродить, разбирая путаную вязь отпечатавшейся жизни леса, читать рассказы о рыси, волке, кабане или медведе.

В ноябре приморозило. Ручей возле избушки застыл толстыми голубыми наплывами льда, под которыми журчала теплая черная вода. Что всегда раздражало Алика зимой, так это заготовка дров, которых уходило много. Но пока еще тепло доставалось малыми трудами: рядом с избушкой были валежник, сухостой и хворост.

В долине реки появилось много волчьих следов. У здешнего лесника каждый год пропадал скот, и он обещал Алику восстановить его в Союзе охотников, лишь бы тот убивал хищников. На этот раз и в этом месте Алик был под его надежным прикрытием, хотя браконьерствовать опасался, стараясь не нарушать законы, даже если они глупые. Осмотрев места, он выварил и расставил петли.

В конце ноября в гости пожаловал Виктор с тяжелым рюкзаком и двустволкой.

– Не ждал? – спросил, посмеиваясь и поглядывая на присыпанную снегом избушку.

– Не ждал! – признался Алик. – Думал, к зиме свалил в город, на квартиру… А я таскаюсь с твоими деньгами и боюсь их потерять. Да и что я о тебе знаю: появился – исчез!

– Узнаешь еще! – сказал Виктор таким тоном, словно предупреждал, что это знание, возможно, не сулит ничего хорошего, при этом даже как-то странно усмехнулся.

– Живи! – обрадовался Алик. – Вдвоем веселей. Только дуру спрячь, – кивнул на ружье, вдруг инспекция…

– У меня все по закону! – успокоил его Виктор. – Взносы за год оплачены, две лицензии на кабана отмечены у лесоинспектора.

Весь вечер они пили чай и беседовали. На этот раз Двойной Вибрам был разговорчив и даже весел. Алик внимательно разглядывал его и находил все больше сходства с котом, скорей с рысью: небольшая голова, круглое лицо, круглые кошачьи глаза, длинные ноги и руки.

– Охотник из меня хилый, я занимаюсь фотографией. Да вот беда, второй год здесь, и ни одного приличного кадра, только пейзажи.

– Понятно! – зевнул Алик. Не много же он узнал о таинственном соседе с его слов, а назойливо расспрашивать на чикинде не принято. – Волка и рысь я тебе обещаю. Можно и кабана. Только хрюша – парень серьезный, при охоте на него травм и неприятностей больше, чем от медведей. Не знаю, как будешь охотиться на него с ружьем и фотиком… – А медведя не снимал? – спросил, как бы невзначай. – Тут неподалеку один все лето шлялся.

– Снимал, только издали. На слайде пятно получилось. Ты-то, конечно, с медведями бывал в самых близких отношениях? – Чуть уловимая насмешка прозвучала в голосе гостя, и Алик бросил на него настороженный взгляд. Показалось, что в глазах Виктора еще искрились игривые лучики. Может быть, только показалось. Он уже с кошачьей вальяжностью растянулся на нарах, чистоплотно подложив под голову самосшитую альпинистскую пуховку, и аккуратно разгладил ворот свежей рубахи. Даже кошка эдак по-свойски приткнулась к нему и смежила веки.

Алик заволновался, соскочил с нар, подбросил дров в печку. Вспомнил, что не ответил на какой-то вопрос Виктора, переспросил и что-то ляпнул невпопад. «Неужели он знает о том случае, у озера, неужели между ним, стрелком и той женщиной есть связь? Кто она Виктору? Жена, сестра, подружка?» Так и не решившись спросить об этом напрямую, он полез в свой спальный мешок.

На охоту они пошли через день после снегопада, Виктор с ружьем и фотоаппаратом в громоздком кофре на боку, впереди Алик, налегке, с дубиной вынюхивал, высматривал следы и метки. Они спустились в пойменный лес. Несколько ворон, терпеливо нахохлившись, сидели на верхушке дерева, в небе ястреб делал круг за кругом.

– Кажется, кто-то есть! – оживился Алик. Прислушался, каменея лицом. – Слышал?

– Нет!

– Вроде треск. – Он прошел вперед, остановился, нагнулся и выпрямился, разглядывая что-то за деревьями.

– Сидит… Живой… Ты мой хороший! Первый в этом году и в этих местах.

Алик торопливо зашагал, проваливаясь в снег. Изжелта-серый волк лежал под деревом. Поняв, что замечен, он встал, рванулся. Петля держала его за живот. Чикиндист, азартно поблескивая глазами, остановился метрах в десяти.

– Фотать будешь?

Виктор передал ему ружье и открыл кожаный футляр камеры, блеснувшей холодом хирургического инструмента.

– Петля ненадежная, – предупредил Алик. – Перекручена вся… В каком стволе пуля?

Виктор пружинисто подошел к зверю метра на три, неуверенно припал на колено. Волк отступил, насколько позволял поводок. Овчарка и овчарка, показалось ему в первый миг, но зверь в упор взглянул на человека тяжелыми светло-коричневыми глазами. Спокойная, далеко не собачья истерично-боязливая, готовность дать отпор была в этом взгляде, на узкой морде приметными светлыми полосами по брылам была выписана лисья проницательность. Зверь с молчаливой угрозой показал клыки.

Виктор щелкал и щелкал камерой, увлекаясь и продвигаясь вперед. Ему хотелось спровоцировать зверя на выпад и снять его в броске. Никогда и ни у кого он не видел такого кадра. Волк прыгнул, вытянув вперед лапы. Было мгновение, когда петля должна была подсечь его, но этого не случилось. Прогорклый запах псины и костлявый удар сквозь шерсть пришелся прямо по лицу. Виктор кувыркнулся через голову, выпустив из рук фотоаппарат. И только тут ему в ноздри ударил едкий дух пороха, а по перепонкам пронзительно хлестнул звук выстрела.

Алик привстал с колена и, глупо хихикая, спросил:

– Не задел случаем? Пришлось стрелять картечью. – И расхохотался.

– Ты чего? – растерянно спросил Виктор.

– Показалось, что на дерево сиганешь!

И только тут его взгляд упал на волка. Зверь, изогнувшись, вцепился зубами в рану на боку, хрипло тявкнул и вытянул в судорогах лапы. Его желтоватый бок со свалявшимся мехом опал в выдохе.

Виктор встал, стряхнул снег с лица, дрожащей рукой вынул сигарету из помятой пачки Алика.

– Осмотрись, не задел ли картечиной? – еще раз настороженно спросил Алик. – Сгоряча можешь не заметить…

Виктор выковыривал снег из пазов фотокамеры. Сигарета дергалась в его губах. Парила свежая кровь зверя, протаяв красное отверстие в снегу.

– Что, не нравится? – перехватил его взгляд Алик. – Привыкай, если хочешь стать охотником.

Наспех ошкурив добычу, вырезав желчь и внутренний жир, они бросили тушу заждавшемуся воронью, перекусили возле костерка. Алик то и дело поглядывал в бинокль на южный склон. В очередной раз, отставив в сторону кружку, приложил окуляры к глазам:

– Ну, наконец-то! – пробормотал радостно. – Уж боялся, вдруг что случилось… – Передал бинокль Виктору, указывая пальцем: – Секач до снега бичевал. Думаю, куда делся? А он теперь вверху землю роет. Видишь, сколько копок? Далековато лезть придется! – Так как Виктор не отказывался от охоты, вытряхнул из котелка заварку, сунул его в рюкзак. – Только с кабаном не проканает охота и фотик. Слух и нюх у него дай бог любому зверю…

Они вернулись в избушку, поужинали, легли спать пораньше и поднялись до рассвета. Алик повел охотника на гору, где показывал кабаньи копки, но с другой ее стороны, да еще под ветер. Резиновые литые сапоги то и дело скользили по снегу и примороженной траве, он спотыкался и тихо чертыхался.

Сверху в бинокль Алик разглядел свежий след, уходивший под скальный выступ, обернулся к Виктору, указал пальцем и приложил его к губам. Оба охотника спрятались за лиственницей и долго мерзли, наблюдая за зверем, который показался из-за скалы и, вспахивая клыками землю с камнями, постепенно приближался.

Виктор вопросительно кивнул, указывая на ружье.

– Далеко! Карабин бы! – шепнул ему Алик на ухо. – Или хотя бы мелкашку с оптикой. Неужели нет нарезнухи?

Пришлось ждать на ветру, пока секач не подошел к ним метров на сорок. Алик указал взглядом, что пора взять его на мушку. Виктор прицелился и ждал, когда зверь подставит под выстрел свой бок. Подставил. Виктор выстрелил. Кабан упал, но тут же вскочил, бросился на стрелявших и, кажется в следующую секунду, распластавшись в воздухе, оказался в десяти шагах от охотников.

Виктор охнул, уронил ружье и сиганул куда-то в сторону. Алик попытался укрыться за стволом лиственницы, резиновые сапоги заскользили на одном месте, прыжок за дерево удалось сделать не сразу и с большим трудом. Первое, что Алик увидел, обернувшись, это кабаний след. Понял, что зверь пролетел мимо, а он даже не заметил этого. Потом увидел на коре и древесине лиственницы глубокий запил, как от бензопилы. Удивился, что его не было минуту назад. И только потом, почувствовав боль в голени, спохватился, где товарищ? С бледным лицом и огромными глазами, Виктор подполз к дереву.

– Живой?

– Не помню, чтобы так высоко прыгал! – чуть заикаясь, просипел он. – Думал, тебе хана!

– Ишь, какой шустрый попался! – пропыхтел Алик. – Чуть не вдул… Потоптал только! – Скинул сапог. Голенище было распорото. Кабаний клык разорвал портянку и штанину, прорезав неглубокую царапину. Алик приложил к ней зарозовевший снежок. – Спасибо лиственнице, – кивнул на глубокую борозду, – не то остался бы без ноги.

Виктор неловко топтался рядом.

– Давай хоть чистым платком перевяжу?

– Пустяк! – Алик пожевал хвою эфедры, плюнул на рану. Оторвал грязный подол рубахи, стал перетягивать ее. – Пустяк! – пробормотал еще раз и стал обуваться. – Прикури-ка мне сигарету! – глубоко затянувшись, указал на размашистый след с брызгами крови: – Где-то залег. Надо преследовать. – И спросил с насмешкой: – А что не стрелял из второго ствола?

– Увидел – летит, забыл. Да и не успел бы.

– Мог не успеть, – согласился Алик. – Ладно, надо идти по следу. Перезаряди мультук.

Кабан лежал в тридцати метрах от них и был мертв.

– Не промахнулся?! – виновато взглянул на товарища Виктор.

– Не промахнулся! – согласился Алик. – Мясо куда потащим?

– Половину тебе, половину нам.

– Вам это в какую сторону? – спросил, почти не сомневался, что его жилище где-то возле Башни.

– К лавинному кулуару, где вчера проходили. Весной ты по моим следам там лазил.

– Вон что?! Вы там трос натягиваете?.. Хитро… Значит так, к речке хряка дотянем волоком. А как выволочь к елке, сам думай… Забирай всего, целиком. Мне бочок с ребрышками – пока хватит, свою долю возьму со следующего.

– Как хочешь.

Кабану накинули на клыки петлю, туша легко заскользила вниз по склону. Под кулуаром Алик прикинул расстояние до елки с меткой. – Тут надо полдесятка бичей, чтобы выволочь тушу в гору.

– А мы закажем лифт! – загадочно промурлыкал Виктор.

Алик прищелкнул языком: у них лебедка?! И подумал, что правильно сделал, не спросив о женщине у озера. Налегке они подошли к той самой елке с отметиной на коре. Виктор отодвинул сухую хвою у корней. Обнажилась, поблескивая черным пластиком, электрическая кнопка. Он нажал ее. Они подождали пару минут, и Виктор раздраженно заворчал: «Опять у Лехи батареи сели», сунул в рот пальцы, пронзительно свистнул. На скале появился человек, размахнувшись, швырнул вниз прочный тонкий шнур с грузом. Виктор выбрал его, наматывая на локоть, потянул тонкий стальной трос с карабином на конце и, держась за него, заскользил вниз по склону к кабаньей туше и к рюкзакам. Обернулся на ходу:

– Махну рукой два раза – нажми на кнопку!

Внизу он накинул трос на клыки кабана, перебросил через плечо ремень ружья и подобрал рюкзаки. Алик нажал кнопку – трос поднялся над склоном, напрягся и потянул секача. Виктор с ружьем сидел на туше и улыбался. Алик постучал пальцем по лбу: вши на кабаньей щетине с клопа, почешется потом, Котяра.

Туша подползла к ели, Виктор просигналил, остановив лебедку, скинул трос с клыков и пристегнул его к дереву в том самом месте, где был на коре след. Трос опять напрягся струной, и по нему съехал навесной блочок с беседкой. Беседку отстегнули, короткой петлей подтянули тушу, и она поплыла по воздуху, глядя в небо незрячими щелками глаз. Вскоре блочок вернулся, и Виктор пристегнул беседку.

– Ты – первый! Счастливого полета! Отталкивайся ногами от скал. И до встречи в колхозе имени товарища Ярилы. – В его голосе звучал смех.

Алик пристегнулся. Трос, привязанный к блочку, напрягся и потянул беседку вверх, к Чертовой Башне, не дававшей ему покоя с самой весны.

Он несколько раз оттолкнулся ногами от скалы, снова завис в воздухе и въехал в узкий, круто наклоненный книзу ход, который невозможно было рассмотреть с противоположного склона, потому что прикрывался карнизом. Беседка остановилась в небольшой пещерке, освещенной маленькой тусклой лампочкой. В полутьме два мужика, тяжело дыша, вращали ворот лебедки. Едва глаза привыкли к сумраку, Алик отметил, что одному из лебедочников около тридцати лет, он невысок, сухощав, в модной, яркой шерстяной шапочке, в альпинистской пуховке нараспашку, на ногах спортивные ботинки сорок первого или сорок второго размера. Таких следов он не встречал в округе. Другой, которого Алик не рассмотрел, вытер рукавом пот со лба и молча скрылся за тонкой фанерной дверью. Глаза привыкали к полутьме.

– С прибытием, лесовичок! – дружелюбно рассмеялся лебедочник, обернувшись светлым, чисто выбритым лицом. – Проходи в наши хоромы… – Взглянув на ноги чикиндиста, насмешливо кивнул: – Зимой – и в резиновых сапогах? Современная медицина не рекомендует, к сорока годам ревматизм обеспечен.

Алик не успел сообразить, что ответить, как мужик опять спросил:

– Знаешь, из какой ткани лучше всего шить одежду для гор?

Алик взглянул на него с недоумением и пожал плечами.

– Эх ты, сын леса! – рассмеялся, показывая золотые коронки. – Смотри, – похлопал ладонью по ляжке в просторных штанах со множеством карманов.

– Нам лишь бы не спадало. – Алик шагнул к стенке, перегораживающей пещерку. В ней была неказистая, но плотно подогнанная дверь. Потянув на себя ручку из причудливого березового сучка, он вошел в небольшую комнатку, вернее, в такую же пещеру, с двух сторон перегороженную бревенчатыми стенами. Окон в ней не было, освещалась она автомобильной лампочкой, с одной стороны лежак-лавка, в углу тихо гудела печь, работающая на солярке. Над тушей кабана сосредоточенно склонился парень лет двадцати пяти, похоже, тот самый, что ушел от лебедки. Он пытался сделать надрез, чтобы снять шкуру, брезгливо придерживая нож тремя пальцами.

– Помочь? – нагнулся Алик.

Парень улыбнулся, отчего его глаза на вполне европейском лице превратились в две щелочки, перекинул окровавленный нож в левую руку и протянул правую, не запачканную кровью.

– Малик! – представился.

– Алик! – в тон ему сказал чикиндист и, опустив глаза, отметил, что «хирург» в клееных резиновых сапогах, и след их похож на тот, весенний, возле скотопрогонного моста, когда обыскивали милиционеры. «Однако давненько бичуешь здесь, парень… с девицей в кроссовках!» – подумал.

– Помогать не надо, сами управимся. Иди прямо и отдыхай. Мы вам баню организуем.

Парень понравился Алику. Он осторожно толкнул следующую дверь из досок, вошел в зал и разинул рот. Мать честная! Сколько раз, там, внизу, глядя на Башню, пытался представить дом на этом самом месте, но на такое у него не хватало воображения. Зал был огромен: метров пять на шесть. Двумя стенами ему служила чисто промытая скала. Стена напротив набрана отструганными бревнами со вполне городскими дверью и двумя окнами. Справа, в углублении скальной стенки, искусно выложенный камнями небольшой камин. Из угла за ним, наверх, за потолок, поднималась крутая лестница из строганых и лакированных досок. Видно, дворец был в два этажа. Пол застлан двумя вышарканными красными паласами. И скала, и бревенчатые стены, лавка, сам камин – все грубоватое, даже топорное, но в этой грубости был какой-то шик, будто делалось так нарочно, не от недостатка денег и материалов.

Вид немыслимой в горах чистоты и роскоши потряс Алика. Он испуганно посмотрел на свои сапоги, с тающим снегом на голяшках, торопливо скинул их, не находя куда поставить, подхватив в одну руку, портянки в другую и прошел на середину зала.

Две деревянные стойки напротив камина поддерживали балку потолка. На одной, лицом к огню, в полный рост была вырезана тоненькая девушка, почти подросток: широко открытые, наивные глаза смотрели в скальную стену с детским восторгом. На другой, лицом к противоположной стенке, вырезан лохматый, бородатый мужик. Его рот скалился в диком, яростном крике, глаза лезли из орбит. Между ним и скальной стенкой тянулся длинный стол из досок, покрытый пластиком, за ним – скамья такой же длины. На полке, прикрепленной к скале, поблескивал дорогой стереомагнитофон с усилителем и большими колонками. Под ним несколько изящных табуреток с пуфиками. Их было шесть и седьмое, еще не обтянутое обивкой. Если бы не оно, Алик не догадался бы, что табуретки самодельные. Он подвинул одну из них к камину, сел, разложив у огня сапоги, развесив портянки. Они запарили.

Как всякому бездомному человеку, ему часто приходилось жить в чужих домах и семьях. Он легко приспосабливался к незнакомым людям и обычаям, быстро усваивая отведенную ему роль. Подавив невольное смущение, он раскованно, почти нагловато, вытянул босые ноги, вытащил из кармана помятую сигарету, закурил, выдыхая дым в камин, обдумывая свое странное положение. Прошло минут пять. Алик бросил окурок в огонь, бесшумным плевком цыкнул за каминную решетку. Над его головой скрипнула лестница, зацокали женские каблучки. Алик задрал голову, увидев черное платье, голые ноги, сдернул теплые портянки и засунул их в сапог. Куртка валялась у ног, повесить ее было некуда.

С лестницы спустилась молодая женщина в платье с длинными рукавами, с глухим кружевным воротничком. Модная стрижка, подкрашенные глаза. Алик встал не из вежливости – это получилось само собой, он узнал ту, которую встретил на берегу озера, и оторопело уставился на нее.

– Здравствуй! – болезненно улыбнулась она, и Алик засомневался: да та ли это, загадочная незнакомка, до сих пор являвшаяся в снах? Ее глаза были не то чтобы холодными или безразличными, они были пустыми.

– Подвинь пуф. Пожалуйста.

Алик поставил у огня вторую табуретку, тоже сел, застенчиво улыбнулся. Этого он не хотел, так как передние зубы были поколоты в драках и дочерна прокурены.

– Меня зовут Аня, – выталкивая из себя каждое слово, вымученно сказала женщина: – А тебя?

– Алик!

В ее глазах появилась какая-то мысль, она обернулась, принуждая себя внимательно взглянуть на гостя:

– Альберт или Олег?

– Алик! – глуповато хихикнул чикиндист, радуясь, что появился повод для разговора. – Так записано в паспорте. Всех нормальных детей в капусте находят, а меня чабан Кошибай нашел в лесу… На морду глянул – ни мамбет, ни орыс, слегка на уйгура похож, ну и сдал в приют…

Старое, отработанное вступление обычно вызывало интерес слушателей. Алик уже раскрыл рот, чтобы «молотить» дальше о своей удалой доле… И озадаченно умолк. В глазах Анны не было ни искорки интереса и ничего общего с той, возможно, приукрашенной воображением, которую встретил на озере. Мгновенная растерянность сменилась злостью. Что-то дерзкое уже клокотало в его горле. К счастью, распахнулась дверь, вошел Виктор с румянцем во всю щеку, скинул ботинки, босиком прошел по залу, подхватив обувь. Алик с удовольствием отметил, что поступил со своими сапогами правильно и свободней зашевелил большими пальцами ног.

– У тебя лапы, как у медведя! – сказала Аня.

– Все детство босиком, – глядя на широкие ступни, буркнул Алик.

Виктор подошел к камину, положил руку ему на плечо:

– Потом наговоритесь. Баня готова. Пойдем, покажу, где будешь жить. – Во взгляде и в этом жесте была либо предопределенность будущей связи между Аликом и Анной.

Гость встал, подхватил куртку и сапоги, он был рад, что товарищ оборвал неловкую встречу, но в душе саднила какая-то обида. Аня же сидела у огня, не шелохнувшись, будто не заметила его ухода.

– Что она такая? – спросил Алик.

– Отличная женщина, – улыбнулся Виктор. – Рекомендую… Но бывают заскоки, депрессии, – мотнул головой с похолодевшими вдруг глазами: – Где их взять, без заскоков?

На втором этаже узкий, как на кораблях, коридор делил помещение на две половины: четыре комнаты в одной, три – в другой. Слышно было, как где-то в конце, за переборкой, шумели дети.

– Здесь заночуешь, – толкнул легкую фанерную дверь Виктор.

Узкая, как каюта, каморка. Дверцы шкафа в стене, между ним и топчаном проход в полметра, узкое и длинное, как в камере оконце под потолком. Алик открыл фанерную или картонную дверцу шкафчика – пусто. Бросил туда куртку и залатанный свитер, увидел какую-то надпись, откинул дверцу так, чтобы на нее падал тусклый свет окна и прочитал нацарапанное на деревянной планке шариковой авторучкой: «Ментуете, суки». Снова появился Виктор, в шлепанцах, уже голый по пояс, хорошо сложенный.

– Пошли?

Алик взглянул на него и тоже скинул с себя грязную рубаху. Они спустились в зал. Аня, сидя в той же позе, даже не обернулась.

По обе стороны от двери, через которую Алик впервые вошел в жилое помещение, были еще две узкие и низкие дверцы. Вошли в левую. Открылось тоже скальное, но рукотворное помещение со следами бурения и отпалки, с цинковым корытцем у стены, три медных крана над ним, как в казарме. Выработка еще хранила едкий запах взрывчатки. Виктор скинул с себя всю одежду, откинул полиэтиленовую занавеску. За ней были две прямоугольных ванны из досок, обшитых изнутри оцинкованной жестью, в них, булькая, набиралась вода. Над ваннами, на изгибающихся стояках висели рассеиватели душа, сделанные из консервных банок.

Алик оглянулся, разыскивая крючок, – не нашел. Тоже скинул одежду, бросил ее на облупившуюся стиральную машину и шагнул следом. Виктор уже лежал в воде, задрав длинные ноги, которые не умещались в ванной.

– Прошу! – указал на соседнюю. – Пара пока нет. Леха обещает сделать настоящую русскую баньку, да все руки не доходят.

Алик с восторгом опустился в воду. От ее обилия и блеска закружилась голова. Он обычно довольствовался детской ванночкой, доставшейся ему на старом месте по наследству от прежнего чикиндиста. Минут десять он лежал молча и неподвижно, ощущая, как потеет давно немытое тело, вспоминал подробности этого удивительного дня. Потом не спеша стал намыливать густые, отросшие и нечесаные волосы. Последний раз он стригся весной.

Дверь распахнулась, непринужденно вошла высокая, очень стройная женщина в шортах и в белой майке. Алик от неожиданности занырнул под растекшуюся по воде мыльную пену. В движениях женщины была странная грация нескладного подростка, еще не вполне овладевшего своим телом. Где-то он видел это лицо. Вспомнились истуканы против камина: не формами тела, но лицом вошедшая женщина походила на деревянную девочку.

Она улыбнулась Виктору, повесила на крючок два полотенца. Остатки улыбки скользнули по лицу Алика. Женщина вышла, высоко, по-гвардейсти, держа голову.

– Моя жена, – сказал Виктор и рассмеялся, отплевываясь водой. – Что глаза по тарелке? Понравилась?

– Ничего, – ответил Алик. В чужом доме не следовало удивляться нравам семьи. В этом смысле опыт у него был большой.

Мылся он долго, не спеша: когда еще выпадет такой случай? Виктор его не торопил. Распаренные, они вышли в прихожую с казарменными умывальниками. Вытирая полотенцем голову, Алик вдруг завертелся на месте.

– Вы чо? – вскрикнул раздраженно. – Штаны-то куда дели?

Виктор захохотал, откинув голову. Подал не новый, но аккуратно подштопанный и чисто выстиранный трикотажный костюм: брюки и майку.

– Ну, уморил! – опять сорвался на хохот. – Не пропадут твои штаны. Выстирают, починят и вернут: у нас машина, – похлопал рукой по обшарпанному стиральному агрегату.

Алик оделся, всем телом чувствуя чистоту кожи, свежесть одежды. В зале было полно народа. Первым подскочил к нему тот, что вертел лебедку.

– Вроде познакомились, а представиться забыл: Алексей – основатель и технический руководитель колонии… А это Света, Свет Иванна, – обнял молодую женщину с грудным ребенком. – Моя супруга. На руках у ей дите – наша дочь. – Алексей, посмеиваясь, коверкал слова. Ему это шло. С юмором мужик. «Скорей всего, он и стрелял», – отметил про себя Алик.

– Малика ты уже знаешь, – говорил он. – Это его жена Таня. Ишь, какая!

Кукольно красивая юная женщина с пышной прической смотрела на Алика зеленоватыми глазами. В них, как в калейдоскопе, меняя узор, мелькали то детское наивное любопытство, то циничный холодок сознания своей женственной власти.

– Это Сергей, наш философ, идейный папа, потому и похож на попа, – продолжал насмехаться Алексей.

Перед Аликом стоял мужик лет тридцати пяти, в очках, с длинной холеной бородой, с прямыми волосами до плеч, эдак вежливо, испытующе и даже настороженно вглядываясь в гостя.

– Его жена… – Алексей назвал имя, тут же выветрившееся из головы Алика. За спиной Сергея тенью стояла «учительница» с холодными лучиками в стекляшках очков, с учительским узлом волос на затылке.

– Остались главные колонисты – Борис с Глебом!

Два крепеньких мальчишки лет трех подскочили к Алику, схватили один за правую, другой за левую ноги, стали тормошить их:

– Подними нас!

– Люду ты знаешь… – Алексей рассмеялся, сморщив маленький носик. – Видно, об их знакомстве уже говорили. Люда немного смутилась, но даже в этой тени, промелькнувшей на ее лице, было что-то необидно надменное, царское.

Тут Алик обратил внимание, что в зале все ходят босиком, даже дети. Малик – в одних джинсах, Виктор тоже гол до пояса, на Сергее косоворотка с распахнутым воротом. Женщины – кто в шортах, кто в брюках. Не было Ани в ее строгом платье, но вскоре и она вышла из кухни с горячим казаном. Алексей подхватил его и вывалил парящее мясо на большое блюдо:

– Леди и джентльмены, ужин готов!

Аня была в обрезанных под шорты джинсах и в красной рубашке с длинными рукавами. Женщины засновали из кухни в зал. На столе появился желтый пенящийся напиток.

– Брагулька? – прищелкнул языком Алик.

– Квас! – разочаровал его Алексей. – Спиртного не держим, папа Сергей не велит… Хотя под мясо я бы не прочь.

Застучали вилки и ножи. Алик рукой выхватил с блюда кусок грудинки. Людмила положила ему в тарелку тушеной картошки.

– Картошечка! М-м! – Азартно стал дуть на нее Алик. – Давно не ел. Хранить негде, а то бы закупил с осени.

– Вот уж чего у нас в достатке, так это картошки. Родится на диво! – с гордостью заявил Сергей с другого конца стола. – Кроликов держим. Хлеб сеем. Правда, пока мало, но на праздничный каравай хватает… Теряют люди вкус к жизни, а ведь это подлинное счастье и высшее творчество – есть хлеб, выращенный собственными руками, воспитывать детей…

Он хотел еще что-то сказать, но Алексей, спохватившись, снова взял инициативу:

– Что там про землепользование слышно? Давно был в городе? По радио всякую туфту гонят сутками.

– В городе мне не до газет, – усмехнулся Алик, входя в привычную роль. – Напиться, похмелиться… Хозяйские дела. – Его подмывало смутить эту чистенькую компанию, почему-то скрывавшуюся от людей. Но Алексей переменил тему.

– Вот такая у нас колония! Воздержусь назвать коммуной, пардон-пардон, слово слегка скомпрометировано, – взглянул на Сергея. – Повел вилкой, указывая на стены вокруг: – Почти все своими руками… Годы потрачены. Пять лет назад я работал в этих местах начальником геологического отряда. Была дорога, которую потом снесло селем, было общежитие, динамитка. Все бросили плюс четыре тонны солярки. После того я ходил на тупую, бесперспективную службу, а в голове крутил, что можно жить и без нее. В то время Сергей с москвичами пытался создать дачный вариант коммуны. Мы с ним сошлись на этих местах, но без москвичей.

Все молча ели мясо и картофель, равнодушно поглядывая на Алексея, а он все говорил и говорил, едва прикоснувшись к еде, будто истосковался по слушателям, и вот, с радостью припал на нового человека.

– Сергей за несколько лет до этой авантюры учился в аспирантуре, подпольно издал философский труд, за который его упекли в психушку, где будущая жена-психолог проходила практику. Хотела подлечить бедолагу, но сама заразилась его идеями… Как видишь, не зря – родила двойню и вполне счастлива.

Потом к нам присоединились Малик с Таней. Он, кстати, врач, она закончила нархоз, заправляет экономикой. Я после развода с первой встретил студентку, – обернулся к Светлане, – она свой политех бросила и пошла за мной в горы. Свете нищее образование ни к чему, она гениальная жена.

Заметив смущение на лице жены, Алексей, смеясь, вытер платком сальные губы:

– Ты моя хорошая, дай, поцелую… Вишь, – обернулся к Алику. – Девчонку здесь зачали, здесь родили под техническим руководством Малика. Правда, с оформлением документов пришлось побегать…

Потом Аню переманили и Витю с Людой. Витя нам вырезал Лелю с Ярилой. – Алексей ткнул вилкой в стойку с изображением оскаленного мужика. Не видел, на чем стол держится? Загляни!

Алик послушно нагнул голову и поперхнулся, закашляв, тяжело вдохнул в себя воздух. Алексей застучал ладонью по его спине. За столом дружно захохотали.

– Вы чо? У вас же дети! – вытирая слезы, просипел Алик. Нет, не удалось ему сохранить невозмутимость. Но что странно, даже царственная Людмила и строгая «учительница» непринужденно смеялись.

– Пущай растут со здоровым юмором, без комплексов и всяких пошленьких догадок. У животных нет возрастных тайн, потому нет извращений.

Вите попалось бревно с сучком в полтора метра. Мы ему давали советы на тему размера. А он свое – на то, говорит, и Ярило, чтобы быть с преогромной правилой. Вырезал все как надо. Повернули мы Ярилу сучком к камину – ходим, спотыкаемся. Борька шишку набил, орет… Решили его божье достоинство упрятать под стол, пусть подпирает вместо кронштейна.

Хохот стих. И Сергей, явно желавший высказаться, заговорил, поблескивая очками:

– Пока нам приходится скрываться, время в стране такое: всех хотят пронумеровать и заставить жить по команде. Деревни, стоявшие тысячи лет, и те кончили, сволочи, чтобы из народа сделать промышленных рабов. Народная культура умышленно попрана. Ты нас, конечно, понимаешь, потому что сам живешь вдали от помойки, называемой городом. – Сергей говорил немного торопливо, как бы опасаясь, что его перебьют, Алексей же, пережевав пару кусков мяса, задергался, как на углях. – Кто потерпит на своей территории никому не подчиненных людей? Но время работает на нас: уже появляются первые фермы, коммуны на базе разорившихся совхозов. Нам нужно выжить и выждать, прежде чем заявлять о себе. Тогда мы расширим поля и будем не только обеспечивать прожиточный минимум, но и прибыль иметь.

– Купим генератор, сделаем водяную электростанцию и ветряк для страховки. Уж ветров-то у нас хватает. Цветной телевизор купим, – торопливо застрекотал Алексей.

– Да, конечно, – согласился Сергей и снова обратился к Алику: – Наше отшельничество вынужденное. Мы не отказываемся быть гражданами своего государства, мы просто не желаем, чтобы общество регламентировало наш образ жизни, и возрождаем древнюю народную культуру. К тому же для всех нас имеет смысл жизнь только среди природы… Ты нас, конечно, понимаешь?!

Алика убеждали, его втягивали в этот теплый дом, в колонию. Колония! Это слово шестнадцать лет висело над ним, как кара за непослушание и своеволие, куда уходили из интерната, в «малолетку», в тюрьму. Эти красиво говорили, умно. Алику бы слушать и ума набираться, куда ему спорить?! Но он по своей натуре был спорщиком:

– Я, наверно, потому и живу в горах после армии, что по уши хватил коллективизма, – заговорил, уловив первую паузу в наскоках Сергея и Алексея. – Двадцать лет – общий сортир, умывальник, на обед строем, подъем по звонку… И сельхозработы с детства ненавижу. Нас ведь учили отдыхать с пользой: как каникулы, так тяпку в руки и на поля. План… Воспитатель сидит в теньке, похмельем мается, тебя погоняет: два рядка – умри, но дай.

– У нас нет насилия! – снял очки Сергей, и погасли в них холодные искорки, глаза стали беззащитными. – Не нравятся сельские работы – занимайся охотой, рыбалкой. От каждого по способности, по таланту, наконец.

– Хватит трепаться! Поживем – увидим! Правильно, Алик? – оборвал назревавший торг Виктор, молчавший до сих пор. – Включили бы музыку, что ли?!

– Это мы мухой! – вскочил Малик, безучастный к разговору за столом, щелкнул кнопками магнитофона, сел на пол, подвернув под себя ноги, с огромными наушниками на голове.

Светлана, жена Алексея, встала, прижав к груди одной рукой спеленатого ребенка, другой подтолкнула к лестнице двух бесенят, Борьку с Глебкой. Детям пора было спать. Виктор, как сытый кот, прижимался к Людмиле, танцуя с ней посередине зала, широкими ладонями гладил ее прямую спину, и она улыбалась ему, как богиня с иконы. Сергей топтался на месте с женой, не замечая ее, весь в своих умных мыслях. Еще за столом Алик решил, что при такой близорукости он не смог бы с трехсот метров попасть в растяжку палатки, подсел к Алексею, любезничавшему с Татьяной.

– Если хотите запастись на зиму мясом, надо поторапливаться: после Нового года зверь потеряет жир и пойдет постнятина. Кабан – и тот уже не самый лучший. Достаньте мультук с оптикой, я вас мясом обеспечу.

– В геологии работал – была у меня тозовка… – вздохнул Алексей. – А знаешь, почему у спортивных винтовок ствол такой толстый и длинный?

– Не можешь достать мелкашку? – перебил его Алик, внимательно глядя в глаза.

– Здесь где ж я ее достану? В городе можно поспрашивать у знакомых. Приедет Ленька – поговорим. У него везде связи.

– Здесь не все?

– Есть еще один, – хмурясь, ответил Алексей. – Живет наездами, но человек нужный.

– Чернявый такой? – наигранно воскликнул Алик. – Наверно, его я встречал неподалеку в конце сентября?

Алексей качнул головой:

– Он светловолосый и уехал в середине лета.

Таня схватила Алика за руку:

– Потанцуем! – Вытащила его на середину зала, обернулась. – Малик, сделай что-нибудь повеселей… Ой, да ты совсем не умеешь танцевать. – Глаза ее лучились, как у проказливого ребенка. – Но танцы – это не главное. Мужчина должен быть страстным. – Она прыснула от смеха. – С тобой, наверно, шутки плохи: девушка подумать не успеет, кто такой, а уже соблазнена и обесчещена… Не руки, а лопаты!

Алик со спокойным лицом снял ее руку с плеча, нащупал пульс, как это делали воспитатели в детдоме, и, пристально глядя в большие зеленоватые глаза, спросил:

– Ты стреляла?

Пульс трепыхнулся, она вырвала руку.

– Дикарь!

– Откуда знаешь, как я встретил Аню?

– Да она же и рассказала! Пусти! – Скрылась за дверью кухни и вскоре вытащила оттуда Аню. – Танцуй со своим медведем, а я уберу посуду. Да будь осторожна, он мне ноги отдавил.

Сутуловатый, с густыми темно-русыми волнистыми волосами, которым могла бы позавидовать любая женщина, Алик чувствовал себя чистым и красивым. Аня послушно положила руки на его плечи. Близость женщины волновала. И верилось в то, что было осенью у озера, и не верилось. «Может быть, она придет ночью, – подумал Алик, в груди его защемило сладостно и тоскливо. – Какая путевая музыка у них…»

Первыми исчезли Виктор с Людой, потом Алексей поднялся наверх и не вернулся. Как-то незаметно пропала Аня. В зале погасили свет. Лишь угли в камине освещали деревянные лица идолов. Таня шепнула Алику: «Дай сигаретку!» – и ушла с Маликом, пряча ее в кулачке. Он остался в зале на пару с Сергеем. Сидели у тлеющего огня.

– Уютно у вас, – сказал Алик, прикуривая от уголька. – Хорошо, да надо домой. Не думал, что так задержусь, даже кошке лепех не оставил… А кто раньше в моей комнате жил?

– Леонид Иванович, – ответил Сергей и снял очки.

– Кто такой?

– В сущности, подонок! – бросил неожиданно резко. – Но вложил в строительство две тысячи. Как только отдадим долг – распрощаемся.

– А он на вас – донос! – ухмыльнувшись, поддел Алик.

– Побоится! – жестко произнес Сергей. И Алик подумал: «А черт знает этих очкариков, может быть, и он стрелял». Спросил ленивым голосом:

– Я не его встречал в конце сентября в Кудалау? Белобрысый такой, Лехой зовут…

– Леней! – поправил колонист. – В то время его здесь не было.

Камин затухал. Мрачнели, становясь таинственными, деревянные идолы. Разговор, которого хотел Сергей, не получался. Он зевнул и предложил:

– Не пора ли спать? Завтра поговорим! – Разворошил, разбив кочергой угли, выгреб их на жестяной лист и, распахнув дверь, за которую Алик не выходил, вышвырнул в снег. Из-за двери пахнуло холодом.

Алик лежал в чистой постели. Он уже не помнил, когда последний раз спал на белье: разве в медвытрезвителе и то без пододеяльника. Не спалось. Он курил, стряхивая пепел в спичечный коробок. А в голове прокручивалось: «Лехин, Танюхин, Сергея, Малика… Ленин? Ленькин…» Нет, он точно помнил «х». Виктор сказал тогда купцу: «Лехин друг» и этим напугал того до полусмерти.

Уснул Алик поздно, смирившись с тем, что Аня не придет. «Вот стерва!» – подумал, зевая. Проснулся от тихого стука в дверь. Вошла Аня, все такая же заторможенная и равнодушная, бросила на одеяло чистое полотенце.

– Все уже позавтракали, а ты спишь. Пойдем, накормлю.

Алик встал, надел трико, перекинул полотенце через плечо – спустился в зал. Опять тлел камин. За столом сидели Виктор с Сергеем, и о чем-то оживленно беседовали. Алик отметил про себя, что с ним Виктор никогда не разговаривает так азартно. Когда он вышел из умывальной – за столом никого не было, с краю стояла тарелка с завтраком.

Отворилась дверь в бревенчатой стене, показался краснощекий Алексей с охапкой дров, стряхнул снег с ботинок, вывалил дрова в корзину возле камина и, не раздеваясь, подсел к Алику.

– В электротехнике петришь?

Алик мотнул головой.

– Жаль. Но все равно, хочешь посмотреть электростанцию?

Алик хотел видеть все, что было за той дверью, по ту сторону Башни. Ведь именно оттуда стреляли. Дверь выводила в дворик размером в половину зала. Со всех сторон он был закрыт скалами – это была часть той пустоты, которую использовали для строительства дома. По стенам, в несколько ярусов, стояли клетки с кроликами. Квадрат неба над головой был затянут маскировочной сеткой. «Вертолетов опасаются!» – отметил про себя Алик. Сквозь скалу был выход в виде трещины шириной около метра. За ней расстилалась альпийская равнина с видом хребтов и скал, запорошенных снегом. Вблизи лежала ржавая лопата бульдозера, к скале приткнуты деревянные сани с цистерной, тоже прикрытой маскировочной сеткой. Видимо, в ней и был запас солярки, оставленный геологами. Здесь же, в балагане, пристроенном к скале, трещала чабанская переносная электростанция в полтора киловатта мощностью и отвратительно портила чистый воздух.

На высокогорной ложбине были видны борозды от вымерзших ручьев, которые текли здесь летом. По законам природы, вода должна была обойти скальный хребет, похожий на спину динозавра, и уйти к перемычке, а оттуда к озеру. Но колонисты прокопали арык и направили воду в искусственный водоем возле Башни. Из него по лотку вода подавалась на старательно замаскированное, большое, обмерзшее, дюралевое колесо. Рядом была выкопана и обшита изнутри досками камера с генератором. Видимо, весной здесь скопилось много воды, дамбу прорвало и поток хлынул в лавинный кулуар. Его-то и видел Алик с противоположного склона.

– Ну как? – не скрывая гордости, спросил Алексей.

– Так ведь не работает! – усмехнулся Алик.

– Зимой вода перемерзает. Приходится трещотку заводить, – махнул рукой в сторону работающей электростанции. – Ничего, со временем сделаем настоящую, еще и обогреваться будем электричеством, и поливать огороды.

– А где ваши огороды?

Теперь, наморщив маленький нос, рассмеялся технический руководитель колонии:

– Да ты прямо возле них Аньку сгреб.

Алик смущенно сплюнул на снег – все, все знали. А он торопливо ориентировался. От Башни по хребту в сторону каньона шел узкий скальный гребень, он заканчивался массивным скальным жандармом, скорее всего, разделявшим тот расщелок, к которому он шел, когда обстреляли в первый раз. Недурное место для стрелка – оттуда должны просматриваться все подходы к Башне. Но пройти по самому гребню было делом непростым, а сделать это незамеченным – невозможно. «И если там наблюдательный пункт, об этом должны знать все», – решил Алик. Но это никак не вязалось с той логикой, по которой его пригласили. Скорей всего, стреляли из разных мест, и стреляли случайно.

По вытаявшей кромке Алик с Алексеем обошли занесенную снегом ложбину, вышли к одному из ответвлений каньона. Здесь был обрыв, метров на десять отвесно уходящий вниз, впереди видны еще несколько распадков, по которым можно спуститься вниз, но они были далеко. Именно здесь был ближайший от Башни спуск. У обрыва из скалы торчал металлический прут арматуры.

– Мы с Маликом на всякий случай сделали этот ход покруче. Попотели, – пояснил Алексей. – Но теперь любопытные, вроде тебя, к нам без лестницы не поднимутся.

– Почему? – спросил Алик. – Ведь можно и в другом месте влезть на хребет.

– Можно, – подтвердил Алексей, – если знаешь, зачем идешь. А так… Бредет чудак, любуется красивыми местами, а впереди стена и что же, он будет возвращаться к устью каньона и подниматься другим ходом? Нет, конечно. Повернет назад, и все дела. Психология.

С хребта виднелась осыпь, возле которой Алика обстреляли в первый раз. Он вспомнил, как летел котелок. Отсюда стрелять не могли. Скорее всего, стрелок все-таки сидел на жандарме. Именно им заканчивался скальный гребень, похожий на спину динозавра.

Они вернулись к застывшему водяному колесу. Алик обошел Башню справа, перед ним открылось знакомое ущелье. Как на ладони, был виден его маленький домик, прилепившийся к скале. «Ну и устроились! – позавидовал. – Всякая сволота еще только к леснику подъезжает, а здесь уже все известно».

Вернулись они к обеду. Женщины накрывали стол. Аня была чуть оживленней, но все равно упорно держала дистанцию, хотя все колонисты с явным азартом подталкивали ее и Алика друг к другу. «Рвануть домой прямо сейчас, что ли? – раздраженно подумал Алик. – Если спуститься по кулуару, засветло можно успеть». В голову пришла дельная мысль, и он отодвинул тарелку.

– Ну, спасибо! Накормили, квасом напоили, помыли, обстирали – пора и честь знать.

– Живи! – предложил Сергей, поглаживая окладистую бороду. – Места хватает.

– Кошка у меня одна. Уйдет далеко от сакли – беркуты сожрут или рысь задерет… Да и траву резать надо… Каньоном, что ли, спуститься, – будто раздумывая, небрежно сказал и зевнул, внимательно высматривая лица мужчин. Колонисты будто не расслышали или не поняли его. Только Алексей хмыкнул и стал отговаривать:

– Намучаешься, там же много снега. И ради чего?

– Свиньи должны ходить, посмотреть надо.

– Как знаешь… Тогда уж гости до утра – день короткий… А то спустили бы тебя на лебедке на поляну, а там до дома рукой подать…

– Двадцать третьего декабря будем ждать к себе, – сказал Сергей. – У нас праздник.

После обеда Алик прилег, уснул. Очнулся в сумерках с тяжелой головой. Не для него такая жизнь. Утром Алексей вызвался проводить его до каньона, принес веревку и сбросил конец вниз. С ними пошел и Виктор, которого об этом попросил сам Алик: кто знает, не полоснет ли говорун ножом по веревке? Виктору он больше доверял. Они прощались на несколько дней. Охота на кабанов продолжалась.

– От нас твоя крыша хорошо видна, – сказал на прощанье Виктор. – Если срочно понадоблюсь, поставь на нее кастрюлю или ведро!

– Договорились! – протянул ему руку Алик.

Перекинув веревку через спину, отталкиваясь ногами от скалы, он быстро спустился и задрал голову. Двое стояли вверху, махали руками. Алексей начал выбирать веревку.

Каньон был удивительно красив – глубок, местами от одной до другой скальной стены было не больше двадцати метров. И снега здесь было не так уж много. Где-то под коркой льда клокотал ручей. Алик шел, внимательно осматриваясь, заглядывал в трещины скал, гадал, почему его не пускали сюда? Почему-то же не пускали? Он присел на поляне, где весной был обстрелян. Вспомнил, как стояла палатка, как летел котелок. Стреляли с жандарма. Теперь он в этом не сомневался.

К избушке Алик добрался в сумерках. Кошка была жива, мышкуя, даже толком не проголодалась, поскольку черствую лепешку грызть не стала, но встречала хозяина настойчивым мяуканьем, упрекая за долгое отсутствие. Запас продуктов был цел, по крайней мере, на месяц его должно хватить. Избушка быстро наполнялась теплом, грелась фляга с брагой, поставленной перед уходом. Вроде бы все хорошо, но тошно было на душе. Алик хорошо знал признаки тоски, подступавшей к горлу, легче переносил голод, захочешь жить – прокормишься, бывало, комбикорм просеивал и пек из него лепешки, на одном мясе жил неделями, предпочитал похмелье: как ни плохо, знаешь, что это пройдет. А вот когда вся прежняя жизнь кажется кучей дерьма, а будущая такой же кучей, которую предстоит сожрать, вот тогда по-настоящему плохо одному, даже в теплой избушке, в лесу, возле чистого ручья, с запасом продуктов на месяц и брагой-трехдневкой за трубой. Запить бы, загулять, и паскудная, безысходная пустота превратится в похмельные муки, а они все равно пройдут.

Слава богу, было чем утешиться. Он налил полную кружку, припал к ней губастым ртом. Холодная, терпкая жидкость легко вошла в нутро, затеплилась, отогревая душу. Заскучавшая кошка, мяукая, терлось спиной о резиновый сапог. Алик подхватил ее на руки, прижался щекой к пушистому тельцу и пробормотал вдруг:

– У, твари! Нашлись тоже… Жены у них не скандалят, мужики не грызутся…

– Алик все громче ругался, чувствуя, что хочет туда, в тот обманный мирок, сладко зовущий теплом, людской добротой и заботой о ближних, к Аньке, воспитанной, чистенькой, беззлобной…

Булькала кабанятина в кастрюле. Есть не хотелось. Алик наспех замесил тесто, комками наложил его на край плиты, абы как испечь. Опять налил в кружку.

– Чудотворцы! Траву не режут, не браконьерят – а живут на что? – продолжал ворчать заплетающимся языком. – Праздники у них! – Плюхнулся на нары, угодив задом в сковороду с белым жиром.

Помнил, пил, курил… Проснулся от дикого вопля кошки, будто ей наступили на хвост. Избушка была наполнена едким дымом, и только керосиновая лампа светилась далеким желтым пятном. Дым колко входил в грудь, разъедая легкие. Алик закашлял, подумав, что горит тесто. Тяжело встал, распахнул дверь, жадно вдохнул свежий воздух. Печь давно остыла. Выстыло и мясо в выкипевшей кастрюле. Тесто обуглилось и закаменело. Он присел на пол, свесив лохматую голову – не мог понять, откуда дым. Случайно коснулся матраса и отдернул руку: вата тлела. «Неужели уронил окурок?»

Алик выкинул в снег дымящийся матрас, залил его водой из чайника, закоченев, вошел в проветрившуюся избушку, ощупал со всех сторон спальный мешок – вроде бы не тлеет – залез в него, прижал к животу успокоившуюся кошку и уснул. А когда открыл глаза – еще в потемках, с тяжелой головой – ему вдруг стало страшно: осознал, что чудом остался жив и мог бы истлеть заживо. Встал, растопил печь, начал готовить завтрак. Надо было кормить кошку. Если б не она… Сгорел бы, закончив жизнь позорной пьяной смертью.

Новый день был теплым и солнечным. Алик выпил с утра полкружки браги, чтобы не прельститься продолжением пьянки, взял серп, мешки и пошел работать, чтобы побыстрей нарезать машину эфедры да закупить продукты, которые кончались. Установилась устойчивая ясная погода, Виктора все не было. «Хороши работнички, – посмеивался Алик, поглядывая со склона на Башню, – но как живут, как живут?!» – смущала душу поганенькая зависть. Остатки браги он перегнал на самогон при помощи ведра, казана и миски. Как-то заметил движение возле Башни, сунул за пояс серп, вынул из рюкзака бинокль. Со скалы спускался Виктор с ружьем и рюкзаком. Через полтора часа он подошел к склону, на котором работал чикиндист, и пронзительно свистнул.

Алик был рад встрече. Ему нравился этот здоровый, сильный мужик, спасший ему жизнь, но свист раздражал: за ним следили сверху, там знали каждый его шаг. Мало приятного ощущать себя на мушке пусть даже у хороших людей. Он не спеша зашил последний мешок, уложил его на осыпи, подхватил рюкзак и стал спускаться к реке.

– Что задержался? – протянул руку товарищу.

– Дела, – замялся тот.

– Понятно. У меня тоже. Сам видел: каждый день на склоне, шесть-семь мешков за выход. Рублей триста за это время заработал.

– Ого! Куда деньги девать будешь?

«Ты на что живешь?» – подумал, но не сказал Алик, только усмехнулся, показав побелевшие, отдраенные порошком и содой зубы.

На этот раз добыча досталась не сразу. Кабаны и свиньи куда-то ушли. Вставали охотники затемно, возвращались ночью. Виктор принес с собой кусок вареного мяса, но оно быстро кончилось. На макаронах и лепешках с сахаром уже к обеду чувствовалась усталость. А тут, по закону подлости, даже зайцы не попадались.

Только на третий день, после полудня, они вышли на свежий кабаний след. Часа через полтора высмотрели, где он пасется. Красться на выстрел было поздно.

Домой шли медленно. Виктор попытался вырваться вперед на своих длинных ногах, но Алик его осадил, сказав, чтобы шел хотя бы метрах в десяти сзади, а сам внимательно рассматривал в бинокль склон, долину реки, подолгу топтался на месте, что очень раздражало его спутника, спешившего к печке. Но Алик увидел в реке марала, стоящего посередине не застывающего русла. Он подумал сперва, что рогач переправляется на другой берег, и чуть не потерял к нему интерес, но вдруг что-то мелькнуло у самой воды. Алик присмотрелся. Белогрудый волк, опустив голову и хвост, вышел на берег, упал на открытом месте в песок. Марал же остался на середине реки.

Подзывая товарища к себе, Алик махнул рукой Виктору, стоявшему на ветру с хмурым лицом, протянул ему бинокль, указывая вниз:

– Трехлинейку бы с оптикой… Не подойдет вам маралятина вместо кабанятины?

– Зачем? – не понял Виктор.

– Это ко мне в любой день инспекция может залезть в кастрюлю, а вам чего бояться?

– Марал? – удивленно пробормотал Виктор замерзшими губами.

– Кажется, больной: брюхо какое-то ненормальное. – Алик снова взял бинокль, сел, закурил. – Хрюшу еще добывать надо, а тут верное мясо…

– А что не пойдет? – веселея, пробормотал Виктор. – Мы поможем маралу безболезненно погибнуть, а волкам побыстрей добыть пропитание и честно с ними поделимся…

– Идет? – плутовато рассмеялся Алик.

Виктор пожал плечами, кивнул, соглашаясь. Когда они спустились к реке, солнце уже зашло за гору. Зимой сумерки недолги. Излучина реки, где волчья стая терпеливо ждала свой ужин, скрылась за полосой пойменного леса. Охотники вышли к намеченным ориентирам. То ли они ошиблись, то ли марал поднялся выше по течению, но они оказались ниже, чем надо. Прячась за кустами и деревьями, стали подбираться на выстрел к добыче. Справа из кустарника выскочил волк, не оборачиваясь, огненной искрой, пронесся вдоль берега. Виктор даже ружье не успел вскинуть – он бесшумно исчез. Охотники, пригибаясь, пробрались к поваленному дереву. Виктор положил стволы на ветку.

Марал, настороженно поглядывал на берега реки, не находя там волков, и осторожно вышел на галечник прямо на стрелка. Виктор выстрелил пулей по лопаткам. Рогач поднялся на дыбы и рухнул на землю. Виктор опустил было ружье, но зверь вскочил и бросился в воду. Охотник с двустволкой наперевес выскочил из укрытия. Беспомощно кося на него круглым глазом, марал поплыл по течению. Виктор выстрелил, не целясь, прямо в этот глаз, где последний раз полыхнула искорка жизни и надежды. Туша застряла среди камней на перекате. Черпая сапогами студеную воду, Алик бросился к ней и потянул к берегу. Товарищ аккуратно положил ружье на гальку, осторожно вошел в воду, насколько позволяли сапоги, ухватился за копыто и стал помогать вытягивать добычу.

На задней ляжке марала была большая зализанная рана. Живот был странно подтянут. Мокрая туша производила брезгливое впечатление болезненности.

– Ведь доброе дело сделали, так? Только облегчили гибель, – тяжело дыша, говорил Виктор и брезгливо стряхивал с ладоней колючие шерстинки.

Алик сплюнул, морщась:

– Брюхо вскроем – узнаем, болен или ранен.

Они вернулись к избушке затемно, хорошенько прожарили мясо. Алик развесил мокрые портянки возле печи. Виктору все мерещился темный круглый глаз, а в нем мерцание слабеющей надежды – выжить. Он рассуждал вслух, подбрасывая дрова в печь:

– Выходит, мы с волками участвовали в одной охоте, а значит, гармонично живем в природе?

Алик плутовато захихикал, глаза его превратились в азиатские щелки:

– Честно – нечестно! Заявится инспекция – будем доказывать свою честность: как самые гнилые браконьеры убили, вырезали лучшие куски и бросил остатки. – Его веселила щепетильность компаньона.

– Волки ночью должны поработать над тушей, – возразил Виктор.

– Они кинулись вверх по реке, там тоже наши следы. Сзади выстрелы. Подумали – облава и до сих пор бегут. Надо бы столкнуть все, что там осталось, в воду. – Алик зубами оторвал кусок мяса с кости и подумал, что теперь, кем бы ни был Виктор – не донесет, не вложит.

Рано утром колонист затопил печь и вылез с биноклем на склон. Вернулся он опечаленный – остатки марала лежали нетронутыми. Браконьеры молча позавтракали, прихватили на обед по большому куску мяса, вернулись к остаткам туши. Алик проверил волчьи петли в лесу, прошел по следу стаи. Ночью волки сделали большой круг, обошли лес и отправились в гости к леснику, у которого много скота. Остатки марала, не пригодные для еды, он тайком столкнул в воду – не хватало, чтобы инспекция нашла их неподалеку от избушки. Алик не стал говорить об этом Виктору: пусть интеллигент тешит себя, что можно жить в добрососедстве с волками и инспекторами. Вечером они договорились охотиться на волков вместе. Зима выдалась снежная, петли проверять надо часто. Алику нужен был помощник, Виктору – деньги.

Маралятину они переправили колонистам, Виктор вернулся к ним. Прошла неделя. Алик сходил в село, дал телеграмму в контору, чтобы прислали машину, зашел в сельскую библиотеку и нашел много интересных книг на русском языке, которых здесь не читали. Библиотекарша радостно записала его в читатели и выдала книги под обещание когда-нибудь прописаться в ауле.

На последние деньги он купил чая и сигарет. Резать траву не хотелось, мясо было. Пару дней он провалялся в избушке, с интересом читал. Машины все не было, и он уже собирался сходить к колонистам – его ведь приглашали.

Алик выстирал портянки, вынул из мешка одежду, в которой ездил в город, наварил каши для кошки: кто знает, на сколько дней придется задержаться. Наложил кошачью еду в банку из-под тушенки, поискал, куда бы еще вывалить, вытряхнул в свою миску и поставил ее на нары. Вроде все было собрано. Он посидел, подумал и сунул в рюкзак восьмисотграммовую флягу с самогоном.

В полдень Алик был возле елки, откинул хвою, нажал на выпуклый холодный пластик, снова замаскировал. На скале кто-то показался, кажется, Малик, увидел его, поднял руку, исчез и появился снова, размахнувшись, бросил шнур. Алик поднялся к упавшему концу, выбрал трос, пристегнулся, дал знак – готов! Трос стал выбираться и потащил его вверх, оставалось только упираться ногами в скалу.

Малик подал ему руку, помог освободиться от беседки.

– С прибытием, охотник! – крикнул Алексей, возясь возле лебедки. – Газеты не читаешь?.. А жаль: по радио такое говорят – жить хочется. Глядишь, скоро рассекретимся.

На этот раз Алика встречали, как своего. Он вошел в зал и сбросил сапоги. Застучали неторопливые шаги на лестнице, сверху спустилась Аня в шортах и в отглаженной рубашке. Глаза ее слегка блестели, движения были то порывисты, то заторможены. «Неужели поддатая?» – подумал Алик.

Она положила руки ему на плечи, не обняла, всего лишь придвинулась, мимолетно коснувшись свежей рубашкой и чистой кожей его пропахшей дымом куртки. Что-то несбывшееся заныло под сердцем, но он подумал, с привычной волчьей настороженностью глядя в ее глаза: «Спиртным не пахнет… Колес наглоталась, что ли?»

– Дымом, а табаком пропах… Хочешь ванну?

– Хочу и ванну, – улыбнулся Алик. Хотел сказать: «И ванну, и Анну», но не решился.

– Что это на тебе? – чуть капризно спросила она.

Алик опустил глаза. На его ногах были коричневые женские чулки, зашитые черными нитками по носку. Он выставил ногу.

– Женские чулки по семьдесят копеек. Стирать не надо. Отрезал грязную часть, зашил конец, и порядок: они же длинные, на месяц хватает.

– Ужасно! Раздевайся. Я все приготовлю.

Подошел Сергей в одних трикотажных штанах. Его глаза без очков были беззащитны и добры.

– Рад видеть. Надеюсь, на этот раз удастся поговорить.

Когда Алик, мокрый и растрепанный, вышел из ванной, Сергей, уже в косоворотке, подхватил его под руку, повел за собой. По лестнице опять спустилась Аня. Сергей крепче сжал локоть гостя:

– Он мне нужен на полчаса, не больше. После ужина Алик твой. Пожалуйста!

Сергей пропустил его в ту же комнату, где он провел две ночи в прошлый раз, сел на застеленную одеялом постель, заговорил медленно, обдумывая слова.

– Ушел от нас и, конечно, подумал – развлекаются чуваки?!

Алик чуть пожал плечами, поняв, что о нем здесь много говорили:

– Сейчас не помню, о чем думал.

– Итак, кто мы? – ровным мягким голосом заговорил Сергей. – Община. Колония. Или вообще группа, которой нет названия. Разве это важно?! Все мы чувствуем, как что-то меняется в мире и в нашей стране: теряются связи с близкими людьми, связи с матушкой-природой. Я, например, верю, что, уходя от общества, мы не обособились от него, потому что надеемся указать путь к спасению другим людям, он – в единении. А единение, если хочешь, это любовь: и братская, и супружеская. Семья, конечно, прекрасно, но она разрушает общину. Человеку, чтобы выжить, превыше всего нужен круг близких, надежных и любимых людей. Так было от сотворения мира, и только последний век все разрушил… Верней, некто старательно стремился к этому. Еще будучи студентом я понял кто и для чего… Но об этом потом.

Мы, не разрушая семьи, превыше ее ставим общину. Иначе и быть не может. Мы допускаем даже временный обмен женами, совместное воспитание детей… Так было встарь, не мы это придумали…

Алик, слушавший заумные речи с невозмутимым лицом, не выдержав, хмыкнул.

– Желательно без сексуального контакта, – добавил Сергей голосом, уже слегка сбитым с прежнего тона.

– На кой черт тогда меняться? – откровенно рассмеялся чикиндист.

– Объясню, – запальчиво заговорил Сергей, тряхнул лохматой головой, и в глазах его появился упрямый холодный блеск: – Чтобы не было порабощения личности мужа женой, жены мужем и все работали бы не только на личный интерес! Через сотни лет, другими, повзрослевшими и разочарованными нынешней цивилизацией, мы возвращаемся к родным, вечным пенатам: к культу земли, солнца, обнаженного тела, к культу рождения и зачатия жизни… Ты опять усмехаешься, думаешь, игра?! Может быть, для нас так. Но мы лишь гумус, на котором вырастет новое поколение. Результат – наши дети. А общинная любовь, единственно подлинная и разумная, ведет к природе-матери, которая через нас обретет живую душу, сердце, разум и только нашими руками может восстановить и спасти себя.

Убийство – грех, но мы не отрицаем разумное убийство – охоту, если разумно, при крайней необходимости убивать животных. Ты дольше нас жил среди природы, знаешь ее, ты на голову умней нас в этом деле и потому ты нам нужен.

– Я школу и ту не закончил – гепетеушник, – усмехнулся Алик. – Мало что из твоих слов понял… Но ты интересно начал про контакт, про жен! Несколько раз брал баб в горы, уже два года как зарекся. Последняя сильно бухала, но бичовка была, что надо.

– Не подошла? – смущенно спросил Сергей, гадая, язвит гость или говорит от души.

– Подлюшничать стала. Я как человек сразу поставил условия: плачу сотню в месяц за поварские дела и стирку. Любовь и продукты – бесплатно. Хочешь заработать на эфедре, все, что нарежешь – твое. И двадцать процентов с продажи шкур. Так она пару куниц продала, деньги пропила и заявляет: «Женись, или заложу. А тебя за браконьерство посадят». Говорю: «Ты же сама причастна, шкуры сбывала». А она: «Я – женщина, меня пожалеют, а тебе хана».

Алик помолчал с усмешкой. Сергей поймал его взгляд и снова не понял, серьезно говорит гость или разыгрывает.

– Вывел ее на перевал, помог надеть рюкзак, дал пинка под зад, любовь кончилась… Так что насчет насилия я хорошо понимаю.

Сергей долго молчал. Думал. Алик закурил. Колонист поморщился от дыма, тряхнул лобастой головой, заговорил уверенно:

– В сущности, ты стремишься к тому же, к чему и мы, только определяешь границы в отношениях людей договором, а не традицией. Ты идешь к цели принципиально иным путем – путем индивидуализма. Поживи у нас, возможно, поймешь, что между нами много общего… И не хвались своими восемью классами. Образование – дело наживное. К тому же оно у тебя есть, только иное.

Сергей встал:

– Не все сразу… Еще поговорим. Пойдем вниз, нас ждут.

Ближе к полуночи в скальном дворике развели костер. Дети уже спали, взрослые расселись вокруг огня. Алик привычно вытягивал к нему руки с толстыми мозолистыми пальцами. Анна молча сидела рядом. Отблески огня метались по мрачным выступам скал. Красными угольками светились глаза кроликов за сетками клеток.

Обнявшись, сидели Виктор с Людой. Алексей, без жены, оставшейся с детьми, шутливо жался к Тане, что-то нашептывал ей на ухо. Она насмешливо прыскала в меховой воротник тулупчика. Малик, с торчащими из-под шапки наушниками, смотрел на огонь слепыми глазами, гонял про себя какую-то мелодию и качал головой. При Алике он почти не разговаривал, был вежлив и улыбчив, но сторонился всяких попыток наладить дружеские отношения, хотя по внешности был таким же полукровкой. Фляга с самогоном приятно холодила живот. Алик шагнул в темень, сделал пару глотков, сел на прежнее место, шепнул на ухо Анне:

– Пить будешь?

Она почувствовала резкий запах и неприязненно отпрянула:

– Фу!

В одиночку Алику пить не хотелось – не для того тащил сюда флягу. Он повернулся в другую сторону к Тане, шепнул ей:

– Бухнешь?

– А есть? – шепотом отозвалась Куколка, едва не коснувшись губками его уха. – У нас сухой закон.

Алик взял ее ладошку, сунул себе за пазуху, где лежала потеплевшая алюминиевая фляжка. Таня, с озорными огоньками в глазах и лицемерно скучным лицом, переждала полминуты, не отвечая на шутки Алексея. Потом встала:

– Принесу чайник! Алик, пойдем, поможешь!

На кухне она вынула из шкафа две чайные чашки. Алик до половины наполнил их самодельным напитком.

– С наступающим!

Таня сделала глоток, другой, сморщилась, передернула плечиками:

– Какая гадость! – просипела перехваченным спазмом голосом. – Шампанского бы или водки… И покурить. Ладно, потом. Только ты никому, – вытаращила и без того огромные глаза.

Они вышли к огню со своей маленькой тайной, сблизившей их. Горел костер, и падал снег. Не видно было неба, затянутого маскировочной сеткой и снежной пеленой. Сергей, в овчинном полушубке и высокой цигейковой шапке, какие вышли из моды, когда Алик был еще в детдоме, держал бубен на коленях. Его пальцы постукивали по тугой белой коже, издавая гулкие таинственные звуки.

– Солнце ушло в дальние дали, и закончился год, чтобы начаться снова: любой конец есть зарождение начала!

– Маленькая поправка, – азартно перебил его Алексей. – Солнцестояние есть момент времени, в который солнце проходит по небесной сфере либо через самую северную, либо через самую южную точку эклиптики, что-то плюс-минус около двадцати трех с половиной градусов…

Делая вид, что не расслышал, но с приметным раздражением Сергей продолжал:

– Прошел еще один год нашей жизни в горах и начнается следующий. Что принесет он? Нам нужен обильный урожай и дети. Без детей, которых мы должны вырастить и пустить в мир, наши начинания бессмысленны…

– А наша свободная жизнь – эйфория на высоте две тысячи сто три метра? – опять вмешался Алексей. Повернулся к Алику: – Эй, сын леса? У тебя большой опыт: свобода – это эйфория?

– А что это? – спросил чуть захмелевший чикиндист.

Алексей объяснил.

– Нет! – замотал головой Алик. – Свобода – тяжелый труд, риск, это когда тебя каждый мент хочет унизить и растоптать. Короче, как в драке, когда бьют, а ты знаешь, что никто не поможет.

– Ты говоришь об одиночестве, а не о свободе, – возразил Сергей.

– Тут не докажешь. Все равно как домашняя и дикая свиньи будут спорить, кто свободней. Домашняя скажет: кому мозги пудришь, у меня гарантированный срок жизни, а тебя и сосунком могут сожрать; мне не надо каждый день думать о брюхе, о ночлеге, я сплю в тепле… Каждому свое, как тут докажешь.

Виктор улыбнулся, взглянув на Алика, и что-то шепнул Людмиле. Алексей рассмеялся:

– Ой, молодец! Мы тут спорим месяцами, а ты нам мозги вправил и сразу все объяснил.

– Бр-р! – передернула плечами Аня. – Кому нужна такая свобода и для чего?

– Чтобы быть вольными и жить, – робко и неуверенно обнял ее Алик, стараясь не дышать.

– Алик! – возмущенно вскочила Таня. – Думала, хоть ты не болтун. Как вы все мне надоели. Давайте включим музыку и потанцуем.

Ее муж сбросил лопухи наушников, переспросил, чего от него хотят, и с радостью объявил:

– Вынесем колонки! Один момент, я сам все сделаю.

– Алик, пойдем со мной, – потянула его за руку Таня. Они опять оказались на кухне.

– Что от мужа прячешься? Зови! – Алик тряхнул флягой и снова разлил на две чашки.

– Это он не будет пить. Водку бы. И вообще… Прибереги. На двоих в самый раз.

В распахнутом тулупчике она выскочила во дворик, бросила горсть снега в лицо Алексею, схватила бубен, закружила вокруг костра, споткнулась, упала, хохоча.

Сергей схватил ее за руку:

– А ну, дыхни!

Таня задергалась, вырывая руку:

– Пусти, дурак!

И тут выстрелом в тишине прозвучала пощечина. Таня пискнула, бросилась, целясь ухватить Сергея за бороду, он оттолкнул ее. Она осела в снег под окном, но тут же вскочила и юркнула за дверь.

Сергей сел. Руки его дрожали, лицо было бледным и смущенным.

– Я всегда говорил: пьянство и община несовместимы. Мы погубим и себя, и идею. – Голос его срывался. Эти слова предназначались для Алика.

Недобрая усмешка расплылась по лицу Виктора.

– Так что ты там говорил про свободу личности? Лучше всех знаешь, как сделать нас счастливыми? – И вдруг с кошачьей ловкостью метнулся к распахнувшейся двери. В проеме стояла Таня с обрезом. Тот самый – узнал Алик. Прогрохотал выстрел, завизжала дробь, рикошетя по скале, размазываясь по ней. Алик пригнулся, телом прижав к земле Анну. Сверху лавиной обрушился снег, накопившийся на маскировочной сетке.

Алик поднял голову, стряхивая его с волос. Грохот выстрела еще звенел в ушах. Сергей, белый и припорошенный, дрожащими руками искал на лице очки. Его жена с воплем бросилась на Татьяну и наткнулась на Виктора, держащего обрез за теплый ствол.

– Повеселились?

– Повеселились! – громко и спокойно сказала Людмила. Встала, прямая, гордая, отстранила мужа от двери.

– Она могла тебя убить! – в истерике билась жена Сергея.

Алик, довольный устроенным скандалом, тоже оставил костер, вошел в зал следом за Анной, выскользнувшей у него из-под руки, встал возле погасшего камина. Не замечая его, вошел Виктор, мягко вскарабкался по лестнице на второй этаж.

Алик придвинул табуретку, сел. Остро пахло теплой золой. Хмель проходил, в ушах все еще звенело. Лишь мгновение при свете костра он видел Татьяну с обрезом, но уже по тому, как она его держала, как поднимала, прицеливаясь, бросался в глаза навык к оружию. «Неужели Куколка?»

Алик встал, поднялся в свою комнату. Здесь было тепло и уютно. Под абажурчиком из блестящей жести горела маленькая лампочка. Во фляге булькало, меньше половины. Алик поискал глазами посуду, открыл шкаф. Надписи на планке не было, но приметен след от скобления.

В дверь постучали. Он сунул флягу под подушку, открыл и, разочарованно вздохнув, пропустил Татьяну.

– Анку ждал! – то ли спросила, то ли заявила она, и в глазах ее полыхнул высокомерный холодок. – Анка – натура тонко чувствующая, глубоко переживающая, это только я могу все терпеть. И вообще, – ухмыльнулась подкрашенными губами, – не придет твоя Анка, у нее… мигрень… У тебя что-нибудь осталось?

Алик вытащил из-под подушки флягу, тряхнул ей возле уха.

– Стакан бы?!

Татьяна вышла и вскоре вернулась с кувшином напитка, с пухлой лепешкой и двумя чайными чашками.

Алик, посмеиваясь, разлил по ним остатки самогона.

– А ведь могла замочить гуся, как пить дать!

Татьяна плутовато улыбнулась, веселое настроение возвращалось к ней:

– Пугнула бы, и все дела. А ты уже подумал, что я зоолого-патологический убийца. – Она помолчала, держа чашку в руке, кокетливо вздохнула:

– Все вы, мужики, сволочи! Если бы не Файка да не Витька, он бы у меня на коленях просил прощения.

– Будто вы, бабы, не сволочи? – чокнул чашкой о чашку Алик.

– За сволочей, которые хотя бы не прикидываются альтруистами!

Алик выпил, крякнул, отщипнул кусочек лепешки.

– Я не все заумные слова знаю, институтов не кончал?

– Это вроде Сереги. – Таня тряхнула милой головкой. – На словах – сама любовь, на деле – сам видел… Неудачники любят поучать и воспитывать.

– Веселая у вас компашка. Сначала казались такими правильными, как богомольцы, а потом – как все. Меня не удивишь. Жизнь потерла. Сызмальства коллективизма хлебнул. В летнем саду, бывало, кино гонят – надо успеть место на дереве занять, значит, остаешься без ужина. Ночью придешь, есть хочется, полезешь в хлеборезку, а там воспитатель. И по морде тебя твоим куском: у кого воруешь, у себя воруешь, тебя народ кормит-поит, а ты? Потом нагребет нашей же жратвы полную сетку, тебя подзовет: «Отнеси ко мне домой!» – И твою же конфетку тебе за работу.

Мы тоже, как и вы, жили дружно, одной семьей, – криво усмехнулся. – В седьмом классе я подрался с дружком, тот разорался: «Да ты нерусский, я видел твои документы». Я ему не поверил, а потом узнал – и вправду не Константинович, а Кошибаевич. Паспорт получал, думал-думал: ну, кто я! Поставил в графе прочерк, мне написали – «русский».

Все это Алик рассказывал с умыслом, хитрил, поглядывая на «куколку», пытался навести разговор на внутренние их раздоры.

– Мне б твои проблемы, – вздохнула она. – Чепуха все это… Все люди – братья, все от обезьян. У Малика отец обрусевший казах, мать – хохлушка. Все устроится, и будет Анка твоя. Она у нас без пары – вот и мутит воду…

– Не такая уж чепуха, – скрипнул зубами Алик, – я пятый пункт тонко чую, не то что вы – не кызылбаши.

– А это кто? – спросила Татьяна.

– Советские… Строители коммунизма…

– И чем это плохо?

– Вам, чистым, не понять, что такое быть без рода без племени. – Он резко мотнул головой и спросил вдруг: – Стрельбой занималась?

– Кто, Анка? – Кукольные глаза в пушистых ресницах метнулись по стене, по потолку и вернулись к Алику в своей прежней ясности, с запрятанной в глубинах холодной насмешкой.

– Соблазнить тебя вместо Анки, что ли? Или не надо? – притворно зевнула она, игриво потягиваясь.

– Спросила бы, захохочу ли с тобой? – усмехнулся Алик. – Шибко не люблю, когда за меня решают и это.

– Да?! – Откровенно кокетничая, придвинулась к нему Татьяна, коснулась плеча грудью, не мигая посмотрела в глаза. – Неужели? А я всегда думала, что это мы, женщины, за вас все решаем…

Что-то предательски дрогнуло в душе: дурное желание, глупая ли надежда. И эта растерянность отразилась в его звериных глазах: светло-коричневых, почти желтых.

– Запросто! – оттолкнулась от него Таня, заметив эту слабинку. – Только не хочется… Да и спать пора! – Рассмеялась вдруг, встала и вышла за дверь.

Утром постучали. Алик сел в постели, кашлянул, морщась от сухости во рту.

– Заходи, чего там! – зевнул.

Вошел Сергей. Длинные волосы и борода были аккуратно расчесаны.

– Спустись, пожалуйста, к завтраку. Это очень важно, по крайней мере для меня.

За столом сидели все, даже Борька с Глебкой, и как-то странно улыбались. Алексей о чем-то тараторил, веселил народ.

– …А как еще баб воспитывать? Намочить лозы с осени, спустить штаны или задрать юбку да по голому заду: мол, люблю тебя, милая, потому и деру, чтоб лучше стала… Мне, может, каждый вечер выпить хочется.

Алик присел с краю, Сергей поднялся:

– Я был не прав. Ты, Таня, прости меня. Больше такого не повторится. Не знаю, что на меня нашло.

– Квиты! – захохотал Алексей. – Чуть не пристрелила мужика. Фая, ты мужнины штаны проверяла?

Сергей жалко улыбнулся.

– Я был не прав, но и сейчас скажу: если в нашу жизнь войдет спиртное – лучше сразу разбежаться, чем ждать развала… – И к Алику: – Ты человек новый, у тебя свои привычки… Мы всегда, конечно, рады видеть тебя, но не приноси больше спиртного.

Ведь прекрасно жили до вчерашнего дня. Разобраться – всему виной алкоголь, и только он… – начал было с прежним азартом заводиться Сергей и умолк, будто натолкнулся на преграду. – Ты прощаешь меня, Таня?

Она непринужденно кивнула, рассмеялась:

– В следующий раз распустишь руки – не промахнусь!

– Договорились!

– Целоваться! – закричал Алексей.

За столом смеялись, стучали ложками, ладонями, кулаками:

– Це-ло-ва-ть-ся!

И даже муж Тани, Малик, что-то возбужденно говорил, улыбался, но его черные глаза попыхивали холодком. «Что-то держит на уме, – подумал Алик, тайком наблюдая за ним. – Наверное, припас камушек за пазуху».

Он им не верил, но после вчерашнего ночного разговора с Татьяной ждал не такой развязки, даже зевнул от тоски и подумал, что надо сматываться. Спроси его – с какой целью явился? Сказал бы – звали! Но самогон, веревка, бинокль в рюкзаке – все было не случайно и обратный путь вычислен. Давали о себе знать азарт и любопытство, развитые за долгие годы жизни среди природы. Снайпер был одной из загадок, которой пока не было объяснения, и оттого Алику было как-то не по себе, будто заноза сидела под кожей.

Он напомнил Виктору об уговоре охотиться на пару, проверять петли и капканы по очереди. Через несколько дней колонист должен был начать свой первый самостоятельный обход. Алик же стал собираться домой. Обратный путь был выбран за «Спиной Динозавра» к перемычке, затем через хребет. Он вышел на перемычку. День был ясный, свежий снег и солнце слепили глаза. Колонисты с детьми отправились наряжать живую елку на склон. Они не рубили деревьев.

На перемычке Алик бросил под себя рюкзак и стал осматривать в бинокль крутой склон гребня. Это была почти отвесная стена, а верх покрыт сугробами. Пробраться к жандарму тайком показалось ему делом немыслимым. Или… Стрелок шел по гребню у всех на виду, следовательно, о нем должны знать все.

Алик выбрался из ущелья в долину реки и сквозь шум воды услышал рокот машины. На всякий случай он слегка изменил маршрут, направляясь прямиком к скотопрогонному мосту, на котором были сложены мешки с эфедрой, и не ошибся. Машина выползла на заметенную снегом дорогу и остановилась. Шофер, заметив чикиндиста, даже не стал сигналить, высунулся из кабины.

– Повезло, что ты уже здесь, ночевать не придется. Мигом загрузимся – и назад! К полуночи будем в городе.

Возле моста шофер заскочил в кузов, стал швырять на снег связки мешкотары. Последним перекинул через борт тяжелый, перетянутый веревкой мешок.

– Это тебе, хлеб!

– Вроде не просил?! – подхватил тюк Алик.

– Сосед заказывал. Мимо проезжал, а его уже нет: в город смотался на праздники… Возьми, сухарей насушишь. Не везти же обратно.

Алик перетаскал мешкотару под мост, в сухом месте подвесил мешок с хлебом. Надо было сходить в избушку и накормить кошку, но шофер поторапливал – боялся ехать через перевал в темноте. «Не сдохнет», – подумал чикиндист. Одет он был по-городскому – для Анки старался. Документы при себе. Вдвоем они быстро загрузили машину и выехали в город.

Все было как всегда: первое ослепление разрисованными новогодними витринами, конфетти и серпантином, желание слиться с праздничной толпой. И снова город, равнодушно обнюхав чужака, швырнул его на обочину сияющих проспектов. Алик вернулся бы на участок через неделю, но нужно было разделаться с бумажными делами.

Второго января он явился в контору за новым договором: нижняя губа его была разбита, под глазом красовался синяк, другой глаз и вовсе заплыл. Алик толкнул дверь управляющего, но там теперь была бухгалтерия. Индеец переехал в самую большую и светлую комнату. Против входа в его новый кабинет стояла мебельная стенка с пустующими книжными полками, на которых вкривь и вкось – все те же книги Ленина, Уголовный и Гражданский кодексы. В углу – тот же старинный сейф, на нем, как положено, портрет вождя. За полированным столом сидел сам Индейкин, без бороды, в новом костюме, с синяком под глазом.

– С Новым годом, Алик, хрен моржовый! Что тебе подарить? – толкнул через стол пачку «Беломора» – Вижу, погулял на славу!

Алик сел, устало вздохнул:

– Все, что хотел, получил: по-свински напился, подрался, побывал в вытрезвителе… Все в три дня и за шестьсот рублей.

– Да… – откинулся на спинку кресла Индеец. – Талант… Ну, поделись, куда деньги деваешь?! Да за шестьсот рублей в лучшем ресторане, с юными шлюшками, через гостиницу… Еще бы шампанским похмелили и на такси в контору привезли…

– Чем делиться? – хмуро пробубнил Алик, трогая пальцем коросту на губе. – Стою на остановке при деньгах, почти трезвый, встречаю корешка по службе в армии. Взяли по одной, пошли к нему домой, только сели – вламываются его друзья. Что там литр на всех – дал денег на пол-ящика. Только разгулялись, заявляется такой, весь из себя, пальцы гнет, щеки дует, сигареты – и те стреляет, говорит – блатной на общаке в Семипалатинске. Компашка слушает и удивляется. Бухнули еще. Я присмотрелся, у него мушки наколоты, ну и потребовал – покажи-ка портачки на спине. Сдается мне, у тебя там голая баба, а я, благородный бухарик, с тобой за одним столом, да еще угощаю. Потом дрались. Очухался в вытрезвителе. Говорят, на улице подобрали… Да, что об этом. Ты-то как «фонарь» заработал?

– Пускай не лезут! Налаживал деловые связи… Поскользнулся, упал… В райком звоню, говорю, не могу больше на такой работе: что ни достань, везде пить надо. Сопьюсь! А мне говорят: вылечим, потом выгоним. – Индеец вскочил, раскланялся: – Здрасьте, Марья Ивановна. С праздничком, здоровьица вам в Новом году!

В дверях стояла пожилая уборщица с ведром и шваброй.

– Бок болит, – пожаловалась с серьезным видом.

– Так отлежались бы, тут я и сам могу подмести…

Затем в кабинет влетела полная женщина в очках и собольей шапке.

– Александр Васильевич… Безобразие! С утра в слесарке пьют. – Боком меж стульев она стала пробираться к телефону. – Я им сказала, вызову милицию.

Глаза управляющего строго блеснули.

– Кто? – спросил.

Женщина-бухгалтер назвала фамилии старых чикиндистов. Индеец выслушал и с важностью продекламировал:

– Сходите в столовую, купите закуски и отнесите… Надо помнить, за чей счет мы с вами получаем зарплату.

Бухгалтерша разъяренно выскочила из кабинета, а управляющий с чувством исполненного долга опустил голову и стал заполнять договор, бормоча под нос данные из паспорта чикиндиста.

– Выгонят тебя! – серьезно сказал Алик. – Хорошо еще, если не посадят. Гляжу, вокруг уже торговая чернота вьется, из шашлычников набирал их, что ли?

Управляющий поднял бритое лицо с лиловым синяком. В глазах мелькнул фанатический блеск:

– Зато к любому чикиндисту приду, скажу – обнищал, дай, на твоем участке машину эфедры нарежу – не откажет. Никому из своих плохого не сделал.

– Да уж, – придерживая пальцем разбитую губу, криво улыбнулся Алик. – С твоего кресла на волю еще не уходили.

– Буду первым! – отрезал Индеец и протянул договор, закрепляющий за Аликом участок на следующий год.

От последнего казахского села в долине реки почти до лесного кордона Алик доехал на попутной машине – в новом году ему везло. До избушки оставалось часа три ходьбы. К тому же колею машины, вывезшей эфедру, еще не замело, идти по ней было легче, чем по сугробам. Засветло он добрался до моста и, наверно, в этот день не полез бы под него за оставленным хлебом, но увидел на снегу странные следы: ни куница, ни белка… Следы вели под мост. Алик сбросил рюкзак и заглянул туда.

– Мяу! – раздалось из полумрака.

– Кис-кис! Ты, что ли?

Кошка вылезла из-за бревен на свет, отчаянно заголосила с обидой и укором. Алик протянул руку, подманил ее:

– Иди сюда, иди! Ну, не ори, бичовка… Всего-то чуть больше недели посидела одна.

Он сунул кошку за пазуху, удивляясь, что она ушла от дома так далеко. Хотел прихватить пару булок мороженого хлеба, но мешок был пуст, а в нем продрано отверстие диаметром как раз по кошке.

– Ничего себе! – Алик удивленно вытряхнул на снег последние крошки, заглянул в круглые кошачьи глаза, ощупал живот. – Пятнадцать булок схавала. Да куда в тебя влезло?

Он спустился к воде и тут нашел множество следов, незаметных сверху. Кто только ни подкармливался из мешка: и мыши, и сороки. Приходили горностаи.

В избушке было холодней, чем под открытым небом. И все же Алик не стал сразу разжигать промерзшую печь, сел на нары, закурил – наконец-то был дома.

Темнело. Жарко потрескивала печка, светила керосиновая лампа, булькал в кастрюле последний, иссохший и вымерзший, кусок маралятины. Кошка, успокоившись, свернулась на спальном мешке и громко мурлыкала, время от времени поднимала настороженную голову, отрывисто мяукая и содрогаясь после пережитого. За стенами холодало. Яркие звезды высыпались на черном небе. Алик выходил на крыльцо, задирал голову к Большой Медведице, заглядывал с мороза в свою теплую конуру с мерцающей лампой, на душе было покойно и радостно.

Широким ножом он накрошил в миску принесенного лука, залил его кипящим бульоном, лезвием зацепил из кастрюли кусок мяса. Суетливый и скандальный город был далеко, визит вспоминался как что-то давнее и ненастоящее.

Через день Алик собрался на охоту – проверить петли и капканы. Если Виктор и обходил их неделю назад, стоило подстраховаться – он мог что-то забыть или не заметить. Чикиндист пошел вниз левым берегом реки. Здесь, на солнечной стороне, снег уже стаял, но ручей, где стояла первая группа петель, был в свечных наплывах льда. Среди кустарника виднелся след Виктора, чуть ниже волчьи следы. Стая шла прямо на петли и вдруг повернула в сторону. Косолапя, по-звериному клоня голову, будто вынюхивая путь, Алик зашагал по следам стаи, распутывая маленькую лесную головоломку. Когда все прояснилось, сел, закурил. Выходило, что стая шла снизу, наткнулась на марала и погнала его вверх по склону. Устроив прогон и не найдя изъяна в беге животного, волки отказались от погони, но спустились к берегу уже выше того места, где их ждали капканы.

На следующий день Алик пошел вверх по реке по левому берегу, переправился через русло и зашагал по заснеженной пади. В тех местах, где весной так хорошо ловилась рыба, были лед и снег, плотный на открытых местах, рыхлый под елями. У излучины речки, где парила большая полынья, следы «рассказывали» смешную историю. Две рыси, видимо, коты, встретились у переправы – обледеневшего круглого бревна, переброшенного с берега к берегу. Коты потоптались на местах, грозя друг другу с разных берегов и не решаясь перейти в чужие угодья. Наконец тот, что понахальней, ступил на переправу и чуть было не перешел на чужой берег. Соперник испугался и даже отбежал за деревья, но смельчак сорвался и упал в воду – на снегу видны были отпечатки его мокрых лап. Трухнувшего кота купание противника так вдохновило, что он скреб кору на ближайших деревьях, делал огромные скачки.

Алик подошел к переправе, потрогал бревно, его концы неустойчиво скользили на камнях. Под тяжестью зверя оно провернулось. Алику представилось лицо Виктора, провалившегося в студеную воду, и он расхохотался, кривя поджившую губу.

В верховьях пади он вновь остановился, слегка ошеломленный: точно помнил – ставил петлю меж трех молодых елей, а ее не было. Подошел ближе – покусанные ветки, потертая кора, капли крови. Явно сидел волк и был снят неделю назад. Если это сделал Виктор, почему так старательно замаскировал место? Почему снял с дерева остатки запутанной петли? Хотелось верить, что компаньон сделал это по своей аккуратности, но настроение портилось: слишком много распрей бывало в прошлом из-за копеечной выгоды. Не денег жаль – товарища.

В другом месте на берегу открыто валялась ободранная волчья туша.

Виктор пришел вскоре после выпавшего снега, как и договаривались. Алик рубил дрова возле избы: шапка набекрень, из-под нее рассыпались по плечам густые волосы, из-под жилета торчала рубаха, из сапог – портянки. Он услышал, как загремел на тропе камень, выпрямился, воткнул в чурку топор. В добротной ватной куртке, в кроличьей шапке из-за елей вышел Виктор и странно улыбнулся. Из-за его спины выглянула Аня. Алик в первый миг не узнал ее: в просторной пуховке Алексея и шерстяной шапочке она походила на мальчишку.

– Проходите, чай еще горячий. – Он пропустил гостей вперед и стал торопливо заталкивать подол рубахи за пояс, застегивать брюки, висевшие на одной пуговице.

Гости сели на нары, не раздеваясь. Алик недавно сделал приборку, ему казалось, что в избе чисто, но, заметив, как Аня украдкой огляделась, вдруг увидел свое жилье ее глазами: засаленные одеяла, спальник, черная от сажи посуда.

– Ты не смотри, что она не блестит, – кивнул на кружку, наливая чай, снутри у меня все чистое.

Виктор улыбнулся, взглянув на женщину, она решительно поднесла кружку к губам, а он расстегнул ватник и вытащил из кармана деньги.

– Я двух волков снял. Взять половину, как договаривались, не могу: твои капканы и петли, ты ставил их. С меня хватит и третьей доли. Даже это много.

Алик сгреб пятерней деньги, не считая, бросил их на полку. Оттаял стывший в груди комок.

– Волчара был уже околевший?

Виктор, отхлебывая мелкими глотками наваристый чай, кивнул.

– А как обдирал?

– Пришлось к себе тащить, оттаивать… Здоровый кобель. Лешка купил обе шкуры. Тебе ведь все равно, кто платит?!

– Все равно! – загромыхал чайником Алик.

Виктор внимательно выслушал его рассказ о проверке петель, потом взглянул на часы:

– Пойду посмотрю по низам, к ночи, может быть, вернусь.

Он ушел, Алик остался с Анной.

– Надолго в гости? – спросил, закуривая: наедине с ней почувствовал себя неловко. Ей тоже было отчего-то не по себе. Она, не ответив, кивнула и сбросила пуховку.

– Принеси воды, а я посуду помою… Могу блинов напечь, хочешь?

Она опять была слегка заторможенной, но не такой, как при последней встрече.

– Какой разговор? – засуетился. – Варить, посуду мыть, стирать – самая тяжкая работа. И блинов давно не ел.

Печь топилась непрерывно. Анна приготовила обед, выстирала вкладыши от спальника. Алик время от времени заходил в избушку погреться, присаживался, тайком наблюдал за красивой, молодой, влекущей женщиной из другого, чистого, аккуратного и вежливого, мира. У него таких не было. Алик бросал затаенные взгляды на ее белое лицо с правильными чертами. Уже полдня они были вместе, но неловкость не проходила, и он догадался вдруг, что почти никогда не сближался с женщинами трезвым. Чтобы устранить эту отчужденность, нужно было выпить, но не было даже браги, иначе все могло встать на свои привычные места.

Темнело. Алик протер стекло лампы, зажег керосинку, а непринужденного разговора все никак не получалось, хотя он все время что-то говорил, а Аня, рассеянно слушая, ускользала от его взглядов, которые становились все пристальней. Перебрасываясь словами, после ужина они лежали на нарах, не касаясь друг друга, прислушиваясь к звукам за стенами. Оба почувствовали облегчение, услышав шаги Виктора.

Утром Виктор ушел вверх по реке, опять оставив Аню наедине с Аликом. Поднялся он рано, сам затопил печь, разогрел завтрак и притворил за собой дверь. Потом встала Аня и загремела посудой. Алик, проснувшись, раздумывал, чем заняться.

– Э! – пробормотал, закуривая натощак. – Да ведь сегодня Новый год по старому стилю! Встретим?

– Встретим! – улыбнулась Анна.

– А что будем пить?

– Чай!

Алик полежал, почесываясь, глядя в потолок, набранный из жердей.

– На охоту, что ли, сходить? Подстрелить бы тетерева или куропаток нащелкать. Если их по уму испечь, ничего вкусней не бывает.

Он позавтракал и стал собираться, чтобы не оставаться с ней наедине.

– А тебе не будет скучно одной? – спросил.

– Нет! Иди. Я почитаю. У тебя много хороших книг. Откуда они? – Опустила голову и стала листать одну из них.

– Из библиотеки! В ауле почти никто не читает по-русски, поэтому много хороших книг.

Он снял с дерева припрятанный дробовик, не без удачи пошлялся до полудня, вернулся с радостным предвкушением, что в избушке тепло, не одиноко и готов обед. Анна в ярком свитере сидела на нарах, ее каштановые волосы были расчесаны на прямой пробор и рассыпались по худеньким плечикам. Впервые, хотя бы на миг, ее ускользавший взгляд встретился с его настороженными глазами, и он вдруг увидел ее в упор, так, что лицо врезалось в память и наконец, запомнилось.

– Не скучно? – спросил, переступая порог.

Она поднялась с нар, непринужденно подалась навстречу, так, что у него промелькнуло желание обнять ее. Он скинул потрепанную куртку, вывалил из рюкзака десяток ощипанных и выстывших куропаток, сел ближе к печке.

– Завари-ка чай покрепче, – попросил непринужденно.

Вскоре стемнело, высыпали звезды. Алик, приодевшись в чистую рубаху, умытый, бросил на плиту зеленую ветку можжевельника, изба стала наполняться терпким ароматом. Анна потыкала ножом тушки, уложенные на сковороде одна к одной.

– Еще семи нет, – вдруг всхлипнула с тоской. – Второй год в горах и все не привыкну к этим долгим вечерам. – Села рядом с Аликом, не настолько близко, чтобы коснуться его локтя, безнадежно и потерянно опустила плечики, зажав коленями ладошки.

Тронутый нахлынувшим сочувствием к этой странной женщине, Алик осторожно обнял ее, и она покорно положила голову ему на плечо…

– Так зыбко все, ненадежно! – опять всхлипнула. – Не по-настоящему как-то. – Закрывая глаза, подставляла Алику шею, солоноватые щеки и прятала губы.

Куропатки стали подгорать. Она легко высвободилась из его рук, он ее не удерживал, убрала сковороду, сняла свитер, оставшись в красной мужской рубашке, легла на чистый белый вкладыш лицом вниз.

– Расскажи о себе, – попросила все с теми же слезами в голосе.

«Я родился в Сибири в семье рыбака…» – дурашливо запел было Алик и осекся, взглянув на ее беззащитную спину. Сказал серьезно: – По мелочам-то я все уже рассказал, а по жизни: первые пятнадцать лет – детдом, потом два года – ремеслуха, после сразу армия. После дембеля, с двадцати, так вот и живу. Пару раз, сдуру, заносило в города, но ненадолго: года не выдерживал. Что еще? В детдом попал вроде из Уйгурского района, по паспорту – черте что. До шестнадцати лет фамилию как только ни писали, после в паспорт внесли – хорош, думаю: пусть такой остается. На морду – то ли хреноватый русский, то ли мешаный уйгур, точно не казах, не киргиз, не турок. Кто, сам не знаю… Наверное – сын леса, как Лешка говорит…

– Ты был женат? – пробубнила она, уткнувшись лицом в спальный мешок.

– Много раз! – Об этом Алик мог рассказывать долго, с юмором и, ухмыльнувшись, собрался начать повесть о своих любовных похождениях, но Анна уже все поняла, перевернулась на бок, хлюпнула носом:

– Давай заработаем денег и уедем… Куда-нибудь далеко-далеко, на Камчатку, на Чукотку, лишь бы подальше отсюда.

– Зачем? – Он удивленно пожал плечами. – Хочешь, я построю большой дом… Ты родишь пять сыновей и пять дочерей, похожих на тебя. – Заметив, как дрогнули ее губы в печальной насмешке, добавил: – А что? Чтобы жить в лесу, много денег не надо. Я их всегда заработаю, если не пить. Было бы для чего.

Она грустно улыбнулась, не ответив на его робкое предложение.

– Неужели тебе не страшно одному?

– Кого здесь бояться? – усмехнулся он: – Звери не люди – ради забавы не бьют! Знаешь повадки – никто не тронет. – Вспомнил, как едва не был убит на этом самом месте, но упрямо добавил: – В лесу хорошо, надежно и спокойно.

Ему страстно захотелось задуть лампу и прижаться к ней. Он положил ладонь ей на бедро, ткнулся лицом в теплое плечико. Она не пошевелилась, не отозвалась, а ему не хотелось принуждать ее к ласке или напрашиваться на нее.

Он встал, подбросил в печку дров, надел сапоги и вышел в одной рубахе нараспашку. Свежий морозец ожег кожу и колко вошел в грудь. Свет окна слегка освещал затянутый льдом ручей, толстую черную ель. Мерцали звезды. Тихо и сонно один миг переходил в другой, кончался год по какому-то иному исчислению.

Когда он вернулся, Анна уже разделась и, завернувшись во вкладыш, лежала вверх лицом: то ли дремала, то ли не хотела говорить. «Ну что ж? – без досады подумал он. – Пусть все будет само собой, как тогда, на озере, или вообще ничего не будет». Он тоже лег на нары, не гася лампы. Казалось, только на миг смежил веки, а когда открыл их, Аня сидела, свернув калачиком обнаженные ноги. Он придвинулся, приподнявшись на локте, обнял, коснувшись лицом ее груди. Ткань рубашки потрескивала, цепляясь за облупившуюся кожу на мозолях рук. Боясь сделать ей больно, он бережно прижал ее к себе и подумал, обращаясь к своему богу – бестелесному лесному духу: «Сделай так, чтобы ей было хорошо».

Была чудная ночь. Он проснулся поздно от скрипа жестяной дверцы печки. Анна уже с косичкой на затылке и в свитере разжигала печку. Она согрела чай и остатки ночного пиршества. Алик по привычке потянулся к сигаретам.

– Не кури натощак! – присела рядом. – Мне сегодня надо вернуться. Проводишь?

– Что так? – удивился он. Казалось, все было так хорошо. В полночь, прижавшись друг к другу, они ели куропаток и пили чай. Она и уснула на его груди…

– Надо, Алик! Не обижайся… Мы еще увидимся. Да и Витька сегодня должен прийти, мало ли что потом Людке придет в голову.

Алик вытащил из банки окурок, чиркнул спичкой:

– А мне показалось, вы все так любите друг друга.

– Да уж… – пробормотала она с жесткой усмешкой, тут же отвела похолодевшие глаза, ткнулась лбом в его плечо:

– Кстати, – отстранилась, глядя в сторону, – займи сотню.

Алик, пошарив рукой на полке, протянул смятые деньги, оставленные Виктором, выщипнув трешку на дорогу в город.

– Забирай, до весны все равно буду здесь. А ты куда? У вас-то там, – кивнул на гору, – деньги зачем?

– Они везде нужны, – суховато отрезала Анна, наверно, впервые глаза в глаза взглянула на Алика, и он с удивлением заметил затаенный блеск, знакомый по глазам хронических алкоголиков. Она тут же смущенно опустила голову, будто догадалась, что замечена в чем-то непристойном, и аккуратно положила деньги в карман куртки.

Алик проводил ее до кулуара, помог пристегнуться к беседке. Почти всю дорогу она молчала, и только прощаясь, оживилась:

– А ты и правда похож на медведя!

Вернувшись, Алик первым делом поставил за печку флягу с дрожжами и сахаром. Виктор пришел только на третий день, мрачный и усталый.

– Есть что-нибудь? – с порога крикнул Алик, увидев его на тропе.

Он поднял руку, показывая два растопыренных пальца, тяжело ввалился в избу, бросил у порога рюкзак. Алик весело поставил чайник на огонь, вытряхнул на пол две волчьи шкуры, стал их рассматривать.

– Стрелял? – сунул палец в пулевую дыру.

Виктор хмуро кивнул. Веселым его и прежде назвать было трудно, но тут в угрюмости появилось что-то иное. Алик остро почувствовал душевную тяжесть.

– Пить будешь? – кивнул на флягу за печкой. – Молодая еще, но можно, если душа горит. После переходов хорошо идет.

– Буду! – Виктор бросил на полку шапку, стал раздеваться.

Алик нацедил ему в литровый ковшик, налил и себе в стеклянную банку. Колонист неторопливо осушил ковш и хмуро закурил из его пачки.

– За удачную охоту! – звякнул своей банкой по пустому ковшику Алик, выпил большими зычными глотками и спросил:

– Что как побитый?

Виктор ткнул окурок в банку, сам нацедил себе еще из фляги.

– В гробу я видел такую охоту, – пробурчал. – Вот эту маленькую, – кивнул на шкуру под ногами, – умучил. – Выпил еще, не дожидаясь товарища. – Подхожу – сидит, живая. Глаза затравленные, как у собаки. Я чуть было не подумал о ней плохо. А эта, сеголеточка-девчушечка, грудь петлей разорвала до кости, боролась за жизнь, как настоящая волчица. – От дурной, невыстоявшейся бражки и усталости он быстро захмелел, язык начал заплетаться. – Там густой кустарник: дубиной не размахнуться, не ударить. А я с дуру вместо ружья тот самый обрез взял. Думал, все равно не охочусь, а с ним легче ходить. Три раза стрелял, почти в упор, изранил всю. Морда в крови. И как завоет… – Виктор смахнул слезу рукавом и высморкался в платок. – Будто в лицо плюнула. – И добавил, высморкавшись: – А обрез в реку бросил… Не для меня все это.

Здоровенный мужик, похожий на кота, сидел на нарах и всхлипывал. Алик захохотал, катаясь по нарам, на душе потеплело: нет, не он обстреливал его возле каньона.

– Все коты и рыси страсть как любят поиздеваться над добычей, – вспомнил первую встречу. – Я думал, тебе человека убить – плевое дело. Как ты тогда купца отделал?!

– То подлецы! – пробормотал Виктор, вытягиваясь на нарах. – Каждый нормальный мужик должен посадить дерево, построить дом, вырастить ребенка, убить подонка.

– Ничего себе, фотограф! – удивился Алик, перестав смеяться, подлил себе в банку, ему в ковшик. – Ну, ты даешь… Котяра. – Толкнул товарища в плечо: – Эй, Вибрам, расскажи о себе?!

– Работал в книжном издательстве художественным редактором.

– Это картинки в книгах, что ли? Люблю книги с картинками, – плутовато рассмеялся Алик.

– Все любят, кроме современных художников, – сонно проворчал Виктор. – Прочитать рукопись им лень, переделать мазню не заставишь, только деньги давай. Нет уже настоящих художников… С первой женой в ее доме не ужился, – продолжал монотонным, сонным голосом: – Потом служебный роман с Людой.

– Она артистка?!

– Художница по образованию, по натуре – натурщица… Пожили с ней на съемной квартире за городом, встретился с Лешкой, он позвал в горы. А что? Был бы здесь телефон, чего не жить? Получал бы заказы на оформление, подрабатывал… А так, приходится с тобой волками промышлять. Наверное, скоро начну резать эфедру, как ты.

Он замолчал, резко перевернувшись на спину. Алик же еще только начинал разгуливаться, ему нужен был собеседник.

– Эй! Котяра! Не спи! Давай бухнем.

– Не тронь! – пробормотал пьяный товарищ в подушку таким тоном, что Алик понял – лучше его не трогать.

Утром Виктор отказался опохмеляться, провалялся на нарах до полудня, затем стал собираться к себе. Хмурость прошла, на лице кривилась вымученная гримаса. Алик же продолжал пьянствовать, был весел и насмешлив, напоследок спросил:

– Охотиться будешь? А то вчера костерил нашу работу. Помнишь?

– Мы же договорились быть в паре до весны, – вздохнул Виктор. – Двойной Вибрам привык держать свое слово.

Стояла хорошая погода. Весь февраль и половину марта Алик резал траву, сделав четверть годового плана. Через чабанов доходили слухи, что в совхозах большой падеж скота. Волки спустились ближе к людям, шныряли возле чабанских зимовок, в горах с охотой на них не очень-то везло. Два раза приходил Виктор, делал очередной обход угодий, передавал от всех приветы, и от Анны тоже. Но она больше не навещала Алика и не звала. Правда, в марте компаньон уже настойчивей стал приглашать его на праздник.

– И Анка зовет? – жеманился Алик, желая, чтобы его поуговаривали.

– Все зовут! – уклончиво отвечал Виктор.

Третья декада марта началась туманами и нудной снежной крупкой, Алик попробовал работать на склоне, но вернулся через пару часов промокший, до вечера провалялся возле печки, но небо не прояснялось. Он нагрел воды, помылся, оделся почище и отправился в гости, решив заодно проверить петли в верховьях Байсаурки.

Алик пошел левым берегом реки, по мокрой, поникшей прошлогодней траве. В лесочке, напротив устья рыбной речки, в толстой волчьей петле сидел полузадохнувшийся лисенок – как только хватило сил затянуть трос? Алик ткнул зверька палкой, он оскалился. Охотник изловчился, схватил его за шкирку, щипнул шерсть с живота – линяет. Уворачиваясь от острых зубов и когтей, Алик освободил лисенка из петли и швырнул на землю. Приготовившийся умереть зверек не сразу понял свое освобождение: лапы его подкосились, он упал на бок. Потом вскочил, сделал несколько неловких прыжков и снова упал за корнями ели, удивленно поглядывая оттуда бусинками глаз. Алик сел, закурил, подобрал еловую шишку, легонько швырнул в лисенка. Тот вскочил и бросился в кустарник.

Подниматься по ущелью не было смысла: раз здесь появились лисы, значит, ушли волки. В нескольких сотнях шагов была та самая падь, где осенью медведь поймал вороватого волка. Алик посидел, поглядывая в ту сторону, время еще было, и он зашагал туда просто так, посмотреть.

Белая слизь тумана висела над припорошенным склоном, но охотник без труда нашел остатки обглоданных волчьих костей и маралий позвоночник, поднялся по пади метров на пятьдесят и наткнулся на свежий медвежий след. «Проснулся старина!» – подумал и только сейчас, несмотря на липкую хмарь, почувствовал, что пришла весна.

Алик плохо знал повадки медведей и, будь хорошая видимость, обязательно задержался бы, чтобы понаблюдать. Но в такую погоду, да еще весной, это было малоприятно и опасно. Охотник повернул обратно, на перекате переправился вброд через реку, зашагал правым берегом к знакомому кулуару, где недавно опять сошла лавина. Не так уж безопасен был подход к колонистам.

Лебедку крутил Малик. Он первым встретил гостя в Башне, как-то по-свойски смеясь и подмигивая:

– В нашем полку прибыло! Как сам-то? Здоров?.. Ну, вот и хорошо… Анка? А вот она-то как раз приболела. Пустяки, у нее бывает!

В зале был сильный запах выпекаемого хлеба. У Алика от этого духа потекли слюнки. Он сбросил куртку и сапоги в кочегарке, вошел в жилой зал. Деревянные Леля с Ярилой были обвешаны цепочками, бантами и брошками. Что-то чадило и шипело на кухне. На полу был мусор. В дальнем углу Сергей с Алексеем из веток и соломы собирали чучело с раскинутыми руками, высотой под потолок. Из-за их спин выскочили близнецы, завопили:

– Дядя Алик! – повисли на нем.

– Ты кто? – спросил он одного.

– Боря!

– Значит, ты – Глеб?! – ткнул пальцем другого.

– А что ты нам принес? – наперебой стали спрашивать мальчишки.

Алик растерялся, он забыл про детей. Да и что он мог им принести?

– Привет! – сказал, улыбаясь. Вспомнил, что в рюкзаке лежат три снятых капкана на белок. – И капканы! Будете ловить крыс.

– Ну, давай нам свой привет и капканы!

На кухне Виктор с потным лбом вертел ручку мясорубки. С румяными лицами возле печи суетились Таня с Людой.

Алик спросил, где Аня. Сказали, у себя, болеет. Он поднялся, вошел в такую же маленькую каморку, как и та, в которой ночевал. Она лежала в постели. Услышав скрип двери, вздрогнула, широко раскрыла лихорадочно блеснувшие глаза с темными припухшими мешками. Алик сел на краешек, упираясь коленями в переборку, взял ее холодную, подрагивающую руку:

– Что с тобой?

– Пустяки! – хрипло прошептала она. – Завтра должно пройти… Жаль, что не могу тебя встретить.

Алик не подал вида, что удивлен ее болезнью, расспрашивать ни о чем не стал. Она высвободила руку и спрятала ее под одеяло.

– Извини! – прошептала, тяжело дыша. – Одной легче… Завтра большой праздник. Утром, как проснешься – сразу ко мне. И постарайся ни с кем не разговаривать, ни с кем не встречаться… А сейчас иди. Ладно? Только не обижайся, так мне легче.

Алик провел шершавой ладонью по ее осунувшемуся лицу и вышел. На кухне уже орудовал Малик. Виктор одевался.

– Есть хочешь? – спросил. – Перехвати чего-нибудь. Ужин через два часа. – И хлопнул по бедру пробегавшую Татьяну: – Накормите Алика.

Все были заняты, все при деле. С горячими шаньгами, на ходу пережевывая их, Алик послонялся из угла в угол, предложил помочь одним, другим.

– Если не устал, давай напилим дров, – сказал Виктор. – Завтра этим некогда будет заниматься.

У западной стены Башни лежал штабель сухих бревен, присыпанных слоем рыхлого снега. Алик прислонил к нему пилу и отчетливо проговорил:

– У Анки отходняки! Уж я-то в этом кое-что смыслю.

– Какие отходняки? – скривил губы товарищ, глядя куда-то в сторону.

– Опохмелили бы – что мучаете?

Виктор чуть приметно усмехнулся, не желая об этом разговаривать.

– Да она спиртное на дух не переносит! У нее проблемы по женской части. Пройдет.

Алик закурил и взялся за пилу: «Черте что. Все у них не как у людей!»

Его поселили в той же комнатке-клетушке с узким и длинным окном вдоль потолка и попросили не курить: вонь от табака проникала за тонкие перегородки, в другие помещения и держалась несколько дней после его ухода. Виктор здесь вообще не курил, может быть, скрывал свою слабость к табаку или боролся с ней.

Алик долго ворочался в чистых, проглаженных до жесткости простынях, забылся только за полночь, а проснулся рано, когда послышались голоса и шаги в коридоре. Он перевернулся на другой бок и снова уснул. Открыл глаза – в узком оконце под потолком уже блестело солнце, внизу звучала музыка. Алик встал, перекинул через плечо полотенце, вспомнил, что должен зайти к Анне, выглянул в коридор – никого не было. Толкнул дверь и вошел к подружке без стука.

Она лежала почти в той же позе, в измятой постели, натянув на голову одеяло. Но при этом была причесана и подкрашена. Что-то противоестественное было в ее одиночестве, заброшенности, в равнодушии к ней других обитателей дома. Она взглянула на Алика с болезненной лаской в глазах. Жалко улыбнулась, поманила к себе. Алик сел, наклонился, она сжала его щеки ладонями и поцеловала в губы.

– Ты что? – спросил он, конфузясь.

– Иди ко мне! Так надо!

Кроме Анны, все уже были в зале. По ухмыляющимся лицам колонистов Алик понял, что ждут его и затевают что-то именно против него. Босой, в висящих на худощавом теле мешковатых джинсах, он спустился с лестницы, удивленно поглядывая на загадочно притихших за столом людей.

Резко поднялась со скамьи Людмила, выпрямилась, будто раскрылся выкидной нож, глаза ее пылали, на щеках выступил румянец. Стройная, высокая, строгая, сделала несколько решительных шагов в сторону гостя, положила руки на его голые плечи и звучно поцеловала. С ней он, кажется, ни разу даже не разговаривал.

Как в минуту опасности, водя по сторонам настороженными глазами, Алик подобрался, сутулясь и прикрывая левым локтем живот. Едва отстранилась Людмила, неприметная «учителка» Фая, жена Сергея, как змея, выскользнула из-за спины подруги, обвила его шею гибкими руками… Алик успел подумать: «Да ведь она очень красивая женщина, когда без очков!» Ее мягкие губы коснулись его губ и чуть дрогнули, да так влекуще, что пол качнулся под ногами. Фая отстранилась, проведя ладонью по его обветренной щеке, будто снимала свой поцелуй и свои чары.

– Теперь со мной, – смущенно развела руками жена Алексея – Светлана будто предлагала чокнуться. Алик уже пришел в себя и принял правила игры. Он шутливо обнял ее, поцеловал сам. И тут из-за спины вынырнула ведьма с огромными зелеными глазами и с кукольно красивым лицом. Татьяна припала к нему так плотно, что он ощутил каждую округлость ее молодого здорового тела. С каким-то недобрым вызовом она шевельнула бедрами, втираясь в его жилистую плоть. Алик, задыхаясь, оторвался от нее, но вся его привычная тоска по женщине рванулась навстречу этой бестии. Татьяна скакнула в сторону, смеясь:

– Алик-то ого-го какой мужчина! Зверь!

Зал грохнул от хохота. Алик, растерянно посмеиваясь, опустил руку с полотенцем.

– А наши говорят: Алик – отшельник, женщины ему по боку. Как это ты почти всю зиму в одиночестве? – захохотал Алексей.

– А у меня по соседству медведица в берлоге.

– У-у-у! – удивленно зашумели за столом. – Герой дня… Сегодня медведи и змеи – главные люди!

– Ну, бабыньки, дело чести – породниться с медвежьим родственничком, – сказал Виктор, вставая из-за стола.

Сергей протянул руку:

– Я же говорил, Алик наш человек! Медведь!

Забегали, засуетились женщины. На столе появились крестообразные хлебы, круглые блины.

– Это у вас что, проводы зимы? – спросил Алик.

Сергей кивнул и поправил:

– Ведическая масленица.

– Весело живете. Как ни приду – праздник.

– Так и должны жить нормальные люди: работа – подготовка к празднику, праздник – отдых перед работой, – серьезно сказал Сергей, оглаживая густую бороду.

Таня обносила всех румяными пирожками. Остановилась возле Алика.

– А как быть с ним? – спросила, отстраняя тарелку.

– У него Анка есть! – крикнул через стол Алексей.

– Она чуть живая, садисты! – Таня пронесла тарелку мимо. – Подожди, Алик.

И тут Виктор ойкнул, замычал, вынул из своего пирожка металлический рубль, подбросив его на ладони, кинул на стол. Таня удивленно взглянула на гостя, в ее смеющихся глазах мелькнули колючие льдинки. Она качнула головой и со странной серьезностью сказала:

– А ты приносишь неудачу! – отдала оставшиеся пирожки Алику и детям.

Колонисты оживленно загалдели, только на лице Людмилы выступили розовые пятна.

– Ну почему же неудача? – сказала она. – Кто-то должен это сделать!

– Это справедливо! – как ребенок, запрыгала вокруг стола Татьяна. – Сегодня тепло, не то что в прошлом году… Я тогда за всех отдувалась.

Дальше произошло невероятное. Алик сунул в рот блин и забыл надкусить его. Людмила резко встала, подошла к горящему камину, сбросила майку, шорты… Когда скинула последнее белье – челюсть чикиндиста и вовсе отвалилась. Женщина наклонилась к огню, протянула связку можжевеловых веток, они вспыхнули. Людмила обернулась с пылавшим лицом, подняв факел, быстрыми шагами пошла вдоль скальных и венцовых стен, обмахивая их дымом. У нее были полные ноги, широкие бедра и тонкая талия; подвижное тело с неестественной стройностью натянутой струны придавало ее движениям странное изящество. С каменным лицом она пролетела мимо Алика, задымила ванную и кухню, вернулась к камину.

Вокруг что-то говорили, шутили, смеялись, Алик же словно оглох. Наконец ему удалось проглотить блин. Он попытался сделать непроницаемое лицо. Людмила бросила можжевеловые ветки в камин, невозмутимым движением отстранила цеплявшихся близнецов, вытащила из огня пылавшую головню и направилась к двери. Все потянулись за ней во двор и дальше, за стены Башни. Босая женщина с пылающей головешкой побежала по снегу вдоль скалы.

Сырая мартовская облачность редела. Робкие рассеянные лучи солнца падали на обнажившуюся землю альпийских лугов. Алик не пошел следом за всеми вокруг Башни, представляя, как полезли бы у него глаза на лоб, если бы раньше, когда не знал о колонии, увидел в бинокль на скале обнаженную женщину с пылающей головней.

Он обернулся. Рядом стоял Виктор с овчинным полушубком в руках. Появилась Людмила. Проскочила мимо Виктора, швырнула головню в камин. Он подхватил ее на руки, укутал в овчину, понес в ванную, откуда по потолку стелился парок.

И тут у Алика словно пробки выскочили из ушей: все вокруг зашумело. Орал Борька, которому брат залепил в лицо куском оттаявшей земли. Фая, гремя чайником, неслась в ванную. Алексей, просунув за дверь голову, что-то горячо советовал вытянувшейся в воде, продрогшей женщине. Малик щелкал кнопками магнитофона, меняя кассету. Алик сел на прежнее место, обмакнул надкусанный блин в масло и принялся жевать с самым серьезным видом.

Весь день стол был уставлен едой. В скальном дворе развели костер. Вниз по лестнице слетел косматый Сергей в вывернутом полушубке. Алексей скакал в недавно добытых, отмятых волчьих шкурах, Малик – в меховом жилете, Виктор был по пояс гол и в кроличьей шапке. У мужчин на шеях болтались волчьи и кабаньи клыки. Женщины были в разрисованных тонких трикотажных костюмах в обтяжку. Фая и Светлана, с длинными распущенными волосами, подрисовывали друг другу змей на щеках. И опять Алик удивился: как он прежде не замечал жену Сергея? У нее стройная фигурка, и танцует она, пожалуй, лучше всех.

Колонисты, извиваясь, прижимаясь друг к другу, кружились у костра. Потом с хохотом выволокли чучело и сожгли. Алик вдруг почувствовал, что впервые в жизни пьян без вина. Он тоже рычал, взлохматив волосы, прыгал вместе со всеми вокруг костра, ощущая себя медведем из пади Аурулы, видел вокруг блестящие глаза, распаленные без хмеля лица, и уже не удивлялся.

Стал затухать костер, веселье переходило в спокойное, чувственное. Людмила вытянула над огнем руки, что-то бросила на угли. Другие тоже стали бросать старую обувь, тряпки, бумагу. Бледная, но слегка посвежевшая, к костру вышла Аня, что-то бросила, протянула Алику листок бумаги с карандашом.

– Напиши, от чего хочешь избавиться, и сожги!

Он нацарапал, прислонившись к бревенчатому срубу: «Свинская пьянка и город». Смял бумажку, она вспыхнула и рассыпалась пеплом.

– Перед тем как спать, зайди ко мне, – сказала она и, чуть сутулясь, будто болел живот, ушла в дом.

Костер умирал, истлевая мерцавшими углями. Было уже темно, холодало. Празднество перешло в дом. Опять ели, танцевали, все ласковей, тише, все тесней прижимаясь друг к другу. Все чаще Алик оставался одиноким и лишним среди них, увлеченных друг другом. Распаленный и взвинченный праздником, он поднялся к Анне.

– Ложись со мной, – сказала она, отодвигаясь к стене.

– Тебе не будет плохо? – обнял ее Алик, чувствуя, что плохо может быть ему, если она отвергнет его.

– Ничего, – прошептала она. – Сегодня нужно, чтобы весь год тебя любили… Ведь это самое главное, правда?

Он услышал, как заколотилось ее сердце, почувствовал, как ее кожа покрылась холодной испариной.

– Ну вот, – горячо дыша, сказала она. – Все хорошо. Надо бы эту ночь быть вместе, но я еще нездорова. Будешь уходить – зажги лампу.

Алик понимал, что его опять выпроваживают. Вздохнул:

– Ты тут пропадаешь, а мы веселимся… Нехорошо как-то. Может, чего принести?

– Праздник. Сама виновата… Жаль, не осталась тогда с тобой. Отойду и буду жить, как все… С тобой. Может быть, еще и детей нарожаю.

Электричества не было. Электростанция заглохла, затихла музыка. Алик натянул брюки, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу и пригасил фитиль, чтобы тот чуть светил. Вышел в темный коридор. За дверью большой комнаты – «детской», услышал приглушенную возню, подумал: «не спят ребятишки». Душа просила продолжения праздника. Он хотел войти к ним, поговорить перед сном, но почувствовал, что делать этого не умеет. Из щели между косяком и тонкой дверью падал подрагивающий свет свечи, и Алик неохотно направился в свою одинокую конуру.

Проснулся он на рассвете. В доме была тишина – все спали. Он прошел в выстывший зал, вытащил заслонку из трубы, растопил камин. Дом быстро наполнился теплом, но никто не спускался вниз. Алик послонялся по нижним помещениям с неубранной посудой, поднялся наверх, заглянул в «детскую». Детей там не было. На полу под белыми пододеяльниками, один к одному, как кильки в банке, лежали все восемь колонистов. Возле стены напротив двери черные волосы Малика путались с рыжей копной Татьяниных волос.

Алик прикрыл дверь, еле сдерживая смех, ввалился к Анне, уткнулся в ее одеяло лицом и затрясся от хохота:

– Они там все вместе, групповухой… Ну, даете, артисты-колонисты.

– Такой праздник! – улыбнулась Анна. Ее лицо порозовело, посвежело. Подруга выздоравливала.

– Не может быть, чтобы вы серьезно во все это верили… Игра! – сказал он и погасил невидимый при дневном свете, но чадящий огонек лампы.

– Ну и пусть игра. Хочется же хоть во что-то верить!

К одиннадцати часам детишки носились по дому, что-то перевернули на кухне и завтракали без старших. Сверху спустилась Фая. Она опять была в очках, с учительскими льдинками на стеклах, опять волосы закручены на затылке, разогрела чайник, положила на тарелку несколько остывших пирожков.

– Где люди? – насмешливо спросил Алик.

– Расползлись по углам, – вздохнула, разливая чай. – Ничего, к вечеру сделаем уборку, и опять все будет хорошо.

– После пьянки так же, – ухмыльнулся Алик. – Видеть не хочется тех, с кем бухал.

Холодные лучики на стеклах очков испытующе вонзились в его глаза. Фая что-то хотела сказать, но раздумала, взяла чайник, тарелку с пирожками, полезла наверх.

После полудня, действительно, все спустились в зал, даже Аня. Колонисты навели порядок, разогрели остатки вчерашнего пиршества, перекусили за общим столом. За стеной уже тарахтела электростанция.

– Надо бы еще дров напилить, – цыкая сквозь зубы, напомнил Алексей. – Если одной соляркой обогреваться – быстро кончим запас.

– Мы с Аликом вчера пилили, – пробурчал Виктор.

– Извините, ребята, у меня давление подскочило – две таблетки дибазола выпил. – Сергей измученно приложил руку ко лбу.

– А мне надо почистить топливную систему. – Общее недоброе молчание Алексей принял за недоверие и раздраженно пригрозил: – Погаснет печь, околеем.

Малик, поблескивая черными глазами из щелочек прищуренных глаз, без энтузиазма согласился поработать. Следом стал одеваться Виктор. Алику ничего не оставалось, как присоединиться к ним.

Еще не зашло солнце, из дома вышел Сергей в высокой шапке и полушубке, похожий на попа. Рядом шариками катились Борька с Глебкой в наглухо застегнутых одинаковых куртках, туго обвязанных шарфами. Хрустя настом, они пошли гулять. Не прошло и пятнадцати минут, как Сергей вернулся, слегка запыхавшийся, с подзорной трубой в руке.

– Алик, возле твоего дома какие-то люди.

Чикиндист взял у него трубу, обошел скалу, прислонившись к выступу, навел окуляр на свою избушку.

– О-от, сволота! Дверь ломают! – выругался и опять припал к оптике, по одежде узнал лесничего. С ним у Алика были хорошие отношения. «Может, что случилось?!» – подумал и сказал, возвращая трубу: – Идти надо!

– Помочь?! – с готовностью предложил Виктор.

– Кажется, охотинспекция. Зачем тебе лишний раз светиться? Сам разберусь.

Он прошел через зал в лебедочную камеру. Рюкзак лежал в кочегарке. Толкнул дверь – Алексей лежал на узком топчане и читал толстую книгу.

– Только что закончил чистку, – сказал, оправдываясь, – надо понаблюдать, как работает печь.

Алик пожал плечами – какое ему дело? Привлекла внимание странной формы книга. Он потянулся.

– Библия! – смущенно сказал Алексей, показывая корку. – От деда чудом осталась. – Оживился, заговорил с азартом, хотя все сказанное предполагало слушателя на десять голов грамотней Алика: – Ты знаешь, я не то чтобы в нерусского бога верю, но нахожу здесь такие философские глубины, такие решения, куда кантам-гегелям-марксам, которыми нас мордовали в институтах.

– А я верю в бога! – сказал Алик, набросив на плечо рюкзак. – Всю жизнь только он мне и помогает!

– Все мы верим во что-то, – вздохнул Алексей, вставая: – Вопрос – во что? Религий много, и в каждой свой бог.

– Ваше дело, конечно, в кого верить, но узнают казахи про этого, с длинной балдой, засмеют. А скажете, что это русский бог – всех русских опозорите: над всеми, кто живет в округе, потешаться будут… И у меня с ними отношения испортятся.

Лицо Алексея вспыхнуло. Он резко поднялся, будто колючка попала под зад. Алик повел глазами по скальной стенке, мотнул головой, не зная, что сказать.

– Поможешь спуститься?

Алексей отложил книгу. Подрагивающие руки его были чистыми, будто не работал. Закрепившись на конце троса, Алик кивнул колонисту:

– Ты там за меня попрощайся, скажи что-нибудь. – Оттолкнулся ногами от скалы и заскользил вниз. Чтобы не оставлять следов, он пробрался по камням и по лавинному выбросу до вытаявшей полянки под кулуаром, там нашел свой старый раскисший след, потоптался на нем и зашагал к дому, посмеиваясь. «Пусть инспектора поломают голову, если захотят выследить».

К избушке Алик подошел в темноте. Из трубы летели искры, среди кустарника желтело окно, затянутое полиэтиленом. Хозяин распахнул дверь, переступил порог, сел возле него.

– Алик?! – засуетился лесник. – Мы тебя ждали до темноты. На верхней дороге машина сломалась… Герасимович ногу подвернул… опухла.

– Это кто? – кивнул Алик на двух незнакомцев, не глядя в их сторону.

– Из Алма-Аты, охотинспекция, – виноватым голосом заговорил лесник, потряхивая двумя руками ладонь чикиндиста. – Опухла нога…

– Меня ваши ноги не колышут! – процедил Алик сквозь зубы. – Я в городе в чужие дома не лезу, хотя бывает – спать негде. Может, у меня был здесь магнитофон за полторы тысячи? Докажи, что не украли?

Седой русский мужик лет пятидесяти вытащил алюминиевую флягу, набулькал в кружку, протянул хозяину избы:

– В горах другие законы – здесь друг другу помогать надо!

– Уж кто бы говорил! – Алик выждал секунду, не принимая кружку, но все-таки взял.

– Выпей, поговорим, – протянул бутерброд с городской колбасой тот, что моложе, чернявый, на вид русский или татарин. – Мы к тебе по делу.

Алик выцедил холодную водку, подобрел, обмяк. Наложил в тарелку соленых груздей, выставил на стол, бросил заварку в кипевший на печи чайник.

– Барсов встречал? – спросил старший, входя в начальственный раж.

– Мало ли кого встречаю, – угрюмо проворчал чикиндист.

– Поймать сможешь? – снова подлил ему из фляги.

– Я любого инспектора поймать могу, а вот привлечь, как они меня, не получается, – ухмыльнулся Алик, подобрев от выпитого.

– Короче, все официально, за хорошие деньги нужно отловить двух барсов и четыре горных барана. Сети, снасти дадим. Возьмешься?

– Я этим не занимаюсь!

– Брось ломаться, будто мы не знаем, чем ты занимался на Усеке…

– Убивать – убивал! – куражливо закурил Алик, выпустил струю дыма. – Но живьем не ловил. Нет на мне такого греха.

– Да какая разница? – заносчиво вспылил молодой.

– Нехорошо! – с важностью ответил чикиндист. – Вольному зверю умереть – плевое дело, но чтоб в клетку, моими руками… Ни-за-что! – показал дулю.

Инспекторская фляжка была пуста, засыпая, Алик думал, что надо обить дверь жестью, навесить прочный пробой и с какого-нибудь столба содрать табличку с перекрещенными костями: «Не влазь! Убьет!»

В апреле стояла хорошая погода, и Алик почти каждый день работал на склоне. Давно ли казалось, что год только начинается, но вот уже близится май, скоро зацветет эфедра, а он не нарезал плана. В конце апреля потянулись вверх по реке на конях местные браконьеры, сняли несколько волчьих петель. Вскоре должны были появиться охотники за пантами. Для Алика охотничий сезон закончился. Он сложил в рюкзак спальный мешок, котелок, отправился убирать петли. Вернулся всего-то через четыре дня. На тропе были следы трех лошадей в заводских подковах. Еще издали Алик заметил, что замок цел и дверь на месте. Только в десяти шагах рассмотрел разорванный полиэтилен на оконном проеме.

– Ну, сволочи! – выругался, сбрасывая рюкзак.

Снял замок. Открыл дверь. В избе все было перевернуто: одежда вытряхнута на пол, одеяла сброшены с нар. Даже мешочек, где хранились нитки и иголки, вывернут. Явно искали оружие и патроны. Зачем? Алик сел, закурил. Капроновая веревка, стекла от керосинки были на месте. Если бы вор был из местных, в первую очередь забрал бы это. Похоже, наведывалась милиция или инспекция… Может быть, егеря, проезжая на охоту, мимоходом залезли в избу посмотреть, как живет здешний бич. Забрали свитер, попользуются и бросят где-нибудь.

Пропало настроение работать, хотя все равно надо было ждать еще недели две, чтобы нарезанная эфедра высохла, только потом спускать набитые мешки к дороге. В запасе были припрятанные от завистливых глаз две весенние волчьи шкуры, от которых Виктор отказался, а это почти триста рублей, в перспективе тысяча за сданную траву – жить можно.

Алик нагрел воды, помылся, приоделся и отправился к колонистам. Хотелось увидеть Аню. Она… Деньги… Обыск в избушке… Лето. Все это складывалось в какой-то путаный узел, а хотелось ясности. Если бы она поехала с ним в город, вместе сдали бы траву и шкуры, закупили чего надо и вернулись, чтобы беспечально прожить лето. Может быть, он бы и не пил в городе, если бы поехал туда с ней.

Алик поднялся к знакомой елке, откопал кнопку и держал на ней палец, пока на скале не появился Алексей. Чикиндист свистнул, замахал руками. Извиваясь, в чистой синеве воздуха змеиными кольцами полетел к нему шнур…

В доме колонистов было тихо: ни музыки, ни криков мальчишек, ни плача грудного ребенка, не тарахтел движок электростанции, а лампочка в кочегарке горела. Алексей, заметив удивление на его лице гостя, рассмеялся:

– Запустили водяное колесо, теперь жить веселей.

Они вошли в зал, за прошедший месяц здесь почти ничего не изменилось, только камин не топился, попахивая сыростью золы. На этот раз цепочками и бантами был обвешан скалящийся деревянный истукан – мужик с преогромным членом, упрятанным под стол.

– А это кто? – раздался хриплый голос сверху. Алик обернулся. На лестнице, под самым потолком, стоял незнакомый рыжеватый мужик и угрожающе таращился на него.

– Человек! Не видишь, что ли?! – ответил, пристально глядя в колкие и круглые, как пуговицы, глаза.

– Какой человек? – напористо спросил тот.

– Свободный!

– Это он Аньку трахает? – грозно прорычал новоявленный колонист.

– Иваныч, сделай одолжение – исчезни, – с усталостью в голосе попросил Алексей и приглушенно выругался. Мужик скакнул через ступеньку на одной ноге, разворачиваясь лицом к лестнице, качнулся и, ухватившись за перила, заорал пьяным голосом:

– Тащимся, тащимся!

– Не обращай внимания, – хмуро сказал Алексей, с трудом стараясь вернуть лицу прежнее беззаботное выражение. Жилистой рукой с короткими пальцами работяги он вытер лоб и принужденно рассмеялся: – Семья не без урода! Так ведь, охотник?

– А где люди?

– Пашут. Завтра сев: скачки, пляски, и все голяком. Чтобы у тебя глаза от удивления не повылазили, ты бровями делай вот так! – Алексей комично нахмурился, стараясь отвлечься от разговора с Иванычем.

– Понятно! – с пониманием кивнул Алик. – А где они? Может, сходим?

Алексей показал руки с черными ободками мазута под ногтями:

– У меня работа. Сходи к озеру. Там все.

Комната, в которой Алик останавливался, была занята прибывшим. Алексей провел его в конец узкого коридора, в детскую. На полу были разбросаны игрушки.

– Располагайся пока здесь!

Алик бросил в угол тощий рюкзак, вынул из него и повесил на шею бинокль. День был солнечный. Прохладный ветерок струился по альпийским лугам, по зазеленевшим склонам и шевелил копну волос на голове гостя. В ложбинах лежал мокрый снег. Чикиндист, привычно сутулясь, направился к каньону. Не стреляли. Возле штыря, у обрыва, все было истоптано толстыми рифлеными подошвами. Возле отпечатка, который был поотчетливей других, Алик опустился на колени. Такой обуви он не видел ни у кого из колонистов. Таких размеров никто из них не носил. Оставался пришлый мужик. Что делал здесь? Алик свесился вниз, разглядывая скалу под штырем. Возле небольшой трещины, на уступе, присох комок земли, вывалившийся из фигурных выемок подошвы. Чикиндист дотянулся до него, держась одной рукой за штырь, повертел в руках, затем вложил в отпечаток. Комок ссохшейся грязи вошел в него, как ключ в замочную скважину.

Алик долго разглядывал в бинокль жандарм, но не заметил там никого, сунул бинокль за пазуху, затер свои следы и зашагал в обратную сторону. Спускаясь с перемычки к озеру, уже с другой стороны скального гребня, он сел, долго рассматривал отвесный склон в бинокль, метр за метром обшаривая взглядом скалы, и нашел то, что искал. Несомненно, здесь был единственный подход к жандарму – узкая скальная полка на пологих участках склона переходила в чуть приметную тропу. Но был отвесный участок стенки длиной метра три-четыре. Горные бараны могли перепрыгнуть это место, но человеку для переправы нужны были приспособления: какой-нибудь мостик или натянутые перила. Их-то Алик не увидел в бинокль.

Альпинистский пуховый костюм, мускулистая сухощавость, кое-какие словечки, наконец, бывшая профессия, связанная с хождением и лазаньем… Итак, Алексей! Вот тебе и балагур! Алик выплюнул окурок, дал отдохнуть глазам и снова стал осматривать отвесный участок. Видны были даже редкие сухие травинки. Одна из трещин наискосок пересекала стенку. В нее могла войти ступня – это уже кое-что.

Он сбросил потрепанную, до бела выгоревшую на солнце энцефалитку, здесь было теплей, чем наверху, ветер не попадал в ложбину. Внизу, на берегу голубого озера, бегали голышом Борька с Глебкой. Алик встал и, придерживая качающийся на животе бинокль, заскользил вниз по осыпи. Мальчишки заметили его и скрылись среди скал. Не успел Алик подойти к ним, как из лабиринта вышел Сергей с всклокоченной бородой, в мокрой от пота рубахе и босиком.

– Думали, не придешь. Виктор говорил, у тебя неприятности. – Он болезненно повел обгоревшими плечами, в вырезе рубахи пламенела пунцовая грудь.

– Перезагорал? – спросил Алик.

– Увлекся. Сегодня солнце печет прилично. Да и спим долго: на полевые работы надо выходить затемно. Прошу на наши поля, – указал рукой на зеленеющую между скал лужайку. – Около десяти соток картошки. Пшеницы немного и всякая мелочь: редиска, морковка, свекла.

В скальном лабиринте на берегу озера узкие и широкие проходы между глыбами были взрыхлены и возделаны.

– Здорово придумали! – одобрил Алик. – С вертолета не заметишь ваши огороды.

– Стараемся вживаться. Для нас жизнь без земли теряет смысл… Обрати внимание, что здесь огороды защищены от ветра. Микроклимат, как в теплице.

Светлана сидела в тени возле разбросанной одежды в одних шортах и кормила грудью ребенка. Алик смутился, кивнув ей, поежился и отвернулся.

– Алик, здравствуй! – улыбнулась она, ничуть не застыдившись, будто они расстались только вчера. В прежней отутюженной красной рубашке на голом теле выскочила Анна, с наигранной радостью повисла у него на шее.

– Что так долго не приходил?

Вот и пойми этих женщин! Глаза ее опять искрились, как когда-то у этого же озера, движения были порывистыми.

– Ой, мамочки! Я тоже обгорела… Алик, привет!

Он обернулся – Татьяна была совсем голой.

– Что глаза таращишь? Красивых баб не видел? – рассмеялась, выгнулась со страдальческим лицом от боли в спине, при этом рельеф ее груди был предъявлен всем на обозрение в своей полной красоте. Она выдернула из кучи одежд халат, тот самый, в котором он впервые встретил здесь Анну. – Интересно, что сегодня Людка приготовит на ужин?

– Хочешь посмотреть наши поля? – спросил Сергей.

Алик встал, оглянувшись на Анну.

– Сходи, – разрешила она, – мы пока поболтаем.

Он отправился следом за колонистом по узким извилистым полям среди скал.

– Ну, вот и дождались! Завтра самый главный день и главный праздник весны – сев. Повезло, успели подготовиться.

С лопатой на плече навстречу шел Малик. Он уже загорел до смуглости. Вся его одежда состояла из рубахи, намотанной на голову.

Они все вернулись с работ, когда солнце легло на западные вершины гор. Посуда на столе бы расставлена. Людмила, оживленная, улыбающаяся, похожая на модельершу, вышла в белом фартуке. Мужчины первыми отправились в душ. Алик зашел в ванную комнату вместе с Маликом и Сергеем. Следом за ними в прихожую с умывальниками заскочила Татьяна в халатике, с полотенцем на плече. Увидела раздевавшегося чикиндиста.

– Смутить еще раз или не надо?

– А как тебе хочется! – таким же тоном ответил Алик.

– Ладно, живи! Пусть Анка смущает. – Она выскочила в зал, забыв притворить дверь. – Людочка, ну скажи, что на ужин? Пирожки, да? Скажи, а то сама посмотрю.

Анна мылась последней, вышла с влажными пядями каштановых волос на плечах, села за стол рядом с Аликом.

– Я гостя в детской поселил. Бабыньки, дайте ему постельное белье! – зычным голосом пророкотал Алексей.

– Не надо! – тряхнула мокрой головой Анна. – К себе возьму.

– Вот умница! Дай, я тебя поцелую! – дернулся на скамье Алексей, не дотянулся до Анны и тут же забыл про нее.

Алик взял ложку, пальцы его дрожали.

– Иваныча позвать надо, неудобно как-то, – предложил кто-то.

– Храпит. Я только что был наверху, – пробубнил набитым ртом Алексей. – Немаленький, сам поест.

Такой ночи в жизни Алика еще не было. Он вдруг понял, что у него никогда не было не только любимой женщины, но даже такой, которая ему хотя бы нравилась. Он ненадолго забылся на узкой, тесной койке, открыл глаза от приглушенного стука. Шаркая башмаками, кто-то спустился в зал. Рассветало. Анна спала, чуть повернув красивое лицо к стене, забросив за голову руку. Пульсировала синяя жилка в локтевом суставе, а по ней тянулась розовая цепочка шрамиков и темнели два свежих прокола.

Алик зажмурился, ему захотелось, чтобы это был сон. Он полежал с закрытыми глазами и колотящимся сердцем – сон не приходил. Мучительно тянуло закурить, но он, уткнувшись лицом в подушку, все сжимал веки. Теперь стало понятно, отчего так резко меняется ее настроение, и порывистые движения, и неестественный блеск глаз – все, что так нравилось ему.

Женщина перевернулась на бок, сунула обнаженную руку под подушку. Алик полежал несколько минут, тихо встал, оделся и вышел. В коридоре на линолеуме темнели следы тех самых рифленых подошв.

«Ведь все знают, чем занимается Аня, и делают вид, что ничего не замечают», – с горечью подумал он. Спустился в зал, сел против обвешанного цепочками деревянного мужика. Он скалился и таращил глаза, будто в штаны насыпали раскаленных углей.

– Первыми встали мужчины – хороший знак, – поприветствовал его Сергей, спускаясь по лестнице и позевывая. – Сегодня великий день. Ярило, помогай нам, – дотронулся до истукана. – Что такой хмурый? – обернулся к Алику. – С Анкой нормалек?

– Нормалек! – усмехнулся Алик.

– Ну и молодцом! Все зло от баб, живущих без мужиков, и от мужиков без баб, это неестественная жизнь. – Сергей хлопнул дверью ванной, зафыркал, умываясь.

Вскоре в зал спустилась Анна. Радостная и беззаботная, махнула полотенцем, стараясь задеть Алика, чмокнула в щеку. Он ответил ей, стараясь улыбнуться, глядя вслед, с болью и тоской вспомнил прошедшую ночь. «А может быть, это не так и страшно? – подумал. – Будем жить в лесу, на опиуху заработаю, постирает, приготовит – и будет еще много счастливых ночей…» И тут будто бес ухмыльнулся за плечом: «Пока ее не увидит участковый… И загремите оба. А нынешние сроки за наркоту, жизнь моя жестянка?! До десятки».

После завтрака Сергей прочитал проповедь, из которой Алик мало что понял, и все собрались идти к озеру на сев. Снова был прекрасный день с ясным небом, чуть подернутым легкими прозрачными облаками. Пахло оттаявшей землей и свежей зеленью. По альпийским лугам струилась весенняя прохлада с запахом ледников, внизу синело оттаявшее озеро.

– Не люблю сельхозработы, – сказал Алик. – Могу дров попилить или по дому помочь.

Толпа колонистов ушла по тропе к озеру без него.

После ужина опять была музыка, были танцы. Пучеглазый как исчез рано утром, так о нем никто и не вспомнил. Алик заикнулся было раз другой, наводя разговор на Иваныча, но натолкнулся на упрямое нежелание говорить о нем. Нынешнее веселье тяготило Алика, с самого утра он думал, как начать важный разговор и даже, как культурный, пригласил Анну танцевать, вздыхал, потел, но все слова, которые подбирал, были не те.

Ласковой тихой ночью, лежа в чистой каморке в обнимку с красивой женщиной, которая была в хорошем расположении духа, он решил отложить важный разговор, стал зазывать Анну к себе, вниз, а потом в город, налегая на то, что у них будет много денег и можно даже куда-нибудь съездить. Он был уверен, что она согласится, и вдруг почувствовал странное, непонятное упрямство. Анна не хотела уходить из колонии, не желая объяснять почему. «Боится остаться без “ширева”, – решил Алик и вдруг подумал, что, если их поймают в городе или на пути к нему с дурью, впрочем, как и в его избушке – она пойдет по облегченной первой части статьи Уголовного кодекса, а вот он по второй: за распространение. «Ну и любовь, – вздохнул. – С какой стороны ни глянь – корячится не семерик так чирик».

Он проснулся с твердым намерением уйти, и как можно скорей: сдать траву, а уже потом, если удастся, вернуться при деньгах. Сев был не закончен. Утром колонисты опять собирались идти к озеру. Алику же не хотелось ни загорать среди грядок с голым задом, ни бездельничать возле Башни.

– Надо возвращаться! – заявил за завтраком. – Пора траву сдавать.

Анну это сообщение не расстроило и, кажется, не очень-то заинтересовало. Впрочем, и других тоже. «Ясное дело, нахлебнику рады, пока нужен», – без обиды подумал Алик.

– Иваныч тебе настроение испортил? – спросил Сергей. – Так его уже нет: собрался и ушел. Теперь будет где-нибудь отходить от запоя. Живи…

– Я сегодня в доме останусь, – заявил Алексей. – Вы и без меня управитесь. К тому же Алику надо помочь спуститься.

– Я сам! – отмахнулся Алик, тайком наблюдая за лицом механика. – Спущусь через каньон или через перемычку.

Если стрелок сидел за столом, он не мог не отреагировать, и Алик намеренно подливал масла в огонь.

Колонисты ушли. Анна попрощалась ни тепло, ни холодно: чмокнула в щеку, сказала – приходи, буду ждать. В доме остались Алексей и Татьяна – была ее очередь готовить ужин.

– Зачем тебе лишняя морока, давай, спущу на лебедке? – снова предложил колонист.

– Надо посмотреть, может быть, уже рыбка появилась в речке. Прошлый год я там хорошо порыбачил. Хочешь, сходим вместе? Если повезет – ухой всех накормишь.

Алексею, конечно же, было не до рыбалки. Прощаясь, Алик подумал: «Дай бог, если стрелять будет он. У Пучеглазого с похмела руки трясутся».

– Веревку даешь?

– Бери, – хмуро разрешил Алексей. – Там и оставишь, я вечером схожу заберу.

Алик направился к каньону с альпинистской веревкой через плечо. Татьяна сунула ему в карман сверток с обедом.

– На Купалу приходи, – сказала.

– Всем праздникам праздник, – повеселел, поддержав ее, Алексей. – Голыми при луне скакать будем. Какую бабу схватишь – та твоя. – Он опять смеялся и шутил.

«Артист, – глядя на него, подумал Алик. – Ну, хоть бы одна жилка на лице дрогнула, хоть бы в глазах что-нибудь мелькнуло!» Стараясь тоже не подавать вида, он протянул руку, задержал в ней мозолистую ладонь Алексея – не дрогнула. «Железный парень!» – подумал с восхищением.

Он шел, внимательно глядя под ноги. Время от времени оглядывался на жандарм. Вышел на след Пучеглазого, поводил носом по сторонам и уверенней зашагал дальше.

Стрелок не ждал, когда Алик снимет рюкзак и распустит веревку. Да и не нужно было этого делать – на штыре висела другая веревка. До обрыва оставалось метров пятнадцать. Взбив фонтанчики пыли, возле штыря пропели три пули.

«Аккуратно стреляют, даже любя», – ухмыльнулся Алик и повернул обратно. Нужно было как можно быстрей добраться до Башни, опередив стрелка. Алик проскочил сквозь трещину скального входа, приоткрыл дверь и увидел на кухне Татьяну. Возле колеса электростанции лежал, загорая, Алексей. Алик не стал прощаться еще раз и зашагал к перемычке, внимательно разглядывая следы на сухой почве. Можно было у всех на виду забраться на жандарм, но это уже был бы откровенный вызов, откровенное вмешательство в чужие дела, за которое в горах и порядочные люди, бывает, убивают. А он был все-таки лесным человеком и с пониманием. Следы ничего не подсказали чикиндисту. Он вышел на хребет, сел, вынул бинокль.

В начале июня Алик сдал траву и до конца месяца проболтался в городе. Деньги растратил, но не все и даже слегка приоделся. Еще до загула купил огромную, самую дорогую коробку конфет, но ее пришлось открыть, когда ехал на попутной машине в горы, надо было угостить шофера, а закусить нечем.

Местный водитель на хорошем русском языке азартно рассказал, как привозил к леснику троих городских:

– Уважаемые люди, при галстуках, много водки в портфеле, сами не пьют, только губы мочат, как куры… Мне полсотни дали – вези к киргизам под перевал… Один остался у лесника – двое в кабину сели, поехали… Не мое дело. Привожу, они зашли в дом, анау-мынау, выскакивают – дурные. В машину сели, один вытащил кусок опиума, давай зубы чистить, другой у него из рук рвет… Откусили, спрятали от третьего, меня просят – не говори ему. Приехали к леснику. Там они на печке в поварешке сварили, иглу достали, третий говорит: «У меня на лбу жила большая – коли!» Они ему иглу в лоб воткнули. Я смотреть не могу. У того глаза вылезли, думал, умрет, – упал на пол… Ну вас, думаю, бежать надо! Две бутылки взял и уехал, чтобы не видеть… А сначала такие уважаемые люди, в галстуках… Из города.

Алик поспрашивал, как выглядели эти трое, но разговор про наркоманов не поддержал. Налил себе почти полный стакан, тряхнул аккуратно остриженной головой:

– Наш наркотик лучше! – Выпил залпом и сунул в рот таящую конфету.

Отлежавшись в своей избушке, он уложил в рюкзак новый электрический фонарик, веревку, обмотал мешковиной помявшуюся коробку конфет, сунул за пазуху бинокль. Стараясь не оставлять следов, поднялся вверх с каким-то странным предчувствием: ему казалось, что в Башне никого нет, будто все, что было, почудилось по пьянке.

Но, как прежде, после сигнала на скале появился человек. В доме были Анна, Алексей и Людмила. Анна опять слегка подурнела, злилась по пустякам, дрожащей рукой подливала себе в чашку крепкий чай, спросила с раздражением:

– Что так долго не приходил?

– Работал… Бухал, – пожал плечами Алик. – Вынул из рюкзака коробку, потерявшую прежний вид. Конфеты в ней тоже были мятые, шоколад в пластмассовых розетках растаял, паскудно пустовали два гнезда. Алик даже смутился: в городской своей компании вынул бы из кармана такую закусь, обдул прилипший табак и чувствовал бы себя королем, а среди этих – балбес балбесом.

– Джентльмен! – сказала Анна не то одобрительно, не то с насмешкой и торопливо съела конфету, запивая крутым чаем. – Угощайтесь! – резко толкнула мятую коробку на середину стола.

Людмила поставила чайник и тарелку с горкой оладий, политых вареньем, села, взглянув на Алика с любопытством и даже дружески. По-прежнему неторопливо и размеренно текла внешняя жизнь колонии. После городских бичевален, блатхат, вытрезвителей Алику казалось, будто попал прямо на небо.

– Что на меня так смотришь? – дернула подбородком Анна и резко оттолкнула чашку.

– Может быть, свататься пришел! – смущенно улыбнулся Алик и смахнул испарину со лба. – Могу и выкрасть, если что.

– Другим разом, – равнодушно проворчала она и снова подвинула к себе чайную чашку. – Не до этого.

– У меня в сакле погостить не хочешь? Пожили бы.

Анна мотнула головой:

– Здесь спокойней.

– Ну а у себя приютишь?

– Живи, вдвоем веселей! – Она попыталась даже улыбнуться и взглянуть на него ласково, но это получилось так грубо, что он про себя чертыхнулся: «Ну и мымра однако!»

Едва они остались вдвоем, Анна раздраженно спросила:

– Деньги есть?

– Осталось немного! – смущенно отвел глаза.

– Займи сотню! – Она впилась в него нехорошим взглядом.

Он вынул из заколотого булавкой кармана мятый полиэтиленовый мешочек с паспортом и деньгами, отсчитал сто рублей засаленными трешками и пятаками. Анна, повеселев, выхватила их из его рук, сказала ласковей:

– Ты располагайся, прими ванну, я скоро приду.

«Вон как у них дело поставлено! – с неприязнью подумал Алик. – Будто в городе». Там тоже были большие перемены. Раньше, бывало, ночью не купишь водки, а теперь в любое время приезжай в «турчатник» – азербайджанский район, плати вдвое – и хоть запейся.

Он слышал, как Анна прошла на кухню, где гремела посудой Людмила, как отрывисто спросила:

– Где Малик?

Людмила, помолчав, что-то тихо ответила. Анна быстрыми шагами прошла через зал к двери. Алик вышел за ней в скальный дворик. Анна, не оборачиваясь, направилась к перемычке. «Ну вот, – подумал. – Врач-то аптекарем подрабатывает».

Анна вернулась минут через сорок. Вскоре с огородов пришли колонисты, веселой толпой расселись за столом, стали расспрашивать о городе. Сергей с Алексеем сокрушались, что не заказали газет.

– Мы тут ночами от транзистора не отходим, – азартно поблескивал стеклами очков Сергей. – Время-то какое… Недавно передали, на Урале община свою деревню строит и никто за это в дурдом не сажает, а мы тут прячемся, как мыши. Может быть, скоро плодородную землю можно будет взять в аренду, построить свое село или брошенную деревню занять: в России и Сибири таких много… Как можно жить, как жить, если бы номенклатура в личную жизнь не лезла. Пусть сами живут по своим классикам.

– Плодородная земля – конечно, хорошо, – нахмурился Алексей. – Вам что? Собраться – только подпоясаться, – обвел взглядом стены, – а я во все это вложил все, что у меня было. Мне отступать некуда.

– Да о том ли разговор?! – запальчиво закипятился Сергей. – Я не о нас, я вообще за идею. Давно ли за одну только высказанную вслух мысль меня выперли из аспирантуры, затаскали и упрятали. А теперь такие возможности…

Ушло время далеко за полночь. Колонисты спали. Луна на ущербе клонилась к западу. Ее свет падал на постель через узкое окно, в котором – протяни руку – скала со сверкающей звездами полоской неба над ней. Анна была ласковой, страстной и благодарной. Не говоря о своем пристрастии напрямик, уже ничего не скрывала, понимая, что Алик обо всем догадался.

– Сегодня ты меня спас, Медведь!

– Зачем ты это делаешь? – как можно мягче спросил он и провел пальцем по исколотым венам. Она отдернула руку.

– Я же тебя не спрашиваю, зачем ты пьешь всякую гадость!

– Бросала бы, выходила за меня замуж. Я бы дом построил и пить бросил. – Алик постарался сказать это серьезно и торжественно, но почувствовал, что получилось комично.

Анна прыснула, уткнувшись лицом в подушку. Успокоившись, повернулась к нему. Ее губы змеились в полутьме.

– Была замужем: муженек, не тебе чета, до свадьбы имел пару костюмов, квартиру и даже «москвич». Правда, пьяный мало чем отличался. Все алкаши одинаково похожи на скотов. Как я вас ненавижу! – вдруг прошептала с сильным чувством. – Отец был алкоголиком, и муж такой же: напьются, обблюются, распустят слюни, заведут пьяные разговоры… Вонь, грязь… Ты меня такой видел? В том-то и разница, мой милый Медведь. Лучше вообще не иметь мужа, чем алкаша!

Такого Алику еще не говорил никто. Его много раз унижали в жизни, но не так. Все, чем дорожил и гордился, было попрано. Да, он пил, и порой некрасиво, но он не алкаш. Выпивка давала ему и удаль, и уважение друзей и глубокие чувства. Как встретиться с другом и не выпить, страдать или радоваться без бутылки? Он верил, что даже в полном отрубе среди улицы или в «обезъяннике», был Аликом-волчатником. Да! Бухариком, но не дохлым нариком. На какое-то время он даже растерялся от слов Анны: она, оказывается, не желала снисходить до него… Обида клокотала в горле.

– Не сравнивай бухло и иглу, – заговорил срывающимся голосом. – Я могу пить, а могу не пить… А ты через пять лет старухой станешь… Если доживешь!

Анна резко поднялась, подтянув колени к груди, сжалась в комок, как ежик.

– Уходи! – прошипела с такой злобой, что говорить о чем-то или извиняться ему уже не приходило в голову. – Получил за свою сотню молодую красивую у нее на квартире – и в расчете!

Алик вздохнул, свесил босые ноги на пол, стал одеваться, спустился в темный зал. Он долго думал об этом разговоре, долго подбирал слова, все равно все вышло не так. Тускло мерцала маленькая лампочка. Лунный свет падал на пол через окна. Скалился во тьме деревянный мужик, усы над бородой топорщились, бессонные глаза буравили мрак. Девочка Леля восхищенно смотрела в каменную стену с выстывшим камином глазами будущей женщины. «Наверное, они бросят все это, и опять год за годом будет стоять Башня такой, какой ее для чего-то создал Бог и поправили взрывчаткой геологи, – подумал Алик с тоской. – А может быть, пусть живут как умеют? – Но тут же выплеснулась обида: – Да я десять лет в горах… Будут они меня учить, как надо жить. Пусть поработают. За свободу надо платить и платить!»

Он пробрался в кочегарку, где оставил рюкзак, вынул и проверил фонарик. Тихо и плотно закрывая двери, вернулся в зал, коснулся рукой плеча деревянной девочки: «Леля, помоги мне!» Через дворик бесшумно вышел на перемычку, изредка мигая фонариком, направился прямо к гребню.

Ему пришлось на ощупь полазить по скалам, прежде чем он нашел тропу. И луна, как назло, была на другой стороне гребня. Наконец-то он добрался до места, где полка обрывалась. У края в трещину был вбит скальный крюк, его нельзя было заметить снизу. Значит, здесь и ходит стрелок, но не таскает же он всякий раз с собой лестницу. Алик стал светить по трещинам и вскоре нашел короткую веревку с двумя карабинами на концах. Сел, размышляя, как ею пользоваться.

Это были перила, и, для того чтобы их навесить, нужно было найти, по крайней мере, еще один крюк. Скорей всего, их должно было быть три, один под рукой. Алик положил найденную веревку на место, достал из рюкзака свою и пропустил конец через ухо скального крюка. Удерживаясь за нее рукой, свесил ноги в пропасть и стал нашаривать носком сапога трещину. Ноги нашли надежную опору: иначе и быть не могло. Он посветил вверх и увидел серьгу карабина, висящего на другом скальном крюке. До него можно было дотянуться рукой. Сделав еще шаг, Алик пропустил веревку через этот карабин, распластавшись по стене, сделал еще один шаг. Теперь он знал, где искать третий крюк. Прижимаясь животом к скале, сделал еще шаг, вылез на полку, прополз несколько метров на четвереньках, встал, выдернул за собой веревку и, подсвечивая под ноги, подошел к жандарму.

Это был настоящий дзот, прикрытый сверху тентом палатки. Он был аккуратно выстелен сухой травой и мхом, уютен, как мышиное гнездо. К скале была прислонена мелкокалиберная винтовка в овчинном чехле. В расселине лежал распечатанный блок целевых патронов и маленькое зеркальце. Уже рассветало. Алик посмотрел на спуск в каньон и рассмеялся: если бы даже он мчался оттуда на коне, стрелок все равно бы первым добрался до Башни.

Он вынул из чехла однозарядную длинноствольную винтовку с оптическим прицелом, передернул затвор, вставил в патронник желтенький патрончик, удивляясь мастерству стрелка: по скорости его стрельбы Алик думал, что винтовка если не полуавтоматическая, то, по крайней мере, многозарядная.

Прошло, наверное, больше часа – Алик успел даже подремать. Вдали, за ледниками, показался краешек солнца. Кто-то торопливо бежал от Башни к гребню. Это была Татьяна.

– Вот стерва! – беззлобно выругался Алик. Приятно было, что не Леха и не Виктор. – Я ведь с этой мочалкой даже пил… Обед мне заботливо засунула в карман, а через пятнадцать минут обстреляла. Все знала и посмеивалась. Нехорошая девочка, однако!

Скоро он услышал ее шаги. Раскрасневшись, Татьяна всунулась в дзот и застыла с широко открытыми глазами. Алик улыбался, зажав между колен расчехленную винтовку.

– Ку-ку! Бухнуть не хочешь?

Колени женщины подогнулись, она села, обхватив голову руками:

– Ой, дура-дура!

– Конечно, дура! – усмехнулся Алик. – Надо было целить в лоб, а ты все вокруг да около.

– Дай сигаретку?

Алик швырнул ей мятую пачку и спички. Она неумело раскурила, ее пальцы дрожали.

– Я не убийца, Алик, и зла тебе не хотела. Хотя, не поверишь, Тимоха предлагал за тебя целую пачку денег… И зачем ты влез в нашу помойку?

– А ты зачем полезла?

– Про меня особый разговор, – всхлипнула. – Мне деваться некуда. Год проработала в магазине – растрата. Тимоха сказал – тюрьма… Я же ни копейки не взяла. – Она, как девочка, расплакалась: – Только не в тюрьму – лучше отравиться. – Вытерла кулачком слезы, пососала гаснущую сигарету, сплюнула прилипший к губам табак. – Теперь уж все равно – вернусь и отравлюсь.

– Я тебе не судья, закладывать не собираюсь, но и сидеть за ваши дела не хочу. – Он с любопытством взглянул на Татьяну: – Ты что, беглая каторжанка?

Она заплакала навзрыд:

– Тимоха уговорил: спрячься на годик-другой, чтобы не судили под горячую руку, там разберутся. Привел сюда нас с Маликом. А теперь говорит, еще три года за побег.

– Что за Тимоха?

– Ленька Тимофеев, Леонид Иванович, да видел ты его…

«Тимохин друг! – Так сказал перепугавшемуся купцу Виктор при первой их встрече, – вспомнил Алик. – И он, друг и компаньон, Виктор, все знал».

– Алик! – Татьяна кинулась к нему. Он отодвинул винтовку, выставив вперед ногу. Женщина села, затянулась мокрой от слез, потрескивающей сигаретой. – Я не хочу в тюрьму! – закричала, стуча кулачками по коленям.

– Не хочешь, а впуталась в такое дело, которое тянет лет на десять строгача, да еще оружие, стрельба – светит не меньше пятнашки.

– Ты не знаешь Тимоху, какой это подлец.

– Что, кроме вас с ним, никто не занимался наркотой?

– Все! – закричала Татьяна, и ее кукольное личико некрасиво сморщилось. – Все сволочи, и твоя Анка тоже. Тимоха – ее бывший муж, он ее приучил к опиуму. А знаешь, чем она ему платит?

– Заткнись!

– Догадываешься! – спокойней сказала Татьяна. Брезгливо пососала мокрую сигарету и бросила на землю.

– Скоро урожай собирать будете? – усмехнулся Алик. – Что, «ширево» тоже голяком обрабатываете да с проповедями, или как?

– Будут они пачкать свои ручки, жди, – не поняла иронии Татьяна. – Все догадываются, на какие деньги живем, и делают вид, что ничего не понимают. Я одна за всех расплачиваюсь! Конечно, они все могут вернуться в город. А мне что делать?.. И Малик здесь из-за меня. Он – врач, квалификацию теряет…

Она вытерла сырые пальцы о камень, достала из пачки другую сигарету.

– Как же, будут они пачкаться, – повторила сварливо. – Того хлеба, что Сергей выращивает, нам на неделю не хватает. Но он работает и считает, что ест свое. Витька с Людой отдают шестьсот рублей в год и не хотят ни о чем думать. Лешка потратил пять тысяч, и все здесь его. Анка – готовит. Все вроде имеют право жить. А не даст Тимоха две тысячи осенью, и не будет никакой Колонии Разума…

Сволочи, закупают продукты, деньги в руках держат и не думают, откуда я их беру. Это я их всех содержу, работая у Тимохи. А он, прежде чем деньги дать, издевается… Женщина из тюрьмы – это ужасно, – снова всхлипнула.

– Печальная история, – согласился Алик. – А стреляешь ты здорово.

– Подавала надежды в институте. Была кандидатом в мастера спорта.

– Я бы такой больше платил, чтобы только еду готовила, ну и любила иногда. Отсидишь, возвращайся – возьму… Хотя, Малик, похоже, хороший муж?! – съязвил и тут же пожалел о сказанном.

Глаза Татьяны полыхнули пламенем, пронзительно впились в него.

– При чем тут Малик? – спросила, бледнея.

– Ну а как? Спросят на следствии – куда смотрел? – заюлил чикиндист, уводя в сторону от сказанного. Татьяна немного успокоилась.

– Так что же нам с тобой делать?

– Все равно, – вздохнула она. – С меня хватит. Поступай как знаешь, я и так увязла, а с каждым годом все хуже. Пойду в город, узнаю все и, если тюрьма – отравлюсь… Все надоело, – опять всхлипнула. – Жить хочу нормально, на работу ходить… Чтоб все законно.

– И чем я могу тебе помочь?

Татьяна помотала головой:

– Никто мне уже не поможет!

– Тогда ты идешь домой, сегодня молчишь, а завтра поступай как знаешь. Урожай ваш я кончу, сама понимаешь, сидеть тоже не хочется: если участковый найдет планташку, вас искать не станет – меня за шкирку, а себе медальку на грудь. Ну а теперь по домам?

Алик встал, рассовав по карманам патроны.

– Винтовку я конфискую, а то еще пристрелите.

– Я не враг тебе, Алик, – сразу как-то повзрослев, сказала Татьяна. – Но, насколько понимаю, урожай на корню продан, и в это замешаны такие люди, что и участковому могут голову оторвать, и тебя из-под земли достанут… Только не пойми, что угрожаю.

Они расстались возле перемычки. Алик махнул рукой, прощаясь:

– Желаю выпутаться… Ну а если подашься в бега, приходи, всегда устрою.

Он стал спускаться к озеру, чтобы оттуда кружным путем выйти в каньон, при этом держался ближе к скалам. Как знать, может быть, Тимоха крутится где-то рядом и уже начал охоту. Алик поднялся по каньону всего лишь метров на пятьдесят и увидел узкую грядку. Стройные, высокие маковые стебли такой величины, каких он никогда не видел, стояли не шелохнувшись. На надрезанных головках в опадающей кроне светло-розовых листьев тяжелыми каплями выступило вязкое белое молоко.

«Вот оно – сердце колонии», – подумал.

На винтовке не было ремня, а выпускать ее из рук Алик боялся. Он отрезал кусок веревки, повесил ружье на плечи, вынул острый складной нож. Предстояло поработать. Маковых стеблей было много. Срезав их, Алик сложил небольшой стожок, еще раз обшарил каньон – больше не нашел. Хвороста вокруг хватало, и вскоре на открытом месте запылал жаркий костер. Огонь с шипением пожирал урожай, тяжелый дым тек вниз по ущелью.

Наверное, Татьяна сдержала слово или Тимохи не было поблизости, колонисты же не хотели ввязываться в его дела. Но костер догорал, а в каньоне было тихо. Алик залил угли водой из чистого, журчащего в траве ручейка, еще раз огляделся и пошел вниз, бормоча:

– Теперь попробуйте быть свободными!

Судя по солнцу, было около десяти часов утра. Он выбрался к лесной пади притока реки, хотел остановиться, наловить рыбы и позавтракать, но ноги сами несли вниз, подальше от каньона. Вот и река. Алик не стал раздеваться: вытащил из карманов патроны и спички, вошел в воду выше колен и переправился на другой берег.

Теперь спешить было некуда: участок от этого места до самой избушки хорошо просматривался с Башни. Конечно, колонисты могли устроить ночью засаду возле сакли, но в темноте у Алика было больше шансов обнаружить их первым. Он разложил костер из не дымящих веток, сбросил мокрые сапоги и портянки, сел на замшелую мягкую валежину. «Надо же было так втюриться в мои-то годы!» – подумал, морщась и сплевывая в сторону от огня. Если бы не страх потерять свободу, готов был согласиться жить с наркоманкой, рожать на свет уродцев или травить их, единокровных, в утробе жены. «Бог спас! Радоваться надо!» – убеждал себя, но нудная пустота саднила внутри, будто из груди откачивали воздух. Напиться бы, да нечем. К тому же только-только пришел в себя после города. Рискнуть бы, полезть в драку… Впрочем, драка только начиналась. Татьяна предупреждала, что просто так это ему с рук не сойдет.

Луна взошла не сразу: сначала в потемках знакомыми тропами, потом при лунном свете Алик пробрался к своему ручью, здесь не пошел по тропинке, а стал карабкаться в гору, чтобы спуститься к избушке сверху, через крышу. В полусотне шагов от нее затаился, долго прислушивался. Когда из выгребной ямы вспорхнула птица, захлопала крыльями, путаясь в кустарнике, Алик уверенно спустился к двери, отпер ее и, завесив окно одеялом, засветил лампу.

До утра можно было отдыхать: мало кому по силам шляться в темноте. Он затолкал в рюкзак кое-что из вещей и растянулся на нарах, похрустывая сухарем. В ногах свернулась кошка. По законам леса она, домашняя тварь, не могла долго жить, оставаясь без хозяина, но до сих пор как-то умудрялась выживать. Теперь урчала, свернувшись в ногах, радовалась, что хозяин вернулся. Жаль было кошку. Вдруг и выживет: вода рядом, мышей много. Ну а если нет, то примет смерть, достойную зверя и не будет ее хвост торчать из помойки.

Утром, чуть зачирикала ранняя пташка, Алик выложил на пол пару черствых лепешек, потрепал кошку по загривку, запер избу и ушел к перевалу, вверх по пади. Там, среди последних, закаменевших на ветрах деревьев спрятал малокалиберную винтовку, завернув в старые тряпки и сунув в выгнившую изнутри валежину. Здесь ей не опасны были ни дождь, ни снег. Снова кочевал Алик.

В город он попал будто по вызову. В конторе как раз формировали бригаду из бичей на сбор левзеи: Индеец принимал экстренные меры для выполнения годового плана. Среди этого сброда были знакомые Алику сборщики из старой чикинды, потерявшие участки или возвращавшиеся на забубенную стезю после очередной попытки устроиться и жить в городе. Забрасывалась бригада в труднодоступный горный район. Во дворе «Травлекарспрома», рядом с конюшней стояла палатка, возле нее валялись спальные мешки, рюкзаки и чемоданы.

– Подмога прибыла! – увидев Алика, похмельно захохотала Варька, скаля прокуренные зубы. Ее лицо было до черноты прожжено солнцем, на острых коленках в выцветших хэбэшных штанах лежал дробовик. Года три назад, когда у Варьки с Удавом был свой участок в приграничном районе, Алик частенько бывал у них.

– Где бичуете? – спросил, присаживаясь рядом на свой тощий рюкзак.

– Прошлый год как путевые устроились на работу, нам и комнату в бараке дали, но Володя запил. Попробуй-ка удержись, когда магазин через дорогу… А участок потеряли. Индеец обещает новый.

Алик кивнул и подумал, глядя на нее: «Пока никому не сдам свой, кто знает, как еще все обернется».

– На охоту собираешься? – смешливо кивнул на дробовик.

– Наши пошли на разборку в Черный Ишак. Кого-то там местные обидели. Скоро прибегут. Может, и побитые. Жду вот!

Зинка откинула полог палатки, там стоял ящик с вином. Вытащила бутылку:

– Подкрепись пока!

Алик вздохнул:

– С возвращеницем, Алик Кошибаевич! – Сковырнул жестяную бескозырку, почти не отрываясь, опорожнил бутылку. Крякнул. Был тихий загородный вечер, быстро темнело.

– Слышишь?! – вытянула шею Зинка. – Топают… И кричат. Ты пока хоть дубину возьми.

Въездные железные ворота были заперты, но узкая дверь с грохотом распахнулась. Через нее, матюгаясь, кинулись сразу несколько человек. Двое перескочили, остальные застряли. С той стороны кто-то завыл.

– Варька! Стреляй, стерва! – заорал Удав, размазывая кровь по лицу.

Алик выломал точеную ножку от старого стола управляющего, выброшенного из конторы, кинулся к воротам, весело зафехтовал удобной дубинкой, но с улицы напирали, и дверь закрыть не удавалось. Он не слышал выстрела, просто резко дернулись и гулко загудели ворота. Нападавшие, вместо того чтобы разбежаться, посыпались сверху, как картошка из куля, и заметались по двору. Заскрипела тормозами машина, Алик успел заметить, запирая дверь, – милицейская. В груди неприятно похолодело.

С той стороны властно застучали:

– Эй, кто стрелял?

– Никто не стрелял! Это я ворота захлопнула, – хриплым елейным голосом ответила Варька и выглянула за калитку. Алик, забившись между складом и забором, вытирал рукавом разбитый нос. Кто-то дергался у него под боком. Он оглянулся: незнакомый парень, затиснутый им вглубь щели, извивался ужом и поскуливал, топчась на пышном крапивном кусте.

– Ну, ничего себе грохот. Как из шестнадцатого калибра, – удивился тонкий голос со стороны улицы.

– А ты кто?

– Сторожиха «Травлекарспрома», – с готовностью выпалила Варька. – Рабочий день закончен, пускать никого не велено…

Машина отъехала. Из щелей, из крапивы осторожно вылезали мужики – свои и чужие.

– Я тебя чем бил, паскуда? – уже напирал на кого-то Удав, седой, лысый, безносый, кривой от стародавнего выстрела дробью, снесшего ему пол-лица. – Я тебя честно, кулаком, а ты меня кружкой по морде, попишу, падла!

Кто-то прыснул за его спиной, и этот нервный смешок превратился в дружный хохот. Удав еще матюгнулся раз-другой и тоже рассмеялся, разинув сомовью пасть, сплевывая кровь с беззубых десен.

Свои и чужие допили ящик дешевого вина, толпой отправились куда-то искать брагу – магазины уже были закрыты. Опять Алик был среди своих, понятных людей.

Из ударной бригады он выбрался в город только через три месяца с машиной накопанной левзеи. Корни сдали, деньги получили. А в магазинах за вином и водкой толкалась, как за мясом в прежние времена. «Ну, блин… Да чем так давиться – лучше в “турчатник” на такси съездить».

– Алик! – пискнул чей-то голосок в толпе. Он бы и внимания на него не обратил, но кто-то толкнул его в бок.

– Тебя зовут?

– Кто? – Удивленно оглядел толпу, у самого прилавка увидел знакомое лицо и не сразу узнал в подкрашенной горожанке Фаю. Кинулся к ней, радостно сжимая в кармане деньги.

– Бог тебя послал! – протолкнулся вперед. – Хоть бы пару флаконов взять!

– Становись в очередь вместо меня? – Фая затравленно вздохнула, устало улыбнулась, поблескивая холодными лучиками учительских очков.

– Еще бы, не хотеть! – весело втиснулся Алик. – Жабры горят… Ты только никуда не уходи, я на двоих возьму.

– Да мне нужно-то одну бутылку водки! – виновато оглянулась она.

– Зато мне – много!

Давали по бутылке водки в одни руки, вина – по три, зато большие восьмисотграммовые бутылки. Алик взял на двоих и выбрался из толпы, прижимая стекло к груди, как охапку дров.

– Ну, живем!.. Не нужны мне твои деньги – так забирай… В турчатнике бы больше взяли, да еще мотор… Я сегодня богатый! – И только тут Алик заметил, что в руках у Фаи тяжелая хозяйственная сумка, от которой кособочится ее стройная фигурка. Выбираясь из очереди, он прикидывал, что водку сунет во внутренний карман пиджака, два «огнетушителя» – в боковые, остальное унесет в руках, но, взглянув на Фаю, понял, что надо бы ей помочь.

– Ты куда с этим мешком, – кивнул на сумку, – домой?.. Ловим мотор, я тебя попутно заброшу.

– Я неподалеку живу, если поможешь – еще кое-что куплю.

Она порхнула, как пташка, и исчезла в толпе. Прошло минут пятнадцать, Алик стал беспокойно оглядываться и чертыхаться. Наконец-то появилась Фая с пакетами.

– Ну, ты что так долго? Буксы-то горят… Я же только с гор.

– Да вот тебе сетку купила и оберточной бумаги выпросила, чтобы бутылки завернуть.

– Что их заворачивать? Так унесу: пару флаконов затолкаю за пазуху – и вперед с твоей кошелкой в зубах.

Фая опять смущенно оглянулась и сказала приглушенно:

– Алик, я не могу идти рядом с мужчиной, у которого из всех карманов торчит стеклопосуда. К тому же бормотуха.

– Ну, интеллигенция! – нехотя стал заворачивать бутылки. – Как живете-то… Детишки, муж, все нормально? Колонию бросили?

– Пришлось! – насмешливо и строго взглянула на него Фая, шагнула к выходу. С сумками в руках он двинулся следом за ней. Что-то очень не понравилось Алику в ее мимолетном взгляде. «Завлекут, как волка в кружало, и пришьют за свою планташку», – подумал с тоской, понимая, что не сможет вот так посреди улицы бросить ее сумку и убежать. А Фая, распрямившись после ноши, с прямой, как у балерины, спинкой, чуть приподнятыми плечиками, с вытянутой шейкой, урожденная горожанка, летела в нескольких шагах впереди. Чуть выбрались в относительно безлюдное место, свернули в тихую улочку с опадающей золотистой листвой тополей, она обернулась и приблизилась.

– Дети в порядке! – сказала, будто только теперь вспомнила вопрос. – А Сергей нас бросил… Ты молодец, конечно, всех заставил показать свое истинное лицо… Ну вот, мы почти пришли.

На тополях нагло и безбоязненно сидели жирные городские вороны: в лесу они никогда бы не подпустили людей так близко. Окруженный каменными многоэтажками и состарившимися деревьями, в тупике стоял древний двухэтажный дом, обшитый черными досками, жалкий и ветхий среди гигантов. Фая, не спрашивая, желает ли Алик заходить к ней, позвенела ключом и открыла дверь. Он поставил сумки в простенькой, но чистой прихожей и облегченно распрямился.

– Дети у матери. Проходи, будем ужинать! – скомандовала она, кивнув на распахнутую высокую дверь в узкую комнату с окном во всю стену. Когда-то это был просторный балкон.

Алик сел за круглый стол. Фая долго не появлялась, позвякивая посудой где-то в глубине квартиры. Он содрал зубами пластиковую пробку с бутылки, сдул пыль с вазы для цветов. Налил в нее и выпил. Фая вошла с закуской на подносе. Теперь она была в тонком спортивном костюме, подчеркивающем стройную фигуру, с распущенными по плечам волосами и без очков. Такой Алик и запомнил ее во время весеннего праздника.

– Я уже, – ухмыльнулся он. – Жабры высохли, не дождался.

Она терпеливо кивнула, улыбнулась одними глазами, расставила фужеры, села, подперев подбородок кулачком. Русая волна волос заструилась по руке к локтю. Алик растерялся под ее спокойным, оценивающим взглядом, наполнил фужеры. Она лишь коснулась стекла губами, он же снова осушил до дна и наконец почувствовал, как теплая волна хмеля ласково обволакивает его и жизнь становится праздничной, насмешливо посмотрел через стол.

– Курить можно?

Фая подвинула ему блюдце вместо пепельницы.

– Из наших никого не встречал, как они? – спросила.

– Так я не был там с тех самых пор, как виделись в последний раз! – удивился Алик. – Три месяца с бичами воевал. Так достали, что в контору идти не хочется.

– Так ты совсем ничего не знаешь? – будто даже обрадовалась Фая.

– Ну, может быть, только кое-что! – пожал плечами Алик.

– Там такое началось сразу после твоего исчезновения. Муженек мой тайком набил рюкзак и сбежал с Танькой, бросив детей. Малик бился в истерике и кричал: «В гробу я видел ваши русские пляски с голыми задницами, вернусь в город, обрежусь, выучу казахский язык, – мусульманский мир нам поможет!..»

– Аня как?

– Анюта, как всегда, укололась и на другой бок перевернулась, Ну и докололась: сейчас в Ташкенте на принудительном лечении.

Алик срезал пробку со второй бутылки.

– Может быть, хватит, а то упадешь? – обеспокоенно спросила Фая.

– Сергей теперь с Танькой живет? – спросил он, криво усмехаясь.

– Если бы так! – вздохнула Фая и опустила большие, беззащитные без очков глаза. – Алик, у тебя такая необычная жизнь, – сказала дрогнувшим голосом, – неужели тебе никогда не приходилось убивать людей?

Он не растерялся от странного вопроса, внимательно посмотрел на нее, стряхнул пепел с сигареты, членораздельно выговорил:

– Даже ел, но красивой бабе об этом знать ни к чему!

– Красивой, говоришь? – В ее обнаженных глазах вдруг блеснул холодок. – А хочешь, я буду жить с тобой в горах, в лесу, в пустыне – где скажешь? За одну только еду… По крайней мере два года!

– Почему только два? – настороженно спросил Алик и плеснул в фужер из непочатой бутылки.

– Через два года детям в школу, придется вернуться в город… Но к тому времени, может быть, Анка освободится.

– Заманчиво, – опять выпил Алик, крякнул и снял с блюдца дымящийся окурок. – Так может, прямо сейчас и начнем обмен женами? – нетрезво рассмеялся и почувствовал, как от этой шутки Фаю покоробило. Она брезгливо вздрогнула, опустив глаза, бледнея, выговорила:

– Условие есть… Убей Сергея!

Дым сигареты стал поперек горла, и Алик кашлянул:

– Ну, ниче себе, кхе-кхе… Колония Разума.

Лицо Фаи обострилось, глаза сузились, в них блеснула ненависть:

– Пять лет в нищете… Он ведь больше ста рублей никогда не зарабатывал, да еще алименты первой жене платил – там тоже двое. И вот опять нашел единственную и любимую, которая его полностью понимает. Бросит и ее. Он – вурдалак, он – опасен, хотя бы ради той, третьей, ты должен остановить его…

– Таньку, что ли, нашел?

– Да какую Таньку? Нужен он Таньке: будто она не знает, какая это сволочь! – Фая уронила голову на руки, и плечи ее затряслись. Она резко встала, закрыв лицо руками, вышла. Алик остался один, полупротрезвевший. Праздник был испорчен. Он лихорадочно соображал, что ответить и вообще что делать.

Фая вошла. Чуть покрасневшие глаза были сухими, спокойными и грустными. Она села, жалко улыбнулась.

– Что, боишься, лесной человек?

Алик пожал плечами, не глядя на нее.

– Расстрельная статья… Ну, да закон обойти проще, чем самого себя… Не понимаешь, что говоришь. Человек – не баран…

Фая молчала. Пауза становилась неловкой. Алик принужденно хохотнул:

– Плюнь ты на него. Иди ко мне: обещаю полторы сотни в месяц. Продукты мои, любовь по согласию. А что? Из ребятишек охотников сделаю… У меня бабе работы всего ничего – жратву сготовить да постирать… А что? Дом построю не хуже вашего…

Фая отодвинула свой фужер. Алик понял, что разговор закончен, поднялся, расталкивая по карманам бутылки.

– Глупые вы, городские, совсем башка не варит, что такое кровь… Курей – и тех за вас «дядя» режет. А туда же. Насмотрелись по телеку дурацких кин, – заткнул недопитую бутылку хлебной коркой и громко затворил за собой дверь.

Потом он пил с каким-то бомжом за сараями, неподалеку от Фаиного дома и спорил с ним, чем бомж отличается от таежного бича. Здесь их и взяла «побирушка». Менты попались знакомые, усадили его в машину с шутками, предлагали отпустить, если уплатит выкуп. Но Алик, доброй волей отдав им непочатую бутылку, решил переночевать в вытрезвителе: очень уж не хотелось идти в контору.

На другой день, слегка опохмелившись пивом, он закупил продукты и отправился на свой участок – будь что будет! «Вдруг цела избушка?» – волновался всю дорогу, будто возвращался на родину после долгого отсутствия. На попутке проехал последнее село. Замелькали знакомые места.

Впереди на дороге маячила фигура человека. Пешеходы в этих местах встречаются редко и почти наверняка русские. Машина притормозила. Человек обернулся.

– Богутек! – весело закричал Алик, высунувшись из кабины. И шоферу: – Стой! Здорово, Богутек! Саламат сыз ба! Первый раз вижу киргиза пешим. Разучился, что ли, верхом?

– Лошадь сбежал к леснику! – хмуро ответил чабан, забираясь в кабину.

– Из гостей идешь, подпитой конечно? – радостно скалился Алик.

– Из гостей!

На другом берегу реки, там, где было поле, вырос аккуратный домик и длинный низкий сарай. Казахам хоть руки выверни, так красиво не построить.

– Что за кошара? – указал пальцем Алик. – Чья?

– Свинарник. Русский делает, семейный подряд, кооператив. Веселый русский. – Угрюмость сходила с лица чабана, забывались заботы о пропаже коня. – Казахи говорят, русский пришел к председатель, анау-манау: я вам план чушками, дай землю и трактор… Бастык: «Перестройка… демократий… Собраний делать надо, народ спросить».

Казахи ругались: мы – мусульмане, воду пить из одной реки с русскими чушками – не хорошо. Русский им – не будет навоз, будет замкнутый цикл. Свинья будет толстеть шестьсот грамм в сутки, муха не сядет, запах – одеколон. Научу варить свинину по-казахски.

Казахи плюются, а русский им: «Когда ем казахский казы от удовольствия глаза узкий-узкий. Сам ферму сожгу, если в воде запах будет». Разрешили попробовать. Жена у него, дочка… Арак не пьет, брага не делает, Богу молится, – китайский шпион или немец.

– Надо зайти познакомиться, – обернулся к удаляющейся ферме Алик. – Какой ни есть, а сосед… Моя изба цела, не знаешь? – спросил, затаив дыхание.

– В июле цела была. В августе – замок висел, – сказал Богутек. – Потом там не был.

Богутек высадился возле лесного кордона. Алик издали помахал вышедшему на крыльцо леснику, оставил возле шлагбаума бутылку вина и проехал дальше. Около скотопрогонного моста он разгрузил машину, расплатился с шофером, сунул за пазуху бутылку водки и пошел к своей сакле, сам того не замечая то и дело убыстряя шаги, спохватившись, останавливался, переводил дыхание, заставлял себя идти размеренно. Некоторое время он даже шагал под счет. Наконец увидел рубленый угол из желтых бревен и облегченно вздохнул: «Цела изба».

Кустарник поредел из-за опавшей листвы. Поникла и пожелтела высокая трава по берегам ручья со старым следом лошади. Вот уже видна дверь, не взломана, в пробое замок. И даже окно не было вырвано после долгого его отсутствия.

Он поднялся на высокое крыльцо, потрогал заржавевший замок, с трудом засунул в скважину ключ и не смог провернуть. «Неужели после всего придется взламывать дверь самому?» Достал из рюкзака бутылку подсолнечного масла, залил в скважину, подергал дужку, простучал по тяжелому литому корпусу замка. На этот раз ключ со скрежетом провернулся. Ржавая дужка вылезла из корпуса.

Распахнулась дверь, в лицо пахнуло сыростью, прелой одеждой и мышами. Возле печки, как живая, сидела кошка, уткнув мордочку в подушечки передних лап. Местами труп погрызли мыши. Алик взял ее за шерстку на загривке, вынес на открытое место и положил на камень: для кого-то и тухлятина – еда.

Чувствуя вину перед брошенной кошкой, пробормотал, оправдываясь:

– Мышей много, вода рядом… Больше кошек брать не буду!

Он натаскал дров, выбросил на солнце сырые вещи. Задымила выстывшая печь, взялась пламенем, загудела. Алик поставил на огонь чайник. Осмотрелся. Похоже, что сюда никто не заходил. Виктор знал, где ключ, если и был здесь, то не оставил следов. Не желая думать о том, чем может обернуться его возвращение, Алик налил в кружку водки и выпил, радуясь тому, что все цело.

Из продуктов была мука, слегка попорченная мышами, оставались треть мешка вермишели, несколько килограммов гороха и пшена. Была соль. С теми продуктами, что он привез, можно было продержаться безвыездно полгода. Только бы разжиться керосином для лампы. Можно и к свинарю сходить: пятнадцать километров – не расстояние. Хороший повод для знакомства с соседом.

Стемнело. Горела и горела печь при распахнутой двери, сохло жилье. Высыпали звезды, то и дело чиркая по небу. Алик лежал с открытыми глазами и не загадывал желаний – их не было.

Через день он отправился вниз левым берегом познакомиться с русским свинарем, вошел в пустующую чабанскую зимовку, покурил на ее щербатом порубленном пороге, зашагал дальше. Ельники кончились, впереди расстилались желтые поля с пожухлой травой, зеленые пятна кустарника на лысых склонах гор, лишь вдоль реки, по кромке берега, тянулись густые заросли ивняка. День был солнечный, по-осеннему нежаркий, из-под камней то и дело выскакивали зайцы, с фурканьем взлетали стайки куропаток.

Вдали показалась свиноферма: небольшой, аккуратный домик, какие в этих местах не строят, загон из жердей, длинный сарай из плах, все под шифером. Вместо веранды над крыльцом – навес, под ним стол и две какие-то знакомые табуретки. Возле дома трепалось на ветру выстиранное белье. На порог вышла женщина в синей кофте, голова ее была небрежно повязана платком на казахский манер. Она заметила приближавшегося человека, взглянула из-под ладони против солнца.

– Алик?! – вскрикнула, улыбаясь.

– Света? – удивился чикиндист.

Женщина тихо рассмеялась:

– Тебя не узнать – подстригся, помолодел. Ну, заходи!

Из сарая выглянул Алексей, прислонил к забору лопату, сбросил на землю брезентовые рукавицы.

– Я думал, ты ушел насовсем?!

– Так это вы и есть свинари-арендаторы? – Оправившись от удивления, Алик присел на знакомую табуретку.

– Мы и есть! Семейный подряд, ферма… Как хочешь, так и называй.

– А что колония?

– Он еще спрашивает! – хлопнул себя ладонью по ляжке Алексей и обернулся к жене. – С твоей легкой руки все разбежались. И давно уже… Остались только мы да Витька с Людой. Они помогли мне разобрать и спустить вниз наш замок. Сколько денег, сколько трудов зря! Витька помог дом собрать, – кивнул на свою избушку, достал альпинистский примус «Шмель», стал подкачивать воздух в резервуар. Светлана наполнила чайник водой, тот самый, который выставляли на стол в зале. – Зайдешь в дом, или здесь попьем чайку да поговорим. Есть что вспомнить. Впрочем, заходи! – указал на дверь.

Внешняя дверь в дом была вывезена из Башни, внутренняя, между комнатами – тоже. Дом был разделен на две части кирпичной стенкой дымохода, вдоль стен смонтированы трубы водяного отопления: все основательно и надежно. На полу лежали те же паласы из зала, а стены, как в Башне на втором этаже, обиты прессованным картоном. Кажется, сюда был перенесен даже запах колонии. Под столом в упаковке стоял все тот же магнитофон, только вместо электрических лампочек – две керосиновые с чистыми стеклами. Но было и новшество: в углу висели новенькие, блестящие лаком образа.

– Электростанцию еще не сделал? – спросил Алик.

– Нельзя! – нахмурился Алексей. – Нагрянут с проверкой, потребуют документы на «чабанку» или на «генератор», а где их взять? Вяжутся ко всякому пустяку, взятки вымогают. Патриархальный и продажный Восток, что с него взять…

Что-то мужицкое посконное появилось в Алексее. Там, в колонии, он походил на горожанина-туриста, здесь опростел, но говорил по-прежнему много, перебивая, не давая слова сказать гостю:

– Аренда, конечно, не идеал: разве можно на земле быть временщиком? Но сколько ждать? Отцы всю жизнь прождали обещанного права на землю, и мы почти до сорока лет. Я тут почитываю классиков, да и сам извилинами шевелю… Коллективизм – он ведь тоже бывает разный: можно согнать сто человек в одну камеру и заставить жить вместе. А можно, как в многоквартирном доме – каждый живет своей семьей, никто не лезет в чужие дела, а работу, что одиночке не по силам, делают сообща. Это же старо, как мир, и всем известно… Свет Ванна, где у нас варенье?..

Рано или поздно здравый смысл побеждает. А пока, – он осмотрелся в неоштукатуренной, но аккуратной кухонке, – можно и так пожить. Мы с Витькой за месяц этот дом построили. Еще кое-кто, конечно, помог. На этот раз я все делал с прикидом: понадобится – разберу и перевезу в другое место, а то ведь бюрократы только и ждут, когда мужик прирастет к земле, потом начинают из него кровь пить… Впрочем, так было всегда.

Алик кивнул, прихлебывая крутой чай. Алексей угадал его мысли, рассмеялся:

– У нас все первосортное… Влез в долги, но купил у талгарских немцев три брейтовские свиноматки… Индюков хочу развести, пчел…

Алик рассмеялся, скаля щербатые зубы. Желтые звериные глаза превратились в ехидные щелочки.

– Ты чего? – поднял брови Алексей.

– Да так, – ухмыльнулся чикиндист. – Мы это уже проходили.

– Зря смеешься, – не понял намека Алексей. – Хороший индюк полсотни стоит, а вырастить его в этих местах – плевое дело: и кормить не надо, только защити от лис. Деньги можно сделать за одно лето… Местная власть, конечно, не дремлет… Корма у них выпрашивать приходится. Да только арендатор и есть арендатор: чуть прижмут – свиней перережу – и на базар, дом разберу и на тещином дачном участке поставлю – в накладе никак не останусь… Хочешь, договор покажу? – Алексей подскочил, стал рыться в каких-то бумагах.

Светлана, молчавшая до сих пор, спросила:

– Ты-то где пропадал?

– Работал в бригаде, вернулся, буду резать траву на том же месте, охотиться… Аня не знаешь где? – спросил застенчиво.

Светлана отвернулась к печке, загремела посудой. Алексей, забыв, зачем встал из-за стола, криво усмехнулся:

– Без тебя тут такое началось. – Он растерялся на миг, не зная, с чего начать. Причмокнул, мотнул головой. – Тимоху, оказывается, пасли, выслеживали. Ждали, когда повезет… Что он там выращивал? Ты лучше знаешь…

– Опий!

– Угу! А он ехал пустым с Анкой. Так что ты его от верной тюрьмы спас. А вот Анку отправили на принудительное лечение – у нее все вены в дырках… Вот так! Скорей всего, Тимоха этому поспособствовал, чтобы выкрутиться. Они ведь расписаны – ты знаешь? – метнул на Алика быстрый взгляд.

За спиной мужа всхлипнула Светлана. Алик закашлял, отворачиваясь. Закурил.

– После твоего исчезновения Сергей труханул. И так был на крючке, а тут испугался, что посадят, если застанут в горах. Танька сбежала следом – у нее тоже нелады с законом. Малик тоже перетрухал. Фая с детьми уехала. А мы с Виктором решили сюда перебраться – на одной картошке не проживешь. Но Люда хозяйствовать не захотела, уехала в город. А нам со Светой куда бежать?

Вот и вся история. Сегодня, кстати, день блудниц… Был бы праздник! – Он притаенно вздохнул, чуть улыбнувшись наивным воспоминаниям, и снова бросил на Алика оценивающий взгляд: – Ловко ты нас выпроводил.

В глазах чикиндиста мелькнули жесткие огоньки, будто взглянул через мушку ружья.

– А вы как думали? Накормили бича, обласкали, и он за вашу долбаную коммуну будет мотать десятирик по позорной статье?

– Я не упрекаю, – пожал плечами Алексей. – Все правильно. Что ни делается – к лучшему! У меня даже смысл появился. А то все чего-то боялся… Видишь? – кивнул на живот жены. – Жду сына, крепкого русского крестьянина, который одинаково ловко будет владеть топором и компьютером… За что мне на тебя обижаться? Хочешь, оставайся, не обижу.

Алик мотнул стриженой головой:

– Это не для меня. Вот если по-соседски нальешь пару литров керосина – в другой раз и я вам помогу.

– Керосин в этих местах достать трудно, но солярка есть. Тебе для лампы? Там наверху, еще тонны полторы, а то и больше.

Они вышли из дома. Возле загона в земляной нише стояла промазученная канистра. Алексей зашел в сарай, Алик увидел там штабели досок и шифера, груду водопроводных труб. Всего этого хватило бы, наверно, еще на одну колонию. Хозяин нашел запыленную двухлитровую банку и наполнил ее теплой тягучей соляркой.

Алик хохотнул и спросил с насмешкой:

– Ярилу с Лелей не припер? Иконы легче?

– Не в этом дело, – серьезно ответил Алексей: – Поставь я здесь вместо божка голого мужика или голую бабу – опозорюсь и всех русских опозорю. В одну и ту же реку не войти дважды. А так, при своей вере, при национальности – уважают. – Он вспомнил, что как раз об этом когда-то говорил ему Алик. Смущенно рассмеялся: – Да! Ловко ты нас обул и по философской части тоже…

– Так вы же говорили, Иисус Христос – еврей? – усмехнулся Алик.

– Что делать, судьба такая, – вздохнул Алексей. – По возрасту уже – ого-го, а умишком-то – дети. Какая может быть у Бога национальность? Бог он и есть Бог! Воплотился в другом народе – и спасибо, значит, нашим предкам доверял, не испытывал. Сейчас читаю Евангелие и думаю: земная жизнь Христа – образец для патриота, любящего свой народ и свою родину.

Садилось солнце, золотилась и алела долина реки между двух высоких хребтов, исполосованных тропами выпасов.

– А Витька где сейчас? – спросил Алик.

– Ушел вверх по реке! Вниз не спускался, значит, там или перебрался в город через перевал. – Оставайся, ночуй! – предложил. – Что ж ты, на ночь глядя собираешься?

Но Алик наотрез отказался от ночлега, ему надоело кочевать, гостить, тянуло домой. Места знакомые, скоро взойдет луна, да и ходу-то всего три-четыре часа.

– Как знаешь, – протянул руку Алексей. – Хоп! Работы много.

Алик поправил козырек «афганки», съехавшей к уху, подхватил дубину, оставленную возле крыльца. Обходя загон, чуть не столкнулся со Светланой. Только тут вспомнил, что забыл попрощаться с ней. Глаза молодой женщины были красны, голос дрожал от слез.

– Алик, не думай про нас плохо! – сказала она, потупившись.

– Мне не за что на вас обижаться, – улыбнулся он, глядя на нее насмешливо и настороженно.

– Думаешь, мы специально тебе Аню подставили?.. Ну, из-за того, что все с мужьями, а она одна, – торопливо заговорила Светлана, поправляя платок на голове и глядя в сторону… – Честное слово, она очень хотела тебя полюбить, уж я-то знаю. И мы надеялись, что через тебя избавится от Тимохи, перестанет колоться… Не вышло! – Светлана опять всхлипнула и ткнулась лбом в плечо чикиндиста: – Ты уж прости, что так получилось!

– Что ты?! – смущенно оглядываясь по сторонам, пробормотал Алик. – Я сам во всем виноват – влез не в свое дело и только напортил.

– Заходи к нам. – Светлана смахнула слезы и протянула пакет с теплыми шаньгами. – Возьми, перекусишь в дороге.

Алик повертел в руках пакет, кивнул и сказал:

– Ты так косынку не повязывай – казахи уважать перестанут. И вообще, если хотите жить здесь долго – старайтесь поменьше походить на них, будьте сами собой.

Стемнело. Еще в сумерках выкатилась из-за хребта огромная яркая луна, поплыла над ущельем. Шумела вода в реке, шелестела сухая трава под ногами. Тропа была хорошо видна в призрачном, таинственном свете. Струилась сверху прохлада. В привычном движении воздуха уже чувствовался сырой запах снега и зимы.

«Надо бы стены законопатить», – подумал Алик, присаживаясь возле журчащего в темноте ручья. Представились в ночи колючая проволока, холодная затхлость казармы и Аня. Кустарник вдоль ручья бросал на золотящуюся землю длинные, шевелящиеся на ветру тени. Алик вдохнул, мысленно оправдываясь, что колонисты держали его за дурака, морочили бреднями, в которые сами не верили, и устраивали за его спиной темные делишки – разве он не вправе считать себя обиженным? Все, что случилось – справедливо! Но отчего-то пакостно было на душе, отчего-то Лешка казался жалким, хоть и пыжится показать себя хозяином? И Байсаурка как-то осиротела, опростилась. Ему представилось, что живут они, он и колонисты, одной деревней, каждый в своем доме, каждый сам по себе и все вместе. Живут и свято и грешно, и любя и ссорясь, но зная, они – свои. И что бы там ни было: радость и нужда – друг другу помогут.

Алик даже хохотнул, представив Татьяну безалаберной многодетной матерью, Тимоху – деревенским забулдыгой, а себя полюбовником его жены – Анюты. «Эх, ну и туфта! – хмыкнул, поднявшись. – Траву пора резать!»

Пропадали драгоценные солнечные дни. Утром он хотел пойти на склон, но, осмотрев в бинокль Башню, раздумал: ему показалось, что из-под карниза, под которым был вход в лебедочную камеру, курится дымок. Вдруг кто-нибудь там остался? «За день обернусь», – решил Алик и стал собираться.

Он даже не пытался подняться вверх по кулуару, где колонисты натягивали трос: отправился кружным путем через грибные места, которыми в этом году так и не воспользовался. На верхотуре, кое-где среди деревьев, на желтой траве уже белели хрупкие корочки снега.

Еще издали Башня показалась нежилой: основание скалы было припорошено белой крупкой, чаша водохранилища затянулась ледком. Не было даже будки от электростанции – вместо нее квадратная яма с обвалившимися краями. Только цистерна с соляркой стояла все так же, приткнувшись к скале, и была накрыта маскировочной сеткой. Алик шагнул в скальную трещину прохода, в чистом альпийском воздухе почувствовал запах дыма и прелый дух брошенного жилья. Он едва не споткнулся об открывшуюся пустоту: небо над головой, изрытая площадка под ногами. Скальные стены с пятнами копоти. Черный провал бывшего камина. Проем в стене к лебедочной камере не был разобран, но двери сняты и проход завешан пологом палатки. Алик приподнял ее край. Кто-то шевельнулся в полутьме.

– Заходи, террорист! – раздался простуженный голос Виктора.

Алик, пригнувшись, шагнул в полумрак. Посередине грота стояла круглая жестяная печка, какими пользуются чабаны на летовках. В углу, на спальном мешке, сидел его бывший компаньон. К скале был прислонен знакомый дробовик. В сухом месте висела квадратная кожаная сумка с фотоаппаратами. Посреди этой норы рядом с печуркой лежал бывший Ярило с отпиленным божественным достоинством, с изрубленной головой.

Алик сбросил с плеч рюкзак, присел на край спального мешка, закурил, не находя, о чем говорить.

– Я знал, что ты вернешься! – сказал Виктор.

– Получить участок трудно, освоить – еще сложней, – в тон ему проговорил Алик и вытянул к печке мозолистые заскорузлые пальцы. – Леха – хозяйственный мужик. Построил внизу свинарник…

– Я ему помогал, – кивнул Виктор.

– Ты-то сам как? – тихо спросил Алик. – Я немного вмешался в вашу жизнь, и все отчего-то перепугались.

– Мне-то чего бояться? – спокойно посмотрел на него Виктор. – Я наркотой не занимался… Как-то вытащил Тимоху из-под ножа, а это не преступление, с точки зрения Уголовного кодекса. – Виктор окинул взглядом каменную конуру. – Вот, доем продукты, дожгу дрова и пойду куда-нибудь: Люда в городе, устроилась на работу, выходит замуж. Сам ее сосватал. Стала плакать: сыта романтикой, хочу жить, как все: иметь квартиру, семью, ребенка. Я и посоветовал – главный редактор давно на тебя глаз положил: вдовец, один воспитывает сына, все у него есть. Ушла. Позвонил ее матери, она сказала, что я не ошибся. Они с главным сговорились. Люда слегка глуповата, но это ей идет, видимо, пришла к нему и сказала все напрямик. Леха зовет на ферму работником-балдой, ты, наверно, тоже будешь что-то предлагать.

– Я зову на равных, в компаньоны, при освоенном участке, при построенной фанзе, – сплюнул под печку Алик. – Не в работники же… – Его начинало злить настроение товарища. – Думаешь, мне нравится траву резать? Да век бы ее не нюхал, но это деньги, которые все время под рукой – пошел и сделал, сколько надо. И никаких начальников, никаких смен, инструкций. А если деньги по уму тратить – это же свобода. Хочешь, на этой неделе устрою тебе встречу с медведем? Знаю, где барс ходит – плевое дело выследить… Рысь?! Шутя, поймаю и к дереву привяжу. Ну, чего ты хочешь?

Виктор, немного помолчав, вскинул голову:

– Издательство плохо финансируют, книг издают все меньше. Похоже, моя профессия становится ненужной, а деньги надо как-то зарабатывать. Чего хочу? Понять кое-что, – поднял усталые, слезящиеся от дыма глаза. – Каким бы глупым, каким бы унизительно нищим для своего возраста я ни был, как сказала мне Людка, но… Какой ни жалкий, но у меня есть законный угол в родительском доме. У тебя ничего нет, еще и пьешь как сивый мерин, а вот ведь, завидую… Все-то тебе ясно и понятно. И умишко твой, природный, покачественней нашего, замороченного образованием.

Алик пожал плечами, думая над его словами:

– А ты брось все, что у тебя в городе, и станешь таким же, да еще малопьющим. Если сможешь, конечно. Среди лесных бичей больше или алкаши, или заумь со съехавшей крышей. Зато как шикарно можно жить без бухла! И траву резать не надо – одни волки прокормят, – раздраженно тряхнул головой: – Удивляюсь таким, как ты, «котам», извини за правду. Все вам Бог дал: здоровые, сильные, красивые, грамотные, не трусоватые – а духом слабые. От сытости, что ли? Уж такие зажравшиеся, такие счастливые, что даже несчастные… Короче. Не пойму – пойдешь ко мне?

– Пойду! – водя слезящимися глазами, со вздохом согласился Виктор.

Алик подбросил в печку дров, вкрадчиво сказал:

– Тогда что терять время? Саклю к зиме подремонтируем – и на работу. К охоте надо готовиться. Угодья обойти, петли и капканы выварить…

– Можно, – покорно согласился Виктор. – Вдруг и меня «усыновит» твой лес?

Алика зарезали в начале мая рядом с прилепившейся к скале избушкой. Утром тело в окровавленной рубахе увидел чабан, проезжавший верхом по своим выпасным делам и решивший навестить травника. Он слишком близко подъехал и поздно сообразил, что Алик не пьян, а мертв, зачем-то окликнул его срывавшимся голосом и пугливо оглянулся, торопливо развернул коня, ругая себя, что угораздило именно в этот день оказаться в этом месте… Но следы подков были оставлены, и всякому местному жителю ясно, кем. Чабан направил коня берегом реки, к селу, где жил участковый инспектор, но по пути заехал на ферму кооператора Лехи-чушкаря, рассуждая, что ему самому незачем лезть на глаза начальству: Алик – русский и чушкарь русский, пусть сами разбираются и разговаривают с милицией.

Алексей проснулся поздно, в доме было душно от поднявшегося солнца, в комнате назойливо гудели мухи, под самым окном устроили шумную разборку голодные свиньи. Два дня он мотался по району, выбивая корма в отделениях здешнего совхоза, вернулся поздно на попутной машине. До конца квартала оставалось больше месяца, план совхоза по сдаче мяса не горел, а потому комбикорм под запись не давали, хотя обязаны были обеспечивать по договору.

Подъехавший к избе чабан постучал в окно плетью, склонился из седла лицом к запыленному стеклу. Дверь дома чушкаря запиралась на внутренний замок, сразу не поймешь – здесь хозяин или его нет, но возле порога был свежий Лехин след поверх отпечатков свиных копыт. Чабан поводил приплюснутым носом, разглядывая землю и уверенней застучал в окно. Алексей перевернулся с боку на бок, надеясь, что незваный гость постучит-постучит и уйдет, красть во дворе нечего. Чабан же брезгливо сплюнул от приторного свиного духа и стал тарабанить так, что стекло в раме заходило ходуном.

– Эу, Леха, открывай давай, Алика убили!

Алексей помотал коротко стриженной головой – не приснилось ли? Сел на край кровати, свесив жилистые ноги.

– Эу, Леха!..

Алексей отпер дверь, высунулся, жмурясь от солнца.

– Какого Алика? – спросил, зевая.

– Твоего, русского Алика, волчатника. – Чабан спешился, вошел в избу, сел на лавку и закурил. – Я утром был у него. Лежит у ручья совсем мертвый, дверь открыта. Недавно убили, ворон нет, кровь не черная. Надо милиция ехать… Человек – не собака! – Черные приуженные глаза чабана метнули уважительный взгляд на иконы, мол, мы с тобой не какие-нибудь безродные, имеем понятие. Гость приосанился, пристально глядя на Леху, дескать, мое дело – сообщить, дальше – твоя забота!

– Может, Алик пьяный? – без надежды в голосе спросил Алексей. – Загулял на Первое мая? С ним бывает.

Вместо ответа обожженные солнцем губы чабана чуть дрогнули в усмешке. Алексей опустил рассеянный взгляд к затоптанным половицам, торопливо перебирая в голове события последних дней. С озабоченностью в лице и облегчением под сердцем тряхнул головой – все это время он был на людях и вдали от Алика. С сидевшим напротив чабаном когда-то встречался, но имени его не помнил.

– Агай! Я утром приехал, еще не спал и свиней кормить надо! Съезди к участковому, расскажи, что видел!

Чабан от уважительного обращения задрал приплюснутый нос и степенно мотнул головой:

– Далеко ехать! Конь слабый, семья ждет.

– Агай! У любого спроси – Чушкарь сказал, Чушкарь – сделал! У меня есть бутылка спирта, она твоя.

– Ай, Леха, голова болит – умираю. Налей сто грамм? – Чабан плутовато сморщил нос и покосился на стакан с присохшими чаинками.

– К менту с утра с запахом? Скажет: Чушкарь чабанов спаивает, потом приедет, заберет твою бутылку, а другой нет.

Чабан не стал дожидаться угощения, чтобы не обидеть добрых духов, оберегающих очаг, отщипнул корочку от булки хлеба, бросил в рот, подвел коня к вросшей в землю кряжистой колоде, неловко забрался с нее в седло.

Алексей вытащил из-под половицы дробовик Виктора и свою одностволку, разобрал их, обернул мешковиной и унес в скалы.

За обещанной бутылкой чабан явился нескоро, участковый отправил его в район, а там заставили возить дрова для местной милиции. Участковый же приехал на уазике уже на следующее утро, с ним прибыли следователь и криминалист из района. Трое, не спрашивая разрешения, вошли в дом, Алексей за ними не последовал, сел на колоду, листая исписанную ученическую тетрадь, и дождался, когда гости вышли. К столу и чаепитию он их не пригласил, по местным традициям это было вопиющее неуважение, какое могло сойти с рук только чужаку. Алексей делал вид, будто ничего не понимает, а прибывшие – что свинопас, прилепившийся к совхозу, не достоин того, чтобы на него обижаться.

Участковый, круто заламывая бровь, с минуту побуравил Алексея испытующим взглядом, потом, немного смутившись насмешливых глаз Чушкаря, спросил суровым голосом:

– Кто убил русского?

– Ты – власть, разбирайся! – таким же тоном ответил Алексей и добавил резче: – И не строй глазки, я тебе не родственник!

У него изначально не сложились отношения с сельским участковым, поскольку, обходя его, он одаривал мясом председателя совхоза и начальника районного отдела милиции, а хотели этого многие: халявная свинина у местных жителей брезгливости не вызывала.

Глаза милиционера слегка опростились.

– Вас здесь только трое, русских… Может быть, подозреваешь кого?

– Алик со всеми хорошо жил, никому зла не делал, – тоже чуть мягче сказал Алексей, а про себя подумал: «А вот с языком, по пьянке, проблемы у него были…» Но об этом говорить не стоило. Подрагивающей рукой он протянул исписанную ученическую тетрадь: – Здесь все написано: где и с кем я был последнюю неделю, и кто может подтвердить.

– Ишь, какой грамотный! – Опять прищурил глаз участковый инспектор.

– Да уж, пограмотней многих! – скривил губы Алексей.

Тело лежало ничком. Левая рука была поджата к животу, правая, со сбитыми суставами пальцев, вытянута. Легкий ветерок, струившийся по пади, шевелил локон на виске Алика. Некогда светлая рубаха была черна от засохшей крови. Милиционеры небрежно пошарили в кустах, вошли в избушку и позвали Алексея, потрясенного видом мертвого соседа.

– Бывал здесь?

– Два раза в этом году!

– Как думаешь, что пропало?

Пропадать было нечему: пара серпов засунута за стропила, набранного из тесаных жердей потолка, алюминиевая фляга за печной трубой, замызганный спальный мешок валялся на нарах, на столе – черная от копоти посуда, керосиновая лампа с треснувшим стеклом, под нарами – пара резиновых сапог, продукты в мешках. Алексей пожал плечами:

– Нож складной был! Большой такой.

– На поясе нож. В чехле, – бесстрастно проговорил следователь.

В избушке смрадно пахло перестоявшей сивухой. Участковый откинул крышку двадцатилитровой алюминиевой фляги и оглядел всех с таким видом, будто раскрыл тайну убийства. Алексей ни к чему не прикасался, каждый шаг делал с опаской, обдумывая последствия: местным выгодно свести все к тому, что русские передрались между собой. Это все просто и всем понятно.

Оседланные кони, взятые для поездки у чабанов, беспокойно топтались возле ручья, храпели и прядали ушами, косясь на тело. Криминалист со следователем перевернули тело Алика на спину. Засохшая рубаха без пуговиц распахнулась, как надломленная скорлупа, Алексей, чуть побледнев, увидел раны возле сердца.

– Гляди-ка, сквозняк! – сказал по-казахски криминалист. – У тесака, должно быть, лезвие сантиметров двадцать пять…

«Двадцать четыре», – мысленно поправил его Алексей и с опаской подумал, что говоривший не так глуп, как это показалось на первый взгляд.

Следователь взял одну из лошадей под уздцы, чтобы погрузить тело, она рванулась в сторону. Криминалист, до сих пор не сказавший по-русски ни слова, матюгнулся без всякого акцента. Лошадь получила удар плетью по лбу и, подрагивая, послушно сдала задом к ручью. Участковый и следователь подхватили тело: один за ноги, другой под руки. Алексей, глядя на них, растерянно переступил с ноги на ногу.

– Помоги! – прикрикнул участковый и проворчал: – Еще иконы дома повесил.

Алексей вздрогнул, подскочил, брезгливо подхватил одеревеневшее, остывшее тело под поясницу, где не было ни крови, ни ран, помог перекинуть через седло.

После распада общины, тайно жившей в верховьях реки Байсаурки, Виктор на пару с Аликом всю зиму резал хвою эфедры и хорошо заработал. Получив деньги, он застрял в городе по своим делам, пообещав вскоре вернуться. Алик же, отгулявшись, приехал через неделю и спешно продолжил заготовку эфедры, до начала ее цветения оставались считанные дни. Виктор действительно готовился к возвращению на Байсаур, и надолго, поэтому хотел закончить все городские дела, но день за днем появлялись какие-то проблемы, которые нужно было решать. Его выезд подстегнул звонок междугородной станции. Звонил киргиз Богутек, приятель Алика, у которого Виктор пару раз ночевал, дожидаясь попутки или нерегулярного рейсового автобуса в райцентр. Звонил Богутек не иначе как из кабинета управляющего отделением совхоза, потому что его то и дело перебивала казахская тарабарщина на линии:

– Эу, Витька, Алик где? – кричал табунщик.

– В горах! – слегка удивившись звонку, ответил Виктор. – Недели две назад был у меня, вещи оставил…

– В морге наш Алик. Двадцать дырок! Вот, что сделали, сволочи…

– Кто? – еще не осознав услышанного, спросил Виктор.

– Эу, слышишь? Хоронить надо, холодильника в морге нет.

Алика хоронили в середине мая, на девятый день после гибели, когда в горах лютовали клещи, а в предгорьях цвела душистая джигида. Милиция вывезла труп в райцентр и в интересах следствия определила место захоронения вблизи селения, на заброшенном русском кладбище с облупившимися звездами на памятниках и покосившимися крестами. Все русские, украинцы, татары и немцы давно выехали из этих мест. Гробов здесь делать не умели. Богутеку удалось договориться в столярке с двумя уйгурами, они сколотили тяжелый ящик из сырых лиственничных плах.

По законам старой чикинды – профессиональных и пожизненных сборщиков, Виктор был наследником участка Алика, а значит, платил за все, на что не хватало денег, выданных на похороны заготконторой. Вскоре после похорон он накупил портвейна, водки и добрался маршрутными автобусами до ближайшего к Байсаурке селения. Отсюда попутными машинами можно было доехать до лесного кардона, но их не было, и он отправился пешком. Ближе всех к селению жил чикиндист Анатолий Колесников. У него была землянка в пойме реки, врытая в заросший осинником яр.

К счастью, травник оказался дома, и они с Виктором проговорили до полуночи. Анатолий от выпитого мрачнел, вздыхал, много курил, размышляя вслух по многолетней привычке одинокой жизни.

– Язык у Алика был хоть и незлой, но ехидный, – говорил, отводя глаза. – Бывало, по пьянке болтал лишнее… А жизнь как устроена? За первый удар – только перед Богом ответчик, за остальные кровью или сроком платить надо: двадцать дырок – не шутка!

Анатолий честно, в мужиках, отбыл в заключении семь лет за нож и имел свой взгляд на кровавые разборки. Жаловался, что Алик снится чуть не каждую ночь. «К чему бы?» – спрашивал, бросая настороженные взгляды на гостя. Виктору покойный приснился только один раз, и он, сознавая, что это сон, стал торопливо спрашивать: «Кто тебя убил?» Алик при этом рассмеялся и отмахнулся, как от пустого, а Виктор проснулся.

– Сами во всем виноваты! – неторопливо размышлял Анатолий. – После заключения мог в Новосибирске остаться или на Алтае – там тоже горы. А вот ведь зачем-то сюда вернулся… Ты посмотри вокруг, – распахнул дверь нетрезвым тычком кулака…

Землянка была мала, как конура: два на два с половиной метра. Кирпичная печь посередине, лавка и узкие нары на одного человека. За распахнутой дверью, во тьме, шумела река, струи свежего, влажного воздуха стекали по ночной долине, они несли с верховий запахи льда и снега.

– Ты только посмотри! – Анатолий вздохнул с сиплым, прокуренным стоном, повел рукой, указывая в темневшую даль. Со всех сторон долину теснили горы, контуры вершин белели во тьме, над ними поблескивали звезды.

– Это же узел, который сам черт не распутает! – Анатолий сплюнул за порог, обернулся к гостю, прислушиваясь к чему-то, и просипел: – Обман!.. Вдруг когда-нибудь сама собой здесь и появилась бы граница между севером и югом, между русскими и казахами: ведь это село наши староверы основали. Но бес как попало все смял, связал, и мы в том узле застряли, как вши в чужом грязном белье.

Он опять сплюнул, вывернул кирпич из печки, за которым был тайник, вынул пакетик с анашой и привычными движениями пальцев набил папироску.

– Ладно мы! – с болью взглянул на Виктора. – Мы тут все пропащие. Ты-то куда и зачем лезешь? На чикинде искони так: кто вовремя смог бросить – живой! Но кто бросил, а после вернулся – хана!..

Рано утром с тяжелой головой от выпитого Виктор ушел вверх по долине реки. От избушки Анатолия до фермы Алексея было часа четыре пешего хода, но он добрался туда лишь к вечеру, когда солнце багровой лавой заструилось по ледникам Прииссыкульского хребта.

Год назад, после распада колонии, Алексей, в отличие от растерявшихся друзей, загорелся новым делом, и Виктор помогал ему в строительстве хозяйства. Многое тогда было сделано наспех, в расчете на будущую достройку и отделку, но на том все и остановилось: как слепили дом, таким он оставался – ни крыльца, ни сеней, между тем уже выглядел постаревшим, осунувшимся, вросшим в изрытую и вытоптанную свиньями землю. Внове была лишь ветхая юрта, стоящая посреди двора, да изгородь из жердей, на которых сидели куры. По ту и другую сторону от нее – зловонный навоз, обгрызенный кустарник, грязь: не зная, не догадаешься, что здесь живет оседлый русский, а не животновод-кочевник.

Под истошный поросячий визг и обеспокоенное кудахтанье кур Виктор подошел к поскотине, из двери выглянул Лешка – хмурый, заросший рыжеватой щетиной в выгоревшей майке и обвисших рабочих штанах. Узнав Виктора, обрадовался, смутился и как-то жалко засуетился, разжигая примус, наливая воду в чайник. И вид его, и манеры не вязались с прежним, хорошо знакомым по колонии, щеголем и эрудитом.

Виктор поставил рюкзак на сухое место, так, чтобы не достали свиньи, сел на колоду. Алексей беззлобными пинками разогнал обступивших гостя животных и присел рядом.

– Что там, в городе?

Виктор смахнул пот с бровей, распахнул ворот рубахи.

– Перестройка! Все чего-то ждут, мечутся, что твои куры, орут: «Приватизация! Приватизация!» Телевизор включишь – какой-нибудь дундук молча пялится с экрана, люди думают – он их лечит. Короче, у всех мозги съехали…

Скатилось за горы весеннее солнце. От усталости дневного перехода, запахов реки и трав, удушливых испарений навоза кружилась голова. С модельной прической, еще не потерявшей укладки, в модной рубахе с темными разводами пота, в белых кроссовках Виктор смотрелся как нечто враждебно-чужеродное всему тому, что его окружало. Казалось, от него веяло беспечностью вальяжного, вечно веселящегося города.

– А у меня все по-прежнему! – вздохнул Алексей.

– Вижу!

– Только Светку с детьми отправил к матери… Свиноматок дикие кабаны перетрахали, потомство злющее, прожорливое, у иных даже подшерсток… Тут боишься, как бы самого не сожрали, за детей и вовсе страшно… Чего же мы здесь сидим? Заходи! Вот и чайник закипает, – вскочил.

– Погоди, дай отдышаться. – Виктор скинул рубаху, повесил на забор. – Я ведь второй день добираюсь… От Толика привет.

Алексей кивнул, ткнул носком сапога в высунувшееся из-под забора рыло и наконец спросил:

– Что там менты? Не нашли кто убил? – Не дождавшись ответа, кивнул на свиней: – Голодные, твари… Ох, и влип я с этой арендой. Хотел воли, попал в кабалу. Так-то вот! И продать не могу, и бросить жаль – сколько трудов и денег вложено… Прав был Алик: жил налегке, приличных штанов не имел. Так и надо в наше время. – Алексей помолчал и добавил тише: – В этих местах.

В доме пахло перепревшей картошкой. Старая побелка закоптилась, по углам висела паутина, и только на окне на легком сквозняке шевелилась занавеска, напоминая, что здесь когда-то жила женщина.

– Я все про себя, да про себя, – проворчал Алексей. – Ты-то как?

– Хорошо! – понимая, что интересует товарища, усмехнулся Виктор. – Людка замужем, беременна и вполне счастлива. – Хмыкнул, мотнул головой, в упор взглянул на товарища: – Возвращаюсь на Байсаурку основательно. Хорошо, что она у меня есть. Выхожу, так сказать, на новый виток.

Выгоревшие до белизны брови Алексея поползли вверх:

– Не понял… Надолго?

– Хотелось бы навсегда!

Алексей выругался отрывисто и приглушенно:

– Ну и ду-рак! Если колонией не смогли выжить, один – пропадешь… – Помолчал, задумчиво глядя в сторону, тряхнул головой: – А я сбегу при первой возможности, и навсегда: это уж точно!

– Куда? – усмехнулся Виктор.

– На Север! В Россию!.. Рос-сия! – слово-то какое. – В глазах Алексея блеснули фанатичные огоньки: – Кабы мог – сей миг и свалил бы, и свиней угнал. Но к северу перевалы для моего хозяйства непроходимые. Есть одна дорога, – кивнул по течению реки, на юг, – а там председатель, участковый, аренда, суверенитет. Все, что есть в районе, – по местным понятиям принадлежит здешней власти. Обложили, гады, загнали в угол! Всем дай, всех накорми… Говорят, мусульмане свинину не едят… Брехня! На халяву сало с салом жрут и в запас просят!

Чай в заварнике напрел. Алексей придвинул гостю кружку и замер с чайником в руке:

– А хочешь, я тебе все отдам? Живи! Если сможешь, когда-нибудь рассчитаешься. Не до прибылей. Бери! Лишь бы своему досталось! – Не дождавшись ответа, вздохнул и поставил на стол, жгущий пальцы чайник. – Чудишь! В одиночку или так озвереешь, что начнешь мочить всех подряд, или попадешь в кабалу, как я. Бежал бы, пока ничем не связан.

– Куда? – насмешливо взглянул на него Виктор.

– На Север! – с пафосом произнес Алексей.

– В отличие от тебя, я знаю Север не понаслышке, и в России работал, и по Сибири поездил. Голодуха там, о какой здесь не представляют. Народ носится по новостройкам ради заработков и нормального обеспечения. Да и с духовностью проблема… На всю жизнь запомнил рассказ о войне из «Родной речи» в первых классах школы. Мать на передовой подошла к раненому сыну, дала отхлебнуть воды из фляжки, но вдоволь напоила другого, незнакомого, чужого и легла рядом, бросив сына, закрывая чужого своим телом от пуль. Помню, как моя детская душа была этим возмущена. Но дальнейшая жизнь показала, что Россия больше заботится о приемных детях, чем о своих. Для родных от нее, как от мачехи, все по остаточному принципу. Разве, когда сама на краю, вспоминает о своих: спасай, дескать, Иван, больше некому!

К тому же здесь народ добрей и отзывчивей: среди ночи в любой дом в ауле постучи – поднимутся, чаем напоят, спать уложат на лучшем месте… Попробуй так в России. В лучшем случае пошлют… А то и обухом по тыкве… Алик нормально с местными жил и со всеми ладил. – Виктор расстегнул рюкзак, достал бутылку водки.

– Недолго прожил, – пробурчал, взглянув на иконы, Алексей… – Впрочем, неизвестно еще, как мы…

Виктор вспомнил голое тело на каталке, грубый шов от паха до горла, квадратики присоленной кожи, ошкуренные с ран и сохнущие на картонках. Мотнул головой и заговорил, разливая водку по стаканам:

– Левая рука у Алика изрезана, на правой казанки сбиты: явно отбивался от ножа, а свой так и не вытащил, не верил, что могут убить. Ему ткнули в живот и провернули лезвие. Дыра – с пятак. На спине против сердца – четыре дырки и еще несколько нераскрывшихся ран – уже мертвого кололи. Кто-то очень пугливый убивал, боялся, если не добьет, то Алик его кончит. Я спрашивал Тимоху, божился, что ничего не знает. Да и зачем ему? Торгует водкой и модными тряпками. – Виктор на мгновение умолк, уставившись в одну точку остекленевшим взглядом: – Там, в морге, когда обмывали и одевали, санитарка, старая такая татарка, прокуренная и сморщенная, как сушеное яблоко, интересно сказала нам с Богутеком: «Молодцы, что пришли помочь. Он вас не забудет!» Прикинь, в таком месте работает – и в бессмертную душу верит. – Виктор повел глазами в темный угол, завешанный иконами, где на лике Богородицы еще мерцали отблески прошедшего дня: – А может быть, и правда душа есть, и она бессмертна? – Не дожидаясь ответа, выпил за помин и, чувствуя, что какая-то важная мысль безнадежно упущена, раздраженно сказал: – Кто-то из хорошо знакомых убил, от кого Алик такого никак не ждал! Хоть бы какую зацепку найти…

– Есть зацепка! – глядя в сторону, приглушенно буркнул Алексей. – Только между нами… Помнишь, у меня был австрийский штык? Так вот, он пропал, и хватился я его недавно. Местные даже у своих близких ножи воруют: традиция. Обокрасть русского почитают за подвиг. Так вот, тем штыком убили.

– Отчего так решил? – вкрадчиво спросил Виктор, подливая водки в стаканы. – Разве ни у кого в округе нет длинного ножа?

– Чабаны и браконьеры длинными не пользуются – только туристы, и то «чайники», – пробормотал Алексей. – А они – народ вежливый. Да и с чего бы Алик отбивался от вооруженных незнакомцев кулаками?.. Будешь в избушке – посмотри, там возле крыльца тал растет, в метре от земли над тем местом, где труп лежал, на кожуре четкий отпечаток рукоятки штыка. Уж его-то трудно спутать с чем другим. Кто-то как замахнулся – так и припечатал… Спросишь, почему следователю не сказал? – поднял глаза Алексей.

– Догадываюсь!

– Правильно. Сидел бы сейчас и доказывал, что не хряк. – Он помолчал, морщась от застарелой обиды, заговорил, оправдываясь: – О многом передумал за эти дни. Ведь кто-то убил и ходит среди нас. Нож у меня могли взять только местные и двое или трое русских, знавших Алика. Толика Колесникова на несколько рядов проверили, Тимоха в городе, да и не было его здесь. Если бы он захотел отомстить Алику и заказал его, пришлось бы и нас с тобой убирать – слишком много знаем про его дела. Был тут еще один русский. Проходил мимо, пил чай у меня, рассказывал, что когда-то пытался резать эфедру на Байсаурке, но нашел окровавленную телогрейку, понес показать участковому, а тот проверил его самого, и оказалось, что он в розыске по алиментам. Посадили. Недавно освободился. То, что штык пропал, я хватился только после убийства. Первопроходец же ушел вверх еще при тебе, когда вы с Аликом работали, к вам, как понимаю, не заходил, про Алика ничего не говорил и не знал. Где шляется сейчас, не представляю. Вот и получается, либо он, либо местные, больше некому. Хотя… Не могу поверить, что среди здешних браконьеров и чабанов есть такой умный, кто убил и помалкивает: давно бы об этом все знали: они самогон-то тайком выгнать не могут, куда уж молчать об убийстве.

Стемнело. В проеме открытого окна показалась вечерняя звезда. Алексей скосил на нее глаза, вздохнул:

– Когда жили колонией, бывало, покажется в окне, – кивнул на планету, – скоро рассвет. Я по ней просыпался, как по часам. – Усмехнулся с грустью в лице и спросил: – Не жалеешь, что развалилась наша «хиппи-бенд»? – Пока Виктор собирался с мыслями, добавил: – А я иногда жалею. Головой-то понимаю, глупо жили и даже пошло, рано или поздно все могло кончиться хуже, но ведь было то, чего, наверное, никогда уже не повторится и до сих пор греет душу… Знаешь что?

Виктор взглянул на него и пожал плечами.

– Свой круг! Были и сволочи, но свои сволочи. Тебе еще предстоит понять, что такое гордое одиночество, если, конечно, задержишься… Одинокий и свободный – всегда слабый.

– Ну, ты даешь! Пожил со свиньями, стал коммунистом! – тихо рассмеялся Виктор. – Нынче партбилеты не помогают карьерному росту, да и не примут тебя в партию по недостатку классового атеистического сознания. Гляжу, в Бога ударился? Впрочем, сейчас это в моде.

Алексей протер стекло керосиновой лампы, зажег фитиль. Заплясали тени на стенах. Мутный коптящий огонек ярче высветил строгие лики в углу.

– Местные достали… Они – «Алла бесмолла», я – крестное знамение и «Отче наш…». Уважают.

– А если я с ними заодно: «Алла бесмолла»? – зевнул Виктор.

– Станут угощать возле порога. Простой народ выкрестов не любит, пусть примитивно, но чувствует в людях духовность и бездуховность. Даже чужая вера, чуждая, но культура вызывают уважение. Из всего, что я имел неосторожность затевать в этих местах, только два дела вызвали безусловное уважение соседей: постройка дома и приобщение к национальной религии. – Алексей сам налил водки в стаканы, бросил на гостя лукавый взгляд: – Тебе все это еще предстоит познать.

Виктор безучастно кивнул: учту, мол, повел подбородком в сторону икон:

– Нынче внедрилось модное словцо – имидж?

– Не совсем! – Алексей прищурился, разглядывая стакан на свет лампы. – Библию я давненько почитываю, но понимать начинаю только сейчас, в этой свинской жизни. И нахожу ответы на многие вопросы, в первую очередь – национальные, о которых мы не задумывались, кося под Запад. И вот пришло лихое время, а у нас вместо оружия марксистско-ленинский цитатник да слюнявые хипповские бредни заграничного происхождения.

– Будто эта тягомотина чем-то лучше, – раздраженно кивнул в угол Виктор: – Ударили по одной щеке – подставь другую; возлюби врага, лизни в зад палача своего, или как там? У мусульман хотя бы – око за око, зуб за зуб!

– «Око за око, зуб за зуб» – это как раз отсюда. – Алексей потянулся к полке над столом, снял толстую, потрепанную книгу со множеством закладок, раскрыл и прочитал: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего; но люби ближнего твоего, как самого себя… Кто сделал повреждение на теле ближнего твоего, тому должно сделать то же, что он сделал. Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб…» – Алексей поднял глаза на Виктора: – Как раз то, о чем говоришь… – Перевернул страницу, пробегая взглядом текст: – Бросил на Виктора насмешливый взгляд поверх книги: – «А в городах сих народов, которых Господь, Бог твой, дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души; …Дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили перед Господом, Богом вашим». – Он захлопнул книгу, положил на место и сказал терпеливым учительским тоном: – Вот тебе и взаимообогащение культур!.. Это вера воинов! Этими законами наши предки жили тысячу лет, а деды надумали все разом отменить и построить заново. Мы же и на тех и на других наплевали, истуканам поклонялись.

– Так ведь шутя, – повел плечами Виктор. – К тому же истуканы были исконно русскими, а на иконах сплошь евреи.

– Это как раз то, над чем я долго думал, – повысив голос, заерзал на месте Алексей, и Виктор понял, что задел за живое. Ему не хотелось полуночного разговора, он устал от пьянок и нетрезвых бесед.

– Иисус Христос – Бог, воплотившийся в человеческом теле. Может ли Бог, создавший русских, евреев, казахов, собак и свиней, быть кем-нибудь из них? Абсурд! Радоваться надо, что воплотился не в наших предках. Они поклонялись Богочеловеку и Святой Троице, а не еврею…

Виктор снова зевнул, безучастно мотнул головой, придвинул рюкзак, вытащил из бокового кармана пачку розовых десятирублевок, положил на стол.

– Все, что есть! В городе даже по нынешним неровным временам хватило бы на полгода, а здесь, если запастись продуктами, можно продержаться долго. Ты часто выезжаешь по делам, купи продуктов, сам знаешь чего. Если нужны деньги для дела – бери и трать по своему усмотрению. А я бы уже не хотел туда возвращаться.

– Круто берешь! – присвистнул Алексей.

При свете керосиновой лампы Виктор выглядел старше своих лет. Тени, как морщины, лежали на его лице, подчеркивая что-то зловещее и в то же время беспомощное. Почувствовав на себе пристальный взгляд товарища, он уронил голову на руки и пробормотал:

– Устал! От города устал, от людей… К черту!

Помянув с Алексеем Алика, Виктор не стал задерживаться на ферме, но рано утром, пока не поднялось солнце, ушел по скотопрогонной тропе, левым берегом реки, в избушку убитого друга. При поднявшемся солнце и набиравшем силу зное перешел ручей – границу участка Алика, теперь свою законную территорию, по крайней мере, до конца года. Монотонно шумела вода между камней, как год, как, наверное, сто лет назад. Виктор присел на камень, тот самый, на котором они частенько отдыхали с покойным компаньоном, и показалось ему, что Алик, покуривая и посмеиваясь, сидит рядом, просто он невидим.

Навязчиво вспомнилось, как спешили с Богутеком в райцентр на девятый день после гибели друга, когда разрешили хоронить, предупредив, что в морге нет холодильника. Думая, что тело раздуло, они с Богутеком выбрали в сельском магазине дорогой, просторный костюм, вполне приличный и для большого районного начальника. Такой добротной и дорогой одежды у Алика никогда не было, и оказалось, они напрасно купили самый большой, залежавшийся размер. «Он свеженький. Я кровь-то из него выпустила, – успокоила их санитарка, похожая на Бабу-Ягу и верящая в бессмертную человеческую душу… – А вы молодцы, что пришли. Он вас не забудет».

Виктор хмыкнул под нос, раздраженно мотнул головой, встал и одиноко зашагал по широкому полю у подножья скалистого склона гор. Поднявшиеся стебли тысячелистника цеплялись за джинсы. Запах набирающего цвет разнотравья кружил голову. Все выше поднималось солнце, на открытых местах становилось жарко.

Если не знать где лежало тело, можно было не заметить след почерневшей кровавой лужи у высокого крыльца: солнце, ветер и весенний дождь замыли оборвавшийся след человека. Как ни разглядывал Виктор тальник, разросшийся вблизи избушки – не высмотрел отпечатка рукояти штыка. Дверь в избушку была распахнута, но запах сивухи еще не выветрился. В черном от копоти казане иссыхало какое-то прокисшее варево. На нарах лежали два драных матраца, с лезущей из дыр ватой, в углу валялся замызганный спальный мешок. Мука, крупа, макароны – те продукты, которые они закупали с Аликом два месяца назад, по большей части были целы, что удивило Виктора. «Не разворовали!» – с уважением подумал о чабанах, кочевавших поблизости, суеверно опасавшихся вещей, особенно продуктов покойника. А вот стекла у керосиновой лампы не было.

Виктор вбил клин в рассохшееся топорище, попробовал пальцем заточку топора и пошел за дровами. В сотне метров от избушки был тайник. Вспомнив о нем, Виктор оставил топор на тропе, вышел к знакомой скале, отодвинул сухие листья. В укромной сухой нише под камнем лежала малокалиберная винтовка и патроны к ней, бинокль, порох, дробь, капсюля – все необходимое для охоты. Виктор взял винтовку, пачку патронов и бинокль, остальное положил на место и замаскировал.

Среди обычных дел по обустройству ночлега как-то незаметно зашло солнце, с верховий пади повеяло прохладой, и наступил вечер. Коптила керосиновая лампа без стекла, удушливо пахло горелой соляркой. Всякое место в избушке, всякий предмет вызывали навязчивые воспоминания: всюду был Алик, его голос, мимика, жесты. Как ни затянулось утомительное пьянство поминок, но Виктор понял, что просто так не уснет, поворочался на нарах, глядя на тесаные жерди потолка, сел, свесив ноги, нащупал в рюкзаке последнюю бутылку водки, поставил на шаткий столик. Бутылка вдруг качнулась и чуть не упала. Он чудом успел подхватить ее и ясно услышал, как облегченно матюгнулся Алик. «Допился!» – проворчал себе под нос Виктор, сковырнул пробку, нащупал на полке кружку, плеснул, хотел поднести к губам, чуть не пролил, зацепившись локтем за стол, и тупо уставился на нее. Затем, будто догадавшись, в чем дело, шагнул к печке, выплеснул водку на тлевшие угли. Синее пламя вырвалось из распахнутой дверцы. В трубе завыло и загудело. От случайного порыва ветра отрыжкой дрогнул полиэтилен на окне. Виктор опять сел на нары, минуту-другую побуравил початую бутылку неприязненным взглядом, но все-таки налил, выпил, и рассеялись тягучие тошнотворные мысли.

Все! Точка! Начиналась новая жизнь. Теперь у него была своя избушка в горах, свой участок, кое-какой запас продуктов и деньги, которые имеют свойство кончаться. Пока ему нужен был не заработок, а повод не скрываясь, жить в лесу. По большому счету ему уже не нужен был никто, разве Алексей, живущий на расстоянии полуденного перехода, и Виктор подумал, что давно стремился именно к такой жизни.

От ватного одеяла пахло Аликом. Виктор придвинулся к бревенчатой стене и стал впадать в болезненное забытье, в котором чудилось, что вдребезги пьяный товарищ храпит рядом на соседних нарах. «Лишнего плеснул в печь, – думалось в полусне-полубреду. – Душе без тела много ли надо?» И снилось, что на рассвете Алик поднялся первым, придерживая широченные в поясе брюки, в которых клали в гроб, прокашлялся и заковылял на тусклый свет гаснущей утренней звезды.

Рассвет был тих и нетороплив, как движение большой равнинной реки. На голубом небе комком не растаявшего снега висела луна. Виктор вышел из избушки, наклонился над журчащим ручьем, поплескал в лицо холодной водой и на миг почувствовал себя школьником в первый день каникул. Вытираясь своим полотенцем, он посмотрел на противоположный склон, на скальную башню, венчающую его, и решил, что следующую ночь проведет там.

До полудня он шел, мучаясь одышкой, быстро уставал и сильно потел. На полуденном привале, возле ручья, заварил смородиновый лист, перекусил, подремал на траве и поднялся новым человеком, полным сил, без следов похмелья. А когда по альпийским лугам выходил на знакомый хребет, перебрасывая винтовку из руки в руку, опираясь прикладом, как посохом, на душе было спокойно и радостно.

Вот и скальная башня. Возле нее, на песке, виднелись следы. Виктор слегка удивился тому, что Алик ходил сюда весной. А вот и новинка – бывшая лебедочная камера, с которой Алексей снял дверь, была отгорожена от «зала» бревенчатым срубом. «Наверное, Алик постарался. И для чего? – еще больше удивляясь, подумал Виктор. – Но, кроме него, никто не знал этого места». Посредине сруба – не то окно, не то дверь – рама из сухой рябины, обтянутая полиэтиленом. Вместо шарниров – лоскуты потрескавшейся кожи.

Чуть волнуясь, Виктор прошел через непомерно просторный бывший зал с высоким проемом и чистым небом над скалами, в пустоту, которая два года назад была обжита. Запах жилья так въелся в гранит, что не выветрился до сих пор, и явно попахивало дымком. Виктор осторожно потянул на себя раму – она подалась. Он согнулся вдвое и протиснулся внутрь. На месте бывшей печки, работавшей на солярке, стояла круглая жестяная чабанская, которую он принес когда-то с брошенной стоянки, рядом – подстилка из сухой хвои, на ней – знакомое одеяло с вылезшей из дыр ватой. Значит, Алик иногда ночевал здесь. В пещере было кое-что из посуды, незнакомый топор, пачка из-под муки двухкилограммовой расфасовки, той самой, которую они закупали весной.

Виктор хмыкнул, недоумевая, почему товарищ не сказал ему, что обустроил ночлежку в Башне, и выбрался на солнце. Снова его внимание привлек след резинового сапога. Виктор поставил рядом свою ногу в рифленом ботинке, отпечаток сапога был на треть меньше. Это слегка озадачило его: с некоторой натяжкой можно было допустить, что Алик ходил здесь в опорках из чужих маленьких сапог. Опорки эти Виктор искать не стал. Все равно, кроме своих, никто не мог побывать в Башне. А если кто-то случайно забрел, что с того?

Он рассчитывал остановиться здесь на ночлег, но было еще только три часа пополудни, погода стояла хорошая, можно было успеть осмотреть заброшенные огороды колонии. «Устраиваться – так с комфортом! – подумал. – Не таскать же на себе картошку».

Виктор надел просохшую на солнце рубаху, еще раз окинул взглядом просторный скальный грот, где когда-то был дом, и стал собирать рюкзак. Знакомым путем он спустился к озеру, побродил в лабиринте скал по заброшенным огородам колонии, нашел пару припрятанных лопат и рассмеялся: Лешка вывез отсюда даже ржавые гвозди, а лопаты почему-то забыл. Виктор внимательней осмотрел знакомые места, нашел ведро и тяпку. Сама судьба благоволила ему и его планам.

Земля давно оттаяла и просохла, можно было вскопать ее под посадки, но ему не сиделось на месте: хотелось по-хозяйски осмотреть доставшийся по наследству участок. Солнце стояло еще высоко, как в далеком детстве, день был ясен и долог. Он прошел узким каньоном до речки, впадавшей в Байсаурку, и, бесшумно спускаясь по мягкому, заросшему мхом склону, увидел внизу дым костра и оседланных лошадей. Выбирая укромные места и распадки, подкрался ближе, но из-под ноги сорвался камень, с грохотом понесся вниз. Люди у костра со спокойным любопытством оглянулись на шум. Никто не схватился за оружие, и Виктору ничего не оставалось, как спрятать под корнями ели свою малокалиберную винтовку и спуститься к костру.

Он подошел к людям в новеньком энцефалитном костюме, с модной стрижкой на русой непокрытой голове, солнце еще не обожгло его лицо, в прищуренных глазах мерцал спокойный холодок, на губах стандартная по случаю непонятной встречи полуулыбка – турист, и только.

Беззубый старик, сидя на корточках возле костра, пек на углях шипящий кусок кровоточащей печени, часто переворачивая ее тлеющим прутом. В его позе и движениях была высокомерная снисходительность учителя, решившего показать, как надо готовить, а не гордость повара за мастерство. Еще двое – мужчины средних лет, с круглыми чиновничьими животиками, лежали поодаль. Парень лет двадцати в белой киргизской шапочке почтительно наблюдал за приготовлением пищи.

– Ну, ни хрена себе гость! – приветливо прошамкал старик на хорошем русском языке. – Алик, что ли?

– Почти! – сдержанно ответил Виктор. – Мы с ним работали.

– А-га, слышал! Алик прошлый год давал мне патроны… Жакып меня зовут.

– Виктор!

Сидевшие возле костра неторопливо, с достоинством, пожали ему руку. Из кустарника вышел джигит с браунингом на плече.

«Подстраховались!» – подумал Виктор. Жакып понял его взгляд, заулыбался, тыча веткой в печенку.

– Нас местные инспекторы не любят.

– Из Киргизии? – спросил Виктор.

Кто-то кивнул. Один из чиновников пояснил:

– У нас леса мало. На юге – погранзона, на севере – перевыпасы… Где есть лес, там и дичь. Что ж теперь – одним казахам оленину есть? А ты из Алма-Аты?

Виктор кивнул, показывая, что эти проблемы его не касаются. Жакып что-то отрывисто сказал молодому браконьеру по-киргизски, и тот, расстелив брезентовую палатку, выложил на нее из переметной сумы лепешки, сахар, посуду.

– У тебя кружка есть? – спросили Виктора. Он пошарил рукой в рюкзаке, вынул черный котелок. – Садись, обедать будем.

Качались вершины елей, журчал ручей, дымок поднимался над кострищем. Сытная полусырая печень с горячим костным мозгом, чай с запахом мяты… Когда после еды Виктор вытирал руки о траву, ему показалось сном проведенное в городе время. Он – чикиндист, хозяин участка. Недавно похоронил друга. Киргизы, узнав, что Алик погиб, деликатно примолкли и вопросов не задавали: убившему судья – Бог и родственники убитого. Скорей всего, подумали о Викторе – убил, значит, была причина. Теперь скрывается, но это его, а не их дело.

Виктор распространяться о подробностях не стал, допуская, что убийца может сидеть возле костра. И это взаимное деликатное подозрение никого не оскорбляло, даже наоборот, вынуждало строже подбирать слова.

– Зимовать будешь? – спросил Жакып.

– Да!

– Один?

Он пожал плечами:

– Скорей всего, один.

– Я к зиме, может быть, перевалю в Казахстан. Трехлинейку возьму – самое лучшее оружие.

– Приходи, – кивнул Виктор. – Давно хотел поучиться настоящей охоте. – Вытряхнул чаинки из пустой кружки.

Видимо, Жакып ждал от него чего-то большего. Вздохнул:

– Тебе проще, ты здешний, а меня инспекция поймает – вздрючит на полную катушку.

– Могут! – согласился Виктор. – А ты не говори, что охотишься: заблудился, и все. Если сам о себе ничего не скажешь – я промолчу.

Старик заулыбался беззубым ртом, показывая пенек единственного и очень длинного зуба:

– Русских казахи тоже не любят… Тебе с нами водиться надежней.

Виктор промолчал, сдержанно улыбнувшись одними глазами. Киргизы, не торопясь, но очень слаженно и быстро разобрали сумки, подвязали их к седлам. Два джигита подвели к старику коня, подсадили Жакыпа в седло, вложили в его руку плеть. Тот важно, даже начальственно, махнул на прощание, и кони зарысили по тропе, к белым перевалам Иссыккульского хребта.

Виктор посидел возле затухавшего костра, поднялся на склон за винтовкой и решил остаться здесь на ночлег: лагерь обустроен, костер горит, вода рядом.

По одному и тому же месту люди в горах обычно проходят одним путем, выбирая его по силам и в соответствии со своей логикой. Ступив на звериную тропу, человек не сразу это понимает – тропа как тропа, и вдруг начинаются почти непосильные препятствия. Людская же тропа для зверя во всех отношениях удобна и привлекательна, если попутна и не настораживает опасностью встречи с самим человеком. Не любят звери человечьих троп, но иногда пользуются ими.

Виктор спустился по притоку до Байсаурки, хотел переправиться на другой берег, но в начале лета, когда от талой воды поднялись даже пересыхающие ручьи, это было не просто. Он сунулся было в воду и вскоре пожалел об этом, не удержавшись на ногах. Поскольку все равно намок, поплыл на другой берег, выбрался на сушу вблизи старой туристской стоянки, торопливо скинул мокрую одежду. Спички и патроны были в полиэтиленовом мешочке, поэтому не намокли.

Трясущимися руками он развел костер, обсушился. Почаевничав и отдохнув, собрал сырые вещи в сырой рюкзак, стал подниматься вверх по ручью, в надежде досушиться на солнце. Вскоре тропа затерялась среди кустарника. Какое-то время Виктор продирался сквозь него, раздумывая, не повернуть ли назад, невольно стал забирать вправо к крутому склону, заросшему ельником и мхом, и там опять наткнулся на сносную тропу. Сначала ему показалось, что это старый конный путь чабанов, но вскоре встретилась скальная преграда, которую лошади пройти не могли. Тропа оказалась звериной. Здесь было много козьих следов и груды засохшего помета.

Виктор миновал скалы, и его ботинки стали тонуть в мягком бесшумном мхе, среди которого тропа еле различалась. Вдруг впереди послышалось рычание, огромная тень мелькнула под деревьями, затрещали сухие ветки валежника. Впереди, в полусотне шагов, особняком росла раскидистая лиственница, на ее толстом суку, коряво торчащем в сторону от ствола, стоял медвежонок и с любопытством разглядывал человека.

Был тот случай, когда надо было уходить. Но куда? В непроходимую чащобу, из которой только что выбрался? Скользя, сдирая с камней куски мха, Виктор стал подниматься по склону. Задумка была простой – выскочить на скалы, где зверю его не достать, уйти по хребту и в удобном месте спуститься обратно к реке. Но возле скал затрещали кусты. Медведица преграждала ему путь вверх. У Виктора от такого поворота событий перехватило дыхание. «Спокойно!» – взял он себя в руки. Винтовка была заряжена, но затвор заперт со спущенной пружиной. Он торопливо передернул его, понимая, что в такой ситуации выстрел пулей малого калибра равноценен самоубийству.

Оберегая курок взведенного затвора ладонью, он взял правей прежнего курса, то есть почти в обратную сторону, показывая, что уходит от медвежонка. Медведица поняла его маневр. Опять под скалами затрещали кусты, и он увидел ее на открытом месте – огромную бурую толстушку с подслеповатыми глазками. Виктор выругался дрогнувшим голосом и скачками побежал вниз.

Преследовать его медведица не стала, но вынудила пойти по высохшему ручью и острым камням старой осыпи, густо заросшим травой и колючим кустарником. Торопливо продираясь сквозь них, Виктор часто оборачивался, поглядывая на склон. Там, под скалами, параллельно его пути тенью следовала медведица. Вскоре она отстала.

– Хорошая мамочка, – дрожащим голосом просипел Виктор. – Мать твою за ногу!

Он опять выбрался из пади, по которой хотел подняться и пошел к реке. Еще раз оглянувшись, рассмеялся. Предохранителя у спортивной винтовки не было. Виктор откинул затвор – патронник был пуст. Видимо патрон вылетел, когда он, торопясь, взводил винтовку. «Ну и дела! – пробормотал, расстроенный недостатком хладнокровия в критической ситуации. – Оказывается, ты еще и паникер?»

В начале июня Виктор вскопал огород и пошел на ферму, чтобы взять у Алексея семенной картошки. Продукты Алика еще не кончились, оставался даже сахар. Можно было подождать с посадкой еще с неделю, но он спешил, поскольку ботинки так безнадежно развалились, что пришлось подвязать проволокой подошвы. Ко всему он устал от одиночества, и беспричинная тоска стала томить.

Зной южного лета поднимался в горы. В низинах к полудню было уже очень жарко. Виктор заметно похудел, новая полевая одежда слегка обносилась и уже балахонила на нем, но была аккуратно выстирана и заштопана. Волосы на голове отросли и выгорели прядями, курчавилась светлая бородка, облупился нос, шелушились щеки. Зато глаза, будто ветрами отмыло, они блестели на почерневшем лице голубыми камушками.

За ручьем, отмечавшим половину пути до фермы, белые метелки тысячелистника поднялись выше колен. Здесь жара была злей и утомительней. Солнце припекало так, что Виктору пришлось вытащить из пустого рюкзака солдатскую панаму. Кошара перед фермой была заселена чабанской семьей. Вокруг расстилались поля, засеянные какими-то злаками. Напрямик, через поле, вытаптывая поднявшийся посев, клином мчалось стадо черных молодых свиней. Впереди несся сеголеток, в котором вряд ли осталась хотя бы четверть чистопородных, домашних кровей.

Возле кошары с подвывом и опаской залаяли чабанские собаки. Хозяйка с головой, плотно повязанной платком, истерично закричала, зазывая детей в дом. Стадо выскочило из посевов и помчалось к жилью. Женский платок высунулся и опять исчез в проеме двери. Мешок с комбикормом, оставленный у крыльца, зашевелился, как мяч, и пропал. Собаки выли и жались к стенам кошары. Свиньи не обращали на них внимания. Какой-то хряк в прыжке схватил баранью голову с кручеными рогами, положенную в тени, и высоко, чтобы не соблазнять собак, поволок ее за коновязь. Посмеиваясь, Виктор опустил бинокль, обошел стороной временное чабанское жилье. Зная Алексея как человека опрятного и хозяйственного, удивлялся – до какой степени тот запустил свое хозяйство.

Полуденный зной обжигал плечи сквозь рубаху. Голый до пояса свинарь валялся на раскладушке в юрте с поднятой кошмой над оголенными решетчатыми стенами и наслаждался чтением. Где-то лениво кудахтали куры, в кустарнике у реки повизгивали свиньи. Виктор подкрался к ферме почти незамеченным, громко свистнул. Захлопали крыльями, понеслись куда-то куры, громче завизжали свиньи, выбегая из лесу. Разомлевший от жары Алексей невозмутимо поднял голову и зевнул:

– А, это ты… Давненько!..

– Здорово, Чушкарь! – белозубо оскалился Виктор.

– Привет, бродяга!

– Там твои хряки устроили такой погром! – Гость кивнул в сторону кошары, думая, что озадачит хозяина.

Но Алексей злорадно усмехнулся:

– Поделом! Эти соседушки у меня трех подсвинков застрелили. Скоро со всей округи будут съезжаться: одни охотиться на моих свиней, другие мясо просить.

Алексей загорел до синюшной черноты, при этом его волосы так выгорели, что голова напоминала одуванчик. Он хмуро громыхнул канистрой, заливая керосин в примус, разжег его и поставил на голубую корону горелки чайник.

– Ну, здравствуй, здравствуй, – с любопытством стал разглядывать Виктора. – Не надоело скитаться? А знаешь, ты стал походить на Алика, – уставился на ноги Виктора в рваных, расползшихся по швам ботинках.

– Ты на себя прежнего тоже не очень-то походишь! – съязвил гость.

– Заходи сюда! В доме духота… А для тебя есть новость. – Алексей заговорщически ухмыльнулся. – Траву не резал? Не вздумай. Суверенитет, о необходимости которого так настойчиво талдычит радиостанция «Маяк», берет за горло не только глупых кооператоров, но и умных травников. Местное население возмущено: приезжают всякие неизвестно откуда, их траву собирают, а им ничего за это не дают. Как я понимаю, ваша контора со здешними властями делиться прибылями не желает, она – союзного подчинения. Вот и началось! У Толи Колесникова полмашины эфедры арестовали, выписали штраф на четыре тысячи. Толя платить, конечно, не собирается, да и нечем: рыбачит, стреляет зайцев, трет коноплю, тем и живет.

Виктор сел в тени, сбросил ботинки.

– Мне-то что с того? Такой поворот даже на руку – могу спокойно жить в горах, якобы ожидая перемен, если законы не дают человеку права жить в лесу просто так, потому что хочется.

– Думаешь, дадут? – усмехнулся Алексей. – Плохо знаешь местные порядки. Уже приезжал председатель, спрашивал про тебя. Я сказал, что ты известный художник, закончил полиграфический институт, книги оформлял. А он: зачем ему в горах скрываться? Пусть придет, пропишем и найдем работу. Так что готовь кисти, будешь писать плакаты в аулах типа «Партия женесенде!»

Виктор молчал, поглядывая на закипающий чайник, и Алексей эту заминку истолковал по-своему:

– И тебя загоняют в угол. Бежал бы, пока не поздно…

Виктор улыбнулся, зная, о чем пойдет речь дальше:

– А я был в нашей скале… Огород вскопал, – начал рассказывать о своих приключениях.

Вечером они резали поросенка.

– Чуни! Чуни! – на местный манер кричал Алексей, сзывая на кормежку свое беспокойное стадо. – Мать вашу! Уже неделю не подкармливаю… Чуни! Чуни! Чтоб вы передохли! – Рассыпал по земле полведра ячменя, который берег для кур. С визгом и хрюканьем со склонов, из кустарника доверчиво понеслись ко двору свиньи – белые, коричневые, черные, пятнистые.

– Без ружья не возьмешь! – Алексей вынес одностволку. – Вон того, пятнистого, долбани в шею. Ох, и замучил, проныра! Мешок хлеба спер.

С ружьем в руках Виктор, крадучись, обошел сбившееся над рассыпанным ячменем стадо. Пятнистый поросенок, будто почувствовал свой жребий, перестал толкаться, отошел в сторону, к кустам, встал боком к стрелку, дернул хвостиком, заверяя людей в своих добрых намерениях. Виктору показалось, даже морда кабанчика на миг преобразилась: на нее сошла печать духа и умиротворения. Прогремел выстрел. Поросенок упал, дергая копытами. Стадо шарахнулось врассыпную, но тут же вернулось к подкормке и с хрюканьем продолжило свои разборки. Алексей подбежал к подсвинку, пнул его, ткнул лезвием ножа в тугую щетинистую шею. Мгновение толстая кожа сдерживала острие, затем нож легко провалился в теплую трепетную мякоть, и густая струя крови хлынула на вытоптанную свиньями землю.

Пока хозяин относил в избу ружье, они обступили тушу собрата, слизывали кровь и подбирались к парящей ране.

– Отгони их! – крикнул Алексей, обернувшись. – Сожрут, не успеешь глазом моргнуть.

Наступили теплые вечерние сумерки. Зажглись первые, крупные, звезды. За ними осторожно стали высвечивать те, что помельче. Разделанная туша остывала под навесом, вареное мясо аппетитно парило на большом блюде, с которого когда-то ели всей общиной.

– Плохи твои дела! – вернулся к начатому разговору Алексей, позвякивая посудой. Он накрывал низкий казахский столик – достархан. Легкий ветерок с гор приятно продувал застоявшийся зной сквозь деревянную решетку остова юрты.

– Ну почему же? – лениво не соглашался Виктор, развалившись на войлоке. – Найти бы сапоги – и можно жить.

– Где? В скале? Мы колонией не выжили, а в одиночку с ума сойдешь… Пока я здесь, еще могу тебя прикрыть, но к зиме, даст Бог, разделаюсь со свиньями и сбегу. Одному же тебе – крышка… Так, может быть, вместе? Куда-нибудь на Алтай или Саяны. Там горы не хуже здешних.

Виктор рассмеялся:

– Ну и зануда! Я в отношении тебя тоже имею мнение, но не капаю на мозги, что вся твоя нынешняя маета – иллюзия. Ты не знаешь России, ты здесь родился и вырос. Поживешь там с годик, со всеми перессоришься, продашь последние штаны, вернешься, будешь радехонек и всем доволен. Ну, может быть, вместо свиней станешь разводить индюков. Лучше мест все равно не найти.

Алексей выскочил из юрты, вернулся с кипящим чайником, перебрасывая его из руки в руку, обжигаясь и рыча.

– Черта с два! Я слишком хорошо знаю нерусский мир, а вот ты ни шиша: порхаешь среди восточной экзотики. Горожанин… Чтобы здесь жить, нужно вместо души иметь желудок. Никогда русский человек, пока он русский, не примет Азию такой, какова она есть, а Азия не примет его. Еще вчера мы жили в СССР, в сущности, в Российской империи. Пусть на ее задворках, но дома. И отношение к себе имели соответствующее: с нами мирились, принимая таковыми, какие мы есть. Теперь все по-другому. Я кожей чувствую, как у местных меняется отношение ко мне. Надо быть уже совсем дерьмом, принимая правила, которые мне навязывают. Чтобы остаться здесь навсегда, надо или совсем уже себя не уважать, или презирать их всех, презирать так, как я не умею.

– Тебе что надо? – раздраженно спросил Виктор. – Ты сам-то понимаешь, чего ты хочешь? Земли в аренду? Она у тебя есть. Со свиньями не получилось, сам говорил, можно развернуться с индюками. И корма не нужны. Воли хочешь? Давай заново отстроимся в Башне. Деньги нужны – сей мак, Тимоха на корню купит. Даже этого не надо. Сходи пару раз в Киргизию через ледовые перевалы и доставь опиуху в Алма-Ату – риск минимальный, прибыли дурные. Ну, совсем надо быть дураком или неудачником, чтобы попасться на таком деле. А на те деньги ты любого местного бастыка[2] купишь: сам говорил – здесь все продаются… И корма тебе будут доставлять вовремя и свиней караулить. Где ты еще найдешь такое место? Там, в России, надо начинать все заново, а нам скоро по сорок лет. Вышел срок. Что-то нужно уметь, чего другие не умеют, чего-то достичь, чего другие не смогли. Ну, так купи себе весь этот район – времена-то вон какие… Казахи против тебя ополчились – ты к киргизам, они за перевалом… – Виктор скрипнул зубами, взял себя в руки, спокойным тоном попросил: – Найди мне что-нибудь из обуви. – И, не дожидаясь приглашения, взял с подноса сочный кусок свеженины. Алексей залил кипятком заварник, наконец-то отставил в сторону жгущий пальцы чайник и разлегся у стола на местный азиатский манер.

– Как мясо?

Виктор промычал, восторженно мотая головой. Алексей не спеша выбрал ребрышко с грудинки, попробовал, проворчал, мол, можно было и еще поварить. Пропустив последнюю просьбу Виктора между ушей, тихо и вкрадчиво спросил:

– А тебе что надо в жизни кроме сапог?

– Пожить спокойно и подумать, – высматривая следующий кусок, ответил Виктор.

– О чем?

– О том, как это так случилось: всю жизнь подавал надежды, за что ни брался, вызывал восхищение, да вот на этом как-то и застрял. Десять лет назад был хорошим оформителем и сейчас не хуже, но и не лучше, но становлюсь невостребованным: спрос на книги проходит. Так хоть бы по зверью стать специалистом к сороковнику-то, что ли: изучить повадки, понять образы… Из того, что прошлый раз отснял, – только пару слайдов опубликовали. Я другие и не показывал. Прихожу к знакомому художнику. Авторитет. За бугром печатается, импортную аппаратуру имеет, не мне с моим совковым «Зенитом» чета. Я думал, его удачам способствует мохнатая рука в Госкомиздате, но он показал мне один-единственный снимок алтайского медведя. Я посмотрел на него и захотел свою мазню сжечь. Талант, знание предмета и кропотливая работа – вот что было на его снимке.

– Таланта, значит, тебе не хватает? – ухмыльнулся Алексей.

– Таланта никогда много не бывает, но есть еще жизненный опыт, которого не хватает явно, – вздохнул Виктор. – С медведицей недавно столкнулся. Ну, она меня пугнула, конечно. Да и я… Не то чтобы воздух портил, но коленки дрогнули. А потом появился сюжет: медведица с медвежонком, как Богородица с младенцем… Прикинь! Да на такой гениальный кадр год жизни потратить не жаль.

– Кощунствуешь, сын мой, да что с тебя, нехристя, взять. Узнаю свое поколение. Нет бы Библию почитать. Куда там, нам ведь достаточно вдохновения. – И вдруг жестко отрезал: – Не сделать тебе гениального кадра! Да и вообще чего-нибудь общепризнанного.

– Это почему же? – сверкнул глазами Виктор.

– Создать что-нибудь на общечеловеческом уровне можно, проживая только среди своего единокровного народа, и только ради него, – многозначительно поднял палец. – Это один из главных выводов «свинского» периода моей жизни. Великий пример – Иисус Христос! Чужие народы при земной жизни готовы были признать его богом, а он ради своего, предавшего, неблагодарного на кресте распялся, за что и был признан многими народами.

– Опять за свое! – раздраженно поморщился Виктор. – Достал со своей Библией. Шизуешь!

Алексей не услышал его и продолжал:

– Нет под луной ничего отвратительней человека без родины и национальности. Более того, человек этот, если так можно назвать кишечно-полового космополита, не способен создавать духовные ценности.

– Да что ты говоришь? – усмехнулся Виктор. – Насколько я осведомлен, именно такие «гении» в подавляющем большинстве выставляются, публикуются огромными тиражами у нас, в Москве и за бугром.

– Что с того, что выставляются и публикуются? – с непробиваемой байской самоуверенностью возразил Алексей. – Для этого необязательно быть талантливым, важней – предприимчивым. Умрут, и закопают их тиражи вместе с ними. Какая это, к черту, духовность? Это заработок, халтура!

– Короче, философ! – раздраженно оборвал разговор Виктор, досадуя на свою невольную откровенность. – Все равно ты в этом ни бельмеса не понимаешь, а туда же! Скажи лучше – обувь даешь?

– Отрастил, блин, лапу, – проворчал Алексей. – Да в этих краях от Сотворения ни у кого таких не было, народ здесь конный, на ноги слабый. Есть у меня антивибрационные ботинки твоего размера. Завалялись со времен работы в партии. Но там след… Про заколдованного медведя что-нибудь слышал от чабанов?

– Болтали что-то, да я не понял…

– Как брату по крови открою великую тайну. Этот медведь – я! Зимой местные ухари начали охоту на моих свиней, ну и достали. Я вспомнил про ботинки с толстенной подошвой в три пальца толщиной и вырезал на ней подобие медвежьей лапы. Здесь все хорошие следопыты, подойти к зимовью или к юрте неопознанным трудно. А я с таким следом быстро выследил своих «друзей», стыдить не стал, потихоньку «конфисковал» ружье и бычка, возместив убытки. Если местные узнают, особенно про бычка, – мне конец… Или тебе, если я не сознаюсь, что ботинки мои.

– Покажи! Размер-то какой? Ходить можно?

– Да кто его знает, какой размер?! Большой. Я в них обутыми ногами влажу. Завтра покажу, далеко спрятаны.

– Лучше сегодня, – стал настаивать Виктор, – а то до утра буду мучиться и сомневаться.

После сытного ужина, развалившись на кошме, друзья неторопливо попивали чай. Поддавшись настойчивым просьбам друга, Алексей убрал посуду и уже в полной темноте, с фонарем, ушел в пойменный лес. Вернулся он нескоро, с мешком, перепачканным землей.

– Что так далеко запрятал? – удивился Виктор. – Не пулемет ведь.

Алексей озабоченно покачал головой:

– Живешь сам по себе, не знаешь, какие слухи ходят про медведя-шатуна с быка размером. Честно говоря, страшно отдавать: черт знает, чем все обернется.

– Раз другой обуви нет, что же делать?

– Понятно, – почесал затылок Алексей. – Может, что-нибудь придумаем – срежем подметку…

Прежде чем показать обувь, он запер дверь, занавесил окно и убавил свет керосиновой лампы.

– Ого! – Виктор подхватил причудливого вида обувь, повертел в руках. Это были странные ботинки: не из кожи и не из резины, а из чего-то вроде пластика, который долго не выдержит скальных осыпей и долгих горных переходов. Подошва действительно была очень толстой, а на ней вырезано жалкое подобие медвежьей лапы, больше похожей на человеческую ступню. Виктор расшнуровал ботинок, сунул ногу и сладостно смежил веки:

– Это же мой размер! Зачем испортил прекрасную обувь? Я ее у тебя покупаю за любые деньги, – снова повертел ботинок возле лампы, выискивая фирменное клеймо. – Плачу как за новые! – И спросил насмешливо: – Неужели чабаны верят, что это медвежья лапа?

– Ну почему же не верят? – обиженно проворчал Алексей. – Я, конечно, не художник, но здесь точность ни к чему: медвежий след ни с каким другим не спутаешь – расстояние между когтями и пяткой никто измерять не будет. Важен символ.

Он постелил Виктору на полу и пригасил керосиновую лампу так, что фитиль едва тлел, чудно очерчивая в доме предметы и их тени…

– Надо было унести ботинки, – пробормотал. – Ты их хоть в рюкзак положи, что ли. Вдруг принесет кого нелегкая, у меня будут большие неприятности.

«Чем ближе к городу, тем больше проблем», – думал Виктор, засыпая.

Алексей вдруг хохотнул в полутьме и приподнялся на локте.

– А что, если вырезать след голой человеческой ступни?

– Зачем? – пробурчал Виктор.

– Ты наделаешь следов вокруг моей фермы, а я в городе намекну кое-кому про снежного человека. Заявится толпа энтузиастов, поживет здесь, пока то да се, я им своих свиней скормлю.

– За полгода не сожрут, – пробормотал Виктор. – Они же у тебя плодятся, как тараканы. – Слова Алексея разогнали сон, и он спросил, зевая: – Неужели так трудно продать мясо? Дефицит ведь…

– Витек! Все просчитано, – вздохнул Алексей. – Местные сожрут, если отдать даром. За деньги – они мусульмане. На мясокомбинат живым весом сдать – транспортные расходы, налог, долги за корм, и я останусь должен. А считают они так: весной пропадала в совхозе картошка – привезли, вывалили возле избы, когда меня дома не было, и до сих пор уговаривают подписать накладную по цене отборной картошки. Мясо – подлый товар… Живьем привезешь – где-то содержать надо, здесь забьешь – перекупщик будет сбрасывать цену, пока бесплатно не отдашь, чтобы только не протухло. А что делать? Не буду же я за прилавком стоять. И о чем думал, когда завязывался на эту авантюру? Так же, как ты – дефицит… Мол, только привези – с руками оторвут. Кое-кто из знакомых покупает, когда привожу в город, и то чаще всего в долг, с недовольным видом – мол, мог бы и подарить, раз свое. Кровососы! Одичали бы уж напрочь или разбежались – и то выгодней.

– А что, дельная мысль! – помолчав, снова рассмеялся он.

– Ты про что? – спросил Виктор, не поднимая головы.

– Про снежного человека, – пробормотал Алексей и тут же всхрапнул.

Утром, спрятавшись от людских глаз в тугаях, Виктор, по назойливому требованию Алексея, при помощи ножа, стамески и наждачной бумаги вырезал на подошве ботинок босые человеческие ступни.

– Ух ты! – восхищенно выпучил глаза Алексей, разглядывая его работу. – Талант! Аж мороз по шкуре…

– Все? – самодовольно спросил Виктор. – Ботинки мои?

– Твои! – кивнул Алексей и добавил: – С медвежьей легендой, слава богу, кончено, начинаем проработку легенды о карамаймуне – то есть о снежном человеке. Карамаймуном будешь ты!

Избушку под скалой Виктор запирал на тяжелый навесной замок, купленный Аликом, и ключ прятал в том же месте, что и погибший друг. Поднимаясь по ущелью, он сначала увидел крышу прижавшегося к скале зимовья, затем дверь с замком. Казалось, все в порядке, но что-то насторожило его. Он остановился, осмотрелся: след подков на тропе, вытоптанная площадка возле крыльца, несколько конских куч, вспорот полиэтилен на окне.

Сначала Виктор подумал, что кто-то сделал это из любопытства, чтобы заглянуть внутрь. Отпер дверь, удивился, что банка со спичками лежит на полу, рядом чайник – как после землетрясения. Вроде бы ничего не пропало. Спускаясь к воде с чайником, нашел тальниковый прут с крючком из проволоки. Этим приспособлением кто-то пытался вытащить его вещи. Виктор даже рассмеялся. Внизу, в пойменном лесочке на берегу Байсаурки, пасся гурт телок, и стояла палатка. Других людей в округе не было. Похоже, по соседству поселился «крысятник», да еще и глупый, а значит, он придет в другой раз: у таких людей и зверей одинаковые повадки.

Караулить избу Виктор не стал, прятать продукты и посуду – тоже: убережешь от людей, не убережешь от дождя, мышей и белок. Напротив вспоротого окна закрепил доску с жирной надписью «Вор» и ушел на огороды. Через несколько дней, когда испортилась погода, он вернулся. Вскоре дождь кончился. Белые брюхатые облака поползли по склонам, над ущельем робко заблестело солнце, можно было снова уходить на огороды, но со стороны реки донесся глухой перестук подков – кто-то ехал по тропе. Виктор спрятал под нары новые ботинки, надел свои подремонтированные вибрамы. Незнакомый мужчина – по виду гуртовщик, подъехал верхом к ручью. Чуть смутившись ледяных глаз хозяина, что-то пробормотал о том, что живет рядом:

– Мимо ходишь, в гости не зайдешь…

– Не звали, – ответил Виктор неприветливо. – А тут еще какой-то шакал в окно лазил, не знаешь, кто?

Всадник еще больше смутился, и это задобрило Виктора.

– Заходи, – сказал приветливей. – Чай пить будем.

Всадник спешился, привязал коня, по крутому крыльцу забрался в избушку. Среднего роста, коренастый, с мелкими острыми чертами лица, на котором зубы чуть выступали вперед, делая его чем-то похожим на сурка с хитроватыми глазками.

– Рядом живем, помогать друг другу надо, как без этого в горах? – проговорил гость с сильным акцентом.

Виктор кивнул, посмотрел на вспоротый полиэтилен и усмехнулся: «Уже помог».

Выпив полкружки чая, отщипнув кусочек лепешки, гость непринужденно развалился и стал рассказывать о себе, зазывая русского на ужин, и Виктор согласился пойти к нему.

Симбай – казах из Киргизии, с Иссык-Куля, имел в районе влиятельную родню, потому и перевалил в Казахстан с киргизским скотом, взятым на откорм в аренду. Жил он в просторной брезентовой палатке с женой и помощником-киргизом. По-русски говоря, был пастухом. Симбай взял на откорм годовалых телок – турпаков, поэтому среди местных чабанов назывался турпачником. Его жена – проворная, смешливая бабенка лет тридцати пяти, сносно говорила по-русски, поплевывая за печку, рассказывала о житье-бытье, будто они с Виктором были близкие родственники.

Он разлегся на почетном месте. Симбай сел за достархан, свернув ноги калачиком и выпрямив спину. Когда достархан был накрыт и все почтительно примолкли, он поднял ладони, задрал приплюснутый нос и забормотал молитву. Лица домочадцев торжественно окаменели. Виктор, слегка обескураженный, поймал на себе мимолетный плутоватый взгляд хозяйки, вспомнив наставления Алексея, снял панаму, приосанился и размашисто перекрестился. Все трое с любопытством взглянули на него и рассмеялись, будто все предыдущее было шуткой.

Симбай много говорил о прежней жизни, о двухэтажном доме на Иссык-Куле, рассуждал о свободе: «Зачем все это, если нет воли?» По его словам, аренда была попыткой переиначить жизнь. Узнав, что Виктор годом моложе его, он заговорил еще свободней. Гость не спорил: слушал, кивал, поглядывал из-под прищуренных век голубыми льдинками глаз и не мог понять, как относиться к этому человеку: то ли пройдоха, то ли мужик с детским разумом?

– На праздник в село поедешь? – спросил Симбай.

Виктор отрицательно мотнул головой, он знать не хотел ни городских демонстраций, ни местных праздников.

– А мы бы съездили… Посмотри за скотом. Работы мало: вечером загнать на тырло, утром выпустить. Я тебе коня заседлаю.

– Нет проблем! – кивнул Виктор. – Если не дольше чем на три дня.

– Тогда приходи завтра к восьми часам сюда!

Что-то не понравилось Виктору в том, как была произнесена последняя фраза, да и в лице турпачника.

– Нет! Заседлаешь коня и приведешь его ко мне, а я посмотрю за скотом.

Теперь задумался Симбай. Возразил, не мотивируя:

– Нет, лучше ты приходи сюда!

Виктор усмехнулся, его смутные подозрения подтвердились, он ясно почувствовал социальную нишу, отведенную ему Симбаем.

– Я не батрак, я бич! – улыбнулся, пародируя Алика и шевеля пальцами босых ног. Его прищуренные глаза поблескивали холодком льда.

Ни Симбай, ни подпасок коня утром не привели, но уехали в село, оставив скот на поляне, а заседланного коня возле палатки. Через два дня с тяжелым рюкзаком Виктор шел вверх по ущелью и видел в бинокль, как вернувшиеся турпачники собирали разбредшихся телок. Может быть, он и пожалел о том, что пошел на принцип, подумав, что турпачник, скорей всего, не столько хитрый, сколько наивный.

Хотя Виктор и наслушался от Алексея всяких страхов про медведиц с медвежатами, которые в эту пору невероятно агрессивны, его странным образом тянуло в глухую и труднодоступную падь, где произошла случайная встреча со зверем. Именно там хотелось поставить зимовье, подальше от чабанов и турпачников. На лесистом склоне, сотней метров выше старой туристской стоянки, под корнями упавшей ели была почти ровная площадка метра три на три. Корни при падении дерева так вырвали дерн, что образовали три стены. Виктор расчистил место и соорудил под ними просторный балаган, обложив его мхом и дерном для тепла и маскировки, с брошенной чабанской стоянки приволок ржавую трубу и лист жести, из которого сделал печку. С хорошим спальником в таком балагане можно и зимовать, вот только вода далеко, за ней надо было спускаться на тропу к туристской стоянке. Туда Виктор и ходил, стараясь не оставлять следов, но однажды случайно наткнулся на свой хорошо сохранившийся след и в первый миг ему стало не по себе – у воды отчетливо отпечаталась едва ли не полуметровая босая человеческая ступня.

На полное благоустройство балагана ушло четыре дня. Теперь можно было жить по соседству с медведицей, не опасаясь непогоды, и Виктор отправился к ней налегке: взял продуктов на два дня, спальный мешок, кусок полиэтилена вместо палатки и кофр с фотоаппаратами и сменными объективами. Он легко выбрался на узкий хребет со звериной тропой среди скал и деревьев. Просматривая сверху падь, поднялся выше леса, но так и не обнаружил медведицу.

Вторую половину дня он пролазил среди черных скал, но и там не встретил зверей. Зато наткнулся на грот, в котором при нужде можно было переждать непогоду. Влез в него на четвереньках, осмотрелся. Пространство чуть больше одноместной палатки. На скальном полу подстилка из еловых веток. Виктор обернулся к выходу и снял с выступа несколько длинных ворсинок, затем еще и еще. Похоже, это была берлога. В ней он и заночевал, а утром, не разводя костра, залил водой из родника сухари в котелке, присыпал сахаром, тем и позавтракал.

И снова он напрасно прошлялся весь день. Только к полудню следующего заметил шевелящееся темное пятно. Сел, достал бинокль, долго подсматривал картины жизни медведей. Она была настолько мирной и семейной, что даже нагнала на него тоску. По людским понятиям медвежья семья была неполноценной, и мать-одиночка с детенышем своим видом словно укоряла Виктора за то, что один раз он был женат, а другой – долго жил с женщиной, вроде бы любившей его, но семьи создать не смог. И сама медведица в непринужденной обстановке совсем не походила на злобного хищного зверя. Скорей – на милую, чуть неуклюжую толстушку, чем-то напомнившую одну знакомую, добродушную и распутную девицу, о которой осталась светлая память со студенческих времен.

Виктор наблюдал за медведями в бинокль, пока не зарябило в глазах. С горных вершин струился прохладный ветерок и ненавязчиво теребил его отросшие волосы. «Задерет – так задерет! – накатила вдруг шальная мысль. – В конце концов, это не самая позорная смерть!» Он повесил на шею «Зенит» со слайдовой пленкой и приближающим объективом, второй фотоаппарат сунул за пазуху, осторожно спустился по крутому склону, вышел под ветер и стал подбираться к медведям по высокой траве с вытоптанными лабиринтами и черными «минами» медвежьих экскрементов. Несколько раз, следя за зверьми, он заползал в эти кучи и брезгливо отирал ладони о траву. Сначала их запах раздражал, потом перестал восприниматься.

Медведи поедали сочные зеленые дудки. Виктор, лежа на животе, очистил стебель, пожевал – горько, через силу проглотил, вскоре началась изжога: избалованный человеческий желудок не принимал звериной еды. Хотелось горячего чая.

Ветер дул от них и даже доносил терпкие дикие запахи зверинца. Виктору удалось подползти к медведице шагов за пятьдесят, на хороший выстрел, но не снимок. Стиснув зубы, он пополз дальше. Оставалось метров двадцать пять – тридцать. Видны были даже испачканные зеленью травяного сока черные губы медведицы. Был тот случай, когда мог бы помочь телевик, но его не было, а с тем, что имел, на снимке мог получиться лишь контур зверя. К тому же простой, случайный снимок медведя, каких тысячи, мало что значил.

Нужно было подползать еще ближе и ждать, ждать, пока звери не впишутся в композиционный замысел. Но медведица насторожилась, задрала голову, шевельнула черным носом, рыкнула, медвежонок прижался к ней, и Виктор почувствовал себя мальчишкой, пойманным подглядывающим за женщинами. Он стыдливо поднялся в полный рост и скинул панаму.

– Здравствуй, Машка! – сказал дрожащим голосом.

Она пристально взглянула на него строгими, колючими глазками, а он при этом почувствовал себя дурак дураком.

– Разрешите представиться, ваш покорный слуга…

Медведица рассерженно мотнула головой и зарысила вверх по ручью. Остановившись, на миг обернулась, и Виктору показалось – усмехнулась совсем как женщина, мягко отвергавшая ухаживание.

Добравшись до балагана, он два дня ел, отмывался и отстирывался. Настроение было прекрасным, несмотря ни на что, ему казалось, что свидание удалось. Рано или поздно он надеялся приучить медведицу к своему присутствию. «Закадрю Машку!» – самонадеянно посмеивался, вспоминая сцены знакомства с лохматой «дамой». Раздражали отросшие волосы, под бородой чесались щеки. Он наточил нож, кое-как побрился и подрезал пряди на ощупь. Погода стояла ясная, безоблачная, в задымленный балаган, где мыши начали обычный разбой, лезть не хотелось, и он ночевал под открытым небом: засыпая и просыпаясь при свете звезд.

Свежий ночной ветер пробежал по лицу. Виктор открыл глаза. Гасли звезды, на востоке чуть алела полоска ледников. Ночью сверху приползло белое облако, запуталось в скалах, изодралось и повисло над руслом реки. Поднялось солнце, клочья тумана вспыхнули, заискрились розовыми бликами. Из пади выплыл плоский огненный диск, растворился над кустарником, оставив двух головастиков в серебристых скафандрах. Виктор приподнялся на локте, протер глаза, затряс головой – видение не исчезло. «Проси пуховый спальник и сапоги, – пискнул в голове жлобский голосок, – и денег, денег!»

Один из пришельцев отстал от другого метров на десять, а тот, прихрамывая, ковылял по тропе к ручью, туда, где обычно Виктор набирал воду. Вдруг пришелец завопил, как ужаленный, отскочил в сторону, вполне по-человечьи и даже по-русски выругался.

Что там случилось возле ручья, Виктор сверху видеть не мог, но по доносящемуся топоту понял, что «головастики» бегут по тропе. Где-то там, под скалой, испуганный голос просипел:

– У-у, е-е-е! Кудашкин даже ракетницу не дал!

Виктор сплюнул, приходя в себя, торопливо сунул ноги в ботинки и поскакал наперерез. Пришельцы оказались слабее, чем он рассчитывал. Спрятав ботинки, ему пришлось просидеть на тропе минуты полторы в одних трусах. Уже мурашки поползли по коже, когда сквозь шум воды послышались тяжелое дыхание и треск кустарника.

У того, кто бежал первым, колпак сполз до самого носа. Виктор даже ноги с тропы убрал, чтобы бегущий не наступил на них. Но «пришелец», подбежав почти вплотную, резко остановился, замахал руками и хрипло заверещал. Второй, наскочив на него, сшиб товарища с ног, и оба повалились в колючий кустарник.

Тот, что бежал первым, с руганью сорвал колпак и поднял голову с нормальным лицом человека северной расы. Виктор в спортивных трусах сидел возле тропы, с любопытством наблюдая за странными людьми. Ветер шевелил промытые, клочками срезанные волосы, ноги были босы.

– Вы что, космонавты? – спросил, таращась на пешеходов.

– У-у, е-е-е! Ты откуда взялся? – пролепетал «пришелец».

– Живу здесь! – Только тут Виктор сообразил, что ранним утром на горной тропе выглядит так же нелепо, как и они. – Палатка у меня там! – махнул рукой в сторону. – Физзарядку делаю.

– Спортсмен долбаный! – необидно, со слезой в голосе проканючил «пришелец», выползая из-под товарища. – Плот у нас разбило, вещи утонули. А это, – ткнул пальцем в колпак серебристого скафандра, – подписались испытать новые костюмы для летчиков… Два дня не евши… Чабану кричали-кричали, что мы – люди, а он, как вчистит на коне… Хлеб-то хоть есть?

– Найдется! – посмеиваясь, сказал Виктор. – Наверху. Вы пока костер разведите, я принесу.

– Чем его разводить? – всхлипнул пришелец. – Все унесло: плот, вещи, спички. В чем были, с тем остались.

Второй, приходя в себя, прыснул сквозь сжатые зубы.

– Что балдеешь-то? – обернулся говоривший и тоже захохотал. Виктор рассмеялся за компанию, босиком сходил за котелком, преднамеренно затоптав прежний след своих ботинок, принес чай, сахар, несколько лепешек и три куска вареного мяса. Завтракали вместе.

– Там твой след, что ли? – спросил плотогон, с удивлением поглядывая на босые ступни Виктора.

– Мой! – ухмыльнулся он.

– Ну и лапа… Нет, большая, но человечья. А там, как глянул, е-мое, чудовище! Ты бы хоть лапти себе сплел, что ли!

До села и до первой автобусной остановки было километров пятьдесят, без привычки за один переход не дойти. Поколебавшись, Виктор рассказал, как найти его избушку и где лежит ключ. Советовал переночевать там.

Пришельцы ушли. Вскоре Виктор пожалел о том, что не проводил их, поскольку медведицу он не нашел, попусту прошлявшись еще три дня. Гости переночевали в его избушке, утром ушли, прихватив топор, кастрюлю и пачку сахара. Топор за ненадобностью бросили в километре ниже избушки, кастрюлю – возле фермы, а сахар оставили на перилах моста неподалеку от села…

– Эй, хозяин! – Виктор забарабанил кулаком в крепкую дверь фермы. – Сдох, что ли?

Сдох не сдох, но мог уехать – и не на один день, мог все бросить и укатить в город. Это было бы ударом ниже пояса, поскольку Виктор еле дотянул до фермы: в запасе не осталось ни сухарика, парой километров выше жилья пришлось снять ботинки и идти в опорках без задников. Что делать, другой обуви не было, а босиком далеко не уйдешь.

Виктор сел на жердину заваливающейся изгороди и стал думать, что делать. Его обгоревшее на солнце лицо приобрело кирпичный оттенок, волосы отросли чуть не до плеч, курчавилась короткая борода по щекам. В таком виде и в город-то выбираться стыдно.

Алексей вышел из леса с удилищем в руке, подстриженный, выбритый, ухоженный.

– А ты на Алика стал походить! – заговорил издали. – Еще возле кошары тебя заметил, ну прямо покойничек пилит в гости… Царствие ему небесное. Как живешь?

– Вот так! – Виктор тряхнул отросшей гривой. – Бритву сдуру не взял, а подстричь можешь только ты.

– Не надоело одному шляться?

Гость неопределенно хмыкнул, пожал плечами.

– Когда сапоги достанешь? В город ездил?

– Завтра и поеду, раз ты пришел. Не на кого было оставить свое свинство.

– Привези продуктов, одежды да сапог две пары или даже три. Машина за мой счет.

– Толика встретил? – спросил Алексей, отпирая дверь.

– Нет!

– Значит, разошлись. Он пошел к тебе долги отдавать. Говорит, занимал четвертак, когда ты у него ночевал… Закурился мужик, и явно не махрой, по-моему, у него уже и с мозгами что-то не того… – Алексей тряхнул головой и, переменив тему, насмешливо взглянул на друга: – Прокурор с председателем тобой интересовались. Браконьерили где-то в твоих местах, спустились к зимухе, на ней замок, а вид жилой. Такой факт сильно возмутил местное начальство: ни прописки, ни разрешения, еще и дома не сидит, когда большим людям приют нужен. Потребовали от лесника, чтобы тот сломал избу, а он им показал акт на выписку сухостоя для строительства временного жилища. Алик местную кухню хорошо знал. Позаботился.

– Ну и что теперь? – настороженно спросил Виктор.

– Ломать пока не будут. – Алексей сделал нажим на слове «пока». – Приказано явиться к участковому.

Виктор внешне никак не отреагировал на сообщение. Не дождавшись чая, схватил ломоть хлеба, намазал толстым слоем масла, стал с жадностью есть, оглядывая стены. Перемен в доме не было, разве исчезла паутина по углам, на промытых окнах висели свежие занавески, значит, приезжала жена. Как оказалось, неделю назад Алексей отправил ее в город и ждал Виктора, чтобы оставить на него хозяйство.

– Как твой гениальный кадр: медведица в образе Богородицы? – поинтересовался, гремя посудой.

– А никак, – прошепелявил гость набитым ртом. – Предлагал попозировать… Не захотела, несовременная, однако, дама. Сельпо! – И, прожевав, серьезно спросил: – У тебя рыбий жир был. Не выбросил?

– Нет. Но он старый, прогорклый.

– Сойдет. Есть одна идейка… Сапоги бы!

– Ты что, действительно, к медведице пытался подойти?

– Пробовал, да что толку, она за тридцать метров муху слышит. Это какую же аппаратуру надо иметь, чтобы снимать с сотни метров?

– Ты приближался к ней, с медвежонком?

– На тридцать метров подпустила, потом ушла.

– Ты что, умишком ослаб или от природы глуп? – повысил голос Алексей. – Медвежатник хренов. Почитай, что об этом пишут умные люди.

– То я не знаю, кто пишет книги и как их пишут, – проворчал Виктор. – Два раза подходил, и, как видишь, даже не пожеван… Тьфу! Тьфу! Тьфу! Почему бы ее не приучить к моему присутствию?

– Да она законного муженька, отца своих детей, после гона на свою территорию не пускает, а оператора-дрессировщика прямо так и возлюбит?! Оторвет башку – и будет тебе «гениальный кадр»! Ну, Россия-матушка! – простонал Алексей, закатывая глаза. – Такому, как ты, мужику пополнять бы генофонд нации, а он с медведями путается… Отчего мы, русские, такие дурные?

Алексей уехал на следующий день с попутной машиной. Перед отъездом как сумел подстриг гостя, и Виктор остался на ферме: кормил кур, отъедался, отсыпался, читал журналы, подобранные Алексеем, но никаких особых ужасов про повадки медведей не вычитал. Из собственного опыта и рассказов Алика он знал, что ни один нормальный зверь не бросится на человека, если есть возможность мирно разойтись.

Неподалеку от фермы Виктор подстрелил зайца, ободрал, пропустил мясо через мясорубку, смешал со сливочным маслом и рыбьим жиром, закупорил смесь в толстую бутылку из-под шампанского и выставил на солнце. Когда-то с Аликом они делали такую приманку для лис. Как знать, может быть, и медведицу заинтересует это приворотное зелье.

На ферму часто приезжали чабаны. Разговор то и дело заходил о шатуне-медведе и о карамаймуне – снежном человеке, – следы которого стали встречаться в долине. Некоторые гости уверяли, что это оборотень. Какой-то странный зверь два раза приходил на кошару Шаутена и задрал лошадь. По другой версии – у этого чабана собрались охотники, всю ночь пили водку, утром скот заволновался. Охотники послали разобраться самого молодого джигита, тот вышел на крыльцо с дробовиком и выстрелил в темноту дуплетом. Утром нашли убитого коня.

Через неделю Виктору стало невмоготу от жизни в перенаселенном месте. Гости раздражали, бесконечные разговоры и чаепития обрыдли. Он почувствовал, что может сорваться, испортить отношения с местным населением, чего ни ему самому, ни Алексею делать не следовало. Уклоняясь от встреч, утром он кормил кур, завтракал яичницей с лепешками, запирал дверь и уходил куда-нибудь, прихватив удочку или ружье. Алексей задерживался.

Вот и на этот раз, проснувшись до восхода солнца, Виктор не спеша позавтракал и отправился на реку рыбачить. Недалеко от фермы он высмотрел омут, где всегда был хороший клев. Здесь река входила в скальный каньон, место было укрыто от случайных встреч и глаз. Виктор забросил удочки, растянулся на камнях, наслаждаясь покоем и одиночеством.

Прошло часа полтора, может быть, два. Азартный утренний клев закончился. Поднялось солнце, и Виктор, изредка поглядывая на покачивающиеся поплавки, спрятался в тени. Вдруг на противоположном берегу реки раздался крик. Виктор поднялся, высматривая, откуда донесся странный звук, увидел всадника на высоком яру, тот смотрел вниз и размахивал руками, подавая кому-то знаки. Кому он кричал, Виктор видеть не мог.

В сотне метрах выше по течению река врывалась в скальную теснину, пенистые волны разбегались в стороны и бились об отвесные берега. Не успев успокоиться и выровняться, чуть ниже того места, где Виктор закинул удочки, река еще сильней сжималась скалами и здесь, перед новым препятствием, чуть ли не в середине русла, часть воды поворачивала вспять. Это было очень удобно для ловли рыбы на удочку, так как возле берега течение водоворота было несильным, но там, где ему противостояла отшлифованная волнами скала, булькала и клокотала воронка, задирая стоймя плывущие ветки.

И вот из белого пенящегося вала пробкой выскочила человеческая голова. Всадник на другом берегу пришпорил коня и галопом промчался за поворот реки. Над гребнем следующей волны мелькнули руки. По течению плыл человек. Он, наверно, очень устал и потому не греб к берегу, а просто держался на воде. Не использовать полсотни метров относительного затишья и пологого берега, на котором сидел рыбак, мог только сумасшедший.

Виктор схватил удилище, по пояс влез в холодную воду, нащупал под ногой прочный камень, уперся в него ступней и выставил удилище. Плывущему нужно было сделать всего лишь один взмах руками, и он бы ухватился за конец, но того пронесло в метре от конца удилища, и он не сделал ни единого движения в его сторону. Плывущий был русским – Толей Колесниковым. Мгновение он и Виктор почти в упор смотрели друг на друга. В мокрых глазах Анатолия не было ни страха, ни растерянности, Виктору даже показалось, что он насмехался над попыткой помочь ему.

Еще мгновение – и течение пронесло его мимо. Воронка сначала медленно, затем быстрей и быстрей стала втягивать плывущего в свою пасть. С нечеловеческой силой, как куклу, мотнула вокруг себя, но вместо того, чтобы попробовать выбраться из водоворота – нырнуть или выгрести в сторону, – Анатолий чуть не по пояс высунулся из воды, как-то странно скалясь, задрал к небу правую руку со сжатым кулаком, ребром левой ударил по локтевому изгибу. В следующий миг он крутнулся и ушел под воду с головой. Все это походило на глупую рискованную шалость.

Пока Виктор выбрался на тропу, пока обошел прижим – прошло минут пятнадцать. Если Анатолий не вынырнул за порогом и не сушится на берегу, то его должно было унести за поворот реки, куда ускакал кричавший чабан. Виктор постоял, слегка потрясенный случившимся, не сомневаясь, что пловец преднамеренно отказался от помощи, что он узнал его и подал знак. Но что хотел этим сказать? Непонятно! Про невозвращенный долг, что ли?

Постояв, Виктор раздраженно сплюнул и побрел к ферме жарить рыбу. Анатолий прожил в этих местах больше десяти лет и не мог погибнуть глупо, как выбравшийся за город турист. Скорей всего, он сорвался с переправы, может быть, просто плыл, чтобы остудиться от полуденной жары и нырнул в водоворот, зная, где будет выброшен. Каскадер драный!.. Так думал Виктор на пути к дому.

Ночью не было сна, дурные мысли лезли в его голову, в сарае то и дело слышалась возня. И вот уже совсем странно свиньи шарахнулись во двор, стали приглушенно повизгивать. Волк стаду одичавших свиней нестрашен. Может быть, к свиноматкам пришел дикарь-любовник? Виктор поворочался с полминуты и встал, не столько из опасения, сколько из-за бессонницы, вынул из банки с соляркой факел, поджег его и, прихватив заряженную одностволку, вышел из избы.

Свиньи жались возле загона и внутрь не заходили. Черная полоска волока с поблескивавшей струйкой крови тянулась от сарая в тугаи. Виктор пошел по ней и увидел мелькнувшую тень человека или зверя, выстрелил с одной руки, прижав локтем приклад к бедру, бросил факел на землю, перезарядить ружье было нечем. В нескольких шагах лежал мертвый подсвинок с кровоточащей дырой на шее.

– Эй ты, урод! – Его рука, привычно скользнув по поясу и не обнаружив на месте ножа, беспомощно сжалась в кулак.

Виктор сбегал в дом, схватил нож и патронташ, вернулся к догоравшему факелу, подхватил его, походил кругами среди кустарника – подсвинка не было. Он сделал еще несколько кругов, но, так и не найдя его, вернулся к загону. Затем несколько раз ходил в известном направлении – ни убитого подсвинка, ни брошенной второпях гильзы. Выругался:

– Хоть бы луна!

Было темно – хоть глаз коли. Подсвинка могли забрать вернувшиеся воры, могли утащить и сожрать собратья. Ничего не оставалось как бросить на землю погасший факел и вернуться в избу. Виктор, поставив у изголовья заряженное ружье, пригасил лампу и лег, прислушиваясь к возне за стеной.

Алексей вернулся через две недели, привез муку, крупы, макароны, подсолнечное масло, похохатывая, вытащил из мешка пару преогромных галош, при этом шутил, что, если их надеть на ботинки, след будет вполне человеческий – будто карамаймуна обули. После города товарищ был весел.

– Нет твоего размера – хоть заищись. Заказал знакомым продавцам болотники и литые резиновые сапоги. Обещали помочь… Куда, к черту, отрастил лапы, – снова загоготал. – На заказ шить надо. Пошляйся пока в антивибрационных. Кому какое дело, что след у них необычный: не медвежий – и ладно. Я уже намекнул кому надо, что в моих местах бывают странности: еле отвязался от одного корреспондента, который про домового писал. Приедут, никуда не денутся. Облапошим «чайников», продадим свиней и… «Пора на север!» – пропел с пафосом.

Кроме продуктов, одежды и галош Алексей привез ящик водки, ставшей в городе большим дефицитом, в селах ее тем более не было. Перетаскав груз в избу, он запер дверь на ключ.

– Бежать надо, – стал поторапливать Виктора. – Скоро явятся гости, начнут выпытывать и вызнавать, что привез. Не дай бог, кому-нибудь из местных сто грамм нальешь – после до утра не выпроводишь и на всю округу обиды – одному дал, другому нет… Азия!

С бутылкой и закуской друзья ушли в укромное место на берегу Байсаурки. Кончался знойный день. Зашло за вершины хребта солнце. По долине реки заструилась отрадная прохлада. Скромно попискивали комары.

– Ну, будем здоровы! – Виктор с жадностью выпил, отдышался и притих, ожидая первой хмельной волны. Напряжение последних дней и недель, раздраженное уныние и беспричинная тоска мало-помалу стали отпускать.

– Говорят, уныние – грех! – крякнул, шумно занюхивая выпитое душистым огурцом.

Алексей же долго рассматривал свой стакан, примеряясь к питью:

– Водка тоже от беса, но иногда чертовски приятно посидеть за бутылкой и поговорить с близким человеком. – Неприязненно заглянул в стакан, вздохнул и выпил залпом.

– Я тут без тебя пробовал Библию читать: так, с пятого на десятое, – похрустывая огурцом, начал Виктор. – Одно понял: где сидишь, там и сиди – не дергайся. Начальство не ругай и местных придурков не осуждай. Для Бога что эллин, что иудей – без разницы.

Алексей передернул плечами, посопел, морщась от выпитого, пожевал перо лука и повеселел:

– Во-первых, не эллин – в смысле грек, а еллин – еврейская диаспора, живущая среди язычников, как мы с тобой среди казахов. Теперь чувствуешь, как смысл меняется? Для Бога нет разницы между русским, живущим в России, и русским, живущим в Казахстане. И тех и других он любит одинаково. Но любит нас с тобой, а не моего соседа Шаутена – вот в чем дело!

Виктор хмыкнул, не зная чем возразить, а возразить хотелось, вальяжно вытянулся на спине, закинул руки за голову, повеселевшими глазами глядя в сереющее небо. Сгущались сумерки.

– Скажи еще: Иисус Христос – такой же националист как ты? – пробормотал.

– Вот именно! – заводясь, громче заговорил Алексей. – И патриот, и националист! Великие книги надо читать внимательно, над ними думали лучшие умы два тысячелетия сряду!

Виктор беззвучно затрясся от смеха:

– Ну, поехали, кухонная интеллигенция! Наливай по второй, пока дух на подъеме.

– Над чем балдеешь? – с ноткой обиды в голосе задиристо вскрикнул Алексей. – Нам скоро по сорок лет, это – срок, а мы не знаем, на чем стояла тысячелетняя Русь. Плакать надо. Что мы строили там? – Кивнул в сторону верховий реки и белеющих вершин. – Русскую общину? Вот! – сложил кукиш и поводил перед носом друга. – Потому и построили хипповский кибуц. И так будет до тех пор, пока не вернемся к истокам, к вере предков. И Ветхий, и Новый Заветы пронизаны одной сквозной идеей – идеей единения нации по крови и духу: брату своему прости все и прощай всегда. Не может или не хочет отдавать долги – терпи через семь лет, но иностранцу – ни обид, ни оскорблений. «Проклят, кто тайно убивает ближнего своего», но не врага. Вот, что стоит за новозаветным «не убий»! Ты только прикинь: Иисус едва успел родиться – на него начались гонения от единокровников. Он должен бы ненавидеть свой народ, но ценой своей крови и мук давал ему шанс спастись, хотя бы через покаяние: в первую очередь иудеям, потом – еллинам, потому что свои. Уже потом благодетельствовал всем остальным.

То-то сейчас по радио и телевидению всякий петух орет: «Патриотизм – последнее прибежище негодяев!» Боится расплаты сволота! Встретился я со знакомым, который недавно ездил в Россию, побывал там в каком-то городе, считая себя уникальным и редким специалистом, а ему говорят – не можем квартиру дать без очереди. Так он в возмущении: без оркестра, видите ли, встречала родина блудного сына.

Алексей вдруг осекся, помрачнел, налил водки в стаканы и пробормотал:

– Сейчас на место коммуняк лезет такая мразь… Правильно писатель Распутин сказал на съезде, что под русским имперским флагом опять пытаются похоронить историческую Россию.

– Ну вот! Приплыли! – Виктор поднял стакан, чокнул его краем другой, стоящий на земле. – Куда ж ты дергаешься, милый? Давай, я тебе помогу развести индюков. Мусульмане будут довольны.

Погоняв желваки на выбритых скулах, Алексей сверкнул глазами и поднял стакан.

– Допекут – поеду в Москву и пристрелю какую-нибудь русофобствующую падлу. По крайней мере за свой народ. Уж этого-то вера отцов мне не запретит.

Виктор цыкнул сквозь зубы, макнул луковым пером в соль на тряпице.

– Да ведь нас, русских, Россия, за которую ты на крест лезть готов, откровенно кинула. Двадцать пять миллионов бросила на произвол судьбы за ненадобностью. – Он пожевал, морщась от соли и горечи, добавил: – Впрочем, если Иисус для тебя идеал…

– Я и сам голосовал за суверенитет, – вздохнул Алексей, – но не потому, что хочу жить в суверенном Казахстане, а для того, чтобы в России нерусских стало меньше. А уж мы-то как-нибудь выберемся. Спецназ забрасывают на территорию врага и, если подразделение не выходит в срок, снимают с довольствия…

Виктор снова раздраженно сплюнул.

– Черте что в башке, – приглушенно выругался. – И как только Светка с тобой живет? Кстати! Черного поросенка в загоне зарезали. Пока я вора искал – туша пропала. То ли свиньи сожрали, то ли местные промышляют.

Алексей покачал стриженой головой:

– На местных не похоже. Где-нибудь в куширях пристрелить, загнать в свою кошару – это они могут. Но чтобы ночью, в чужом загоне… Таких здесь нет… Конопля созрела, из города приезжают наркуши и мелкие торговцы, прячутся в горах… Скорей всего, они. Одним поросенком больше, одним меньше… Пустяки.

На другой день Алексей договорился с чабанами, взял у них пару лошадей, чтобы Виктор увез продукты в свою избушку под скалой. С этим припасом можно было безбедно продержаться полгода, а то и до весны. Цены на продукты росли, деньги убывали быстро. Цены на меха тоже росли, и нужно было охотиться. К тому же охота на волка, вечного врага скотовода, была уважаема и почетна в глазах местного населения.

– Тут без тебя осенило, – загружая лошадей, обратился к другу Виктор. – Поскольку ты собираешься все бросить или продать, то солярная печка тебе ни к чему. Дай ее мне. На верхотуре солярки осталось тонны полторы, установлю печку где надо и буду обогреваться. Мне надолго хватит.

– Забирай! И трубы к ней возьми.

Большую часть продуктов Виктор оставил в избушке, часть перевез в балаган, печку с трубами спрятал под Башней. После фермы он чувствовал себя отдохнувшим, с хорошим настроением стал готовиться к зиме: в середине сентября насолил грибов, насушил барбариса, накопал картошки, ссыпав ее в известную ему пещерку, служившую когда-то погребом. С ведром отборного картофеля в рюкзаке вышел к своему балагану, отдохнул и утеплил его. Затем несколько раз он поднимался по глухой пади, но медведицу так и не встретил: она куда-то ушла вместе со своим постреленком.

В середине октября, ночью, как-то неожиданно, без заморозков, закружил снег. За полночь, разбуженный странным чувством, Виктор открыл глаза и увидел неестественный свет, наполнивший балаган, высунулся наружу: звезды, луна, бело вокруг. Упускать такой денек было глупо, ведь у него кончилось мясо. Он растопил жестяную печку, согрел чай, наспех позавтракал в темноте, натянул галоши на ботинки, стараясь не оставлять следов, осторожно спустился к тропе, разулся, переправился через реку, затем, уже не беспокоясь о следах, пошел вверх по пади.

Не прошел он и часа в предрассветной утренней полутьме, как заметил отблески костра. В нос ударил запах гари. Крадучись, Виктор подобрался к бивуаку. Ветер дул сверху, собаки не подавали голоса. Возле затухающего огня дремали знакомые браконьеры-казахи из села. Неподалеку от них паслись расседланные кони.

Охота была испорчена. Ладно бы только охота. Местные все равно обнаружат его след и по своему природному азиатскому любопытству не поленятся проследить, откуда он взялся. А след может вывести к тайному балагану.

То ли сменился ветер, то ли Виктор сделал неосторожное движение – собаки учуяли постороннего и с лаем бросились в его сторону. Дремавшие браконьеры зашевелились, закашляли, посматривая в сторону разъярившихся собак, но от костра не отходили, видимо, решили, что собаки загнали на дерево какого-то зверька. Охотники подбросили в огонь дров, кто-то прикрикнул на собак, но они залаяли еще яростней.

Виктору нужно было выходить к костру и как-то объяснить свое появление в этом месте в столь раннее время или… Шальная мысль пришла ему в голову. Он сдернул с ботинок галоши и, ступая в свой след, пошел в обратную сторону. Расчет был прост: пока браконьеры поднимутся и заседлают коней, он будет на скалах, где слабым на ноги всадникам его не догнать, и, таким образом, уведет след в сторону от балагана.

План был хорош, да только собаки попались дурные – давясь лаем, подступали все ближе, окружали, угрожая покусать. Особенно яростным был пес с обрезанными ушами. «Этот у них за главного!» – решил Виктор, изловчившись, огрел его прикладом по морде. Пес завизжал, отскочил в сторону, бросился на двух сопровождавших его собак, вымещая на них оскорбление и боль.

Вскоре собаки отстали. Виктор вышел к реке. Здесь, на камнях, его прежние следы были почти незаметны. Показался край солнца. От теплого ветерка выпавший ночью снег исчезал на глазах. Виктор потоптался на месте, отвлекая преследователей от неприметных отпечатков галош возле своей переправы, и зашагал к скалам глухого ущелья, выбирая заснеженные места, чтобы отпечатки были поотчетливей. Он со смехом оборачивался, прислушиваясь к погоне. В свете осеннего утра преогромные следы босых ног впечатляли.

Охота не удалась, но день был прожит не зря: в верховьях глухой пади он обнаружил следы Машки и медвежонка. Как оказалось, территория медведицы занимала не такую уж большую площадь, и найти ее было вполне возможно, но Виктор не стал отвлекаться, спустился в балаган, предварительно высмотрев в бинокль, куда ушли следы конников. Здесь он торопливо перекусил, не разводя огня, бросил в рюкзак несколько лепешек, уложил пару фотоаппаратов, замотанных в свитер. Подумав, прихватил бутылку с пахучей смесью и, чтобы она не выветрилась в пути, решил намазаться непосредственно перед встречей.

На знакомую парочку он вышел без особого труда. Медведи неторопливо копали какие-то корни, но место, которое они облюбовали, меньше всего подходило для наблюдения: ближе чем в семидесяти – восьмидесяти метрах укрыться было негде. Виктор понюхал, пожевал один из недоеденных корешков – ничего, даже сластит. Пробираясь ближе, то и дело натыкался на полосы и лужи: похоже, что у его мохнатых друзей было расстройство желудков. Виктор решил, что, по звериным понятиям, это не столь серьезный казус, чтобы откладывать свидание на следующий год.

Ему удалось подползти незамеченным к обломку скалы, лежащему на склоне. Прячась за ним, он достал бутылку, с приглушенным хлопком выдернул пробку. В нос ударил не такой уж противный запах прелых шкур. Без брезгливости Виктор вытряхнул на ладонь перебродившую массу, местами натер ткань ветрового костюма, шапку. Смазал даже ботинки. Заткнув бутылку, спрятал ее меж камней. В животе как-то странно заурчало, и отрыгнулся желудочный сок с привкусом разжеванного корешка. Виктор сунул «Смену» в боковой карман, повесил на шею «Зенит» с приближающим объективом и стал ждать. Он просидел за камнем больше часа, но медведи нисколько не приблизились к нему. Запах, на который он рассчитывал, то ли не доносился до них, то ли был им безразличен.

Вечерело, солнце уже золотило Башню на противоположном хребте. Нужно было возвращаться ни с чем, а эта встреча, скорей всего, последняя в этом году, со дня на день медведица и подросший за лето медвежонок залягут в зимнюю спячку. Виктор не мог ждать дольше и не хотел откладывать съемки до весны: перекрестился, поплевал через плечо и пополз на четвереньках, но не напрямую, а со стороны, будто хотел незамеченным пробраться мимо.

Пожалуй, ему удалось скоротать почти половину расстояния до зверей, но этого все равно было мало. Он опасливо попытался поймать их в объектив, приподнялся, и в этот миг был замечен. Без того колотившееся сердце застучало так, что в ушах загрохотала барабанная дробь. Нужно было что-то предпринимать, и Виктор стал ползать на четвереньках, делая вид, будто ест иссохшие на корню побеги.

Медведица раздраженно зарычала и сделала несколько скачков в его сторону. Виктор понял, что она выходит на ветер, и стал отползать к склону с мелкой осыпью, но медведица подскочила к обрыву, отрезав путь к отступлению, пошевелила черным носом и даже сделала вид, что совершенно равнодушна к самозванцу, вроде бы даже что-то понюхала, сорвала, пожевала. Он даже не успел по-настоящему испугаться – с кошачьей легкостью она метнулась в его сторону и сшибла мохнатым боком. Запах дичины ударил в ноздри. Виктор вскрикнул, приземлился на четвереньки, с ужасом услышал, как хрястнул о камни дорогой объектив, и, сдирая кожу с ладоней, кувыркнулся вниз по осыпи.

– Ну и дура! – Остановившись, поднялся на подрагивающих ногах и покрутил кровоточащим пальцем у виска.

Медведица сверху, как показалось, с любопытством взглянула на него, фыркнула и мотнула лохматой башкой, как лошадь.

Дешевенькая «Смена» была целехонька, а вот на «Зените» объектив был помят, но разбираться было некогда. Виктор не решился вернуться к камню за рюкзаком, сунул фотоаппараты за пазуху и побежал вниз по пади.

Ночью снова падал снег, на этот раз тяжелый и пушистый. Пришла зима. Через день он вернулся к месту последней встречи с медведицей. Рюкзак лежал под снегом нетронутым. Медвежьих следов на склонах не было. Судя по всему, искать их не было смысла, да и не хотелось. Впрочем, ему уже ничего не хотелось: беспросветный приступ хандры подкатил к самому горлу. Чтобы как-то избавиться от него, он отправился вниз, в избушку. Что там неудавшийся кадр, испорченный фотоаппарат, глупая жизнь! Хандра волочилась следом, заползала в самые светлые уголки души, пакостливо оскверняла даже то, что прежде казалось святым.

– Ну, наконец-то! – Алексей радостно ткнул Виктора кулаком в бок. – Я, грешным делом, уже подумывал, не случилось ли что. А у меня такие дела разворачиваются… Даже корреспондент из Алма-Аты приезжал. Здешние чабаны рассказывают, что на них напал «карамаймун» ростом метра три. Собак – руками чуть не разорвал, колхозного коня увел. На днях должны приехать энтузиасты из какого-то общества. Будут ловить снежного человека… А тебе я сапоги привез.

– Водка есть? – угрюмо спросил Виктор.

– Есть! – удивленно поднял брови Алексей.

– Наливай! – Виктор сбросил рюкзак, снял куртку, сел за стол.

– Что, прямо сейчас? Подожди, хоть закуску приготовлю…

– Ничего не надо. Наливай! – Виктор придвинул к себе граненый стакан. – Полный лей, не жмоться!

– Не жалко, но странно как-то, – пробормотал Алексей, достал початую бутылку и налил стакан до самых краев.

Виктор, не отрываясь, выцедил все до последней капли. Шумно вдохнул, скользнув тусклым взглядом по чистому столу, смежил веки, сосредоточенно наблюдая, как растекается зелье по телу. Алексей нарезал крупными ломтями хлеб, положил на тарелку кусок свиного сала. Обветренной рукой Виктор потянулся к закуске.

– А я тебе сапоги купил! – снова сказал Алексей настороженным голосом. Не дав гостю прийти в себя после выпитого, достал из-под койки болотники сорок седьмого размера и пару резиновых литых сапог.

– Уж эти-то ты сможешь надевать с толстой портянкой. Продавщицы говорят, что обуви большего размера не бывает, сорок восьмой – это чемодан, – попытался шутить.

– Сапоги – это хорошо! – розовея, пробормотал Виктор и наконец вымученно улыбнулся. – Помыться бы, – почесался, яростно запуская пятерню под свитер.

– Это мы мигом. Нагреем воды, отпарим, отмоем, ты ведь у нас был чистюлей. – Лешка завертелся, хватаясь за все разом. Виктор тупо наблюдал за ним, неторопливо пережевывая горбушку с салом, и с облегчением чувствовал, как отступает лютая, звериная тоска, а жизнь обретает смысл. Неверной рукой он налил себе еще четверть стакана.

– Уф! – облегченно мотнул головой. – Надо с собой водки брать, а то так и шизануться можно… Старый стал, что ли? Ни в городе такого не бывало, ни в общине.

– Год такой! – гремя посудой, поддакнул Алексей. – Страна разваливается, чикинда мрет… Толю Колесникова нашли вскоре после того, как ты ушел вверх. Утонул. Чабаны говорят – в водоворот затянуло.

– На моих глазах, – помолчав, хрипло выговорил Виктор и отодвинул стакан. – Как тебя видел его в водовороте.

Алексей уставился на него с перекошенным лицом, синяя вена набухла на лбу.

– Самоубийство? – спросил одними губами.

Виктор пожал плечами:

– Я думал, он шутит.

– Самоубийство! – прошептал Алексей, присев на порог. – Я так и думал, – вскочил, лихорадочно замахав руками, торопливо заговорил: – Когда попадаешь в воронку, у тебя два пути к спасению: вытянуться в сторону от оси – и центробежная сила выбросит из водоворота, или сложить руки под головой и нырнуть поглубже, – с каким-то нездоровым азартом стал изображать позы, поднимая и вытягивая мозолистые руки. – Как делал Толя.

Виктор, нетрезво ухмыльнулся, поднял руку со сжатым кулаком, левой ладонью хлопнул по локтевому суставу. Глаза его протрезвели, губы удивленно искривились: вдруг сам догадался, что означает этот жест.

– Это он мне, что ли? – спросил с недоумением.

– Нам, – свесив голову, простонал Алексей. – Отсюда каждый выбирается по-своему… По крайней мере, Толя не сломался… Но это не путь: самоубийство – большой грех! Все равно что бросить божий дар в лицо самому Господу… Спаси и помилуй! – перекрестился, забегал по дому с окаменевшим лицом и остановился в дверном проеме, глядя мимо Виктора.

– Наверное, Толя хотел всех нас обмануть и самого Господа: дескать, упал случайно в воду, попал в водоворот… Отчего мы все такие глупые? – искренно всхлипнул и вдруг мотнул головой с выстывшими ледяшками глаз, выкинул вверх сжатый кулак в том же непристойном жесте: – Вот им всем! Я выберусь иначе, чего бы это ни стоило!

Странности товарища не удивляли Виктора, Алексей всегда тяготел к позе, любил выражать свои чувства с пафосом, но на этот раз в его лице было что-то настолько беспомощное и отчаянное, что Виктор, крякнув, снова придвинул стакан и выпил, прохрипев сквозь спазм:

– Ты не пробовал смотреть в ствол взведенного ружья? Очень успокаивает.

Энтузиасты из общества «Снежный человек» прибыли на автобусе после полудня, погожим зимним деньком. Следом за ним пришел грузовик с продуктами и снаряжением. Слегка поправив печь, энтузиасты расположились в пустующем чабанском зимовье рядом с фермой. Вместе с ними приехал на уазике председатель совхоза и помог гостям устроиться в совхозном здании, но к свинарю-кооператору не зашел. Алексей, ходивший знакомиться с горожанами, вернулся слегка озадаченный и даже опечаленный.

– У них такие продукты – будто отоварились в цековском магазине, и это когда все по талонам и по блату. Что им моя свинина? Разве для экзотики… Говорю, полудикое мясо по десять рублей за килограмм. Разве это цена, когда бутылка водки стоит уже полсотни?.. Да из дикаря такой шашлык можно приготовить – на мармелады-шоколады смотреть не захотите… Гляжу им в глаза, а в них калькуляторы: мырг-мырг – расход-приход… Короче, режем поросенка килограммов на тридцать, даем на пробу. Дальше видно будет.

Старший из прибывших ловцов – бородатый мужик, узкоплечий и широкозадый – меньше всего походил на авантюриста или ученого и, если бы он не носил бороды, то смахивал на бюрократа средней руки, амбициозного, истеричного, или, может быть, на художника-авангардиста. «Бородатый Винни-Пух», – сразу окрестил его Алексей.

Виктор, пропьянствовав на ферме два дня, отмылся, постригся и побрился, помог Алексею зарезать и разделать поросенка, потом кабана. Кооператор вскоре повеселел: прибывшие хоть и считали, что их уникальное занятие предполагает восхищение и одаривание окружающими, попробовав дешевого свежего мяса, стали покупать его все в больших количествах.

Алексей то и дело сновал с фермы на кошару. Виктор тоже засобирался знакомиться с туристками, но друг уперся:

– На тебе, на твоем инкогнито, построен весь мой план и все надежды с этим связаны. Выпьешь там у них, начнешь девиц лапать, как Алик, хвастаться возвышенными чувствами к медведице, вдруг и босые ноги предъявишь на обозрение. Не совсем же они дураки – соберутся и уедут… Дай мне хотя бы месяц. Я тебе другим разом из города какую-нибудь девицу привезу.

Виктор, затребовав еще одну бутылку, согласился, что друг прав, но задерживаться на ферме не захотел: засобирался к себе, чувствуя, что на душе полегчало. Ночью снег чуть припорошил горы. Утро обещало быть солнечным.

– Последняя услуга, – попросил Алексей, помогая ему надеть рюкзак. – С твоими ногами пройти несколько лишних километров – пустяк, а для меня подмога. Ты так ненавязчиво оставь где-нибудь босой след, чтобы заинтриговать этих мудрецов.

Виктор ушел на рассвете в новых резиновых сапогах с теплыми портянками, унося ботинки с галошами в рюкзаке. «Ну вот, – думал, неторопливо шагая по заснеженной тропе, – охотничий сезон, к которому готовился с самой весны, начался. После следующего снега можно проверять капканы и петли». Добротные сапоги почему-то казались ему неудобными, хотя в этих местах все ходят в такой обуви круглый год. Через несколько километров, у ручья, на границе своего участка, Виктор переобулся в растоптанные ботинки, надел поверх подметки с человечьим следом галоши и веселей зашагал к избушке.

Он отдохнул в домике Алика под скалой, достал из тайника малокалиберную винтовку и ушел вверх по берегу Байсаурки, в места, где были расставлены петли и капканы. От холода вода в реке была прозрачней, камни под ней пестрили сочными красками. Причудливые кристаллы выросли на сугробах у берегов, легкая дымка висела над загустевшими разливами перекатов. Пришло время, когда ни зверю, ни человеку не отделаться от своего следа.

Охотник вошел в пойменный лес и почувствовал, как посветлело на душе: воздух стад чище, небо голубей. Впереди две раскидистые ели, вывернутый из земли корень, за ним поставлен капкан. Сначала Виктору показалось, что снег вокруг чист и нет никаких примет проходившего зверя, потом высмотрел в бинокль пятно на снегу из непонятно откуда взявшейся земли и сидевшую на дереве ворону.

Еще недавно в этом лесу охотился Алик. Здесь, под пнем, он каждый год ставил капкан и каждую весну раздраженно совал в его взведенную пасть свою дубинку. Капкан с готовностью срабатывал, подскакивая, впиваясь дужками в древесину. Добыча снова всю зиму ходила мимо, но Алик со странным упорством надеялся поймать волка именно здесь. Лес напомнил о нем, о живом человеке, а не о мертвеце с разинутым ртом, с перепачканными гипсом зубами, с которых снимали слепок. Казалось, образ, переселившийся в этот лес, продолжает жить своей обособленной и независимой жизнью.

На этот раз в капкане сидел волк. Он не прятался и не выказывал себя: лежал на брюхе, преспокойно грыз свою лапу, зажатую капканом, и, не мигая, смотрел на охотника. Взгляды человека и зверя встретились. Виктор почти сразу узнал светло-карие, почти желтые глаза, с запрятанной в глубине насмешкой, прислонился плечом к дереву, поднял ствол винтовки, постоял с минуту, но стрелять не стал.

Кровь густеющей струей сочилась из культи. Волк со знакомыми глазами зализал ее, неспешно поднялся на три лапы, скакнул раз, другой, обернулся. «Ну, разве можно так?» – сказали его глаза.

Весной, после расчета за нарезанную зимой эфедру, Виктор, задерживаясь по издательским делам, снял комнату у знакомых, и Алик во время своего последнего наезда в город остановился у него, несмотря на то что сам жил на птичьих правах. Алик, как всегда, запил, стал раздражать хозяйку квартиры и всех, кто здесь жил. Виктору он тоже быстро надоел, но Алик, стосковавшись по общению, не мог пить и веселиться, не мешая другим.

– Научите своего друга пользоваться унитазом, – сжав побелевшие губы, холодно заявила обычно приветливая хозяйка. – В конце концов, я не могу жить в таких условиях, когда седло постоянно обрызгано!

К радости живущих в этой квартире, Алик вскоре засобирался восвояси, но все медлил, все откладывал уход, еще больше раздражая жильцов: то принимался штопать штаны, то шапку не мог найти. Уже и сам не в силах ждать, когда за ним закроется дверь и в комнате устроится привычный порядок, Виктор начал приборку. Алик, уже одетый, с драным рюкзачком на плече, бессмысленно топтался у двери и виновато предлагал помощь.

– Сам сделаю! – отмахивался Виктор, азартно елозя мокрой тряпкой по полу.

«Ну, разве можно так? За гостем, и замывать пол? – сказали тогда глаза друга. – Да еще в дорогу!» Смысл взгляда, значение приметы, через которую суеверно переступил его компаньон, Виктор понял после похорон. Алик шагнул за дверь. Покалеченный зверь неторопливо скрылся за елками. «Ну, разве можно так?» – обернулся напоследок всем торсом с негнущейся волчьей шеей.

«Почему не стрелял? – спросил себя Виктор. – Садистская забава котов – мучить добычу?» Он беззвучно спустил пружину затвора, потоптался на месте и побрел дальше, не ответив на свой вопрос.

Прошла неделя, опять потеплело, оттаяли альпийские луга, маралы, круторогие горные бараны, ушли на открытые пастбища, за ними побрели хищники. С охотой Виктору не везло, но это его не расстраивало – продуктов хватало, балаган был утеплен и оборудован жестяной печуркой, внизу сошли лавины, затрудняя доступ в промысловые места, и появилось приятное чувство защищенности. Целыми днями Виктор бродил по округе, высматривая незнакомые укромные места, добывая себе на обед то зайца, то тетерева.

Он мог и дольше не возвращаться за продуктами в избушку под скалой, но тело стало чесаться, отросшие волосы раздражали, одежда до зловония пропахла потом и дымом – надо было помыться и выстирать белье.

Ручьи с холодами обмелели и покрылись льдом, обмелела и Байсаурка, найти брод было не трудно. В избушке под скалой хранились запасные сапоги, купленные Алексеем. Снег был неглубок. Подумав обо всем этом, Виктор надел ботинки, натянув поверх них галоши, прихватил с собой пару лепешек, грязное белье и ушел вниз. Но случилась неприятность: провалившись в сугроб над заметенным ручьем, он утерял одну галошу, а когда хватился ее – нужно было возвращаться, и не на сотню метров. Он снял с ботинка другую, сунул в рюкзак и пошел дальше, рассчитывая забрать потерю на обратном пути.

По привычке он подходил к избушке осторожно, прячась за деревьями и кустами. К этому обязывали и ботинки с причудливым следом босых ног. Замок висел на своем месте, окно и дверь не были взломаны, но кто-то приходил сюда – на тропе были следы. Казалось, в сумерках наступающего вечера струился запах опасности. Метрах в двадцати от избушки прямо над тропой висела палка копченой колбасы. «Вот чудики!» – подумал Виктор, догадавшись, что здесь побывали энтузиасты из общества по отлову снежного человека. Он потянул на себя твердую, душистую колбасину… Вдруг что-то хлестко ударило по ногам. Прижатый к земле ствол рябины резко распрямился, захлестнув петлю на ноге, а справа раздался гулкий выстрел, и в небо взлетела красная ракета.

Выругавшись, Виктор высвободил ногу, отцепил трос от дерева, скрутил его кольцами и положил в карман. «Ну, держитесь!» – пробормотал, хищно кривя губы. Ему было очень стыдно, что его так просто перехитрили какие-то «чайники», эрудиты-болтуны серийного выпуска. Ему даже почудился хохот Алика. Не заметить примитивной ловушки мог только городской придурок.

Через час-другой должны были явиться ловцы снежных людей. Не в силах пережить позор встречи, Виктору надо было возвращаться в балаган или подняться в Башню: там, по крайней мере, была печка и все необходимое для ночлега. Перспектива сидеть всю ночь возле костра его не устраивала. Он выбрал Башню еще и потому, что очень хотелось посмотреть сверху, что будет происходить возле его избушки под скалой.

Рано вышла полная луна, было светло, но не настолько, чтобы разглядеть следы. Подходя к Башне, Виктор почувствовал волнение. Что-то опять насторожило его. Он прислушался, медленно втянул ноздрями похолодевший к ночи воздух и ощутил в нем явный запах дыма. Кто-то был в гроте.

Виктор вставил патрон в патронник, без звука задвинул затвор. Следы ботинок уже ничуть не смущали его. Осторожно ступая по наметенному снегу в скальной полости, он прокрался через бывший зал, держа палец на спусковом крючке, потянул на себя дверцу. Она легко поддалась. В печи тлели угли, и мигала коптилка. На матрасе, лицом вверх, как покойник, лежал человек. Виктор приглушенно свистнул – человек не дрогнул. Тогда он влез в теплый натопленный грот и сел возле печки.

Человек вяло шевельнулся, попытался сесть, изможденное безбородое лицо при свете коптилки походило на сплошную коросту, воспаленные глаза сонно мигали, в них силилась явиться мысль.

– Ты кто? – спросил Виктор, держа ружье на коленях.

– Кабан!

– Не очень-то похож, – усмехнулся он и добавил: – Зубы мелковаты.

Шевельнув отвисшей челюстью, плавным движением существо вынуло откуда-то два ножа:

– Клыки!

Виктор на миг растерялся, не понимая, есть ли угроза в его голосе. На всякий случай выбил ножи из вялых рук, завернув их за спину, обшарил доходягу и матрас под ним. Другого оружия не было. Тогда он освободил руки. Человек покорно опустился вниз лицом, ткнулся лбом в матрас и засопел. Виктор шагнул в свой угол, сбросил куртку, аккуратно расстелил ее и прилег. Ноги гудели от усталости. Он поднял один из ножей. Это был основательно сточенный австрийский штык Алексея.

– Эй, ты! Давно здесь? – спросил, ткнув доходягу стволом в бок.

– Давно! – пробормотал тот, не поднимая головы.

– Где штык взял?

– Нашел!

«Придет в себя, поговорим», – решил Виктор, вытащил из рюкзака колбасу, снятую возле избушки, отрезал кусок, положил под нос доходяге. Тот шевельнул ноздрями, лизнул, попробовал откусить, но снова замер с открытым ртом.

Обшарив камеру, Виктор нашел два пакета муки, точно такие, как Алексей привез из города летом, макароны, в той же упаковке, что хранились и у него в избушке под скалой.

– Эй, земляк!

Доходяга молча посапывал. В жестянке у печки был чай из трав, в сковороде – какая-то затируха на постном масле. Виктор брезгливо понюхал – резкий, но приятный запах. Колбасу он есть не стал – мало ли чем могли нашпиговать ее ловцы снежных людей. Погрыз безвкусную, засохшую лепешку, запивая настоем из жестянки, подцепил ножом поджаренную зелень со сковороды, положил ее на кусок лепешки. Зелень была вкусной. Подкрепившись, Виктор хотел приготовить нормальный ужин. Для этого надо было сходить за водой, но его охватило странное ощущение не естественной усталости, а лени и приятной дремоты. Он через силу спрятал ножи, едва доплелся до первого сугроба, набил снегом котелок, вернулся в теплую, необычайно уютную камеру, сел напротив печки и уставился на огонь.

Пошлость прошлого, бессмысленность настоящего, все то, что тяготило после приступа хандры, отслоилось, как короста от зажившей раны. Его жизнь показалась ему величественной и полной таинственной значимости. Пожалуй, впервые он был доволен прожитыми годами и не хотел быть никем, кроме как самим собой. Виктор с замиранием сердца ощущал эту свою необычную роль в этой великой жизни с сияющими над скалой звездами. «Как же я прежде не догадывался об этом?» – с удивлением думал, глядя на огонь, и, шевеля губами, читал полузабытые стихи, находя в них такие глубины чувств и переживаний, которых не понимал в прежней своей жизни.

Он снял с печки закипевший котелок, отставил в сторону, разулся, вытянул ноги, прижал к животу ружье и отдался нахлынувшему чувству: к черту макароны, суету с ужином – нечасто бывает возможность ощутить присутствие духа и его близость… Ему показалось, что чуткая дремота подступила только на миг, но, открыв глаза, он увидел доходягу в замызганной телогрейке и в знакомом овчинном жилете Алика. Тот раздувал огонь в печке, его трясло от холода.

– Оклемался? – миролюбиво спросил мужичок. – Вчера по-крупному раскумарились. Надо мельче и ровней держать кайф. – Заглянул в сковороду и пробормотал: – Как раз на двоих осталось… Сейчас для начала почаюем, без этого никак нельзя.

– Что у тебя в сковороде? – приходя в себя, спросил Виктор и припал к котелку с тренькающими льдинками в студеной воде.

– Оставь попить! – потянулся к нему доходяга. – Сушняки!

– Это что? – опять кивнул на сковороду Виктор.

– Кашка из конопли, – пробормотал тот, отрываясь от котелка и тяжело дыша. При дневном свете, проникавшем сквозь дверь-окно, затянутое полиэтиленом, он выглядел еще затасканней, чем при свете коптилки. – Хватит до лета. Я запасся. Целый мешок насушил.

– Давно здесь живешь? – спросил Виктор, кутаясь в свою куртку.

– С осени!

– А это у тебя откуда? – выложил штык.

– У Алика взял… Как ни приду – все замок. Наверное, бухает в городе.

– Убили его в мае этим вот ножом, – кивнул на штык Виктор.

Ни удивления, ни печали не появилось на одутловатом лице.

– Убили? Я с ним траву резал прошлый год. Или позапрошлый – забыл. Резал, в общем. Потом меня посадили, теперь здесь живу… С весны или с осени.

Неловкими руками наркомана-хроника он поставил на печь жестянку со снегом.

– Где твоя кружка? Нету? А вчера как пили чай?.. Как-то же пили. Что-то я забыл.

– Ты продукты где берешь? – пристально взглянул на него Виктор.

– У Алика. Он разрешает и ключ мне дал. Прихожу, а его все нет… Ну, давай еще по ложечке. Не хочешь? Зря вчера помногу, надо ровненько кайф держать.

Виктор пожевал остатки лепешки, поднялся. Мужичок аппетитно погрыз сухой колбасы, заел ее двумя ложками кашки и снова заклевал носом. Виктор взял винтовку, рюкзак и вышел. Был солнечный полдень. Протерев лицо снегом, он хотел прервать прекрасный сон, но ощущение чуда и таинства не проходило. Если бы не брезгливая память о дохляке, его грязной посуде, он был бы вполне доволен ночлегом. Виктор вышел на открытое место, вынул бинокль, стал рассматривать свою избушку и ее окрестности.

Дымила труба, какие-то люди рубили дрова у ручья и, по-видимому, готовились к ночлегу. Надо было как-то выкуривать их из собственного дома. Сначала Виктор хотел сходить в балаган, переобуться и вернуться на правах хозяина, потом пришла в голову озорная мысль. Он пошел к навесу, где колонисты устанавливали генератор. Там когда-то была большая жестяная воронка, сделанная Алексеем. Помнится, весной она еще валялась под навесом и нашлась, даже снег не пришлось разгребать. Нашлась и консервная банка. При помощи ножа и плоскогубцев, которые носил с собой для работы со стальными петлями, Виктор изготовил свисток в виде наконечника, надевающегося на горловину, сунул воронку с жестянкой в рюкзак и хотел уже отправиться вниз, но вернулся в камеру. Переступив через спящего доходягу, он отсыпал из мешка над его головой несколько горстей сухой конопли, плотно затворил за собой окно-дверь и, не оборачиваясь, зашагал вниз.

Вся группа в избушке под скалой не разместилась. Ночевать там остались две девушки и три парня, остальные после ужина подались в кошару, где у них был основной лагерь. Вокруг избушки, где был замечен свежий босой след и сорвана петля, они развесили приманку, фотоаппаратура была наготове. Оставшиеся в избушке знали свои обязанности и были морально готовы к встрече с неизведанным.

Темнело. Полная луна светила сквозь облака, как прожектор в тумане, на открытых участках неба кучками высыпали звезды. В избушке, попугивая девиц, парни рассказывали туристские байки, подступая к страшным историям. Вдруг заскрипела крыша под чьими-то тяжелыми шагами, и раздался жуткий стон. Все замерли. Стон повторился, прозвучав еще громче и пронзительней.

– Эт-та не волки, – стуча зубами, как печатная машинка, прошепелявил кто-то в избушке. Из щели между косяком и дверью высунулся ствол дробовика и прогрохотал дуплет. Но стонущее существо на выстрел не отреагировало: завыло и залаяло так, что жестяная труба задребезжала в камертонном отражении.

Вскоре, пронзая тьму лучами фонарей, энтузиасты повели девиц по тропе, обходя свои же ловушки.

– Так-то лучше! – пробормотал Виктор, спускаясь со скалы, к которой прилепилась избушка.

Замок с двери был аккуратно сорван, горела лампа. Возле печки в котелках томился еще не остывший ужин. «Фу-ты ну-ты – плов с морковью и приправами, кисель…» От одного только запаха у Виктора текли слюни, и закружилась голова. Первым делом он напился остывающим киселем, потом подкинул в печку дров. В трубе завыло, да так, что и у него самого мурашки побежали по спине. Пришлось влезть на крышу, вынуть, подвешенный на тросике ревун. Спустившись в избушку, он доел неземного вкуса плов, запил остатками киселя и долго еще вспоминал его кисловатую сладость.

Спрятав ботинки и надев сапоги, он ждал возвращения энтузиастов к утру, но их не было. Падал снег, укрывавший прежние следы и браконьерские грехи. Виктор помылся, выстирал и высушил над печкой белье – никто к нему так и не пришел. Тогда он приспособил ревун под крышей так, что тот звучал при ночном ветре с гор, затем собрал рюкзак, надел сапоги и рано утром ушел в свой балаган под корнями упавшего дерева.

Снег падал и падал, кружил в замершем без движения воздухе, ложась на следы, превращая их в чуть приметные лунки. Виктор шел по старой скотопрогонной тропе, мысленно ругал себя за то, что отправился в снегопад. Что за дело ему до чудиков, нагло влезших в его избушку? У Лехи было время для продажи свиней. Ну и хватит!

На его пути были три лавиноопасных кулуара, ежегодно перекрывавших тропу. По свежему снегу пересекать их было небезопасно, но возвращаться не хотелось, он спешил в свое укромное одиночество, унося память об ощущениях, пережитых при ночлеге в Башне. А кругом было так бело, будто молока в глаза налили. И с этой белизной отслаивалось с души все преходящее и суетное: «кабан», энтузиасты и даже Алик. Их образы растекались в сознании, как облака на альпийских лугах, исчезали и снова сгущались в свое расплывчатое белое подобие.

Идти становилось все трудней, Виктор все чаще останавливался. Постояв на месте, восстанавливал дыхание и двигался дальше. Не было в этой белизне ни гор, ни волчатника Витьки: лишь снег и одинокая мысль, плывущая в безмерном пространстве. Память о теплом балагане и сухом спальнике согревала и придавала смысл неторопливому движению по снегам.

Виктор подошел к лавиноопасному месту. Свежий снежный покров лежал на предыдущем выбросе, еще не тронутый ни следом, ни бороздкой. Но этот ласковый на вид, пушистый снег ждал малейшего сигнала, толчка, чтобы ударить сокрушительно, резко и жестко, как дужки капкана. Где-то внизу чуть слышно шумела река. Виктор воткнул прочную палку в фирновый вынос под пушистым покровом, новые сапоги с острым не сношенным рантом по подошве долго не могли найти надежной опоры и скользили, елозя под выпавшим снегом. Оставалось совсем немного: шага три-четыре до края, когда Виктор сорвался и поехал на боку, толкая впереди себя пушистую белую волну. Это случилось уже почти в безопасном месте. Не успел он выбраться на тропу, как за спиной ухнуло. Подсеченный снежный покров не удержался и ушел вниз, обнажив старый серый лавинный выброс.

Сход лавины не напугал, не обрадовал Виктора, но влился в его душу великим покоем и великим смирением. Ему повезло. Три петли стояли неподалеку от скотопрогонной тропы. Под елками, где снега было мало, виднелась выстывшая земля, едва прикрытая засохшей на корню травой. Темнеющая цепочка лунок тянулась к ним по укрытой снегом поляне.

Снегопад – не время для охоты. И все же?! Виктор сбросил тяжелый рюкзак, проваливаясь в рыхлый снег, направился к петлям. Там сидел волк. Не шелохнувшись при приближении человека, он достойно взглянул ему в глаза, и не было в том взгляде ни страха, ни боли, ни ненависти – только сознание своей правды, не понятной другим, и исполненного долга. Виктор без азарта и жалости взглянул в эти глаза и снова узнал их.

Передней лапы у волка не было – вместо нее розовая культя с засохшей коростой на суставе. Петля захлестнула шею волка. На этот раз у него не было шанса на продолжение земной жизни, но он, как положено от природы, держался за то, что было дано и предназначено свыше, – за жизнь. Ему оставалось сделать последний и, может быть, самый важный шаг, к которому он готовил себя в удачах и невзгодах: достойно отдать свою плоть, поставив точку в виде последнего следа, окропленного собственной кровью.

Пуля чуть выше глаз скользнула по черепу, но не пробила его. Волк дернул головой и судорожно вцепился зубами в тросик петли. И опять он не сдешевил: хрипел, задыхаясь, но не стонал. Виктор перезарядил ружье и выстрелил под ухо. Струйка крови выползла из рыжей шерсти и закапала на стылую землю. Тело вытянулось в последнем выдохе опал мохнатый бок, отпуская на волю загадочную волчью душу.

Охотник высвободил зверя из петли, привязал к задним лапам капроновый шнур, перебросил его через сук, обняв теплую волчью тушу, поднял ее хвостом вверх на уровень своего роста, закрепил конец и сделал первый надрез. Под тонкой шкурой волчьего живота пальцы нащупали инородный предмет. Виктор выковырнул свинцовую дробину, разглядел ее на окровавленной ладони и вспомнил, что точно такая была под кожей у Алика. Лежа на нарах после сытного ужина, почесывая живот, он шутил и радовался, что заряд не угодил ниже. Старая санитарка в морге, помогая обмывать тело, шепелявила беззубым ртом:

– Здоровый, молодой, стреляный и резаный… А вот ведь и ему не судьба пожить…

Выковырнутая скальпелем дробинка лежала на отдельной картонке.

Виктор снял шкуру, вспорол грудную клетку, вынул большое волчье сердце завернул в кусок полиэтилена и уложил в рюкзак. Тушу оставил воронью. Когда замутнели сумерки, он был уже возле балагана. А снег все кружил и кружил. Виктор протиснулся в свое жилище, отряхнулся, растопил печурку. Вскоре стало жарко, пришлось снять куртку, затем свитер. Вот и все. Теперь он на месте, у него есть одежда и продукты. Все хорошо. Немного раздражал запах крови от рук. Виктор бросил окровавленное волчье сердце в черную от копоти кастрюлю, разбил ножом корку льда в ведре, наполнил ее водой.

Еще осенью, спасаясь от мышиных погромов с помощью давилок, мышеловок, он привадил горностая, и тот чуть ли не каждую ночь прибегал в балаган. Не было мышей – здесь для него всегда находился лакомый кусочек. Вот и сейчас горностай, сверкая бусинками глаз, обшаривал рюкзак – то из одного, то из другого кармана высовывался черный кончик его хвоста. Зверек чувствовал запах свежего мяса.

«Почему бы с волками не жить так же?» – тупо глядя на него, подумал Виктор.

Пока готовился ужин, слегка волнуясь, он поджарил коноплю на подсолнечном масле в крышке котелка: совсем чуть-чуть, с ложку. С наивным, как в детстве, ожиданием чуда проглотил затируху, похрустел сухарем, но повторения того, что произошло в Башне, не было.

Стало совсем темно. В балагане пахло вареным мясом. Виктор вынул из кастрюли почерневшее парящее сердце, отрезал кусочек, подул на него, пожевал, с трудом проглотил. Не так, не с теми чувствами должно было происходить братание охотника со зверем: палача с жертвой. Виктор выполз из балагана, откопал бутылку с водкой, плеснул в две кружки: одну – Алику ли, душе ли убитого волка, другую – себе. Выпил, покряхтел, мигая и морщась. Смелей отрезал и разжевал другой кусок сердца, побольше, затем налил жгуче холодной водки, выпил еще, икнул и долго смотрел на почти ополовиненную бутылку, на кружку для Алика. Она стояла как-то нелепо, выпуская из себя терпкий дух. Неверной рукой Виктор взял ее и выплеснул на угли. Печь ахнула, выбросив сноп искр и золы, завизжала, завыла в поднявшемся над ней облаке.

Виктор стряхнул золу с лица и увидел ухмылявшегося Алика.

– Все-таки это был ты? – спросил хрипло. Облако, пьяно улыбаясь, кивнуло. – Не очень больно я тебя?..

Призрак пожал плечами, качнулся и стал падать в угол за печку…

Виктор открыл глаза: через черное от копоти стекло тускло светила керосиновая лампа. Была глухая зимняя ночь. Из-за печки выполз Алик и склонился над товарищем.

– Мне-то что? – сказал отчетливо. – Убить – значит принять на себя грехи. Мне-то теперь амнистия.

Хотелось пить, но вода в ведре и в котелке замерзла. Виктор, не выползая из спального мешка, приоткрыл дверь, достал пригоршню снега, погрыз, вспоминая видения ночи, прокашлялся и сплюнул на пол.

– Уф! Ну и шугалово! – пробормотал, зарываясь с головой в спальный мешок. Подумал при этом: «Лучше не мешать спиртное с травой». Где-то, когда-то, от кого-то он слышал, что они несовместимы.

Зевнув, он снова уснул и до утра спал спокойно.

Проверив петли и капканы после снегопада, Виктор вернулся в избушку под скалой, уж очень любопытно было, как разрешился казус с энтузиастами, к тому же не давала покоя незапертая, взломанная ими дверь. Но, вернувшись, к своему удивлению, он не обнаружил никаких следов посещения избушки после снегопада. Странно, не могли же эти чудики так испугаться, чтобы бросить все и сбежать в город.

Топилась печь, избушка наполнялась теплом, в чистом небе светило солнце, с крыши капало, горы сверкали белизной свежего снега, на глазах вытаивающего на южных склонах и скалах. Виктор колол дрова, запас которых, почти не возместив, изрядно потратили непрошеные гости. Ему надоело восстанавливать выламываемый пробой в двери: надо было либо прятать все вещи и продукты до последней ложки, либо перебираться в другое, отдаленное, место. А сделать это среди зимы не просто. Подумав, Виктор решил выпроводить беспокойных горожан из этих мест, убедив, что никаких снежных людей-карамаймунов – на территории нет. В том, что бородатый Винни-Пух с компанией рано или поздно вернется, он не сомневался.

И действительно, вскоре, около полудня, на тропе показалась группа людей. Впереди, тяжело переваливаясь с боку на бок, с дробовиком в руках шел лоснящийся от пота Винни-Пух. За ним следовали помощники и помощницы. Они тащили под руки двух женщин в тяжелых шубах. Три парня в городском импортном тряпье вели под уздцы груженую лошадь. Этих ребят с телевидения Виктор помнил: когда-то встречался с ними на выставках художников.

Взъерошив отросшие волосы, он скинул сапоги, бросил их под нары, пританцовывая, пробежался по сырому снегу, наделав следов возле избушки. Отогрев ступни у печки, снова вышел на крыльцо и принялся азартно рубить хворост. Каким теплым ни был день, но ко времени, когда подошла группа, ступни ног ломило от стужи.

Винни-Пух даже не поздоровался, елозя взглядом по отпечаткам босых ног. Его круглые глаза полезли на лоб:

– Чего босиком? – спросил, не скрывая потрясения.

– Сапоги прохудились! – бодро ответил Виктор, положил в сторону топор и добавил: – Нервы успокаиваю через голые пятки… Тут какие-то «пидоры» дверь взломали, капканов наставили. Сперва думал, догнать и настучать по ушам. Походил босиком – подобрел.

Винни-Пух почмокал губами и, пытаясь хоть как-то восстановить свой авторитет, усмехнулся с бывалым видом:

– Кто же в лесу избу запирает?

– Так ведь туристы – это же твари пакостней мышей, – пародируя Алика, громче заговорил Виктор. – Приперся ночью чуть живой, а у меня полно народу, да еще в хозяина из двенадцатого калибра палят. Это что? В городе так?! Сразу бы в ментовку – спасите, помогите! А я с вами по-благородному – всего-то пугнул… Да у меня документ на избу есть! А ваши еще проверить надо.

Только тут Виктор заметил, что оператор снимает его. И режиссер, веселая богемная бабенка средних лет, с которой когда-то он даже пил вино, его не узнаёт. И не узнает.

Редактор с режиссером слегка отдышались и решили, видимо, отступить от сценария – зря, что ли, тащились в этакую даль? Они по-деловому задымили сигаретами, перестраиваясь на неожиданный сюжет. Инженер с помощником устанавливали микрофон.

– Так это был ты? – переспросил Винни-Пух.

– Ну я! – хмыкнул Виктор.

– А повторить завывание сможешь? – ехидно скривил губы.

Виктор сел на крыльцо и демонстративно начал наматывать прогретые у печки портянки на околевшие ноги, будто ради приличия обувая огромные ступни с черными потрескавшимися пятками.

– Лезь на крышу и толкай в трубу вон ту воронку. – Он наконец надел сапоги сорок седьмого размера, притопнул и сел на порог, выставив всем на обозрение черные подошвы.

Винни-Пух на крышу не полез, послал подручного. Тот под руководством Виктора подвесил ревун над трубой горящей печки, в избе раздался причудливый приглушенный вой. Виктор подкинул дров, звук усилился. Телевизионные дамы, повеселев, поохали, поудивлялись, стали бойко расспрашивать Виктора, кто он такой.

– Алик я! Травник. Пятнадцать лет в горах. Даст Бог, и помру здесь. Траву резать бастыки не дают: говорят, суверенитет, анау-манау, так я волков ловлю на радость чабанам, тем зарабатываю на хлеб и бухло… Кого убили? А, весной-то?… Бичевал со мной один художник. Я так прикидываю, у него хвост был моченый и какие-то разборки с наркушами. Они и мочканули.

Энтузиасты и телевизионщики ушли, конечно, не согласившись с тем, что в этих местах снежного человека нет, но им предстояло объяснение с финансирующими фирмами. И все же они уходили, делая вид, что оставляют Виктора в покое. Даже бутылку водки оставили, откупаясь за свою бесцеремонность. А он отремонтировал дверь, спрятал что поценней из вещей и ушел в верховья Байсаурки со спокойной душой.

Снился сон. Он был долог и чувственен. Виктор открыл глаза и смахнул навернувшиеся слезы. В сумерках рассвета чуть виднелись над головой неотесанные жерди потолка. Ночное видение, прошлое и несбывшееся, ощутимо присутствовали где-то рядом. Казалось, достаточно повернуть голову, чтобы встретиться с ними взглядом. Но Виктор не пошевелился. Видение стало отдаляться и затягиваться ностальгической дымкой забвения. В памяти оставались то ли дверь дома, то ли дверца автомобиля, Людмилка – ни невеста, ни жена, уходя навсегда, обернулась и поцеловала его, как матери целуют детей. Обрывок сна, малый событийный миг, был несоизмерим со снившимся чувством любви и добра. С тоской и болью Виктор понял вдруг, что никто и никогда не любил его так, как ему приснилось, как искала и ждала его душа.

Лежа в темном балагане среди заметенного снегом ущелья, он чувствовал, что привиделось все это неспроста, и связано с каким-то реальным событием. Наверное, Люда вспомнила о нем. Дай бог ей счастья, которого не смог дать сам. Спокойные и добрые мысли струились в голове, как зимняя река под толщей льда. Он думал о своей прожитой жизни так, будто была поставлена последняя точка. Вскоре сон забылся, но снившееся чувство было с ним весь зимний день.

Он высунулся из спального мешка – рассветало, балаган за ночь выстыл, чай в кружке, оставленной возле нар, замерз. Ежась от стужи, Виктор накидал дров в печурку, чиркнул и поднес к бересте спичку. Печь задымила, занялась жадным пламенем, а он прикрыл жестяную дверцу и, как улитка в ракушку, с головой заполз обратно в спальный мешок.

Балаган прогревался, задымленный воздух становился жарок. Виктор раскрылся, а вскоре и вовсе вылез из мешка, сел рядом с печкой, снова подбросил дров, вынул нож, выдолбил круглое отверстие в ведре со льдом, с гулким бульканьем наполнил черный чайник, поставил его на печку, ведро рядом. В балагане стало так жарко, что пришлось распахнуть дверь и пересесть подальше от раскалившейся печки. Надев горячие сапоги, Виктор выполз из своего жилья. Еще не взошло солнце, студеное марево висело над черной полыньей реки, но пресыщенное теплом тело не чувствовало холода.

Вытряхнув из ведра прозрачный ледяной цилиндр, Виктор поставил его на камень возле балагана, пошел за водой, и ему казалось, что за ним тянутся шлейфом тепло жилья и видения ночи, звучавшие в душе томительно и сладостно. Возле речки пышные сугробы блистали крупными кристаллами льдинок. Такими же кристаллами были покрыты кусты и деревья у черной тягучей воды. Нигде и никогда Виктор не видел такого ледово-кораллового леса, но не мог избавиться от чувства, что бывал в нем когда-то давным-давно… Так давно, что и не верилось – с ним ли это было. И тогда так же томилась детская душа, вспоминая свое будущее.

Виктор зачерпнул воды, новогодними игрушками затренькали льдинки в ведре. Он наклонился, прильнув губами к студеному потоку, сделал несколько глотков, крякнул и подумал, что нет напитка вкусней студеной воды, плеснул в лицо: раз, другой, третий, заломило руки. Выстывало тело, по спине пробежал озноб. Быстрыми шагами Виктор поднялся к укрытому снегом балагану, по ходу тело стало послушно вырабатывать свое внутреннее тепло. А день предстоял нелегкий. Надо было идти добывать мясо, без которого запас продуктов не растянуть до весны.

Виктор шел на широких охотничьих лыжах по наметенным сугробам, петли и капканы были пустыми. Прошло полторы недели с тех пор, как последний раз выпал снег, но в темной пади, куда редко попадало солнце, не виделось ни следочка: стыли склоны и деревья, даже само время, кажется, текло здесь замедленно. Тревожно было на душе, будто все живое оставило эту землю до лучших времен.

Но нет! Наконец-то он высмотрел след, потом другой. Не выдержав голода и стужи, мелкими шажками в падь просеменила рысь, понюхала места былых пиршеств и, как кот на чердак, ушла в скалы, на солнцепек. Марал спустился со склона, постоял под елью, водя заиндевелой мордой, прислушиваясь, как подо льдом клокочет ручей, шумно выдохнул облачко пара и ушел в лес.

Полдень. Над падью показалось солнце. Засверкал снег, резко потеплело. Виктор развел костер на открытом месте. Схватился пламенем и запылал хворост. Охотник не поленился сходить к ручью, раздолбить лед и набрать воды в котелок, потому что из талого снега чай не тот. При этом вспоминал, сколько было в жизни этих костров, и все не похожи, как люди: были и ласковые, добрые, вредные, едкие, ленивые, алчные… Нынешний – трудяга, горит и горит, не швыряясь искрами, не докучая дымом. Виктор смотрел в огонь и видел смутные обрывки ночного сна: странного и нежного.

К вечеру в ельнике с неглубоким снежным покровом он поднял стадо косуль. Уловив звук шагов, вожак, озираясь, вскочил, стал беспокойно осматриваться. Одна за другой повскакивали козы. Скрываясь за деревьями, Виктор бесшумно опустился на колено и поднял ружье, его душа была переполнена трепетной любовью к жертвам и, обмирая от их близости, он спустил курок. Быстро перезарядившись, выстрелил еще раз.

Крупная косуля с длинной шеей рухнула в снег. Через мгновение до Виктора донесся глухой шлепок пули. «Наповал!» – отметил про себя. Другая коза дергалась, лежа на боку и разгребая снег копытцами. Азарта не было. Он с места добил подранка и встал.

Та, первая, так странно напомнившая ему снившуюся женщину, лежала, широко раскрыв глаза: блестящие, знакомые. Опять защемило сердце. Виктор не чувствовал ни греха убийства, ни жалости, ни раскаяния – одно только сострадание за причиненную боль. Ночное видение, воплотившись в некое свое реальное подобие, погасло в душе и забылось. Началась обычная работа.

Перетаскав добычу под дерево, он развел костерок, погрел над огнем озябшие пальцы и вспорол ножом тонкую ворсистую шкуру, обнажив красную теплую плоть… Быстро темнело. Наступала ночь. Снег засверкал отражением поднявшейся луны. Виктор бросил на угли окровавленную печень, предвкушая предстоящее пиршество.

Переночевав возле костра, на рассвете он стал выбираться из пади с тяжелым вислым рюкзаком и быстро вымотался, хотя ел мясо. От несвоевременной усталости подкашивались ноги, промокшая рубаха липла к спине, молотом стучала в голове кровь. Раньше усталость вызывала в нем озлобление и спешку, злоба превращалась в ярость и давала прилив сил. Теперь злости не было. Окружающий мир был полон спокойной и равнодушной доброты: без злобы убивал, без ненависти отдавал свою плоть. В горной тиши Виктору слышался то ли чудный зов, то ли гул водоворота, затягивавшего в иную, лучшую, жизнь, и он, в отличие от бунтовавшего Алексея, готов был отдаться этому зову, как Толя, поднять над головой руки и уйти в свою глубь. Он не думал осуждать тех, кто останется в своем привычном мирке, не станет звать их за собой: в конце концов, их жизнь – их личное дело… Какую-то истину все-таки понял Анатолий Колесников, без страха уходя в бездну. Так думал Виктор, выбираясь к своему балагану с грузом мяса.

В начале января был обманный солнечный денек, когда после снегопадов и морозов так потеплело, что вовсю закапало с крыши и казалось, будто наступила весна. Высохли южные склоны, заблагоухали сухой полынью и чабрецом. На верхушках елок, возле избушки под скалой, по-хозяйски сидело воронье и лениво каркало. Виктор готовил здесь запас дров и азартно стучал топором, из-за чего не услышал цокота подков на тропе. Он случайно обернулся и увидел всадника. Его лицо было настороженным, как перед выстрелом, поперек седла лежала трехлинейка. Виктор вздрогнул, наклонился, поправляя портянку, ощупал рукоять ножа за голенищем, легонько, одним уголком, воткнул топор и вдруг узнал гостя.

– Жакып?

Старик рассмеялся, и его сосредоточенное лицо добродушно сморщилось, как мех гармони, обнажились розовые десна, пеньком торчащий вбок длинный желтый зуб.

– Здорово, Витька! Сказали, ты здесь живешь. – Гость неуклюже сполз с седла, доверчиво прислонил к крыльцу старую, перемотанную изолентой винтовку. – Слышать-то слышал, а сам еду и боюсь – вдруг охотинспектор? – Жакып залился беспричинным детским смехом. – Ну, как охота, здоровье есть?

Виктор что-то отвечал, серьезно спрашивал о пустяках, при этом как бы видел себя со стороны и сам над собой посмеивался. Чай у него давно закончился, заваривать приходилось травы и корни шиповника, но был сахар, были пресные лепешки. Гость есть гость – сначала накорми, потом говори о делах.

– Давно не ел сахар! – Жакып обиженно замигал морщинистыми веками, насыпал в кружку полную столовую ложку. Звонко размешивая напиток, пожаловался: – Китаец на всем экономит – лепешки да макароны целую неделю.

– Какой китаец? – спросил Виктор.

– Турпачник, Симбай… Он тебя знает. Я ему в помощники подписался на свою голову.

– Почему китаец? Он же казах!

– Ай, – отмахнулся гость, – все они из Китая, репатрианты.

Жакып правильно говорил по-русски. Лишь изредка, при некоторых оборотах, в его речи чувствовался акцент. Позже Виктор узнал, что он родился в семье директора школы – учителя русского языка, но с детства мечтал быть охотником и несколько раз сбегал из дома к промысловикам. Отец ремнем и уговорами заставил его закончить школу и зооветеринарный техникум. Жакып иногда запивал, из-за чего еще в молодости чудом спасся от тюрьмы за махинации с колхозным скотом. После суда он покончил с прежней жизнью: пас скот, охотился, а последние семь лет вообще бичевал. «Трудовую книжку выкинул – пошли они со своей пенсией. Нормальные старики до смерти работают… Возьму десять баранов – вот тебе и пенсия… Как ты думаешь?» – спрашивал, настороженно улыбаясь беззубым ртом.

А Виктор удивлялся, что весной принял этого старика за атамана браконьерской банды, поскольку теперь перед ним сидел пожилой обиженный жизнью батрак. К тому же не такой уж и старик – нерастраченная молодость души пробивалась сквозь морщины. Виктор напрямик спросил, сколько ему лет, и с удивлением узнал, что Жакыпу нет и пятидесяти. И вопрос, и скрытое удивление собеседника были ему хорошо знакомы, он посмеивался, оправдываясь, что суровая жизнь в горах и беспробудное пьянство внизу старят быстро.

– Как батраком стал? Хе-хе, целая история, – шамкал Жакып, обсасывая размоченный в чае черствый кусок лепешки. – Обманул китаец. Осенью приехали сюда из Киргизии на охоту. Он тогда потерял двенадцать телок, плакал: «Ой, ага, помогите, век благодарен буду, весной коня подарю…» Десять коров мы быстро нашли. Мои охотники ушли за перевал перед снегом, а я остался с турпачником. Мы с ним нашли весь его скот, он стал зазывать меня к себе. Я говорил, что свое уже отпас. А он: «Ой, ага, пасти не надо, только живите со мной и советы давайте. Охотьтесь на здоровье, разве иногда по хозяйству поможете…» Я говорю – сын у меня в армии служит, обещал русскому начальнику сурковую шапку, чтобы тот его командиром отделения назначил… А он: «Куплю шапку, какой разговор, сам и отправлю». А когда перевалы снегом закрыло и деться мне некуда – стал показывать, кто мне хозяин.

Жакып снова жалостливо замигал, опуская глаза. Виктор слушал его, кивал и не мог поверить, что тот говорит серьезно. Обещал… подарил… попросил – эти жалобы не вязались не только с образом старого браконьера, но и человека с образованием.

Лицо Жакыпа, как у мягкой игрушки, сжималось в кулачок, брызги слюны и чая летели на стол. «Через десять лет жизни в горах неужели и я стану таким же?» – со страхом думал Виктор. Нет, он не собирался задерживаться здесь на всю жизнь. Три, ну пять лет… Просто надо успеть до сорока лет сделать что-то важное, что можно вспоминать всю оставшуюся жизнь. Не выбился в известные художники, так хотя бы стать человеком, который долго жил среди природы… И все! «Что ж, каждому свое!» – вздохнул, еще раз искоса бросив взгляд на гостя.

Оказывается, Симбай с женой и подпаском кружным путем на машине уехали на Иссык-Куль, оставив на Жакыпа скот. Сказали, едут на неделю, а нет их уже месяц. Мука кончается, масла, круп давно нет, сапоги – рваные, а тут еще мясо никак добыть не удается.

– Есть у меня продукты, пользуйся, – сказал Виктор. – Хочешь, поживи, мне даже выгодно – избушка будет под присмотром.

– Давай охотиться вместе, в один котел, – предложил Жакып. – Я на сурков весной очень рассчитываю. Десять штук в день добыть можно, а там перевал откроется, уйдем в Киргизию, отдохнем на Иссык-Куле.

У Виктора дрогнули губы, когда услышал про общий котел: вспомнилась жизнь в колонии и вечные разборки, кто за чей счет живет. Вскоре он оставил киргиза в своей избушке и со спокойным сердцем ушел на ферму. Алексей встретил его радостно, накормил пшенной кашей на постном масле. Никого не ругая, всем довольный, он будто светился изнутри странным спокойным сиянием. Виктор вытащил из рюкзака кусок подсушенной на дыму дичины.

– Мяса не ем, пост, – сказал Алексей, ласково глядя на друга.

– Это как понимать? – рассмеялся Виктор. – У свиных дел мастера новый заскок? Когда мы с тобой жили в колонии, ты утверждал, что без мяса на высоте можно и ноги протянуть…

– Да уж! – с пониманием согласился Алексей. – О чем только ни трепались, в каких только источниках ни искали истину! Глупая судьба досталась нашему поколению – к сорока годам заново открываем то, что дедам дано было с пеленок без наших сомнений, страданий, ошибок. Мы заблудились, но наши души старше нас на тысячи лет. Мы чего-то ищем, что-то изобретаем, блуждаем впотьмах, а душа реагирует, как семафор: «да – нет». Эдак и жизни не хватит, чтобы перебрать все возможные варианты…

– Ну и? – насмешливо вскинул глаза Виктор. – Сахар-то гостю дашь, или в пост нельзя?

Алексей молча придвинул сахарницу, кивнул на транзисторный приемник:

– Брехунок заходится от лая, все грехи века валит на коммуняк, а все, что до них было плохо, – на русских.

– Что ж, коммунисты это заслужили, и аристократия была не лучше: что родственники царей, что родня Ленина, потомки Сталина, Брежнева – все за бугром… Отцы отработали, как агенты, дети вернулись к хозяевам… Все люди – сволочи, а мир – дерьмо! То ли дело – волки и медведи… Киргиз у меня живет – человек, ну, да ты еще… Ничего, путевый мужик.

– Не про то говоришь, – досадливо поморщился Алексей. – Цари, ленины, сталины, брежневы – это шелуха, вынесенная временем на поверхность. Коллективный разум народа – вот, что делает историю. В него-то и плюют нынешние картавые философы. Народ знает, зачем и куда он идет, а эти… Вожди! Могут помочь, могут притормозить или даже заморочить на время. А выправить курс сбившийся с пути может только вернувшись к истокам. Мы же с тобой русские, Витя. Нашими путеводными звездами могут быть только православие и национальные традиции. Иначе так и останемся глупыми, старыми мальчиками, изобретающими велосипеды, играющими в обиженных хиппи.

– Кто же против традиции и веры? – пожал плечами Виктор и раздраженно дернул небритым подбородком. Он похудел. Свитер на некогда широких плечах болтался мешком. – Крест на шее в этих местах не помешает, но до абсурда-то зачем доходить. Я, может быть, до поста целый месяц на одних макаронах перебивался, а теперь что? Опять голодай?

Алексей почесал затылок, покачал головой. Вид гостя действительно не располагал к скудному застолью.

– Я хотел сказать, чем больше мы будем походить на своих предков, тем легче будет понять происходящее и принять его, – закончил прерванную мысль и добавил: – А как быть в твоем случае, не знаю. Наверное, у дедов были не одни макароны? Давай мясо сварим. Только ты меня не сбивай с панталыку, я не голодал.

– Ну и ладно. Где корыто? Вода нагрелась?

Виктор на ферме отмылся, отстирался, отдохнул, вычистил ружье и ушел к себе, прихватив полбулки городского хлеба. Сыпала с неба белая крупка. Он направился необычным для себя путем – правым берегом, где давно не смотрел следы зверья, и вдруг там, где дорога обрывалась, увидел приземистую юрту. Скорей, это было сооружение из деревянных решеток и кошмы вроде шалаша. Сбоку вкривь торчала жестяная труба, рядом стояла бочка с соляркой. Новая дорога со следами гусениц бульдозера пересекала осыпь, прежде непроходимую для транспорта. Двумя километрами выше на дороге стоял бульдозер. От него несло соляркой и машинным маслом. Людей не было. Виктор обошел кругом трактор, подобрал брошенную бутылку, набрал солярки и, слегка расстроенный, зашагал по тропе к своей избушке. Вскоре показался сыпучий отвесный прижим, под ним лежал спрессованный выброс лавины. «Уж здесь-то им дорогу никак не продолжить», – злорадствуя, подумал он.

Вот и домик у скалы. Жакыпа и коня не было, это естественно – он присматривает за скотом. Все на месте – дверь и крыша, окно не выломано, но странное дело, что-то было не так, что-то настораживало. Снежная пороша скрыла следы. Виктор вставил патрон, затвор запирать не стал – спортивная винтовка без предохранителя была неудобна. Он сделал круг, скрываясь за кустарником. Вот оно что! На двери не было замка.

Виктор выстрелил по скале, к которой прилепился сруб. Отрикошетив от нее, запела пуля, но никто не высунулся из двери. Он вставил еще один патрон, запер затвор и, оберегая ладонью спусковой крючок, стал спускаться со склона. Чуть задержавшись на крыльце, распахнул дверь.

Ожидаемого беспорядка не было. Скорей наоборот – пустота создавала впечатление прибранности. В избе не было ничего – даже старого сапога. Обворовывали избушку много раз, но чтобы так, до последней нитки?! Такого не случалось.

Виктор растопил печь, заварил в котелке пучок чабреца, перекусил хлебом и пошел проверять капканы. По закону подлости, в сотне метров от жилья сидел волк. Виктор пристрелил его, взвалил на плечи мягкую тушу, вонявшую прогорклой псиной и кровью, стал возвращаться в избушку. Надо было проверить все капканы и петли, надо было ободрать добычу. На это уйдет, как минимум, два дня, которые придется прожить без продуктов.

Виктор ободрал зверя, срезал мякоть с ребер, промыл в ручье и поставил котелок на огонь, рассуждая, что при нужде городские бомжи жрут грязных собак с помоек, а тут волк – чистый, опрятный. В километре от избушки, там, где летом пас скот Симбай, под елкой лежала кормовая соль. Пришлось сходить туда и взять пару горстей.

Голодный, злой, с кровоточащей волчьей шкурой в рюкзаке, Виктор уходил вниз по проложенной дороге, пробитой уже и через непроходимое лавиноопасное место. Волки гуляли по ней, по самой ее середине, гладкой и мягкой после лопаты бульдозера. Здесь их невозможно было взять ни капканом, ни петлей, и плевать они хотели на брошенный трактор, на едкие чужие запахи.

В пути Виктора догнал всадник. Это был Симбай. Вместо достойного ответа на приветствие охотник стал крыть туристов, браконьеров и чабанов: все, мол, воры! Симбай смутился, заговорил с сильным акцентом, объясняя, кто взял его продукты. Виктор не сразу понял, о ком идет речь. А когда сообразил, о каком киргизском охотнике говорит турпачник, повеселел:

– Жакып, что ли?

Симбай закивал, не зная, что они знакомы.

– Я говорил ему – нельзя брать чужое. Он боялся – рабочие украдут… Взял коня и перетаскал вверх. Там избушку строит. Записку тебе писал.

Виктор повернул в обратную сторону и нашел обустроенный шалаш киргиза только к вечеру. Хозяин рубил хворост забранным из его избушки топором и преспокойно готовился к ночлегу.

– А, Витька, ну здравствуй! Что, нашел меня? – весело рассмеялся, и лицо его радостно сморщилось. – Гляжу, дорогу делают, хе-хе, заберут, думаю, все работяги. Знаю их – загрузят и увезут… Тебе записку оставил, углем на полене: «Продукты взял я, Жакып»

– Хоть бы на двери написал, а то на какой-то щепке – попробуй догадайся, – проворчал Виктор и, чтобы не обострять отношений, миролюбиво добавил: – Ну ладно, все обошлось. Правда, по твоей вине пришлось оскоромиться в русский пост.

О том, что ел волчатину, он умолчал. Скотоводы знают толк в мясе и брезгливы ко всякой несъедобной твари.

Жакып в своем тесном шалаше угощал его мясом горного козла и макаронами высшего сорта, за которыми Светлана, жена Алексея, в городе выстояла очередь. Добрая половина продуктов исчезла. Странным образом перекочевали к Жакыпу кастрюля, чайник, пила, топор – как оставишь человека в лесу без всего этого? Вроде ничего не давал, а забирать было неловко, вроде бы приглашал в квартиранты, а квартирантом оказался сам.

«Может быть, ты просто хитрый?» – посматривая на объявившегося компаньона, думал Виктор.

Они подолгу не жили вместе, сходясь и расходясь после проверки своих капканов, несколько раз охотились на пару: с трехлинейкой Жакыпа добыть мясо было проще, чем с малокалиберной винтовкой. Жакыпу на добычу меха не везло, хотя Виктор поделился с ним и капканами тоже. Киргиз мечтал добыть шкуры медведя и барса, за которые можно было попасть под суд, и хотел подарить эти шкуры какому-то начальству, чтобы что-то получить. Виктор в планы Жакыпа не вникал.

В феврале киргиз подстрелил рысь, которая уже начинала линять.

– Хочу тебе подарить, – важно сообщил при встрече.

Виктор посмеялся:

– Мне в моей жизни ничто так дорого не обходилось, как подарки.

Жакыпа такой поворот выбил из колеи намеченного разговора. Он долго молчал, потом зашел с другой стороны:

– Ты мне много добра сделал, так будь добр до конца, дай весной ружье на пару месяцев – как на сурка с трехлинейкой охотиться? А я тебе подарю рысь.

Виктор, напряженно помолчав, твердо ответил:

– Оружие, жену и зубную щетку русские напрокат не дают. Весной ты уйдешь за перевал. Встретимся мы еще или не встретимся – неизвестно. Здесь полно народу из Киргизии: Симбай, Богутек, лесник – у них и возьми.

– Так они винтовку в залог потребуют, – всхлипнул Жакып. – А винтовку никому не отдам.

«Похоже, меня совсем за дурака держат!» – поморщился Виктор, но промолчал.

Через некоторое время Жакып отдал ему добытую шкуру для продажи через Алексея. Виктор предупредил, что из выручки половину удержит за продукты. Жакып хмурился и вздыхал:

– Тяжело с вами, с русскими!

Он опять собирался в подпаски к Симбаю, уже перетаскав к нему часть продуктов. У турпачника были большие неприятности, дохли телки, и он снова упросил Жакыпа поработать помощником. Через некоторое время Виктор навестил его палатку. С Жакыпом вновь произошла значительная перемена. К нему обращались почтительно, выделяя возраст, впрочем, даже не сам возраст, а ранние морщины, за едой подкладывали куски помягче. Жакып растроганно, но важно мигал слезящимися глазами, кряхтел, как старик, и слова бросал как бы сверху, с высоты своего опыта, зная, что каждое из них будет услышано и осмыслено, а улыбка или хмурость будут записаны на свой счет. Даже походка у него стала иной – тяжелой, болезненной, а морщины – глубже и резче.

Виктор не мог поверить, что неглупый, европейски образованный, немолодой уже человек может быть так падок на примитивную, лицемерную лесть. При следующей встрече в палатке Симбая он вновь встретил униженного батрака. Жакып опять ругал турпачника, жаловался и вздыхал: куда деваться, придется до весны жить в работниках.

Получив деньги за шкуру, часть из них он подарил жене Симбая, другую отдал молодому помощнику, который готовился верхами ехать в селение, а оттуда рейсовыми автобусами выбираться в Киргизию.

– Я думал тебе, действительно, деньги нужны, – процедил сквозь зубы Виктор, когда они остались наедине. Высчитанная половина стоимости шкуры не покрывала и четверти понесенных им убытков. – Вообще-то мне тоже есть кому делать подарки, да не могу себе этого позволить – за продукты надо платить: ты ведь вывез все подчистую.

– Попробуй не дай деньги хозяйке, – стал жалостливо оправдываться киргиз. – Она же догадалась, что ты мне их принес, потом отомстит… Шаурбеку я не просто так деньги подарил, он мне мелкашку привезет. – Старик давал понять, что он поступил очень разумно с полученной выручкой, выкрутившись почти из безвыходного положения, но вместо ожидаемого понимания Виктор рассмеялся:

– Выходит, ты малокалиберную винтовку за полсотни купил?

– Ну почему купил? Не купил… Шаурбек просто так деньги не взял бы… По-русски этого не объяснишь. У вас нет такого понятия. Я ему подарил, он – мне.

Виктор вздохнул, прощаясь навсегда, ничего не сказал, только подумал: «Да пошли вы все… Со своими подарками и понятиями. С волками жить проще… И честней».

Он решил вернуться в избушку под скалой в середине марта, мог бы и дольше жить один: с приступами хандры было покончено. Едва она начинала подкатывать, Виктор уходил в свой тайный балаган возле глухой пади, с ощущением таинства готовил кашку из конопли и строго дозировал прием, не перебирая ради глупого щенячьего восторга и веселья.

Конопля помогала. Приходило удивительное состояние душевного равновесия и глубоких мыслей, от которых замирала душа. Он шепотом читал стихи, не отрывая глаз от пламени, беседовал с ним, поверяя огню самое сокровенное, без похмельных мук и неприятных ощущений выходил из этого состояния, чувствуя себя отдохнувшим.

Закончилась мука, больше недели он жил на одном мясе. Даже запах тела, казалось, переменился: из-под рубахи несло как из волчьего брюха. Но падал и падал весенний сырой снег, пришлось отсиживаться в балагане, где ему приснилась булка хлеба с желтой корочкой, с розовой поджаркой по уголку, и Виктор не смог устоять перед соблазном – засобирался вниз. Под скалой, по крайней мере, должна быть мука.

И вот еще засветло он выбрался к своей избушке-сакле. Не входя в падь, остановился, прислушался – почудился запах дыма. Он покрутил носом, ловя ветер, – точно, кто-то топил печку. Превозмогая усталость, Виктор полез на склон, спрятался за деревьями. Снег редел, и видимость улучшалась. Показалась крыша. Из трубы действительно курился дымок. Виктор полежал на склоне, подождал, швырнул камень, другой, звук никем не был услышан, никто не вышел на крыльцо.

Надвигались сумерки. До избушки было метров триста. Виктор до предела сдвинул вперед прицельную рамку, положил ствол на толстый сук ели, сунул под него шапку и прицелился. Жестяная труба едва ли занимала треть мушки. Он плавно спустил курок. Звука выстрела и удара не услышал, но консервная банка, прикрывавшая трубу от снега, сорвалась и улетела к ручью. Охотник не спеша вставил в патронник новый патрон, а стреляную гильзу швырнул под корень дерева и втоптал в хвою.

Дверь приоткрылась, с дробовиком в руке на крыльце показался Алексей. Виктор радостно свистнул, вышел на полянку и поднял над головой ружье. Друг узнал его. Он был один в избушке. И сразу потеплела, опростела обжитая падь.

Свершилось чудо, какое редко случается в жизни: у Алексея была пара булок настоящего хлеба, чуть зачерствевшего, слегка проквашенного, но источавшего томительный, сладостный дух. Толком не обсохнув, не раздевшись, Виктор высыпал в кружку три больших ложки сахара, рвал зубами скрипящую краюху и щурился от удовольствия.

Алексей, растянувшись на нарах, странно посматривал на него:

– Увидел тебя на склоне и даже испугался, думал, медведь-шатун…

Рука у Алексея была наспех перевязана, через тряпку проступило пятно крови, глаза смотрели затравленно. Почувствовав признаки насыщения, Виктор долил в кружку чаю, сбросил свитер, и в голове будто щелкнул затвор камеры, он отметил ранение; следующий щелчок – Алексей на крыльце с незарегистрированным ружьем… Сам в рифленках, а вокруг избушки присыпанные снегом следы сапог сорок второго размера. Мозг принял разрозненные фрагменты и выдал версию:

– На тебя с ножами напал этот чудик, что с Аликом работал?

Алексей кивнул и сказал, отводя глаза:

– Он Алика убил!

– Почему ты так решил? – спокойно спросил Виктор.

– Он здесь коноплю жарил, – нахмурился Алексей. – Захожу, открываю дверь, он как подпрыгнет, как кинется. Хорошо, прошлый раз ты предупредил. Я огрел его прикладом и связал… У него на плече, как печать, шрам от зубов Алика. А я-то думал, отчего меня заставили раздеться?

– Штык забрал? – поинтересовался Виктор. – Точно твой?

– Забрал… И отдал. Он же полдня бегал вокруг избушки… Да и кровь на штыке, в руках держать противно. По-хорошему, пристрелить бы этого дебила – все равно уже не человек и для людей опасен…

– Ну и пристрелил бы, – шумно отпивая из кружки, сказал Виктор. – Или для тебя это грех?

– В убийстве вора нет греха, если его убить до восхода солнца: так в Библии написано. Ветхий Завет. Исход. Но во Второзаконии: «проклят тот, кто тайно убивает ближнего своего». Он ведь русский. К тому же ради чего убивать? Тебе он неопасен, а до местных мне дела нет.

– Ну, ты дочитался! – удивленно покрутил головой Виктор и внимательным взглядом окинул друга. В нем опять было что-то новое. Как когда-то в общине, Алексей был опрятно одет, чисто выбрит. Возле нар стоял мешок с продуктами. Виктор поскоблил пятерней отросшую бороду, сбросил сапоги, развесил над печкой портянки.

– Одного не пойму, – сказал, растягиваясь на нарах. – Зачем сюда пришел? Спасибо, конечно, за продукты, и за натопленную избушку. Я думал, ты уже в городе…

Алексей потерся подбородком о плечо, подбирая слова, подкинул дров в печь.

– Свиней продал. И ферму тоже… Удаву с Варькой – старым чикиндистам. Они Алика хорошо знают и о тебе слышали. Вложенных когда-то денег не вернул: плата, конечно, символическая – зато своим оставляю… Хочу уйти через перевал – поэтому у тебя.

– А что не поехал на автобусе? Местная рекетня ждет?

– Никто меня не ждет, – заговорил друг с приметным раздражением, ожидая насмешек и вопросов. – Просто пора! Пора на Север! К древним могилам предков. Уходя на север, нельзя идти на юг, ибо сказано «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия». Только не надо смеяться и подкалывать: у тебя свои заходы, посмешней моих.

Виктор пожал плечами, дескать, кто спорит, но не выдержал и захохотал. Из села на перекладных или автобусах при самых неблагоприятных условиях можно доехать в город за два дня. Через перевал по таким снегам, как сейчас, можно выбираться и неделю.

– Знаешь, Леха, на кого ты сейчас похож? На замполита, у которого поехала крыша… Ты без цитат уже не можешь говорить?

– Могу! – хмуро ответил Алексей.

– Идти через ледник сейчас, без снаряжения, – верная гибель! Могу проводить на северо-восток, к метеостанции. Упашемся, конечно, но пробиться туда можно. От метеостанции на попутках выберешься в город. Идет?

Алексей, подумав, кивнул.

– Ну и договорились… Мяса хочешь, у меня в рюкзаке козлятина? – опять поскоблил бороду Виктор.

– Думаешь, чепуха? Абсурд? – начал оправдываться Алексей. – Вся наша жизнь – абсурд: дурацкое образование, дебильная работа, коммуна, ферма, все прошлое – чепуха, но только не этот отход на Север.

Виктор лежал после утомительного перехода и молча смотрел в потолок. Ветер шумел по верхушкам елей. Вспоминались шум водоворота и тот жест Анатолия. «Почему именно мне? – вновь подумал он. – Я всегда налегке и, когда захочу, могу выбраться отсюда в любую сторону».

– Вольному воля, – сказал серьезно. – Хочешь на Север, пойдем на Север. Нам бы пару солнечных дней, а потом морозец. Почему не пройти? Можно.

Наверное, это был последний снегопад в году. Уже на следующий день так потеплело, что протаяли южные склоны, и ожили мухи возле прогревшихся скал. Виктор отмылся, отстирался, напек лепешек. Разговор он охотно поддерживал, но в спор с другом не лез и снова походил на слегка потрепанного невзгодами, но чистенького кота, любящего каждую свою шерстинку, заботящегося о себе, но при всем том так изменился, что от прежнего, высокого, стройного, спортивно-атлетического парня почти ничего не осталось, кроме кошачьей вальяжности. Да и она стала какой-то настороженной, как у мелкого хищника, не избалованного жизнью. Виктор стал по-звериному тощим, плечи сузились и слегка обвисли. Изменилась и осанка: он стал сутулиться, будто его теперь больше всего интересовало то, что у него под ногами. Волосы отросли до плеч, и это его не раздражало. К тому же у него появилась привычка смотреть на собеседника, не поднимая головы, исподлобья.

Близилось лето. Прошло всего три дня, а тропа на склоне оттаяла и просохла, цеплялась за голенища сапог сухими прошлогодними стеблями. Хлюпали лужи, журчали ручьи. Друзья перебрались в балаган и ждали подходящей для перехода погоды. По ночам где-то рядом завыли волки. Виктор прислушался, отбросив за ухо длинную светлую прядь волос, не без гордости и даже с каким-то злорадством кивнул:

– Слышишь? Это они меня зовут.

– Может быть, ты с ними уже и разговаривать научился? – недоверчиво хмыкнул Алексей.

– Говорить еще не научился, – серьезно ответил Виктор, – но кое-что понимаю. У меня ведь в этих краях друзей – ты да волки. Ах да, еще Машка! Вскоре надо будет навестить, пора бы ей выспаться. – Он помолчал и добавил: – Умишко у зверей есть, понимают, что я не только на них охочусь, ходят следом, добивают подранков, остатки моей добычи подбирают. Не поверишь: загоняют на меня дичь… Вот провожу тебя и останусь у них за атамана.

– Смотри, как бы не сожрали самого… Атамана, – проворчал Алексей, забираясь в спальный мешок.

– Да уж это как положено, – не без гордыни в голосе ответил Виктор. – У них, как у людей: пока здоров и полезен – друг, ну а как сломался – ваши-то затопчут и с дерьмом смешают, а эти просто сожрут.

Алексей прислушался к крику ночных птиц и шуму ветра за тонкими стенами балагана. Снова совсем рядом услышал вой – тоскливый и протяжный. Виктор уже спал, мирно посапывая, от раздавшегося звука на миг задержал дыхание и снова засопел в спокойном глубоком сне.

С первыми лучами солнца друзья стали подниматься на перевал. Здесь хоть и сошел снег, но тропа еще не просохла, ноги скользили по застывшей за ночь грязи. Справа был отрытый вытаявший склон, слева – лесные колки вдоль ручья. За спиной, как гигантское полотнище, открывался вид на острые вершины, белые долины, седые морены и скалы. Виктор оглянулся, выпрямившись под рюкзаком, задержал взгляд на волнующей картине, спросил:

– В России таких гор нет. Как без них? Горец – это и образ жизни, и тип психики. Только здесь я чувствую себя по-настоящему защищенным. И морозов, как в России, здесь не бывает: минус пять – это холодно.

– Красиво, – вздохнув, улыбнулся Алексей и смахнул капли пота с разгоряченного лица. – Буду вспоминать. Что остается?.. Не идти же прислугой в чужой дом только потому, что там красиво, тепло, сытно…

Виктор хмыкнул, перекинув винтовку с плеча на плечо, зашагал вверх. Вскоре он снова обернулся:

– У меня такое чувство, что веду тебя на расстрел. И при этом ощущение полного бессилия – ничего не могу доказать. То ли я такой тупой, то ли одичал так, что не в силах объяснить элементарного… Леха, ну поверь, не приживешься ты там!

Алексей с готовностью остановился. Через несколько секунд его дыхание восстановилось и стало ровным:

– Я как-то малину пересаживал, – сказал, мягко улыбаясь. – Крупная, сладкая вымахала, да не на том месте. При пересадке все плодоносящие кусты погибли – жаль, но каждый корень дал новый росток, и через год была малина на нужном месте.

– Выходит, готов принести себя в жертву ради детей? – скривился Виктор. – А если они этой жертвы не примут и сбегут за бугор? Сейчас многие мечтают о Штатах или Канаде.

– Это будет ужасно! Но, в принципе, я отвечаю только за свои поступки и расплачиваюсь за грехи предков. По отношению к своей совести, к Богу, роду, крови и нации я поступаю правильно.

– Ну вот, – громче и раздраженней заговорил Виктор. – Опять вернулись к тому же, к условной величине икс, ни существование, ни значение которой никто не может подтвердить: к Богу!

– Его надо искать в душе – и найдешь! – спокойно ответил Алексей. Они опять не поняли друг друга. Виктор приложил к глазам бинокль, без всякой надобности разглядывая путь к седловине, повел окулярами вдоль кромки леса. Будто искры мелькнули среди елок.

– Кажется, волки за нами идут! – рассмеялся, стараясь отвлечься от начинавшегося спора. – Звери думают, мы заняты благородным делом – охотой. Придется их разочаровать. Вот уж кому никогда не понять, почему ты уходишь на Север!

– На то мы и люди! – огрызнулся Алексей.

– Зря ты так о них – очень умные твари. И с нравственной стороны, может быть, в чем-то получше нас с тобой. Знаешь, какие у них крепкие и верные семьи? Мне бы такую жену, как у волка самка.

Вскоре волки выгнали из леса марала прямо на тропу. Виктор вскинул винтовку и выстрелил ему в шею с полусотни шагов. Слышно было, как шлепнулась пуля в косматую плоть. Марал вздыбился. Алексей азартно сбросил с плеча дробовик и гулко выстрелил по лопаткам. Зверь упал, дергаясь в судорогах. Скачками хищника к нему метнулся Виктор, выхватил нож, торопливо перерезал горло. На весеннюю оттаивающую землю хлынула горячая кровь.

– Пантач! – глаза Виктора сверкали синими холодными льдинками.

Алексей выбросил из ствола дымящуюся гильзу, сам себе удивляясь, – почему стрелял? Жаль было красивого сильного зверя, беспомощно лежащего на окровавленной тропе. Виктор умело срубил с черепа бархатистые рожки.

– Слегка обработаем, возьмешь с собой, продашь китайцам или корейцам. На билет в Россию денег хватит.

Здесь, возле добытой туши, друзья решили заночевать. Виктору спешить было некуда, он жил, выискивая мелкие радости каждого текущего мгновения. Алексей прощался с прежней жизнью и ностальгически озирал ее всю, с раннего детства до горно-отшельнического периода, любовался видом гор, вдыхал породневшие запахи и тоже не спешил в будущее. Виктор быстро снял шкуру, срезал мякоть с костей, разложил на камнях и развешал на прутьях, чтобы остыла. Голову с костями, на которых оставалось еще много мяса, он столкнул по склону – это был волчий пай. Вертясь и брызгая кровью, остатки марала покатились вниз, пока не застряли среди кустарников.

Стемнело. Друзья пекли на костре печень и мозговые кости. Последнее время Виктор находил большое удовольствие в том, чтобы неторопливо жить возле туши, занимаясь только едой и отдыхом, как это делают волки. Иногда с удивлением вспоминал, как мерз когда-то ночами и мучился бездельем на вынужденных стоянках. Все это осталось в прошлой, безалаберной, жизни. Теперь, даже в прохладные ночи ранней весны, стоило чуть прогреть землю костром, набросать лапника, хорошо поесть мяса – и наступал светлый сон под открытым небом.

Горел костер. Порывы ветра доносили с юга запах оттаявшей земли, наполняя душу томительным ожиданием благополучного лета. У костра был покладистый характер, и он деловито потрескивал, даря свое живительное тепло. Чистые яркие звезды, каких не увидишь в городе, висели на черном куполе неба.

Алексей смотрел на пламя и тихо говорил о наболевшем, передуманном. Виктор, растянувшись на еловой подстилке, слушал, то сыто смеживая веки, то впадая в дрему.

– Ты прав, конечно, ничего я в жизни не знаю: вместо армии прошел двухмесячные сборы, всю жизнь прожил в Алма-Ате. Если бы не попал сюда и казахов бы не знал, и всех инородцев судил бы по себе… Школа, мама, институт, научная работа, геология и… облом. Жена с начальником загуляла. Все бы мог понять и простить, только не это… А дальше – студентка Светка, колония, свинский период. Жаль, что жизнь пошла не в ту сторону. После института мог получить направление и на Алтай, и в Центральную Россию. Мог уехать туда после геологии… В горы подался, идиот. Все наше дебильное поколение заморочено, с точки зрения диалектического материализма – инфантилы и уроды, да вот только этот самый материализм ничего не способен объяснить в человеческом духе. Впрочем, как и вся западная заумь, которой мы переболели. Без того, что ты объясняешь через понятие икс, моя путаная, глупая жизнь обретает смысл: Бог возлюбил Аврама за то, что тот очень любил родственников, прощал племяннику Лоту и выручал его вопреки научению дьявола. Иисус через Новый Завет от имени Бога призывал любить братьев и близких, но… Сперва иудея, потом еллина – еврея, но живущего среди язычников, а уже потом всех остальных… Вернуться к своим корням, к своей крови… Вдумайся, как велика милость Божья! Он дает мне шанс. Через этот отход на Север я, может быть, оправдываю не только свои глупо прожитые годы, но и грехи предков, поселившихся среди инородцев.

Виктор стряхнул дрему, зевнул, потянулся и приглушенно хохотнул:

– Ну, приплыли! Уже и Абрам с Сарой для тебя авторитеты. Не пора ли обрезаться? А что? Если заинтересуешь еврейскую общину, она тебя примет и будет защищать. У них взаимовыручка и забота о единокровниках покруче наших. Заслужишь, помогут перебраться в Москву или Израиль.

Алексей, обхватив руками колени, глядел на костер незрячими глазами:

– Может, и обрезался бы, будь хоть наполовину евреем. Но, слава богу, у меня такой проблемы нет, а значит, нет выбора. Теперь хоть экологическая катастрофа, хоть столетняя война – никакими благами не заманишь ни в Америку, ни в национальный округ – только этническая Россия, Русь! Все, что суждено ей, – суждено мне. На городскую квартиру там рассчитывать не приходится. Ну и что ж, поеду в деревню учителем, фермером, да хоть сторожем – это уже не важно, но к своим поеду и жить буду ради своих, с пользой для них, а не для чужаков.

Он замолчал, и Виктору почудился в этом молчании вопрос, он снова потянулся и сказал, глядя в звездное небо:

– Родина там, где хорошо… Лучше этих мест все равно не найти. Поверь, уж я-то пошлялся по свету. Народ, в принципе, везде одинаково сволочной. Когда-нибудь планета очистится от этой двуногой твари и природа возродится. Надо возвращаться к ней, к Матери. Здесь всем хватит места, – закряхтел вдруг, задергался. Голяшки сапог нагрелись и жгли икры. Он отодвинулся и заговорил неожиданно зло и раздраженно: – Ну что ты, хипповавший интеллигентишка, знаешь о своем народе? Да работяги и инженеры, не говоря о номенклатурных сволочах, – совершенно разные народы. Весь твой протест против нынешнего в том, что один партийный пенек увел у тебя жену.

– Я их давно простил, – не срываясь на оскорбленный тон, возразил Алексей. – Иисус Христос призывал именем Божьим прощать единокровных и близких.

– Ближние, говоришь… Да никто мне не сделал в жизни столько зла и подлостей, сколько родные и близкие… Те же родители.

– Ветхий Завет за злословие на родителей требует смертной казни… – с угрюмым укором пробормотал Алексей.

– Тьфу на тебя! – беззлобно выругался Виктор и проворчал, опять укладываясь поудобней. – Совковую интеллигентщину не переспоришь: будь она марксистской или библейской.

Алексей помолчал, повздыхал раздумывая, и, хотя Виктор всем своим видом показывал, что не желает больше разговаривать, тихо пробубнил:

– То, что ты говоришь про мое прошлое, наверное, отчасти справедливо. Но то, что – про русских, казахов и вообще людей, волков и медведей, – это тот самый интернационал-большевизм, которому нас учили с пеленок, только у тебя с душком зоофилии. – Он вытащил из рюкзака спальный мешок и стал укладываться.

Гас костер, тлели угли, студеней и чище становился воздух ночи. Виктор раздраженно смотрел в высокое холодное небо и с болью думал: ведь даже на небо замахнулся человек – портит, пакостит, над городами висят серые колпаки, ночью не видно звезд… Но ему было неловко, что, сорвавшись, сказал Алексею обидное. Чтобы как-то сгладить назревавшую размолвку, взглянул на друга через костер:

– Прости, про жену – это я чересчур. Подловато как-то… Но все равно жаль тебя. Я понимаю, что ты ищешь.

– Знаешь, что мне пришло в голову? – отозвался Алексей. – Ведь ты, как большевик, предлагаешь начать все заново, при том, что русской православной культуре тысячи лет.

Это мы уже проходили. Наше время – тому пример: чуть ослабла власть, и развалилась страна трудящихся и братских народов.

Рано утром Виктор завернул остывшее мясо в шкуру; выдолбил во льду нишу, уложил туда, заложил камнями. Чтобы не искушать волков своим паем, набросал рядом углей, положил стреляную гильзу и пропахшую потом рубаху. Не спеша позавтракав, друзья вышли к перевалу. Ночью морозец сковал прочной коркой надувы снега на седловине, и они без труда перевалили на другую сторону хребта.

– Я дальше не пойду, – щурясь от лучей восходящего солнца, сказал Виктор. – В хорошую погоду между теми вершинами, – указал стволом винтовки вдаль, – видна метеостанция. Внизу хорошая тропа к ней, а оттуда шутя выберешься в город.

– Ну вот, – чуть смущаясь, пожал плечами Алексей. – Раньше думал: на этом самом месте обложу прожитую жизнь трехэтажным матом и начну все заново. Отчего-то расхотелось.

Он сел на камень, стал шарить в карманах рюкзака, затем залез под клапан.

– У тебя моих вещей не осталось? – спросил вдруг и стал ощупывать свою одежду: – Черный пакет с деньгами не забирал?

– Он возле костра остался. Я думал, ты его за ненадобностью бросил.

Алексей уронил голову на руки, плечи его затряслись, он поднял глаза и нервно захохотал:

– Ну и болван – деньги, и те не смог унести!

– Давай вернемся, – предложил Виктор. – Тут два часа ходьбы туда и обратно.

– Ну, уж нет! – решительно отрезал Алексей, запаковывая рюкзак. – Пусть все будет как есть! Возвращаться с такого места – слишком плохая примета. Да и не те деньги, чтобы очень жалеть. – Посмеиваясь, ткнул кулаком в плечо друга. – Прощай, что ли! Прости, если ненароком обидел. О чем только ни говорили!

– Это ты меня прости! – вздохнул Виктор, и голос его дрогнул. – По сути, ты у меня последний друг, который не предавал, не обманывал…

– Я тоже всех друзей растерял. Теперь вот и тебя… На ферме, в сарае, припас продуктов, Удав с Варькой обещали передать тебе, в тайнике, сам знаешь, где, десять пачек мелкашечных патронов: надолго хватит. Как устроюсь, вышлю адрес и буду ждать. Вдруг дозреешь – приезжай! Вдвоем легче выжить. Ну, обнимемся, что ли?

Виктор, опуская глаза с блеснувшей слезой, слегка обнял друга, шлепнул ладонью по плечу:

– Надумаешь вернуться – найдешь?

– Прощай!

– Прощай!

Алексей отступил на три шага, развернулся, поднял правую руку со сжатым кулаком и, не оборачиваясь, вприпрыжку, стал спускаться с перевала в ущелье, куда Виктор еще не забредал. Он постоял, глядя ему в след, и повернул в другую сторону, беспокоясь о мясе. Ночью стая шныряла поблизости, похоже, недовольная своим паем. Разбаловались волки, подавай им вырезку. Зная их дерзкий характер, Виктор спешил. К тому же наст под солнцем начал раскисать, ноги проваливались.

Он пересек-переполз седловину и быстрыми шагами стал спускаться вниз. Будто подгоняя, хлопал по спине полупустой рюкзак. Еще издали он увидел в бинокль, что полдесятка волков наглейшим образом топчутся на том месте, где спрятано мясо.

– Оборзели! – возмущенно прохрипел, заряжая ружье. Выстрелил, надеясь попасть куда-нибудь в камень и отпугнуть зверей. Но те даже не оглянулись в его сторону.

Он скакал по склону, скользя по оттаивающей земле, пробовал кричать: голос хрипел, срывался, глох и терялся в безмерном пространстве среди белых вершин, крик мешал дыханию. И тогда Виктор залаял – отрывисто, звонко. Бег не мешал горлу издавать отрывистые звуки. И он распалялся, вкладывая в лай возмущение, обиду, укор, входил в раж, тявкая отчетливей и громче.

Ветер дул снизу и скрадывал звуки. Виктор подбежал на полкилометра, когда волки, перестав обжираться дармовым мясом, задрали морды в его сторону. Полдесятка морд повели носами в верх. Охотник скатывался по тропе, скользил, падал, размахивая над головой ружьем, тявкал и кричал:

– Пасть порву, псы вонючие!

Как брызги от брошенного в воду камня, волки кинулись в разные стороны и вскоре скрылись. Задыхаясь, Виктор подбежал к стоянке. Выругался. Он явился к самому концу пиршества: камни были разбросаны, мякоть съедена, маралья шкура отброшена. Не помогли ни угли, ни гильза. Рубаха валялась в стороне, на ней красовался твердый волчий катых из голимой шерсти, что возмутило Виктора больше кражи, – ведь хотел жить с ними по-честному, и вот благодарность… Радовало, что всего этого не видел Алексей: уж он бы сделал свои социально-философские выводы.

Виктор подобрал затоптанный волчьими лапами пакет с деньгами и стал спускаться к сброшенной туше. Стая сорок нехотя поднялась в воздух, закружила, затрещала. Последние птицы выпорхнули почти из-под ног. Пришлось счищать птичий помет и срезать с костей оставшуюся мякоть. Жить-то надо!

Пришла теплая весна, еще не знойная в низинах, уже ловилась рыба, на просохших склонах гор поднялось много дикого лука и чеснока. Подходила годовщина со дня гибели Алика, и Виктор, по законам старой чикинды, должен был отметить поминки. У него был сахар, были дрожжи, но не было емкости.

При десятке одичавших свиней на Лехиной ферме теперь жили старые чикиндисты Удав с Варькой, перебравшиеся сюда из Уйгурского района. Они без разговоров дали бидон, когда-то принадлежавший Алику, напомнили, что Алексей оставил продукты и вещи, занимавшие немало места в их сарае. Виктор принес флягу в избушку, поставил за печкой брагу и нарубил дров на неделю вперед. Сезон охоты закончился, делать было нечего. Кофр с фотоаппаратами лежал в тайнике и доставать его не хотелось: без надобности таскать с собой – неудобно, оставлять в избушке или в балагане – рискованно.

Почти год Виктор прожил в горах. Пора было подводить итог. Он заставлял себя думать об этом, но ничего не получалось: сидел на чурке с воткнутым в нее топором, ощущая странную тупость в голове, нездоровье в теле и с недоумением спрашивал себя – что со мной? Сидеть тоже было трудно. Виктор, через силу поднялся по крыльцу в избушку, выпил полкружки чая – не полегчало. Хотелось лечь и не вставать, но день только начинался. Он снова спустился к ручью. Услышал, как с тропы сорвался камень. Кто-то приближался. Среди кустарника с воровской утайкой мелькнула тень. Виктор спрятал топор в траву, сел за деревом, наблюдая за подходами к жилью. Прошло несколько минут – никто не появлялся. Вскоре опять мелькнула тень, перебежав от куста к кусту. На этот раз глаз успел уловить контуры человека, и Виктор узнал его. Он измерил глазами расстояние до крыльца, возле которого стояла дубинка из рябины, пригнув голову, затаился.

Из чащи с настороженной резвостью куницы высунулась получеловеческая голова, опасливо зыркнула по сторонам, потом на распахнутую дверь. На лбу Виктора выступила липкая испарина, сердце стучало гулко и учащенно. «Неужели укусил энцефалитный клещ?» – опять подумал он. Клещей этой весной было много, то и дело приходилось осматриваться, снимать их с тела. Иногда и отдирать. Голова гудела, как паровой котел на холостых оборотах. «А тут еще этот выродок».

Гость бесшумно выскочил на тропу, вытянул шею, прислушиваясь. Босой и обросший, в лохмотьях, которые издали можно принять за шкуру, с глазами больной собаки, он двигался без присущей человеку логики. Прислушался, поводив головой, как собака ушами, подбежал к избушке, забрался на крыльцо, еще раз обернулся и исчез за открытой дверью.

Виктор бесшумно поднялся, подошел к крыльцу и подхватил дубинку. По логике любого зверя, увидев преградившего путь человека, вор должен был заскочить на крышу, с нее забраться на скальный склон и уйти вверх. Этого и ждал Виктор от оборванца. Тот выскочил на крыльцо с пакетом муки и с бутылкой подсолнечного масла, застыл на месте, пристально глядя на хозяина, и вдруг, бросив муку и масло, пронзительно закричал:

– Я не свинья, я – кабан! Вот мои клыки! – Выхваченные из-под лохмотьев, в его руках блеснули два ножа.

Вор прыгнул сверху. Виктор резко уклонился, и оборванец, не удержавшись на ногах, приземлился на четвереньки. Наверное, Виктор позволил бы этому тщедушному существу подняться на ноги, если бы не двадцать дырок на теле Алика и не раны на руке Алексея. Он вполсилы ударил каблуком, затем брезгливо поддал ногой по ребрам. Существо кувыркнулось, оставив штык на земле, но со звериной ловкостью вскочило, перекинув в правую руку второй нож. Виктор не ждал этакой прыти и уже не без любопытства, посильней ткнул дубинкой ему в грудь. По силе удара должно было сломаться ребро.

Оборванец скривился от боли, жалко кашлянул и как-то боком заковылял вниз по ручью. Но вместо того, чтобы исчезнуть с глаз, стал взбираться по склону. Виктор почувствовал раздражение – дохляк готовился к новому нападению. Хозяин избушки чертыхнулся и, преодолевая немощь, полез на противоположный склон, туда, где была спрятана винтовка.

Оборванец, скрываясь за низким кустарником южной солнечной стороны горы, проковылял вдоль склона, затаился за камнем и, отдышавшись, засеменил в обратную сторону, приближаясь к избушке. Виктор понял, что этим существом движет сильнейший склероз. Был разрушен стереотип, по которому получеловек возвращался отсюда с продуктами и при ножах. Теперь он будет повторять свои попытки, пока не получит нож и продукты. Видимо, поэтому Алексей и вынужден был отдать ему ворованную муку и штык.

Под елью, среди густых веток, висела упакованная в мешковину винтовка. Виктор снял ее, освободил от промасленного тряпья, достал из-под корней пачку патронов и зарядил ружье. Расстояние было пристреляно. Он до отказа сдвинул планку, скинул рубаху, свернул ее комом и подложил под ствол. Полузверь маячил среди кустарников, то высовываясь из-за них, то маскируясь. Его голова умещалась едва ли не на половине мушки. Виктор выждал, когда он повернется боком, поймал уровень уха и плавно спустил курок. По вернувшемуся с задержкой звуку, по резкому исчезновению тела понял, что не промазал. Тщательно упаковал и повесил на место ружье.

В голове шумело, тяжелое уставшее сердце молотом билось в груди, и он опять подумал, что, наверное, укусил зараженный клещ. Ладно бы просто умереть, а то ведь можно стать дебилом и самому этого не понять. Виктор спустился к избушке, тщательно умылся с мылом и лег, не запирая дверь. Голова становилась все тяжелей, мысли вязче, все громче стучала кровь в ушах. «Влип! – опять подумал он. – Хоть бы кто-нибудь пристрелил, если свихнусь. Но некому!»

Тускло тлела лампа, высвечивая сруб стены, полку над головой. Был тот случай, когда ничего не оставалось как положиться на судьбу и удачу. Знобило – значит, поднималась температура. Виктор то ли в бреду, то ли во сне видел Алика, понимая, что его здесь не может быть. Душа сидела напротив, на том самом месте, где в своем теле спала при жизни. «Какая от призрака помощь?» – думал Виктор и спрашивал, шепелявя непослушными, трескающимися от жара губами.

– Это он тебя убил?

Душа кивала. «Так вот в чем связь между охотником и добычей, убийцей и жертвой, – в полубреду рассуждал Виктор. – Ты отпускаешь на волю душу, а грехи берешь на себя…» Ему вдруг стало ясно, отчего душе друга так грустно: убив убийцу, Виктор брал на себя грех двух убийств. «Ну почему же грех? – возмущенно думал он, – чушь какая-то. Случилось справедливое мщение. К тому же убитый не был человеком…» «Он был русским!» – откуда-то с другой стороны напомнил Алексей. Понять всего этого Виктор не мог и оттого мучился, то клацая зубами от холода, то заливаясь липким потом.

Алик о чем-то долго нудно просил и оправдывался. И Виктор, кажется, нехотя дал согласие. На что? Вспомнить не мог. Он пришел в себя на рассвете – разбитый и слабый. Приподнялся на локтях, задрал вытянутые ноги. Они послушно поднялись – признаков паралича не было. Кажется, рано отчаиваться и пускать в лоб пулю – вдруг пронесет?

Был день гибели Алика. Годовщина. За дверью сиял ясный весенний день. Со склона над избушкой, где лежало тело убитого, тяжело встала на крыло стая черных ворон. Виктор набрал воды в чайник, растопил печь. Когда вода закипела, залил кипятком сухари в миске, но не смог съесть и половины. Он полежал, набираясь сил, уложил флягу с брагой в рюкзак, закрыл дверь и, сгибаясь под ношей, заковылял вниз.

Лесник встретился ему на тропе. Он ехал верхом на лошади по своим делам. Виктор обрадовался, что отпала необходимость переправляться через реку, к лесному кордону. Обойти ближайшего соседа и нужного человека – лесника, никак нельзя. Они сели на камень среди зеленеющей лужайки. Не было ни посуды, ни закуски – только двадцатилитровая фляга. Лесник попробовал придумывать что-то наподобие стола-дастархана, ничего не придумав, побормотал подобие суры, провел ладонями по лицу.

– Хороший был человек, – сказал по-русски и, чуть наклонив бидон, сделал несколько глотков.

– «Отныне, присно и во веки веков…» – что помнил, размашисто перекрестился Виктор. От выпитого ему стало еще хуже, закружилась голова. Предъявив друг другу жалкие остатки былых национальных обрядов, надо было поговорить, но говорить было не о чем.

– Хороший был человек, – повторил лесник, отхлебнув из фляги еще раз. – Говорят, художник или писатель.

– Художник! – уточнил Виктор, поднимаясь. – Пойду к русским на ферму. Там той будет, вернее, ас, как у вас говорят. В общем, по-русски поминки. Приезжай!..

Был ясный весенний денек с голубым прозрачным небом без единой тучки. Каждый шаг давался Виктору с усилием, каждый миг приходилось преодолевать свою слабость и немощь, между тем его умилял каждый знакомый камень и куст, будто он не был здесь много лет и вот наконец вернулся.

На ферме пили третий день сряду. Со своего участка через хребет перевалил Юра Колесников, старший брат утонувшего летом Анатолия. Стол был поставлен во дворе, грязная клеенка на нем завалена огрызками и объедками, залита брагой. На литровую кружку, накрытую пресной лепешкой, – угощение душе, садились мухи и весело мельтешили, наслаждаясь дурманными запахами. Виктор поставил на землю рюкзак с флягой и сел, радуясь, что все-таки смог пересилить себя и добраться до места.

– Что у тебя глаза, как у мороженого карпа? – пристально вглядываясь единственным замутненным зрачком в лицо гостя, спросил новый хозяин фермы.

– Заболел! – тяжело вздохнул Виктор. – Видно, заразный клещ укусил.

– Ну да?! – со знанием дела возразил седеющий Юра. – От заразного откинул бы копыта через двенадцать часов.

Опять пили. Прежде Виктор был осторожен со спиртным, тем более в малознакомой компании, а тут выпил кружку выстоявшейся браги, вроде бы даже полегчало. Выпил еще и пожаловался:

– Всю ночь температура, бред. Алик сидит рядом, что-то бормочет…

– Так он вчера здесь был! – вскрикнула Варька, убирая со стола одной рукой, другой держась за край и мотаясь всем телом при каждом резком движении. Юра по-азиатски, в один глаз, с недоверием взглянул на нее:

– Снилось, что ли?

– В натуре… Удав в доме лежал пьяный, я – здесь, что-то делала. Приходит Алик, садится сюда вот, а я и забыла, что он помер. Кричу: «Удав, вставай, Алик пришел!» А он мне из дома: «Налей ему, пусть ночует». Я вот эту кружку и налила. Алик выпил… Всю. Я ему: «Оставайся ночевать!» А он: «Нет, пойду к Витьке…»

Удав, в хмельной задумчивости свесив голову, подтвердил:

– Помню! Было!

– Гонишь?! – покосился на него Юра.

Тот пожал плечами:

– Лежу – ни рукой, ни ногой. Варька со двора рычит: «Удав, Алик пришел!» Думал, она про Витьку, ну и говорю: «Налей ему, пусть ночует».

И Виктор вспомнил вдруг, о чем в бреду просил Алик: ему нужно было тело, чтобы в человеческом облике побывать здесь. Он тоже свесил голову, не желая ничего вспоминать, думать, и вдруг запел:

– На поминках не поют, – напомнил Юра. Налил себе из принесенной фляги.

Удав посипел-посипел, попробовав подпеть, возразил:

– Алик это дело любил.

«С чего это я распелся?» – удивляясь, подумал Виктор. Он никогда не пел, тем более в застолье.

Потом пили у чабана, с которым Алик был в приятельских отношениях. Чабан недавно прикочевал в долину Байсаурки и еще не поставил юрту. Его жена сдержанно ворчала, но прогнать гостей не смела и только дулась. Потом Виктору заседлали лошадь, и он поехал в гору, где пас скот другой чабан, считавший Алика другом. Высокое и плоское казахское седло удобно на равнине, на крутом же склоне Виктор то и дело соскальзывал с него на круп, мучая лошаденку. Булькала за пазухой фляжка с брагой. Опять пили на лысой вершине.

– Хороший был человек! – кряхтел молодой чабан. Про мертвых плохо не говорят. Он подыскивал слова, желая припомнить об Алике что-нибудь особенное и не умея выразить чувства по-русски, бормотал: – Хороший человек был, хоть и русский… А что?! Русский люди – честный, работящий. – Чабан нетрезво ухмыльнулся: – Только смешной – яйца красят… – И захохотал вдруг в полный голос, дергаясь всем телом.

– Какие яйца? – удивленно посмотрел на него Виктор.

– Ку-ры-ный! – давясь спазмами, лепетал чабан, катаясь по проклюнувшейся майской траве.

– На Пасху, что ли? – в недоумении скривился Виктор. – Что здесь смешного?

Чабан взглянул на его удивленное лицо и захохотал так, что слюна потекла по безволосому бабьему подбородку.

Виктор пожал плечами, посмотрел вниз, туда, где ставил юрту Джандильбай, простой чабан, вечно притесняемый начальством. На ферме копошились пьяные русские, у всех было много проблем, много обид, но отсюда, сверху, это казалось пустяком – малой, незаметной частицей бытия. Сама же жизнь, та ее часть, с которой всегда жаль расставаться, вот она – голубое небо, весенняя свежесть трав, дымки над домами и юртами и вся та грустная и радостная суета внизу. Странные были мысли. Чужие.

Вечером трещали сверчки, дышала прохладой река, пахло талой землей и навозом. Виктор с Юрием усаживали на заседланного ишака Варьку. Ишак – не будь дурак возить пьяных – стоял на месте. Юрка с Витькой наваливались на его круп, толкали, как машину. Ишак срывался с места, женщина падала на весеннюю траву и снова карабкалась на умное заседланное животное.

Затемно Виктор заполз на матрас, брошенный для него на пол, и полетел в бездну без особой надежды когда-нибудь выбраться из нее. По призрачной незнакомой долине к нему неспешно приблизились Алик и Анатолий. На их лицах светились доверчивые детские улыбки. Они подхватили его под руки, больного и пьяного, повлекли по блестящей тропе, только ноги успевай переставлять. Эй, да есть ли они, ноги? Не увидел Виктор своих ног. Разделились тьма и свет, не смешиваясь сумерками, каждое само по себе, как краски в тюбиках. Цвета стали гуще и ярче. Виктор увидел икону Троицы и вязь букв над нимбом. От иконы струился свет и проникал всюду, пронизывая тело, как мысль, и Виктор вспомнил свою жизнь по-иному: не грудой фрагментов-фотографий, а единым полотном. В жизни этой было много гадкого, а свет, как сверло дантиста в нерв, лез и лез в такие глубины души, куда и сам-то он никогда не заглядывал. И почувствовал он вдруг, что самое страшное впереди.

Толик с Аликом поддерживали его. В их в глазах мерцало сочувствие.

– Не оборачивайся! – прошептал Алик.

Виктор понял, что самое страшное находится уже за его спиной, не смог не обернуться и хрипло заголосил от ужаса. Спасительное сомнение мелькнуло в душе, и он ухватился за пустячную мысль, как за свой единственный шанс.

– Алик! Ведь на тебе грехов не меньше? – взмолился, глядя на покойного дружка. Тот ничего не ответил, лишь одобряюще улыбнулся. Виктор увидел вдруг его истерзанное тело на каталке и все понял: в той жизни Алик нес в себе звериное знание, что в конце пути заплатит кровью за кровь, своими муками – за принесенные другим. И, приняв это, Виктор наперед соглашался на такой же конец, чтобы уйти с наивной душой зверя, не знающего покаяния и душевной боли, которую он лишь мимоходом познал здесь.

И он вернулся к раскинувшемуся на матрасе телу, пожалел его и очнулся. Колотилось сердце, рубаха была мокра от пота, но все это было не важно: он понял, что выжил и поправится, хотя особой радости от этого не испытывал.

За печкой клацала бидоном Варька, сливая гущу, стонала и охала. Над ее кроватью висела выцветшая картонка с ликами Святой Троицы.

– Сердце у тебя шалит, – проворчала с укором, заметив, что он проснулся. – Всю ночь базлал, как волк, спать не давал. А тут еще шугалово с похмела. – Взглянув на Виктора, замерла с кружкой в руке: – А ты сегодня лучше. Глаза оттаяли. Похмелишься?.. Как знаешь. А я подлечусь. Нас жизнь приучила. Не жизнь, а… – Она не нашла подходящего слова и выругалась. – Выхарила, измочалила и зашвырнула к черту на кулички. Какой с нас спрос? Пусть и за то скажут спасибо, что людьми остались…

– Кто скажет? – серьезно спросил Виктор.

– А хрен их разберет, кто… Бог, наверно.

– Бог – не прокурор, ему твои оправдания, как ишаку похмелка.

– А про что там спрашивают? – настороженно прищурилась Варька.

Виктор удивленно поднял брови – только что помнил и забыл.

Он не похмелялся и на другой день вполне пришел в себя. Чувствуя приятную легкую слабость, взял у Джандильбая двух лошадей, загрузил на них оставленный Алексеем припас муки, круп, подсолнечного масла, соли, располовиненный Удавом с Варькой мешок сахара. На потом оставил мешок муки второго сорта да пшенку в пакетах. Держа в поводу завьюченных коней, он двинулся по берегу реки, но не в избушку, как все думали, а в Башню. Из-за дальнего кружного пути вернулся с лошадьми только на следующий день к полудню, изрядно напугав чабана.

Добавив ко всему заплаченному за лошадей пачку патронов, он в тот же день налегке ушел в избушку под скалой. На ферме опять пили, но теперь по какому-то другому поводу.

По низинам у реки береза и тал набирали полный лист. Возле избушки поднялась крапива. Виктор пошлялся по склону, ноги сами собой вынесли к обглоданным костям и к груде тряпья, густо изгаженной птичьим пометом. Воронье и волки взяли свое и оставили останки до худших времен. Запаха почти не было. Лишь вблизи в густой свежий дух чабреца и полыни вкрапилась тягучая трупная вонь.

Привычный к смерти и звериным останкам глаз резало поразительное отличие хрупкого, тонкого, будто неземного человеческого скелета, лобастого скалящегося черепа. Надо было все убрать: склон невыпасной, хоть нечасто, но люди забредали и в эти места. Зачем им загадки, хлопоты по выяснению дел, к которым они не имеют отношения? И Боря, и Алик, и Виктор жили в другом мире, это были их личные дела, не касающиеся людей.

Так думал Виктор, поглядывая на останки убитого им получеловека. Он сел на камень неподалеку от костей. Его телу эта поза не нравилась, и он кошачьим движением сполз на траву, слегка свернувшись, разлегся на боку, сорвал зубами стебелек, пожевал, выплюнул, с привычной настороженностью зверя окинул взглядом возможные подходы снизу.

«Другой мир!» – Эта мысль сначала потрясла его, а потом победным маршем затрубила в каждой клеточке тела. Человечество страдает потому, что не знает иного мира, кроме созданного им, а до него – один шаг. Стоит только швырнуть в рожу тому, общечеловеческому, что разлегся за ледником, как скотина, в своих отбросах, его привилегии – и ты свободен… Да и какие это привилегии? Право выкупить клочок земли на кладбище и за немалые деньги быть зарытым там среди таких же холопов цивилизации?

Виктор перевернулся на спину. Ясное небо струило чистый свет, белые вершины тянулись к прозрачной небесной выси, и он беззвучно рассмеялся, скалясь в небо, так же как и скелет под боком. Что-то звякнуло. Не отрывая глаз от синевы, он пошарил под собой и поднял слегка заржавленный складной нож.

– Терять-то почти нечего, – вдруг пробормотал вслух. – А взамен – беспредельная свобода. И нет над тобой ни власти, ни инспекции: ты для них – зверь. Их право – убить тебя, но и у тебя точно такое же право.

И Виктор поднялся с земли другим существом – человеком ли или карамаймуном. Ему уже не было дела до названий, он окинул взглядом склон, воткнул нож под кустом барбариса, где поменьше камней, и стал копать яму для останков.

На другой день, спрятав кастрюлю, ложку, кружку, спички и аварийный запас крупы, на случай если здесь когда-нибудь придется ночевать, он ушел на противоположный склон в Башню, решив навсегда оставить эти беспокойные места.

Продуктов в Башне хватило бы еще надолго. Виктор мог не появляться в долине, возле фермы, до следующей весны и даже дольше, но в низовьях зрела конопля. Ему нужно было пополнить запас, оставшийся после убитого. Перед тем как пойти к людям, Виктор выстирал ветровку, заштопал штаны. Он давно не брился, привыкнув к бороде, но перед походом в долину хорошо отточенным ножом укоротил ее и волосы. Прическа получилась не модельная, но какую-то форму удалось придать.

Места, где росла конопля, Виктор хорошо знал. Было полнолуние. Он с излишними предосторожностями переночевал среди скал без воды и костра, в полночь спустился на дикое поле, набил мешок листвой, собрал спичечный коробок чистой пыльцы и унес все в скалы, спрятав среди камней, остаток ночи провел в пустующей кошаре, а при высоком солнце спустился к ферме. Там еще оставались продукты: мука и пшено, Удав с Варькой обещали возместить потраченный ими сахар.

Солнце поднималось к полудню. По привычке Виктор пошел не по тропе, а в обход, по кустарникам, удивляясь, что вокруг фермы появились изгороди. Это не походило на Удава и Варьку. Подойдя ближе, он постоял за деревьями, вглядываясь в постройки, потом открыто вышел на поляну перед домом и свистнул. Откуда-то из загона показался молодой низкорослый парень, он был курнос, губаст и голубоглаз. Виктор принял его за родственника Удава, отметил в глазах собачью жажду выжить любой ценой и жить хорошо вопреки всему.

– Где хозяин? – спросил и, вспомнив, что начал не с того, осекся, неловко протянул руку: – Здравствуй!

– Я хозяин! – ответил молодой.

– А прежний?

– Он продал мне все и уехал. – Парень не мигая смотрел на Виктора, и это раздражало: по звериным понятиям – бросал вызов. Скрипнув зубами и подавив неприязнь, Виктор членораздельно сказал:

– Витька я! Здесь мои продукты.

– А-а, говорили! – засуетился молодой, замигал растерянно. – Заходи.

Из леса выскочили две холеные породистые собаки, залаяли нагло, без страха, как лают очень дорогие, никогда не битые псы. Виктор презрительно взглянул на них, сдерживая желание пнуть в сытые морды. Собаки, не почувствовав в госте страха, потеряли к нему интерес прежде, чем хозяин отогнал их.

Они вошли в знакомую избу. Здесь опять все переменилось, и запах тоже. Виктор сел, вытянув ноги, ожидая чая.

– Мука здесь. Я уже думал курам ее отдать – второй сорт.

– Пшено оставалось и сахар…

– Ничего не знаю. – Молодой повел глазами по потолку. – Только муку оставляли… И вообще у нас кооператив. Ночлег – двадцать пять, переправа – десять рублей. Если чего сохранить – за деньги.

Виктор встал:

– Где мука?

Он затолкал муку в рюкзак вместе с обгаженным курами мешком, всего-то килограммов двадцать, – не прощаясь, шагнул за порог.

Уже за загоном на него снова бросились собаки. Он ловко пнул одну из них. Удар пришелся по челюсти, пес завыл. Второй, испуганно тявкая, отскочил, закружил на почтительном расстоянии. Почувствовав удовлетворение, Виктор пробормотал:

– Ит болсын! – То ли в адрес хозяина, то ли в адрес его собак. Наедине с собой он впервые сказал это по-казахски и добавил по-русски: – Собачья кровь!

Давно уже вечерами он почти ничем не занимался: в теплую погоду лежал под открытым небом и смотрел на звезды, в дождь или ветер сидел в скальном гроте, смотрел на огонь в печи, прислушивался, как, капая из форсунки и взрываясь маленькими порциями, о чем-то бормочет огонь, думал, поглядывая на запас продуктов, который начинал заметно убывать, если не было мяса. Стоило появиться мясу, припас, если и уменьшался, то незаметно.

Человеку в горах нужно много мяса. Смазанные ружья стояли в стороне, в скальном углу жилища. Здесь же висел кофр с фотоаппаратами. Один из них после удара о камни так и не был отремонтирован. Патронов было достаточно, Виктор тратил их мало, да и не ходил теперь с ружьем по лесу просто так, в надежде на случайность. Оружием пользовался в конкретных случаях, когда без него невозможно было обойтись. Зайцев, косуль и даже кабанов ловил петлями, умерщвлял пойманную добычу рогатиной – штыком, прикрепленным к концу древка. Рогатина была удобна при ходьбе, безотказна в особых случаях и бесшумна.

Снова потянулась привычная полоса промысловых неудач: будто кто колдовал за спиной, наводил порчу. Виктор ходил ночами. Днем лес спит и оживает только в сумерках. Выходит на выпасы дичь, за ней волки и рыси, начинается полноценная, невидимая человеку, лесная жизнь. Но человек даже при полной луне в ночном лесу беспредельно ущербен, слепо-глухо-безнос, и ему нелегко, будучи таким безжалостно обделенным природой, добыть пропитание. Когда в капканы не попадались даже зайцы или вороны склевывали добычу, Виктор сидел у очага в пещере и в дни тоски, которые случались все чаще, съедал лишнюю ложечку конопляной кашки, а то и выкуривал папироску. Он уже не вспоминал стихи и тем более не пел, но все чаще, глядя на огонь, заплетающимся языком выговаривал Богу обиды за то, что тот сделал его таким несовершенным по сравнению со зверьми. Иногда в томном состоянии легкого одурения вспоминал удачную охоту, и рот его наполнялся слюной.

Как-то Виктор без всякой пользы прошлялся с малокалиберной винтовкой до полуночи, поспал под елкой и, чуть засветлело небо, пошел по звериной тропе на скально-лесистом гребне. Шел он медленно, замирая и прислушиваясь после каждого шага. Где-то поблизости была косуля. Виктор чувствовал ее запах, тепло, исходящее от тела, и медленно втягивал их через нос. Он так любил этих стройных, сухощавых козочек, так обмирал от ожидания встречи, что готов был втираться в аккуратные лунки следов, в круглые катышки.

Добытчик заметил ее первым – это была большая удача. Он стал двигаться совсем беззвучно. И все же она, заподозрив что-то неладное, поднялась с лежки. Прислушиваясь, сделала несколько шагов по склону, остановилась на открытом месте. Виктор разглядывал ее, гладенькую – шерстинка к шерстинке, упитанную. Сердце колотилось так, что, казалось, могло спугнуть добычу. После выстрела косуля рухнула на четвереньки. Он быстро перезарядил ружье, с минуту подержал на мушке затихающее животное, затем осторожно отодвинул стволом ветки на том месте, где лежала его жертва, и увидел вжавшегося в землю козленка. Он не пожалел патрона и пристрелил его, отправляя новорожденную душу следом за матерью. Ему не было стыдно перед убитыми. Не хуже волка он съел все, что можно съесть: даже кишки промыл и посолил, а когда кончилось мясо, сварил их…

И вот раз за разом он возвращался без добычи, чтобы, пожевав пресную лепешку или проглотив ложку-другую кашки, уйти на охоту. Прошла неделя. Голодные ноги вынесли его в медвежью падь, и там в полдень он увидел медведицу. Виктор долго лежал, разглядывая ее издали. У Машки был новый медвежонок, вертевшийся у ее лап. На расстоянии от них рыл корни и лакомился побегами прошлогодок-пестун. И вдруг, будто кто шепнул из-за плеча: убей!

Эта мысль или чей-то шепот сначала потрясли, но вкрадчивый голос добавил: мелкашка – не оружие против такого зверя. Скорей всего, она тебя задерет. Виктор заколебался, а голос прельщал и прельщал… Уж лучше она, чем воронье… Добытчик представил, как медведица будет возиться с его телом, нехилым, по человеческим понятиям, но тщедушно слабым, в понимании здешнего мира, как будет покусывать его, обнюхивать, и во всем этом ему представилось нечто даже трогательное.

Место встречи было удачным. В полусотне шагов от зверей из склона торчали два скальных жандарма с узкой сквозной расселиной между ними. В эту щель едва ли пролезла бы хорошая собака. И все же, если выстрел не окажется смертельным, а надежды на это было мало, Виктор мог боком втиснуться в расселину, может быть, на метр. Может быть, кое-как перезарядив ружье, смог бы сделать еще один выстрел – в упор. План был примитивен, опасен, но небезнадежен.

Он подкрался к жандармам, терпеливо целился под круглое аккуратное ухо медведицы, подолгу ожидая, когда она удобно подставит голову под выстрел. Наконец плавно спустил курок. Выстрела он не слышал. Медведица вдруг легла на землю, и Виктор, радуясь, что так просто добыл гору мяса, неторопливо перезарядил ружье, поднялся в полный рост.

Она же будто специально ждала этой промашки стрелка, будто забавлялась с ним: вдруг, легко вскочила на мощные лапы и бесшумно, с невероятной скоростью полетела на Виктора. Он почувствовал жалкое ничтожество маленькой пульки в стволе ружья. Мысль выстрелить еще раз даже не пришла в голову. Жуткая сила подбросила его в воздух. Он пискнул, как мышь под сапогом, и влепился в скальную расселину.

Медвежья голова с оскаленными желтыми клыками оказалась возле самого лица, лапа с растопыренными когтями несколько раз скребанула по одежде. Виктор заверещал, отталкивая от себя клыки стволом и, скорей всего, случайно нажал на курок. Тело медведицы судорожно дернулось и осело, загородив выход из расселины. Виктор всхлипнул, не веря звериному коварству. Потолкал голову стволом. Медведица не шевелилась. Он попробовал высвободить зажатую скалой грудь, чтобы вволю набрать в легкие воздуха, и с ужасом понял, что сделать этого не может: шершавый камень, сжимал его все туже и туже.

«Только не так!» – прохрипел он, обращаясь к своему духу-покровителю. А тот, казалось, хохотал и скалился ему в лицо, как медведица мгновение назад. Виктор сжал зубы, выдохнул из себя весь воздух и, кряхтя, стал извиваться между каменных стен. Ему удалось слегка продвинуть вперед голову и грудь. Дышать стало легче. Он подергался еще и с радостью понял, что на этот раз выберется. Пробормотав: «Нет дураков!», освободил от ружья правую руку, вынул штык из-за голенища и по самую рукоять всадил лезвие в лохматую шею медведицы. Она не дрогнула. Тогда, переступив через тушу, он бросил на землю ружье, выдернул штык из плоти зверя и припал к ране губами, время от времени отплевываясь шерстью. Злая пустота в животе наполнялась жизнью и силой, саднили ободранные когтями плечо и бедро, кровь зверя мешалась с его кровью.

Наконец он поднялся, вытирая липкую окровавленную бороду. Из-за камней непонимающе поглядывал медвежонок.

– Извини, брат, родишься в другой раз… Все равно тебе не выжить, – пробормотал Виктор. Пристрелил медвежонка и, отмахиваясь от мух, стал снимать с него шкуру. Он работал ножом и урчал под нос какую-то песню, радуясь и уверяя убитых, что их мясо не пропадет, что он знает, как и где сохранить его среди лета, может съесть его даже подтухшее, пропустив его через мясорубку.

Прошел год, может быть, два или больше. Известный в округе лесной бродяга спускался берегом реки к селу. Обычно он выходил в эти места в конце июля, когда появлялась пыльца на конопле. В пути бродяга заночевал, не разводя огня. По его следам, внимательно вынюхивая землю и траву, прошел волк. Определив, что путник силен и может оказать сопротивление, он потерял к нему интерес. На рассвете ворона, заметив в прошлогодней хвое под елкой человечью голову, с ветки на ветку спустилась на землю, вразвалочку, осторожно, стала приближаться. Ей, как разведчице, могли достаться сочные глаза. Но голова зевнула, из хвои выполз человек. Расстроенная ворона, возмущенно каркая, полетела на другой склон.

Возле фермы, сначала лениво и настороженно, потом яростно залаяли собаки. Вдруг они завыли и завизжали. Хозяин, накинул телогрейку, хотел выбежать во двор с ружьем, но дверь распахнулась, вошел оборванный, обросший мужик с изъеденными язвами руками. Хозяин не сразу узнал в нем того, кто забрал муку, с кем как-то раз нос к носу столкнулся среди ночи на конопляном поле: пришелец постарел и изменился.

Хозяин, чертыхнувшись, зябко передернул плечами: «Прикалывается мужик, что ли?» Но, взглянув в его глаза, растерянно сглотнул слюну. Гость, не здороваясь, шагнул к печке, опустился на охапку поленьев, вытер рукавом лицо, сплюнул на пол и просипел:

– Чай хочу… С сахаром!

Кооператор знал от казахов, что по округе шляется какой-то сумасшедший. О нем было много слухов, будто когда-то исколотого ножами увезли в морг, а он там ожил. Волосы гостя, перепутавшись с бородой, копной лежали по плечам, их давно не чесали иначе как пятерней. Лицо его обветрилось, задубело, было посечено шрамами, морщинами и царапинами. Кооператор попробовал заговорить, но почувствовал себя дурак-дураком, – налил в кружку чаю, подвинул банку с сахаром, хлеб, повидло.

Гость, чавкая, съел всю булку, выпил полчайника, ни слова не сказав, откинулся к стене, задремал. Хозяина такой оборот не устраивал: «Вшей на нем, наверное, больше, чем на бродячей собаке блох». Но гость надолго не задержался: закряхтел, закашлял, поднялся и ушел, не сказав ни слова, даже дверь за собой не закрыл.

В селе русского называли Аликом. К нему привыкли, как к местной достопримечательности, хотя показывался он здесь редко. Но и эти его посещения давали местным жителям повод для многих разговоров и догадок. Лесной бродяга появился возле магазина на рассвете, задолго до открытия. Когда пришли первые покупатели, он с серьезным видом собирал фантики возле крыльца.

К восьми утра по главной улице стайками потянулись школьники. Увидев оборванца, они окружили его, хохоча, строили рожи, делали неприличные жесты. Пришлый, казалось, не замечал сорванцов. Ранние покупательницы, с почтительным страхом поглядывая на бродягу, пристыдили и разогнали расшалившихся детей.

В половине девятого, переваливаясь с боку на бок, на улице показалась продавщица. Она важно поздоровалась со всеми, гремя ключами, сняла замки. Женщины пропустили оборванца вперед. Тот долго разглядывал простенький товар, смакуя запах свежего хлеба и еще чего-то сладостного, людского. Он мог простоять так и час, и два. Надевая халат, с другой стороны прилавка к нему подошла продавщица.

– Чего хочешь, дорогой? – спросила по-казахски.

– Пряники! – просипел оборванец.

Продавщица, серьезно выслушав его, насыпала в пакет мягких мятных пряников, добавила от себя бутылку лимонада.

– Ешь на здоровье, дорогой! Храни тебя Аллах!

Оборванец сунул бутылку и пакет за пазуху, вытащил несколько измятых фантиков, послюнявил палец:

– Бр теньге, еке, уш…

– Тахта! Тахта! – с серьезным видом приняла цветные бумажки продавщица и добавила по-русски: – Три тенге хватит!

Стоявшие за спиной оборванца покупательницы одобрительно закивали. Он вышел на улицу, прямо возле крыльца опустился на корточки и стал не спеша жевать. В это время мимо магазина проезжал капитан полиции из райцентра. Он был не в духе.

Сидевший за рулем уазика сержант резко затормозил. Развернувшись, машина подняла возле магазина облако пыли. Капитан распахнул дверцу, начальственно прищурив глаз, пристально уставился на оборванца, но тот не двинулся с места.

Капитан опустил на землю ногу и поправил складку на голенище сапога.

– Эй, ты, иди сюда! – строго сказал по-русски.

В это время с сумкой в руке на крыльцо вышла полная пожилая женщина, мать троих уважаемых в селе и в районе людей.

– Что пристал к человеку? – сердито спросила полицейского.

– Непорядок! – важно ответил капитан и хотел уже выйти из машины.

Этот его законный интерес к проходимцу вдруг вызвал у женщины вспышку гнева:

– Езжай в свой район – там порядок наводи, здесь мы как-нибудь сами разберемся.

Не снисходя до склоки, капитан шагнул к оборванцу, еще выше задрав одну бровь:

– Проверять чужих – моя обязанность!

Женщина вдруг разъярилась, как курица цыплят, закрыла собой оборванца. На крыльцо вышли другие и так же, странным образом, накинулись на полицейского.

– Сами давно проверили документ, какой надо…

– Как уехал в город, так и живи там… Отца с матерью оставил… С зятем живут. Совсем стыд потерял…

Так и не поняв, в чем дело, капитан плюнул, с каменным лицом сел в уазик, бросил сержанту:

– Рули к участковому, разберемся.

Женщина та, что встряла в спор первой, подхватила оборванца под руку.

– Пойдем ко мне, дорогой, чай попьешь, отдохнешь.

Уазик просигналил возле окон участкового. Накинув на плечи китель с лейтенантскими погонами, к машине вышел сельский полицейский, недавно принявший должность. Выслушав вопрос начальства, он как-то странно смутился, стал переминаться с ноги на ногу, почесываться, объясняя, что всему виной старики – народ темный, суеверный. Говорят, у Еркебая детей не было, а этот русский зашел в дом, чай попил и говорит: «Хорошо у тебя, только тихо, надо двух детей». И ровно через девять месяцев жена родила двойню, оба – сыновья… Серик-тракторист черствую булку хлеба хотел скотине отдать, а подал через забор этому, через месяц выиграл стиральную машину-автомат.

– Документы проверял, как же… Больной человек, безвредный.

– Ерунда! – строго сказал капитан. – Привези его ко мне – проверим… Шляются тут всякие, потом скотина пропадает, люди жалуются…

Уазик рванул с места, запылил по главной улице в сторону райцентра. Участковый долго смотрел ему вслед. Угодливая улыбочка на его лице превратилась в насмешливую, а заискивающий взгляд стал насторожен:

– Держи карман шире, шеф, – пробормотал и сплюнул на землю. – Прошлый год прежний участковый уже проверил документы, недели не прошло – два барана сдохли…

– Старые люди знают, что говорят!

Со школьных времен носить бы Ваське Иванову кличку Иван Дурак из-за не сходящей с лица лубочной улыбки, если бы не одно «но»… С той же самой, будто нарисованной, улыбкой, он безбоязненно отвечал на тычки и пинки, беззлобно, будто в смех дрался, воздавая ровно столько, сколько получал. Сам никогда не начинал ссор, но не любили его почему-то многие, а Зинка люто ненавидела.

Они были ровесниками и соседями, их дома стояли через дорогу один против другого на самом краю села, дальше расстилалось просторное поле, за ним виднелась кромка тайги. Едва ли не с первых шагов Зинка считала себя сильней Васьки и, чуть что, пускала в ход свой единственный прием: ногти в лицо. В дошкольные годы Васька частенько ходил исцарапанным, пока однажды не озлился и не поколотил соседку. Царапаться Зинка перестала, но с тех пор смотрела на него вприщур завидущими глазами, презрительно кривила безгубый рот и не упускала случая высмеять. Она и дала Ваське прилепившуюся кличку Халбанур.

Он же в ответ на ее извечную злобу только добродушно улыбался. Услышав незнакомое слово, которое Зинка злорадно повторяла, тыча в него пальцем, Васька ничуть не обиделся, но с любопытством спросил, что это такое?

– Баран! Баран! – язвительно хохоча, заплясала Зинка.

Васька удивленно рассмеялся и пошел в школьную библиотеку, он был мальчик основательный и держал Зинку за полную дуру. В Малой Советской Энциклопедии, с помощью библиотекаря, он не нашел такого слова. Прочитал статью о баранах – в ней не было упоминания о породе халбануров.

Когда в другой раз Зинка, кривляясь, скакала между парт, как коза, и кричала: «Халбанур, Халбанур!», Васька с улыбочкой назвал ее дурой и халдой. То и другое было понятней, чем Халбанур. Зинка и была халдой, это все знали, но только с этого раза кличка пристала к ней на многие годы. Так и проучились Халда с Халбануром в одном классе десять лет сряду. Васька был твердым троечником, учился с ленцой, но легко, не отягощаясь зубрежкой, на каникулах работал с отцом-пастухом подпаском в совхозном стаде, Зинка работала телятницей при матери: она с ненавистью к Халбануру, он – с равнодушием к Халде.

Ваське нравилось вставать до рассвета, седлать коня, весело подергивавшего шкурой, нравилось, дождавшись окончания утренней дойки, вместо завтрака до распирания живота выпивать литра полтора парного, пахнувшего коровьей жвачкой, молока. После этого, будто боясь расплескать его в своем животе, он осторожно взбирался на лошадь, и они с отцом выгоняли скот на выпас. По пути обязательно встречалась Зинка с заспанным лицом, плетущаяся на скотный двор. Завидев Ваську, она оживлялась, вытягивала длинную шею, тонкие губы, нараспев голосила, щурясь и морщась от поднятой скотом пыли.

– Халбанур!

– Халда! – так же нараспев отвечал он и громко хохотал, если Зинка, увлекшись дразнилкой, ступала в свежую коровью лепеху.

Так они обычно приветствовали друг друга.

Васька жил с отцом и бабушкой, его мать была запойной и умерла, когда он учился в седьмом классе. Всегдашняя улыбка тогда кривилась на Васькином лице несколько дней сряду, но вскоре после похорон опять расплылась во всю свою обыденную ширь. Он был четвертым ребенком в семье: первые трое умерли в младенчестве. Бабушка, мать матери, очень любила единственного внука. Сухонькая, подвижная старушка, заядлая грибница и ягодница, она всегда одинаково одевалась: на голове платок шалашиком, простенькое коричневое платье повязано черным фартуком. От нее Васька знал, да и сам кое-что помнил, что его мать не баловалась ни водочкой, ни винцом, пока не похоронила трех младенцев, потом началось: месяц-два в рот не берет, после на неделю в загул. Бывало, понять не могли, где наберется рано утром или среди ночи. Иногда находили сорокалитровую флягу с брагой в навозе, выливали. Мать плакала, каялась, обещала бросить пьянку, потом все повторялось, пока не умерла.

Хорошего в жизни бабушки было мало, но оно было. Когда она вспоминала свою юность, лицо ее молодело, она улыбалась почти как Васька, выцветшие глаза обращались куда-то внутрь или вдаль, где слышался церковный звон, старинные русские песни, где под синее небо взлетали на качелях. В селе был храм Святой Троицы, на престольный праздник к нему съезжался народ из окрестных деревень, весело жил под телегами, готовил еду на кострах. Девки и парни водили хороводы, высматривали невест и женихов, сплетали ветки растущих рядом берез, пускали венки по речке.

Но радостные воспоминания бабушки будили ее память о последующих годах. Лицо старушки смурнело, как солнце при набежавшей тучке, четче выступали морщинки. Началась германская война, мужики ушли на фронт, но за Уралом случилась революция, и они вернулись с винтовками. Селяне радовались концу войны, носили красные банты на груди, красиво говорили о будущей жизни. Потом лапотоны-переселенцы, пропившие государев подъем, стали устраивать коммуны, опять пропились-проелись и начали отбирать хлеб у трудяг-работников. В Сибири случился новый переворот, коммунаров постреляли и разогнали, но вскоре забеспредельничали пленные чехи и всякая колчаковская нерусь, мужики ушли в партизаны. В село прибыл колчаковский генерал Розанов с чехами, перевешал с десяток лучших стариков из справных семей, сжег несколько домов. Их прогнали отряды партизана Щетинкина. И снова люди радовались, носили красные банты, говорили о светлом будущем и несколько лет жили справно, вполне довольные властью, пока эта власть не стала устраивать колхозы, силком сгонять в них крестьян под начало самых беспутных и ленивых, над которыми потешалось все село. Противившихся коллективизации облагали непомерными налогами, раскулачивали, обирая до белья, бросали в тюрьмы, ссылали и расстреливали.

Народ негодовал. На легковом автомобиле в село приехал главный районный чекист в красных революционных штанах, из бывших партизан, собрал селян: «Партизаны! Мы кровь проливали за Советску власть, а не за коммунистов. Встанем, как один, за свой народ и за свою землю!» Бывшие партизаны похватали винтовки, которые были в каждом доме, расстреляли устроителей колхоза, оседлали коней и ускакали на новую войну. Брату бабушки было тогда пятнадцать лет: босым, в одной рубахе без порток, он достал бердану, кинулся к лошади. Бабка схватила его за полу рубахи, парнишка вырвался, вскочил на кобылу и умчался следом за повстанцами. Только он один вернулся в село через десять лет больным туберкулезом, покашлял и вскоре умер.

От этих воспоминаний на глазах Васькиной бабушки выступали слезы.

– Перед войной-то и в колхозах зажили справно, а тут на те… Немец под Москвой! Опять голод, налоги, вдовы, сироты, калеки… Чуть поднялись – Микита стал скот отбирать: много держать нельзя, завтра будет коммунизм, там всем всего хватит…

Вот и получатся, лучше, чем сейчас, не жили. Кого там?.. Еще перед Ванькиной армией белый хлеб возили из города детишек порадовать, сладкий чай ребятишки пили только в шоферской столовой. Да вот беда, нынче песни петь перестали: выпьют – и все про политику языки чешут. Поди, опять к революции!

Васькин отец считался в селе малопьющим и обязательным мужиком с темной душой, за глаза его звали Волчатником, а то и Оборотнем. Летом он пас скот, зимой охотился, и тогда, три-четыре месяца кряду, Васька был предоставлен самому себе, но не избаловался волей при попустительстве бабушки. Он считал себя хорошим пастухом, а охотником – так себе, потому что не имел страсти к добыче и даже приносил отцу неудачи в промысле, если уходил в его таежное зимовье на осенние и зимние каникулы.

– Шибко уж ты умный, в мать пошел, – с досадой рассуждал отец, сидя возле жестяной печки. – Она и спилась-то от ума. – На промысле отец отпускал бороду с проседью, которая Ваське очень нравилась, и набирался таежного степенства. Блики пламени от печки и керосиновой лампы мельтешили по его лицу. – Зверь таких, как ты, далеко чует, а тайга не любит, – продолжал рассуждать, качая лысеющей головой. – Быват, бежит по тайге дурак с одной извилиной в башке, да еще с похмелья, на волков выходит, при их-то хитрости, на изюбрей подавно.

Васька умным себя не считал, думал, что он, как все, простой сельский парень, и тем был доволен. Среднего роста, в меру крепкий, с открытым простецким, курносым лицом, которое трудно представлялось, едва от него отводили взгляд, запоминалась разве круглые дырочки ноздрей да спокойная и глуповатая улыбка. И жил он, как все, не задумываясь о будущем, и судьба складывалась сама по себе без всякого напряжения с его стороны.

В конце февраля или в начале марта отец возвращался из тайги с запахом костров и хвои, с окладистой посеребренной бородой, после бани внимательно разглядывал себя в зеркало и поругивался:

– От ить чо! На башке волос все меньше, а по щекам больше, сползают, как снег с крыши, или как?!

Залысины у него были, сколько помнил себя Васька, а вот темечко редело с каждым годом. С бородой отец больше нравился не только сыну, но и теще, но упорно сбривал ее опасной бритвой, которую долго правил на широком ремне, том самом, которым порой грозил выдрать сына. После бритья он становился с виду лощеным, как чистая тетрадь с потасканной обложкой, со смешным помятым лицом и нелепыми губами.

– Помолодел? – со смехом спрашивал тещу.

– Куды там! – ворчала старуха с недовольным видом и гремела кастрюлями: – Извел мужицку красу, что городской ханурик. Ишшо галстук нацепи!

Отец добродушно посмеивался, он знал, что тещу раздражает не борода, а то, что он после бани примет на грудь две-три стопки и пропадет на пару дней. Однажды, побрившись после таежного промысла, он долго рассматривал себя в зеркало, потом намылил темечко и сбрил редкий волос между залысинами и плешиной.

– Хороша лысина мне, однако, к лицу, – сказал без смеха, выпил поллитровку, хорошо закусил и остался дома.

– Ну, прям управляюшший! – посмеивалась теща.

В десятом классе, весной, выпускники сельской школы вдруг восчувствовали привязанность друг к другу и даже к учителям. Наступило перемирие и в отношениях Халбанура с Халдой. После выпускного экзамена, пьянея от распахнувшегося перед ними будущего, одни упились вином и самогоном, другие бродили по околице, не зная как отметить знаменательный день. Ни Васька, ни Зинка тяги к спиртному не имели. Как-то само собой получилось, что они остались вдвоем у речки. Вода уже чуть припахивала тиной, пробовали голоса лягушки, ночь была темной, безлунной и теплой. Выпускники решили искупаться для прикола. Искупавшись, замерзли, прижались друг к другу мокрые и обнаженные, начали дурачиться. Ни с того ни с сего нахлынула юношеская страсть, они быстро, как кролики, совокупились, затем, отдышавшись и оглядевшись по сторонам, забрались на Васькин сеновал, где он ночевал каждое лето, и там уже основательно кувыркались до самого рассвета. Так и отметили окончание школы.

С виду ни она, ни он не придали этому значения, тут же будто и забыли о страстной ночке. Но при утренних встречах она по пути на скотник уже не кричала вместо приветствия «Халбанур», а он, выгоняя скот на выпасы, не обзывал ее Халдой. Хотя Зинка, как и прежде, язвительно щурилась и фыркала, он все так же улыбался.

Осенью его провожали в армию. «Армия так армия!» – думал Васька, ничуть не печалясь и особо не радуясь, в меру пьян и весел, он прощался с селом на два года. Зинка же на прощанье объявила ему с таким видом, будто схватила за руку в своем кармане: «Я беременна!»

– От кого? – простодушно спросил Васька, поскольку она все лето тусовалась с другими парнями, и вместо ответа получил сладострастную пощечину.

«Беременна так беременна!» – подумал, рассмеялся и на прощание затащил ее на свой сеновал.

Служба ему не понравилась с первых дней: многолюдная казарма, грубое хамство старших чинов, холуйское высокомерие старослужащих, но он терпел, и обычная улыбка не сходила с его лица. Если в деревне за эту улыбку его считали придурошным, то на службе благодаря ей он числился бравым солдатом.

На двадцать шестой неделе, как раз перед самым окончанием учебки, его вызвал комбат, щурясь от дымящей папиросы в уголке рта, окинул солдата испытующим, пристальным взглядом от шапки до начищенных сапог, перекинул папиросу в другой угол губ, затем раздавил окурок в пепельнице и, кашлянув, спросил:

– Жениться будешь?

– На ком? – удивился Васька.

– Как это на ком? – вспылил комбат. – Забрюхатил доярку, она ваш военкомат и нашего полковника задолбала, а тот меня: будто без печати на заднице родить не может. В общем, обстановка такая: даю десять суток отпуска и дорога туда-сюда, вернешься без печати на залупе – посажу на десять суток с прицепом! Ясно?

– Так точно! – вытянулся в струнку Васька, с уставной улыбкой на ширину приклада, до конца еще не понимая, что вскоре может оказаться дома и больше чем на полмесяца скоротать срок до дембеля.

– Тогда собирайся и к писарю за отпускными! – И едва Васька развернулся носом к двери, спросил в спину:

– Знаешь хоть, кого настрогал?

– Никак нет! – всем телом развернулся Васька. С Зинкой он не переписывался, а что перед призывом она прошипела про беременность, всерьез не принял: Халда она и есть Халда.

– Дочку! Бракодел!

«Да хоть лягушку!» – подумал он, будто на крыльях, влетая в опостылевшую казарму, за отпуск до полугода службы готов расписаться с любой ведьмой не то что с Зинкой Халдой, поскольку жизнь после дембеля представлялась ему сплошным счастьем и, казалось, никакая печать омрачить ее не может.

Кончался март, в ясные деньки весеннее солнце к полудню развезло лужи. В балахонящей сарафаном шинели Васька вышел из автобуса и с удовольствием зашлепал по грязи начищенными кирзачами. Воскресный день, тишина, запах тающего навоза и силоса волновал грудь, каждая новая штакетина умиляла, будто не был дома много лет.

– Халбанур! – заорал одноклассник Федька-тракторист, получивший отсрочку из-за сломанной ноги.

Нос крючком, чуб торчком! Его жесткие, густые волосы шаром окружали голову, как иглы ежика. Они не поддавались насилию расчески, и Федька с малолетства стригся наголо, потом быстро обрастал, недели через две у него опять появлялся приличный шар волос. В синей майке, трикотажных штанах и опорках дружок выскочил из подворотни, как черт из табакерки, схватил Ваську за рукав шинели и потянул в дом. Здесь по случаю воскресенья еще только позавтракали, мать домывала посуду. Она ругнулась, когда Федька вытащил из-под стола банку, но взглянула на улыбавшегося Ваську и смирилась. Он выпил стакан сладкой, не добродившей браги, крякнул и потянулся к шинели.

– А по второй? За родителей! – Федька кивнул на мать, выставлявшую на стол закуску из квашеной капусты с брусникой.

– Выслужил отпуск, или Зинка выпросила? – настороженно спросила она, сама присаживаясь за стол.

– Халда! – весело тряхнул головой Васька.

– Думаешь, от тебя родила? – вкрадчиво насупив крылья острого носа, спросил Федька и смущенно отвел глаза.

– Да хоть бы и не от меня! – бесшабашно тряхнул стриженой головой солдат. – Знаешь, что такое отпуск на двадцать седьмой неделе, на сто восемьдесят пятом дне?.. Это песня!

– И что? Там так плохо?

– Жить можно! Не голодаем, не перерабатываем, но скука и тоска, хоть вой. С подъема до отбоя, день, что год. По минутам считаешь, когда кончится. День прошел – и хрен с ним! А тут вдруг, – распахнул руки.

– А все же не с тобой одним гуляла, сучка бесстыжая. – Хозяйка с укором взглянула на сына, тот смутился, посмурнел, резко вскинул непомерно большую голову от торчавших волос:

– А по второй? – неуверенно напомнил, наполняя стаканы. – За родителей!

– Нет! К отцу! Как он? Вышел из тайги?

– Вчера видела в магазине!

– Ну, по половинке! – опять напомнил Федька.

Мать ругнула сына:

– Что пристал к человеку? За родителей выпьет с отцом.

Улыбаясь во всю ширь рта, Васька шел по улице на свой край села. Из домов выбегали земляки, трезвые, похмельные, зазывали, но он упорно шагал к отцу и бабушке. Увеличивалась толпа знакомых, идущих следом. Васька радостно ввалился в родной дом, втянул в себя его особый дух, обнял отца, с бородой и гладкой лысиной, расцеловал прослезившуюся старушку, скинул шинель и сел за родной, чисто выскобленный стол без скатерти. Толпа знакомых расселась кто на чем, приглушенно загалдела в предвкушении праздника. Отец достал ветхозаветную четверть с самогоном, стаканов на всех не хватило. Гости недоуменно засуетились, собираясь к соседям за посудой. И тут в дом вломилась Зинка Халда.

– Я что, для вас ему отпуск выбивала? – закричала с порога. Схватила с вешалки солдатскую шапку и нахлобучила Ваське на голову. Требование Зинки показалось ему справедливым, он послушно сунул руку в рукав шинели и на миг замер с удивленным лицом.

– Сегодня же воскресенье!

– Ничего, распишут! За то им деньги платят!

Васька оделся, Зинка подхватила его под руку и поволокла в сельсовет. Толпа гуляк, надеющихся на широкий свадебный разгул, шумно шла следом и все прибывала. В сельсовете Халбанура с Халдой встретили с неожиданными почестями: новая секретарша из их одноклассниц в суконном пальтишке, накинутом на плечи поверх платья, и сам председатель в теплых сапогах и бостоновом костюме со сбитым набок узлом галстука. По случаю воскресенья печку в сельсовете не топили.

Секретарша взглянула на бывшего одноклассника с печалью и сочувствием, взяла его военный билет, полистала и с недоумением протянула председателю:

– Графа «семейное положение» имеется, а подпись и печать ставить некуда.

– Председатель, судя по виду, уже опохмелился после вчерашней баньки, был весел и говорлив:

– Шлепни ему на лоб, чтобы издали видели! А надпись «холост» зачеркни.

– Э-э-э! – озадаченно помялся Васька. – Комбат приказал без печати не возвращаться. Пригрозил губой на десять суток с довеском за дорогу.

– И куда же ее ставить? Уж он-то должен знать про военный билет.

– Приказал на залупу! – ничуть не смутившись, ответил Васька с обычной улыбкой.

– Поставим! – хохотнул председатель. – И справку с печатью дадим.

Молодые расписались в журнале, терпеливо выслушали поздравления. Толпа, набившаяся в сельсовет, восторженно завыла «Горько!» Зинка припечатала Ваське звучный поцелуй прямо в губы с таким видом, будто бросила: «А подавитесь!» Васька окинул собравшихся селян рассеянным взглядом, не увидел среди них отца и бабушку, подумал, что долг за отпуск он погасил, и на том все кончится. Но Зинка крепче подхватила его под локоть и поволокла к своему дому. На крыльце она обернулась к толпе, роптавшей что-то про свадьбу:

– Приходите в четверг! А нынче отец должен увидеть дочку.

– После дождичка, что ли? – разочарованно выкрикнул кто-то.

– Вот именно, после дождичка! – невозмутимо ответила Зинка и захлопнула дверь избы.

– Дождешься от Халды праздника! – послышалось из-за порога.

Васька равнодушно подержал на руках сверток с младенцем, удивленно пучившим глаза и губы на новоявленного отца, ничего не почувствовал, ничего знакомого от своей родни не увидел, разве Зинкин носик. Ее мать, баба прижимистая, злорадно поглядывала в окно на редеющую толпу и накрывала стол. Васька, все так же глупо улыбаясь, выпил за здоровье молодых уже третью с утра стопку и, как во сне, перенесся на панцирную Зинкину кровать. Сквозь сон он слышал, как теща стучит в запертую дверь, корит дочь за прежние грехи и упреждает новой беременностью. Зинка огрызалась, младенец то и дело попискивал, она вскакивала и баюкала его. Узкая кровать скрипела сеткой, было тесно, душно, и Ваське все казалось, что он в казарме и видит балдежный сон.

Привыкший рано вставать, он очнулся перед рассветом, поворочался, сел и стал одеваться.

– Куда? – спросила Зинка из-под одеяла сонным голосом.

– Отца с бабкой повидать! Это на службе – день прошел и хрен с ним, а тут отпуск, – радостно потянулся до хруста в костях.

– Тогда уходи совсем! – равнодушно пробурчала Зинка в подушку. Ночью она намучилась с ребенком и хотела спать. – Даже не повозился с дочкой!

Васька встал, отпер дверь из горницы. Теща еще спала. Он оделся и вышел на крыльцо. В лицо снова пахнул родной дух села, привычный лай собак, позвякивание ведер, взревы коров. Было время утренней дойки. Шаркая по подмерзшей земле валенками в калошах, мимо калитки проходил старый учитель. Васька поздоровался.

– Будь здоров солдат! Что, уже развод?

– Ага! – счастливо улыбаясь, ответил Васька.

– Дай-то бог! – непонятно к чему проурчал учитель и направился к школе.

Дома не спали. Отец вытаскивал из подполья картошку, бабушка перебирала ее.

– Сбежал? – спросил, высунув из-под пола голову с выбритым уже и помятым лицом. – Вот и ладно! Помоги бабке, у нее спина болит… Прорастат зараза! – Звякнул дужкой ведра. – Едоков-то только двое. И куды ее? Разве Зинке отдать? Говорят, родила, вдруг и от тебя?!

– Можно и Зинке, – согласился Васька. – У Халды не пропадет! А родила вдруг и от меня. Было дело! Что гадать? До дембеля далеко, а отпуск вот он!

– У этих ничего не пропадает, – проворчала бабушка. – Не продадут, так свиньям скормят. – Она, как и отец, ни словом, ни взглядом не осудила непутевую Васькину женитьбу, но и участвовать в ней не пожелала.

Зинка не звала, Васька встреч не искал, гулял с друзьями. Незаметно пролетел отпуск. Прощаясь, всплакнула бабушка:

– Больше тебя не увижу!

– Поскрипи уж полтора-то года! Как без тебя? – Внук беззаботно обнял старушку, расцеловал в морщинистые щеки, потом отца, хлопнул дверью, затем калиткой, остановился против Зинкиного дома, крикнул, чтобы попрощаться. На крыльцо вышла ее мать, обернутая теплым платком, замахала руками:

– Ночь не спали, орала девка. Иди, не буди!

Васька сбил шапку на ухо, с обыденной улыбкой махнул рукой и зашагал через все село к остановке автобуса.

Письмо от Зинки он получил через год, когда был в большой печали после телеграммы о смерти бабушки. Торопливо прочитал коротенькую записку о том, что Зинка встретила хорошего парня, не чета пастуху, грамотного агронома, и собирается за него замуж.

– Баба с возу – кобыле легче! – пробормотал и равнодушно бросил смятое письмо в урну.

День пришел, и он вернулся домой уже бравым солдатом с ладно подогнанным мундиром и двумя лычками на погонах. Отец сильней поседел, дом без бабушки переменился: занавески на окнах были грязными, стол почерневшим, нестиранное постельное белье лежало кучей в сенях. По-прежнему чернело ухо старинного репродуктора в западном углу, и поблескивала бабушкина иконка Богородицы в восточном, на восходе солнца.

Три дня Васька погулял, получил новый паспорт и попросил секретаршу не пачкать его печатью о браке. Но к этому времени агроном Зинку бросил, и разводиться она раздумала. На танцах в клубе Васька закадрил школярку, пошел проводить, но, как собака из подворотни, выскочила Зинка, разоралась непонятно о чем, девчонка застыдилась и убежала. Халбанур с Халдой обыденно поругались и тут же, как собаки, совокупились под забором. Ночевал он у нее.

Утром Зинка ушла на работу. Полуторагодовалая девчонка бегала по дому, забавно лопотала, лезла на колени, называла себя Татой – Таней. Васька забавлялся с ней чуть не до полудня с томительной занозой под сердцем, чувствуя, как привязывается к ребенку. Он ушел, пообещав вернуться, и по пути домой на последние дембельские деньги купил в сельпо куклу.

Отдых кончился, началась вольная жизнь. Утром он явился в контору в солдатском бушлате, устроился на работу и в тот же день, получив бэушные телогрейку с кирзовыми сапогами, с неизменной улыбкой, принялся чистить телятник, кидать корма на транспортер, при этом весело балагурил с молодыми телятницами, вчерашними школьницами. Все его знали, и он знал всех. Вполне счастливый прожитым днем, в заляпанных кирзачах, в телогрейке и солдатской шапке с куклой за пазухой, он отправился к Зинке, а точней, к дочке. Про Зинку за весь день ни разу не вспомнил, а девочка все время стояла перед глазами и грела душу.

Она побежала к нему, едва он вошел в дом, краем глаза заметил, как неприязненно поджала губы Зинка и усмехнулась теща. Васька присел, подал куклу, девочка обрадовалась, что-то залопотала, обнимая ручонками подарок, потом вместе с куклой прильнула к Ваське.

– Так же на агронома вешалась! – язвительно пробурчала Зинка.

– Вся в тебя! – в тон ей проворчала мать. – Что зятек? Садись за стол, что ли?

– Еще чего! Булки хлеба не купил, с куклой приперся. Полтора года никакой помощи на ребенка, а тут сразу за стол! – Как ни старалась Зинка, бесившаяся непонятно отчего, но не смогла пронять Ваську. Улыбка, с которой он любовался девочкой, ничуть не покривилась на его лице.

– Отпусти со мной! Отцу покажу… Пусть поживет с нами! – кивнул на ребенка. – Отдохнешь, коли умучилась.

– Вот еще! – дернулась Зинка. – Шляться по чужим.

– Тогда разреши погулять. Зачем нам слушать твою злобу?! Правда? – спросил дочку.

– Плавда, плавда, – залепетала она.

– Ага! Хвастать, какой ты хороший отец, да собирать по селу сплетни.

Нужно-то было только перенести через улицу, даже одевать не надо, унес бы за пазухой. А надо вернуть – только крикни с крыльца. Но если Халда упрется – не уговорить. Это Васька знал хорошо, поэтому спорить и просить не стал, не удивлялся и тому, что вчера расстались ладком, а сегодня пришел не милком. Покачал на руках дочку, осторожно опустил на пол, с солдатской удалью нахлобучил шапку и, не прощаясь, ушел. На другой день в конторе он написал заявление, чтобы вычисляли из зарплаты алименты.

Васькин отец после смерти жены в другой раз уже не женился, даже в дом женщин не приводил, хотя частенько таскал на сеновал холостячек и брошенок. Компаний он не любил, попивал умеренно и чаще один, а деньги у него водились такие, что полдеревни ходило в должниках и, как водится, ненавидели пастуха, хотя он силой долгов не выбивал, но, не получив возврата займа, второй раз в долг не давал ни за какие слезы и мольбы.

Прежде его домом правила теща, Васькина бабушка, с которой отец уживался, как с родной матерью. После ее смерти сельская пьянь попыталась устроить в доме блатхату, но Иван быстро всех отвадил, хотя новой женщины так и не привел. Между тем дом все больше превращался в мужицкое общежитие, не смотря на то что привыкший к казарменному порядку сын каждый вечер мыл пол и посуду.

Отец порой вздыхал, оглядывая свое жилье, советовал сыну:

– Женился бы на доброй девке – и зажили бы, как при бабке. Да вот ведь судьбу на хромой козе не объедешь: у меня жизни не было и тебе так же.

– А сам-то чего не женишься?

– Переспать с бабой – одно, семью сделать – другое: сам видишь по Зинке. Это может только баба, да и то не всяка, мужику не дано.

Телевизора они не имели не из-за недостатка денег, а по ненадобности. Когда-то в Васькином детстве он был. Но бабушка и отец, привычные к крестьянской жизни, ложились спать, когда в других домах еще только включали телевизоры, а поднимались затемно, когда телевизор уже не работал. При этом обычно они даже не включали районный брехунок. Васька с малолетства привык к такому порядку. Вставал тоже рано и делал уроки. Так что телевизор по большей части вечерами был выключен, а потом сломался, и его вынесли в чулан, а другой не покупали. Васька служил радиометристом, мог бы и наладить его, но не хотел менять привычки.

Зато, сколько помнил себя, в дальнем углу висел черный картонный раструб районного брехунка. В раннем детстве он вызывал у малолетки непомерное любопытство: Ваське казалось, что за черной мембраной живут, поют, разговаривают маленькие люди. Каково же было его разочарование, когда, забравшись на стол и табуретку, он увидел две подковки магнитов и несколько проводков. В те годы соседи посмеивались над старинным ретранслятором, потом школьный музей предлагал поменять его блестящий кирпич с круглыми ручками настройки, но отец, темная душа, не дал.

Теперь брехунок молчал, оставаясь висеть в углу и вызывая восхищенное удивление случайных гостей. В противоположном углу поблескивала бабушкина иконка, но без чистого полотенца, которым была обвешана при хозяйке. Вечерами отец с сыном чинили седла и упряжь, готовились к лету. Отец сдал пушнину, добытую зимой, и теперь ловил волков возле совхозных корпусов и скотников. Награда за шкуру зверя равнялась хорошему заработку механизатора. В селе поговаривали о дурных деньгах на его сберкнижке. Наверное, и Зинка бесилась от того, что Васька не просил у отца денег на содержание дочки, а приперся с дешевой куклой. И жители села бывало скандалили: то ли из зависти к приработку пастуха, то ли из сострадания к собакам, иногда попадавшим в петли и кружала, хотя Иван не ставил капканов возле жилья, не калечил бездомных и отпущенных псов. Он мог бы одеть сына первым парнем и дать денег на расходы, но Васька считал себя слишком взрослым, чтобы куражиться за отцовский счет. И вот они снова жили вместе, ждали лета, выпасов, Иван наставлял сына на тонкости пастушества и промысла.

– Хоть зовут меня Оборотнем и наговаривают всяко-разно, что одних волков обдираю, других не даю зорить, а мои волки мне скот караулят. У них порядок, не то что у нас – соседа не тронь. Разве голод совсем подопрет… В нынешнем законе писано, что волка во всем Союзе должно убивать всеми средствами в любое время года. Во как! Прям как про нас, русских мужиков: всем поперек горла. Два логова знаю близь выпасов, не зорю, хоть нынче за волчонка платят как за матерого. И ты не тронь.

– На кой мне? Пусть живут, если не вредят.

Зинку Васька видел каждый день то на работе, то возле дома, в гости не напрашивался, но как-то она окликнула его со своего двора:

– Поколол бы дровишек, Халбанур?

Дровишек Васька наколол. В тот же вечер Зинка, приодетая, как на праздник, принесла ему дочку.

– Мать болеет, мне надо в клуб. Посиди!

Посидел. Зинка не вернулась к ночи, положил девчушку спать. Не пришла она за ребенком и утром. Васька ушел на работу, оставив дочку с отцом. Встретились они с Зинкой в корпусе, и он почувствовал, как ее трясет нутряная дрожь от желания, чтобы он спросил, почему не забирает дочь. Но дембель, с обычной улыбкой в ширину приклада, спрашивать ее ни о чем не стал, и Зинка разоралась на молодых телятниц.

Васька получил первую зарплату, после работы задержался. Выпивать с дружками не стал, зашел в сельпо, купил отцу сапоги, дочке платьице, себе рубаху. Когда вернулся домой – Татки не было. Отец сказал, забрала старая. Ну и ладно! Васька приоделся в дембельскую форму, пропал до утра, а к полудню привел в дом соседскую доярку Машу. Их огороды примыкали один к одному. Женщина была заметно старше Васьки и сильно этого смущалась. Тихая, добрая, даже робкая, она считала себя некрасивой и потому справедливо брошенной с ребенком. Отец сразу показал, что выбор сына ему по душе, назвав соседку дочкой. Один на один шепнул:

– С этой будет семья и дом не хуже, чем с твоей бабкой.

Наверное, они и правда могли бы неплохо ужиться, если бы не Зинка.

Халда ворвалась в дом, едва завидела в нем женщину, подняла такой крик, что та, опустив глаза, покраснела, затем оделась и молча ушла. Зинка же не пускала Ваську догнать, цеплялась за рукав кителя, орала поносные глупости, пока смущенная доярка не скрылась в своем доме и не заперла дверь. Он вырвался, стучал, но, сколько ни шутил через дверь, ни балагурил, ни высмеивал Халду, соседка его к себе не пустила, смущенно отказывая во встречах.

– От своего натерпелась, не хочу такой жизни.

В апреле зазеленела трава, полезла крапива у заборов, по улице забродили свиньи и куры, выискивая, чем поживиться, подошла пора выгонять стада на выпасы. Васька с нетерпением ждал этого времени. Ему нравилось вставать до рассвета вместе с доярками, седлать коня. И опять вместо завтрака они с отцом выпивали на ферме трехлитровую банку парного молока, затем он выгонял за село повеселевших телок. Следом гнал выдоенных коров отец. Всходило солнце, стада рассыпались по полю. Васька издали видел отца, улыбаясь восходу, вытягивался на крупе лошадки додремать недоспаное в короткой ночи. Всех-то дел – не допустить до телок отцовского племенного быка, не дать им уйти в тайгу. А там подоспел май, прогрелась земля. Едва поднималось солнце, Васька ослаблял подпругу, вынимал клацавшие по зубам удила из конского рта, наматывал на руку конец уздечки, бросал на траву телогрейку и досыпал.

Май – выпасы вперемешку с огородами. На подсобное хозяйство у пастухов времени не было, они посадили только картошку. Зинка же с матерью разбили у себя грядки и сажали зелень. Пригнав скот и возвращаясь верхом, Васька видел их задранные задницы, почему-то всегда повернутые к его дому, смеялся и подначивал обоих. Зато Татка ждала его каждый день, выходила за ворота встречать. Занятые женщины уже не препятствовали этому. Вскоре Зинка схлестнулась с залетным сварщиком и успокоилась, а Васька высмотрел другую доярку. Они учились вместе до восьмого класса. Она и тогда была бойкой девкой, хлебнув взрослой жизни, прогнала мужа-пьяницу, и огрубела. Но Ваську это ничуть не смущало, а отец был рад любой хозяйке, лишь бы непьющая и работящая.

Эта доярка ленью не маялась: перестирала, перегладила все белье, выскребла из дома грязь, хотела выкинуть допотопное радио, но отец с сыном в один голос отстояли его. Пастухи снова стали спать на проглаженных простынях, а на окнах появились занавески. Вскоре Зинка прогнала своего сварщика за какие-то грехи, попробовала орать на новую Васькину жену при людях. Та уперла руки в бока и дала ей такой отпор бранью, что отбила всякую охоту к ссорам.

Отец был доволен хозяйственной снохой, но слышал, как по вечерам она в горенке стрекотала, что бензопила, догадывался, что это не ласковое воркование, но не мог понять растущего раздражения женщины. Васька, хоть и улыбался, как прежде, но перестал шутить и хвалить новую жену, как это было в первые дни их жизни. Вскоре старому пастуху удалось подслушать бранные речи.

– Ты что, и вправду дурак со средним образованием? Все село знает, что это Федькина дочка, а ты платишь алименты.

– Не обеднею! – сонно хмыкал Васька, стараясь перевести разговор в шутку.

Но жена только пуще заводилась от его непробиваемой тупости.

– На развод для начала подай! А то я как б… сплю с чужим мужем.

– Хотел! Не дает развода! – зевая, бурчал Васька, явно засыпающий.

– Да я ей матку выверну! – в голос визгнула полюбовная доярка. – Потом Федьку прижмем, пусть признает родную дочь и платит, коли не хочет жить с Зинкой.

– Федька – друг!

– И как от такого дурака детей рожать?

– Не рожай! У меня есть дочка. – Васька, завернувшись в одеяло, пошел на сеновал. Злющая бабенка в одной сорочке прошмыгнула следом за ним мимо Волчатника.

А окна уже залепила полночь и на рассвете надо вставать. Не нравились Ваське такие вечера: уйдет на сеновал, следом за ним прется новая женушка на испытательном сроке и все бухтит, бухтит, добиваясь своего.

Не договорились! И она ушла: хорошая хозяйка, но скандальная бабенка. За работы по дому прихватила половину белья, припасенного, светлой памяти, тещей и бабушкой.

– И что же это наш народишко так озлился? – вздыхал Волчатник.

Зинка на работе попробовала язвить по поводу недолгой семейной жизни. До бабьей драки дело не дошло. Доярка только облаяла ее, обозвав сельской потаскухой, и посоветовала:

– Забери своего дурака! Мне такой без надобности.

Вскоре опять схлестнулись два одиночества, две тоски, Васька жил с отцом, но время от времени оставался на ночь у Зинки, может быть, не столько для себя, сколько для радости дочки. А жизнь менялась. Совхоз объявили убыточным, прежнего, старого директора выжили. Он загрузил пожитки в зилок и уехал с семьей в город. Новый директор, присланный райкомом, прибыл на должность с двумя чемоданами, через год уехал на двух машинах. Красть стали почти открыто, но в соответствии с должностью. Новый директор – машинами, бухгалтер, зоотехник – мешками, ведрами – не только ссыльные тунеядцы и условно освобожденные уголовники, но и старожилы. Зинка работала уже бригадиром в корпусе, в некотором смысле была Васькиным начальником. Телятницы говорили, воровала, но это были только их догадки и слухи, с поличным ее не ловили.

На собраниях конторские сидельцы все чаще заводили туманные речи и намекали, что совхоз будет оставаться убыточным, пока зависит от распоряжений райкома и обкома. Дележка, слухи, перемены – все это обходило стороной дом пастухов и ничуть не портило их жизни, пока однажды испуганный непомерно растущими ценами отец не поехал в сберкассу, чтобы снять деньги с книжки и, чертыхаясь, вернулся ни с чем.

– От ить жизня, мать ейну еть! – ругаясь, выставил на стол бутылку. – Деду большевики обещали землю без налога – ограбили дочиста. Мать понуждали покупать облигации и даже не погасили, хоть мы голодали, меня обобрали и тебя ограбят… Похоже, власть ненавидит нас, как волков, и всяки начальники так же. Мы у них без закона: в любое время, любой хитростью, стреляй, трави, лови, изнечтожай, не осудят, тока порадуются…

Попьянствовав на дому вдвоем, поругав власть, пастухи снова вышли на работу.

Перестройка, о которой восторженно лопотали дикторы радио, входила в силу. Васькина или не Васькина дочь росла, была привязана к отцу и деду, они ее любили и баловали подарками. Все бы, наверное, так для них и продолжалось, пока однажды в Васькином стаде не пропала телка.

Когда Зинка на счетке, отводя глаза, сказала ему об этом, он не поверил, выгнал свое стадо из корпуса и заставил пересчитать. Точно, одной телки не было. Он даже вспомнил ее – пеструшку. Зинка при телятницах как-то странно стала орать: громко, но с покаянными глазами, что Васька запускал стадо в тайгу и дозапускался – волки задрали!

– Какие волки? – неуверенно рассмеялся он, обошел корпус и загоны. В то утро, принимая стадо, он не пересчитывал телок, доверяя телятницам и бригадирше. Но пеструшки не было. Куда могла деться?

Скот в селе приворовывали и совхозный и частный, но не заметить этого на выпасе Васька не мог. Поговорил с отцом, тот озадаченно почесал лысину: ворам отогнать незаметно в чистом поле со стороны тайги никак невозможно, оба пастуха по большей части здесь и находились. Если со стороны села – кто-нибудь из жителей все равно бы увидел. Приближение чужих волков вызвало бы переполох в стадах. Разве какой из своих, оголодав, тихим сапом отогнал и нарушил волчий закон.

На другой день Васька объездил и обошел таежную окраину выпасов, никаких следов пропажи не было, и он подумал на своих волков, ушлых, хорошо знающих местность, повадки пастухов и телок. Сказал об этом отцу, тот посопел носом, пожал плечами, падежа зимой на подкормку волкам почти не было, если по случаю, согрешили свои, то могут и расповадиться. Почесав лысину, отец сказал сыну, где поставить капканы и петли. Заготконтора волчьих шкур уже не принимала, вознаграждения не выплачивала, возмещение ущерба, прибыли от убийства не предполагалось, только слепая месть и предупреждение, чтобы кражи не повторялись.

Васька осерчал, что с ним редко случалось: за телку надо было отдать всю нынешнюю зарплату, а из следующей – половину Зинке за алименты. Он даже предполагал вора: здорового кобеля, которого не раз видел в бинокль. По неохотной подсказке отца он поставил петли и капканы на волчьем переходе. Добыча не заставила себя ждать. С отцовским дробовиком Васька подошел к обставленному месту и еще издали увидел, что кустарник изломан и погрызен. Волк, попавший лапой в петлю, лежал на боку, не двигался, пристально глядя в глаза пастуху, угрожающе показал ему клыки. Едва Васька приблизился, зверь, не поднимаясь, не сводя глаз с человека, вонзил их в лапу выше петли. Брызнула кровь. Васька вскинул ружье, с состраданием, жалостью и брезгливостью выстрелил.

Звука выстрела он не слышал, только почувствовал сильный толчок приклада в плечо. Свет померк в глазах, будто заряд хлестнул по голове. Он выронил дробовик и опустился на землю, ощутив колючую траву под ладонями. Затем в глазах кое-как прояснилось, но все как-то по-другому: и деревья, и погрызенный кустарник, и убитый волк. Ваське показалось, что он попал в какой-то иной, опасный, настороженный, мир и ощутил себя не Халбануром, а кем-то другим: осторожным, недоверчивым, мнительным.

«Разорвало, ружье, что ли?» – подумал с недоумением. Но ружье было целым и едко пахло селитрой. Убитый волк лежал на боку. Васька поднялся, безбоязненно подошел к нему, с удивлением увидел, что у убитого нет двух лап: передней и задней. Вместо них култышки, а из передней, перехваченной стальным тросиком, капала кровь.

Васька наклонился, вынул из кармана кусачки, освободил убитого от петли, накинул на плечо ремень дробовика и с нехорошим чувством, будто побил калеку, с тяжестью под сердцем, зашагал к выпасам. Беззаботно пасся скот, хрумкала травой оседланная кобылка и вдруг шарахнулась от него, захрапела, будто почуяла рядом зверя. Васька протянул отцу ружье, поведение лошадей того ничуть не озадачило: сын принес из тайги волчий запах. Но отец с удивлением всматривался в его глаза:

– Ты чо? Человека мочканул или чо?

Васька мотнул головой:

– Волка! Но чудного: двух лап нет, култышки.

– Так это Лисапед! – принужденно хохотнул отец, глядя на сына все так же пристально, как волк перед выстрелом. – Прошлой весной попал в петли возле фермы, передней левой и задней правой. Отгрыз обе. Думал, помрет, истечет кровью, а зимой видел его след. Выжил, урка, и сородичи не сожрали! Гляжу по следу, бегат, как лисапед, на двух лапах. Надо остановиться, поесть – брык на бок. Потом вскочит на две и опять чешет. Зайцев ловил, мышковал, а возле села его следов не видел. Поумнел, падла! Калеке жизнь в тягость, не переживай, считай, помог кончить с постылой судьбой.

– Не считается! – коротко и зло огрызнулся Васька. Прежняя беззаботная лубочная улыбка будто стерлась с его лица.

– Вернемся, водки выпей! Отпустит! – с пониманием посочувствовал отец. – Ты всегда был слаб на убой.

Шарахнулась от него и Зинка, когда он загонял стадо в корпус.

– Ты чего? – пролепетала с испугом.

– Чего? – мимолетно спросил Васька, не ожидая ответа, но, похоже, еще больше напугал свою до сих пор неразведенную. И она еще долго стояла, разинув безгубый рот и глядя ему в спину, потом, не дождавшись конца счетки, быстрыми шагами запылила по дороге к дому. Васька отвязал свою кобылку, прядавшую ушами, нетерпеливо ждущую водопоя. Она уже привыкла к новому запаху прежнего ездока. К Ваське подошла доярка Маша, та самая, тихая соседка, не выдержавшая брани и первого Зинкиного напора. Глядя на него добрыми глазами телушки, посочувствовала, думая, что внешние перемены несостоявшегося муженька из-за переживаний о пропаже:

– Мучаешься из-за телки?.. Не скажу, от кого из молодых телятниц, но слышала, что Зинка тайком увела ее к себе. Правда ли, врут ли, того не знаю.

Васька молча и хмуро кивнул, вскочил в седло, пустил кобылку рысью к дому, спешился возле Зинкиной калитки, прямиком пошел в ее сарай. С крыльца что-то возмущенно кричала теща, Зинка выскочила из коровника, загородив собой дверь. Он грубо оттолкнул ее и увидел пропавшую пеструшку. Телка задрала мокрую морду над ведром с пойлом и шумно выдохнула. Зинка повисла было на Васькином плече. Не оборачиваясь, с волчьим оскалом на губах, он стиснул ее горло и прижал к стене. Она придушенно заверещала:

– С тебя высчитают по весу, а я продам втрое. Покупатель есть! Вычет твой возмещу, алименты не потребую…

Он все так же молча вышел, вскочил на кобылу и зарысил в контору. Новый директор равнодушно выслушал его, ничуть не удивился, только, скривив губы в брезгливой усмешке, придвинул на край стола бумагу и авторучку:

– Пиши!

Васька написал. Зинка в тот же вечер увела пеструшку в корпус. Все все понимали, но дело замяли: попробуй докажи, что животина была скрыта в ее коровнике. Зинка перестала отпускать дочку к пастухам и проходила мимо Васьки, рассерженно задрав голову, издали бросая на него злые, испепеляющие взгляды. Вскоре она рассчиталась и уехала в город с дочкой и матерью. Через несколько дней ее дом занял городской дачник. Как оказалось, дом был продан еще до кражи телки.

– От шалава! – ворчал отец. – Все наперед продумала. Ты печать про развод поставь. А то забрюхатит ее какой-нибудь ханурик, и будешь платить за второго.

Васька не был против оформления развода, только сделать это стало непросто: сельсовет уже не расписывал и не разводил, говорили, надо ехать в город. А когда? И неохота! К его новому лицу соседи стали привыкать, но как звали Халбануром, так и продолжали звать.

Быстро менялись времена, устои, нравы, а с ними понятия справедливости. Конторские сидельцы уже вольно трепались о райкомовском беспределе, понуждавшем сеять то, что не росло, в сроки, совсем не подходящие для урожая. Появились и послабления. На уборку урожая в село, как обычно, прислали трех шоферов – солдат-дембелей. Один, с кличкой Север, был постарше своих сослуживцев, невысок, некоренаст, неразговорчив, для солдата даже слишком серьезен, со спокойными глазами, в которых тлела непоказная уверенность в себе и готовность дать отпор. Младшие солдаты попивали от радости и досады задержки на службе, Север с виду всегда был трезв. Как-то получалось, что он ни с кем не спорил, и с ним не спорили, но отдавали положенное по договору с воинской частью. Васька сразу приметил его, хотя знакомства не искал. В клубе, на танцах, он с интересом наблюдал за солдатами. Двое, подвыпившие, приставали к девчонкам, Север не танцевал, не знакомился, стоял у стены, снисходительно наблюдая за веселящейся молодежью, но в глазах его тлела скрытая тоска.

Вскоре пронеслась весть, что ссыльный тунеядец, второй год живший в селе на легкой, мало оплачиваемой работе, перебивавшийся мелкими кражами и картишками, пытался изнасиловать тринадцатилетнюю девчонку, дочь несостоявшейся Васькиной невесты – доярки Маши. Девочку спас Север, при этом так жестоко избил насильника, что того без чувств увезли на «скорой помощи». В селе говорили, что солдат сделал омлет из его мошонки, хвалили стройбатовца, но до выяснения обстоятельств участковый его задержал. Двое солдат по окончании уборки уехали, третий вынужден был остаться. Селяне его хвалили и поддерживали, Маша благодарила и поила молоком.

И вдруг объявили, что будет выездной показательный суд в клубе. Приехал воронок с милиционерами, при оттопыренных кобурах, привезли насильника. Простодушные крестьяне думали, суд только над ним, бывшие зэки помалкивали. На «Волге» приехали исполненные важности судья, прокурор и адвокат, брезгливо, мельком, окинули взглядами округу и клуб в старой церкви, с разобранными куполами. Там собралось все село. К удивлению сельчан, на скамью подсудимых посадили не только насильника, но и Севера. Пришли и пастухи, Иван с Васькой Ивановы. Увидев солдата на скамье подсудимых, Волчатник громко изрек:

– Пятерик впарят!

– Кому? За что? – в один голос стали удивленно спрашивать его, стоявшие рядом мужики. Васька тоже бросил на отца вопрошающий взгляд. Отец в молодости служил в Хабаровском учреждении исполнения наказаний контролером внутреннего режима и хорошо знал Уголовный кодекс.

– Солдатику! Превышение необходимой самообороны и тяжкие телесные… А эта падла, – кивнул на насильника, – на зоне будет расплачиваться жопой.

Как выяснилось во время суда, Север, стройбатовец Северьянов, был детдомовцем и до службы в армии успел отбыть срок в заключении. Возмущая сельчан, обвинитель нес нелепицу о его непомерной жестокости и превышении меры необходимой обороны. Адвокат вяло защищал Севера, никак не пытаясь доказать, что насильник был вооружен, поскольку нож не был найден, и даже оправдывал тунеядца: дескать, из-за нереализованных отцовских чувств, в состоянии опьянения, задрал юбчонку и пошлепал по попке.

– Как похлопал, если все тело в синяках и кровоподтеках?! – со слезами закричала мать девочки. Но суд ее не услышал. Судья равнодушно отклонил протест, поскольку справки об этом не были представлены.

Вызвали пострадавшую, сильно волнуясь, она тихо сказала про нож. Адвокат стал грубо выяснять, может быть, что-то другое блестело в руке обвиняемого? Он утверждает – портсигар. Девочка смутилась, заплакала, больше от нее ничего не добились. Сельчане все громче роптали, свод бывшей церкви усиливал их голоса. Север спокойно и безучастно наблюдал за судом и на вопрос о ноже кратко подтвердил, что он был, а куда делся после избиения так же коротко ответил: «Не знаю!» От последнего слова он отказался. Зато насильник страстно каялся и обливался слезами. Каково же было удивление сельчан, когда высокомерный судья, прибывший из города, объявил Северу шесть лет строгого режима, насильнику – три общего. Иван-волчатник, скривил губы и раздраженно мотнул головой. «Стоило ли устраивать выездной спектакль, если бывший вертухай все знает наперед?» – подумал Васька и скрипнул зубами от досады.

Сельчане вскочили с мест, громко загалдели. Милиционеры, прибывшие с судьей, адвокатом и обвинителем, стали кричать и расталкивать народ. Сельский участковый смущенно поддерживал их. Повели осужденных. Из толпы вырвалась доярка Маша, на виду у всех упала на колени и обхватила руками ноги Севера. Угрюмое лицо стройбатовца на миг посветлело. Милиционеры оттащили бабу в сторону, сельчане повозмущались, поматерились и разошлись. Осужденных и милиционеров увез воронок, судей – «Волга».

– И на хрена бы все это судилище, если ты знал все наперед? – угрюмо усмехнулся Васька, глядя на отца.

А деревню добивали, как неперспективную. Скот загрузили в машины и вывезли то ли на центральную усадьбу, то ли в карман начальству. Всех уволили с пособием и поделили землю по два гектара на семью. Животноводам вместо зарплаты дали коров и телок. Почти вся техника с половиной пашни отошли конторским сидельцам и директору, проработавшему в совхозе без году неделя. Бухгалтер, зоотехник, экономист, землемер – коммунист-пропагандист, драли за него глотки, ругали прежнюю власть, прельщали работой на себя самих, как это было до коммуняк, хотя сами поголовно были коммунистами. Сельсовет смущенно помалкивал, но кое-что при дележе перепало и ему.

Не у дел оказались молодой агроном с женой, тоже агрономшей. Они приехали в совхоз по распределению, после окончания института на стареньком, но своем «Москвиче» и с младенцем. Бросать все и уезжать на вольное устройство специалисты не захотели, наверное, было и некуда, поселились в доме, принадлежавшем совхозу, на краю села, неподалеку от Волчатников. Чтобы как-то отвязаться от них и соблюсти закон, молодоженам отдали в собственность дом с приусадебным участком, примыкавшим к старой, давно заброшенной конюшне, заросшей крапивой в рост человека, со сгнившими остатками прежних строений. Несколько поколений сельских мальчишек играли здесь в войну, несмотря на строгие запреты, жгли костры и не раз пускали пал на деревню. Молодожены выпросили в собственность и эту никому не нужную территорию.

С опустевшей фермы селяне тащили кто что мог: бидоны, охладители молока, пригодные для перегона браги, лопаты и вилы. По радио говорили, это называется приватизацией, а она справедливой не бывает. Васька привел во двор кобылу, на которой пас скот, при ней ему достался и жеребенок, отец приватизировал своего коня с упряжью. На двоих они получили в собственность два гектара ненужной им пашни и сдали ее в аренду за четыре мешка овса в год. Какой тут город? Какой развод?

Федька умудрился приватизировать на себя и жену старый колесный трактор и молодого жеребца. Он женился на самой красивой и стильной бабенке с темным прошлым, высланной из столицы за какие-то грехи. Она работала то учетчицей, то весовщицей, одевалась по-городскому, обтачивала и красила ногти, даже в резиновых сапогах выставляла круглые коленки, смущая сельских мужиков голыми ляжками под непомерно короткой юбчонкой, флиртовала со всеми, обнадеживая блудными страстями, чем вызывала ненависть сельских женщин. Когда они начинали на нее орать, грозя расправой, она, презрительно усмехаясь, вытряхивала из пачки и закуривала дорогую сигарету с фильтром, затем презрительно спрашивала: «Нахрена вы замуж выходили, если не можете обеспечить мужей сексом?» На что те ничего не могли ответить и только громче несли всякую непотребщину.

Федька переступил через слухи и домыслы, взял ее в законные жены, хоть к деревенским работам она была неприспособлена. Счастливей от этого он не стал, по виду даже озлился: круче загорбатился его нос, сузились смешливые глаза, истончали сжатые губы, четче обозначились желваки на скулах, разве был теперь всегда аккуратно подстрижен и уже не походил на ежа. Жена его, как прежде, смущала местных и залетных мужиков, а он после смерти матери продал корову и без конца ремонтировал свой трактор. Зато гордился приватизированным жеребцом и в подпитии носился на нем по улицам.

Между тем простой народ все откровенней нищал, выживая огородами и подсобным хозяйством. Совхозное руководство распродало приватизированное имущество и разбежалось по городам. Сельский совет еще действовал, что-то распределял и получал зарплату. По селу прокатился слух, что через него должны раздать многодетным семьям гуманитарную помощь от Красного Креста. Что там в этой помощи – строили догадки, пока не подловили землемера с двумя коробками, в которых были консервы, крупы, масло.

Землемер, внук лапотона, присланного в село по Столыпинской реформе, был ненавидим работягами за мелочность и вымогательство при обмере огородов. Его жена работала бухгалтером в сельсовете, у них был только один сын и вдруг они получили две коробки помощи разом и только они?! Многодетные семьи подняли шум, пожаловались в Красный Крест. В сельсовет позвонили из прокуратуры, и вскоре старое здание загорелось среди ночи. Возгорание произошло так неожиданно, что сторож едва успел выскочить в тлевшей телогрейке.

В селе спорили и строили всякие догадки, но до пастухов эти дрязги доходили как из другого государства. Они ни от кого не ждали ни помощи, ни пособий, хотя Иван выработал сорокалетний стаж, имел пачку грамот от сельсовета, правления колхоза и дирекции совхоза. Опадал лист с осин и берез, попахивало стылостью осени, он затосковал по тайге и вскоре принес домой дорогую, красивую, старинную, но малострелянную двустволку с гравировкой и насечками.

– Зауэр, двадцатка! Поменял на свою старуху шестнадцатого, всего-то за хороший пропой! Теперь всем воля, хоть запейся. Совсем сдурели лапотоны.

Калибр был редкий, удобный, хоть и не медвежий. В придачу к ружью отец взял пачку новеньких гильз. Пастухи выкопали картошку, наблюдая и удивляясь молодым агрономам, работавшим по своем участке от темна до темна. Молодожены разобрали и попилили на дрова остатки конюшни времен основания колхоза, выкосили крапиву, вскопали землю и что-то посадили в зиму. С их ребенком водилась Лена, дочь соседки Маши. После попытки насилия и суда она замкнулась, избегала сверстников с их играми, помогала матери по хозяйству и с удовольствием забавлялась с ребенком, еще не вставшим на ноги.

В это беспутное, непонятное время Васькиному отцу исполнилось шестьдесят лет. Его радовало, что он может получить пенсию, но от одной мысли, сколько справок надо собрать и кабинетов обойти, настроение у него портилось. С бутылкой в кармане он пошел по пенсионерам узнать, как хлопочут о пенсии, но вместо них случайно вышел на почтальонку Люсю. Красивая женщина тридцати пяти лет была любима всем селом, знала всех и все обо всех, но так уж случилось, что дом Ивановых обходила стороной, поскольку писем им никто не писал.

Она закончила восемь классов и ушла работать, когда Васька готовился в первоклашки. Сколько себя помнил, он дурел от ее мягкого, душевного голоса. Сначала ему хотелось, чтобы у него была такая мать, позже – сестра. Своим чудным голосом Люся успокоила Ивана-волчатника и объяснила, что ничего сложного в оформлении пенсии нет, написала на листочке, какие справки надо собрать и кабинеты обойти, а потом еще и помогла в этом юному пенсионеру. Получив первый раз деньги за прошлый труд, Иван накупил конфет, печенья, разделив все на два пакета, один вынудил почтальонку Люсю положить в ее огромную кирзовую сумку, другой передал внучке.

Васька с отцом поменяли половину картошки у зачастивших в село грачей на четыре мешка муки и мешок сахара. Отец собирался в тайгу на промысел. Васька, подумывая о зимовке и будущей жизни, загрузил на лошадей половину муки, сахара, мешок овса, увез все в отцовское зимовье, поправил там крышу, застеклил окно, прикидывая, что и ему придется зимовать в тайге, стал строить конюшню из сухостоя.

Зима случилась многоснежной, отец охотился ни шатко ни валко, дольше отсиживался в зимовье, но мяса и птицы на прокорм хватало. Васька был у него на подхвате, бегал по путикам, проверяя капканы, готовил дрова. За пенсией они отправились по глубокому снегу на двух лошадях, рядом бежал повзрослевший жеребенок.

Люся не скандалила из-за того, что Васька привез отца с запозданием, и ей пришлось тайком держать у себя деньги, но мягко упрекнула таким чудным голосом, глядя на него так жалостливо и тоскливо, что у Васьки гулко застучало сердце в груди. На этот раз она даже засиделась в доме пастухов за их нехитрым таежным угощением. Люся знала всех в селе и многое обо всех, поскольку все любили с ней поговорить, но не разносила слухи. Васька глядел на нее, едва ли не разинув рот, от ее голоса так пьянела и томилась его душа, что он непроизвольно притиснул ее в сенях. Она не вскрикнула, не оттолкнула, даже слегка прильнула к нему через свою большую сумку, и в ответ на страстные поцелуи со вздохом прошептала:

– Бедненький! Измучила тебя Зинка? Приходи уж, но не с улицы, а со стороны сеновала!

Он пришел в сумерках, нашел лаз в заборе. Изба была не заперта изнутри, за дверью громко стрекотала швейная машинка. Васька постучал раз и другой, не был услышан и толкнул дверь. Люся сидела за шитьем в легком сатиновом платье и была еще привлекательней, чем в обычной одежде, с тяжелой сумкой, подняла голову, и наивное детское умиление в ее лице тихо переменилось на обычное, доброе. Ее комната была уставлена куклами, по большей части самодельными. Одну из них она обшивала. Васька про себя удивился пустой забаве тридцатипятилетней женщины, но ничего не сказал и не подал виду.

Судьба Люси сложилась не завидно. Пьющие родители умерли, оставив у нее на руках годовалую сестру, которую Люся вырастила, устроила в городе в медицинское училище, но та, проучившись два года, спилась и теперь жила на иждивении сестры. В доме ее не было. Вопросов Васька не задавал, чтобы не бередить душу почтальонке. Только под утро сказал:

– Хорошо-то как с тобой! У меня такого еще не было. Пойдешь за меня?

– Молод еще! – уклончиво ответила Люся и ласково выпроводила полюбовного молодца, а днем пришла со своей обычной кирзовой сумкой на животе и посоветовала Васькиному отцу написать доверенность на сына, потом помогла ее заверить.

Васька попробовал напроситься к ней и на другую ночь, но Люся с сожалением отказала:

– Сестра ночует! Набралась чего-то пострашней водки: дура дурой!

Бывшие пастухи, понятно, денег в тайгу не везли, накупили на всю пенсию продуктов и вернулись в зимовье. В другой раз Васька отправился домой только в феврале, в самый разгар волчьих свадеб. Оставив жеребенка, он ехал верхом на своей кобыле, которая уже просилась под жеребца. К седлу были подвязаны широкие охотничьи лыжи, за плечами седока – новый отцовский дробовик.

Село нищенствовало, но при этом веселилось и пьянствовало, воровали уже не только ничейное совхозное добро, тащили что можно от соседей. И все же дом на краю не трогали, даже дрова были целы, видимо, боялись то ли крутого Дачника, перестраивавшего дом Зинки, то ли старого пастуха-волчатника, который, по старосибирскому обычаю, за кражу мог и убить.

Васька отпер дверь, в лицо пахнуло стужей и опрелостью. Он быстро растопил печку и повел расседланную кобылу к дружку Федьке, который был умеренно пьян на пару с женой. Весной они вдвоем, или он один, посадил гектар картошки, теперь он продавал ее и ремонтировал приватизированный трактор, надеясь на весенние заработки по вспашке. Детей у них не было и не намечалось. Васька выпивать с ними не стал, договорился оставить кобылу до весны и за это расплатиться будущим жеребенком.

Он вернулся домой трезвым. Печка прогорела, не нагрев кирпичей, топка еще тлела розовыми угольками. Васька набил ее дровами под самую плиту, завернулся в тулуп, лег на топчан в шапке и ичигах. Среди ночи он встал, зябко кутаясь, заново растопил печку и выглянул в окно. Была полночь, над белым полем выпасов висела огромная полная луна и светила так ярко, что видна была каждая выбоина на заборе, бросавшем на снег отчетливую тень. От вида всей этой красоты, звездного неба, снегов, темной полоски тайги на окоеме Ваське вдруг страстно захотелось завыть. Он даже непроизвольно задрал голову, но в горле его только засипело.

И тут так истошно залаяли деревенские собаки, что Васька вышел на улицу, оглядываясь, прислонился к калитке. Лаяли они чудно, с боязливым восторгом и сдавленным страхом, не злобно, как на чужака, но обидчиво. Лай приближался. Вскоре по улице, мимо дома неторопливо пробежала волчица с коротким оттопыренным хвостом. На безопасном расстоянии ее робко преследовала свора беспородных кобелишек разного роста и вида.

Поскуливая, с подвывом полаивая, они боязливо остановились у поскотины. Дальше, до края тайги, серебром сверкало снегами чистое поле. Волчица отбежала на полсотни шагов, остановилась, обернулась к жавшимся и лаявшим кобелькам, играючи припала на передние лапы, вильнула поджарым задом с опущенным хвостом, приглашая к себе. По всей видимости, у нее была течка, и ее дурманный запах сводил с ума кобелей.

Один из них не выдержал, подбежал к волчице, сунул нос под куцый хвост. Второй и третий кинулись следом, за ними потянулись другие. Васька стоял, не шелохнувшись, и, затаив дыхание, с восторгом ждал развязки. Волчица опять побежала к лесу, зазывая женишков в укромное место. Слегка растянувшись, поскуливая, они потянулись за ней. И тут из-под деревьев выскочили три волка, а волчица, резко обернувшись к ближайшему женишку, так мотнула его, что он остался на снегу. Четверо быстро расправились с остальными, последнего, с короткими лапами и поджатым хвостом, волк настиг в десяти шагах от Васьки. Он стоял неподвижно, опершись локтями на калитку. Коротконогий, пронзительно визгнув, перевернулся, и по снегу начало расплываться черное в ночи пятно крови.

Волк поднял голову и замер. Он и Васька какой-то миг пристально глядели друг на друга. Каким-то своим чутьем волк понял, что этот человек неопасен, схватил задранного пса за загривок и спокойно поволок к темной полосе леса. При полном душевном покое, без страха или злорадства Васька непроизвольно задрал голову и восторженно завыл на полную луну. Волки, волочившие добычу, на миг остановились, обернулись. Притихшие было деревенские цепные псы отчаянно залаяли.

На другой день только и было разговоров о волчьем набеге и задранных псах, останки которых валялись у кромки леса. Селяне бросились к Халбануру, сыну волчатника. Он их хмуро выслушал, буравя немигающим настороженным взглядом, удивляясь про себя, до чего эти люди похожи на собак, котов, козлов, баранов. Выслушав, пообещал сходить посмотреть следы и даже сходил, не прихватив с собой незарегистрированное ружье. Волки уползли в тайгу, волоча по снегу свои вздувшиеся животы. Далеко уйти они не могли, лежали где-то рядом, переваривая воровскую добычу, но поднимать их с лежек и беспокоить Васька не стал. Он вернулся и возле своего дома встретил молодого соседа-агронома. Помявшись, тот нерешительно спросил:

– Хотели завести живность, а тут волки. Что безопасней разводить? Кур, гусей, свиней, коз?

– Да все безопасно, если держать дома. Но кур надо беречь от тетервятников и норок, бывает, клюют и режут. Коз и свиней не запускать в тайгу. Поле рядом, можно завести корову: молоко и приплод, но придется косить сено.

Агроном внимательно выслушал пастуха, поблагодарил и ушел, а он получил по доверенности отцовскую пенсию, переночевал у Люси, накупил в бывшем сельпо, теперь частном магазине, которым заправлял Дачник, полный рюкзак продуктов, сладостей, бутылку водки и ушел на лыжах в отцовское зимовье.

Услышав его шаги, отец вышел из избушки без шапки, всклоченный и возбужденный. Васька понял, что-то случилось.

– Жеребенка волки задрали! – крикнул еще издали, указывая рукой куда-то в сторону. Васька подошел к зимовью, освободился от лыж, устало сбросил с плеч тяжелый рюкзак, вскинул на отца глаза, его лысина пламенела от возмущения. – Водки принес? – спросил сиплым голосом, и сын отметил про себя, что отец постарел.

– Принес, одну, как ты просил.

– Помянем. Думал, добрый конь вырастет. Мой-то совсем стар. Зато хитер, кастрат хренов: сунул башку в дверь конюшни и давай понужать копытами. А молодой кого? Ни подкован, ни спрятаться не может… Погоняли его вокруг и задрали, – сбивчиво жаловался отец. Васька понял, что жеребенка уже нет, и овес докупать не придется.

А случилось все зимним солнечным днем. Отец открыл конюшню, чтобы его мерин с жеребенком размялись и проветрились. Волки набросились на них засветло, что случается редко, да еще во время гона, когда им не до того. Конь бросился в конюшню, сунул голову в дверь и стал лягаться, перекрыв путь жеребенку. Волки загнали малого в сугроб, облепили и завалили. Отец без ружья, с топором, пробовал отбить его.

– Кого там? Оскалились: вали, старый, пока самого не порешили! И чо думашь? Я, старый волчатник, испугался! Видать, правда, стар стал. Волки слабость хорошо чуют. – Отец свесил бороду на грудь, хмуро допил водку из кружки и резко вскинул голову: – Обставил я останки капканами, думал, вернутся волки. И знашь, кто воротился и крутится возле туши?

Думая о своем, Васька уставился на отца исподлобья.

– Лисапед!

– Я же его убил! И петлю с лапы снял!

– Знать, не убил! Твое счастье, что он тебе глотку не порвал. У волков это хорошо получатся.

– Быть не может! Я пихнул его, потом петлю снял.

– Умен, падла! Его след ни с кем не спуташь. Покажу! Обходит вываренное железо и пирует на остатках. Понятно, бирюк. Один. Сам по себе. – Отец с возрастом все чаще чалдонил, особенно если волновался, отходя от общепринятого в деревне, поправленного временем языка.

Васька не поленился, в тот же вечер осмотрел следы волков: и стаи – старые, уже припорошенные, и свежие – Лисапеда, который драл мясо с туши, лежа на боку. Ни с кем другим спутать его было невозможно. Как такое могло случиться, что крепкий на боль волк был без сознания, когда Васька снимал с него петлю, ни он, ни отец понять не могли. Решили, что картечина угодила в какой-то важный нерв, не то глупый охотник остался бы рядом с раненым зверем. «Однако я и правда – Халбанур!» – хладнокровно усмехнулся сам себе Васька и постарался забыть про тот выстрел.

Между тем встреча с волками возле зимовья переменила отца, будто звери убедили крепкого еще мужика в его немощи. Охотничий сезон закончился, но выезжать из тайги пенсионер отказался. Продукты были, оружие при нем, одиночество его не томило, конь знал, как отбиться от волков. Васька наколол дров и отправился в село пешком с пустым заплечным мешком.

Входила в раж сибирская весна, пробивалась зелень, все живое радовалось теплу и солнцу. А село ветшало: обнажился скрытый снегом мусор, бутылки, банки из-под пива и грязные пластиковые петы. Среди изб выделялся бывший Зинкин дом. Обшитый ярким покрытием, он выглядел каким-то нерусским, заграничным. К тому же перед каменным крыльцом со стеклянной дверью нелепо торчала из кадушки зеленая пальма. В пастуховском же доме со стороны огорода была выломана оконная рама. Пропали топор, пила, старое белье из шкафа и старый телевизор из чулана. Дров тоже убыло. Васька растопил печку, затянул окно куском полиэтилена. В кладовке оставались шкуры волков, погубленных ни за понюшку табаку: заготконтора не приняла их, сославшись, что нет денег, а потом и вовсе закрылась. Завернутые в крапивный куль, они остались незамеченными среди разбросанных вещей или ненужными ворам. Васька развернул их и вывесил во дворе, чтобы подсушить.

Дым из трубы, звуки хозяина в доме и шкуры привлекли соседа. Он хлопнул калиткой и крикнул: «Эй!» Васька вышел на крыльцо. У ворот стоял Дачник в цветастой заграничной одежде с выпиравшим, вислым животом. Лицо его было выбрито, на затылке головы, с глубокими залысинами, красовался короткий хвостик.

– А! Это ты, хозяин?! Молодняк крутился возле твоей избы. Подожгут, думаю, и на мой дом переметнется… А это что? – заинтересовался шкурами.

– Волки!

– Что стоят?

– Раньше платили одну только награду по сто двадцать, за сортность сроду не давали, и без того директорская пенсия. Что сейчас стоят – не знаю!

– А что хочешь?

– Пять отцовских пенсий!

Дачник подергал шерсть, протянул сквозь пальцы хвосты. Один оборвался.

– Первое дело – хвост, – заявил с видом знатока. – А так ничего! За три взял бы.

– Ну, давай за три! – согласился Васька. Оставлять шкуры в доме не было смысла, так же, как и нести их в зимовье, а продавать он не умел.

Дачник по-хозяйски снял шкуры с забора и направился к калитке.

– А деньги? – напомнил Васька.

– Сейчас принесу!

Он принес. Васька пересчитал, сотни не хватало. Указал.

– Сейчас нет, потом отдам!

Васька язвительно усмехнулся:

– Понятно! Потом суп с котом! – И ушел в дом, удивляясь скупости богатых.

Дом подсыхал. Надо было навестить друга Федьку, кобылу и почтальонку. Друг был в загуле третий день, то есть опохмелялся. Поигрывая крутыми бедрами, с вызывающей ухмылкой на лице из горницы вышла Федькина жена в одной тунике на голом теле. Видно, она долго спала, но была при этом уже умыта и причесана.

– Что выставила ляжки? – ревниво ругнулся Федька.

– Нельзя, что ли, перед дружком без сапог и фуфайки? – усмехнулась женщина и презрительно бросила: – Сельпо! – Затем отчетливо, по слогам: – Рет-ро-градство!

Федька недовольно хмыкнул длинным кривым носом, просипел каким-то ругательством, будто застрявшим в горле, проследил тоскливым взглядом, как жена неторопливо прошлась по кухне, что-то взяла, скрылась в горнице и тихо, со вздохом, пробормотал:

– Шалава!

Вскоре она опять вышла в юбчонке, колготках и кофточке, стала прихорашиваться перед зеркалом, как ухоженная, избалованная кошечка: оглаживала юбку, задирала кофточку, оголяя спину, ощупывая застежки бюстгальтера, делала это так долго и откровенно, что мужчины засмущались и вышли во двор. Кобыла была здорова, узнала хозяина, шумно втянула воздух влажными ноздрями и сунула их в Васькины руки, выискивая привычных угощений. Он дал ей сухариков, она осторожно смела их мягкими губами с его ладоней.

– Здорова и брюхата, – посмеивался Федька. – Хорошая лошадка, послушная, не то что мой урка-каурка. По виду друга ему явно не хотелось расставаться с кобылкой.

Почтальонка вместе с пенсией отдала Ваське письмо от Зинки, чем его сильно удивила. Тут же разорвав конверт, он прочитал его. Зинка просила приехать к ней, в город, для оформления развода. Но удивила она не этим, а не свойственной ей уничижительной просьбой и даже не намекнула на неоплаченные алименты. Васька прикинул, что пора бы поставить печать в паспорт, инициатива от Зинки облегчала хлопоты: она баба пробивная и проворная. Денег у него было много, и, слегка приодевшись в магазине Дачника, он решил съездить по указанному в письме адресу.

– Пойдешь за меня законным браком? – опять спросил Люсю.

– Молодой ты! – ласково глядя на него, своим чарующим голосом, будто извиняясь, опять ответила почтальонка.

– А как постарею?

– Тогда я вовсе стану старухой, так и не узнаю настоящей любви.

Зинка встретила его в двухкомнатной квартире на втором этаже, была как-то необычно взволнована, подвижна, непривычно ласкова и походила на соболька или хорька. На стенах желтели старые обои, мебели совсем мало. Как-то все это не походило на то, что она жила с мужчиной и собиралась замуж. Скорей всего, квартиру купила или снимала. Васька наблюдал за ее суетой спокойным и недоверчивым взглядом, но расслабился, когда дочка бросилась ему на шею со слезами: «Хочу домой!» Зинка же прежде, чем начать разговор, по-деревенски стала накрывать стол, бормоча:

– Сперва надо накормить с дороги! И не только! – Натянуто, принужденно улыбнулась. – Поди всю зиму при безбабье? Сходи-ка к мальчику Сереже! – подхватила за руку упиравшуюся дочь. – Ее дружок-погодок у соседки, – пояснила.

Слова про безбабье насторожили Ваську пуще прежнего, он повел строгими глазами по сторонам, стараясь понять, что затеяла Зинка, в чем ее очередная хитрость? Ждал, когда она раскроет карты и припрятанного в рукаве джокера. Она вернулась одна, без дочки, спросила подрагивавшим голосом:

– Что выпьешь? Водки или шампанского?

– Шампанского! – ответил Васька.

– Ну и хорошо, винцо, оно полегче, вот только бокалов у меня нет, – опять засуетилась, – но мы люди деревенские, неприхотливые, можем обойтись простой посудой, – скрылась на кухне и вернулась с двумя старыми, пожелтевшими от времени гранеными стаканами.

Васька с хлопком открыл бутылку, разлил. Пена поднялась шапкой, он подождал, когда она осядет, долил до маруськиного пояска искрящийся напиток себе и ей.

– Ну, давай! За деревню, за школу! – резко схватила один из стаканов Зинка.

Выпили по-деревенски, до дна. Васька поелозил вилкой по тарелке с закусью. Вино резко ударило в голову, он удивился, что пьянеет с одного стакана. Зинка смотрела на него выжидающе, так широко и испуганно открыв глаза, что ему от ее взгляда стало жутковато. Потом он ощутил себя зверем, лежащим на земле без сил и ждущим выстрела от этих самых глаз. Надо было собраться с силами и ударить по ним, но сил не было. Он рвался, дергался и никак не мог освободиться от пут, в какой-то миг понял, что это сон, и успокоился с вывернутыми руками-лапами.

Приходил он в себя медленно и с такой лютой болью в голове, будто по ней пальнули картечью, увидел над собой потолок с облупившейся известкой, попробовал освободить руки, но они были привязаны. Превозмогая боль, он со стоном повернул набок голову, увидел узкую кровать с бьющимся на ней мужиком и еще с десяток таких же, тесно поставленных в одной комнате с решетками на окнах. Васька закрыл глаза, стараясь понять, сон это или явь и где он? Последнее, что помнил: Зинкины глаза и мысль, что она хочет получить?

Он не знал, сколько пролежал без движений, баюкая свою острую боль. Среди звуков, к которым начал привыкать, появился новый, будто кто-то уверенно вбивал гвозди в пол. Потом, скорей носом, чем слухом, ощутил кого-то рядом с собой и открыл глаза. Перед ним стояла красивая женщина в ослепительно-белом, отглаженном халате и накрахмаленном колпаке, она холодно и отстраненно улыбалась, ее пристальные, змеиные глаза пытались засверлиться в глубину его боли.

– Очухался, зверь? – спросила строго и равнодушно.

– Голова! – прохрипел Васька. – Побили, что ли?

– Санитару руку прокусил!

Васька ничего не понял, но спросил:

– Где я?

– В буйном! – мимоходом обронила женщина, оборачиваясь к другой кровати.

Васька закрыл глаза и снова стал баюкать свою боль. И долго не было уже ничего, кроме нее. Потом, с той же холодной, красивой женщиной в белом, вбивавшей гвозди каблуками, у его кровати остановился чернявый мужик с волчьими глазами, ждущими от мира подлости и коварства, с проседью в двухнедельной щетине по щекам. На нем был старый, застиранный халат и скособочившийся колпак. Ваське опять показалось, что и из этих глаз выползли две холодные змеи, попытались влезть в его больные мозги, но, поелозив у самого лица, скрылись в глазницах, за красными прожилками усталости. В один миг больной и мужик с волчьими глазами уловили друг в друге что-то свое, знакомое, если не родственное, и он коротко приказал:

– Отвяжите!

Женщина сунула журнал под мышку, переломившись в тонкой пояснице, склонилась и освободила затекшие руки, привязанные к уголкам панцирной кровати.

– Как себя чувствуем? – равнодушно и холодно спросил мужик в халате.

– Голова болит?

– Что ему вкалывали? – спросил женщину в отглаженном халате.

– Только успокаивающее! – отстраненно ответила она все с той же холодной улыбкой.

На этот раз они оба показались Ваське механическими куклами.

– Что случилось, молодой человек? – обратился к нему мужик, чуть потеплевшим голосом.

– Выпил стакан шампанского, дальше ничего не помню!

– С кем пил?

– С женой по паспорту. Приехал в город, чтобы развестись.

– Понятно! С ними надо разбираться ментам, не нам, – буркнул мужик стройной бабенке. И к Ваське: – Есть хочешь?

– Поел бы, да голова болит!

– Не наш! – уверенно обронил мужик и отошел к другой кровати.

Васька сел, растер запястья и обхватил голову руками, чтобы как-то облегчить боль. Двое в халатах обошли палату, мужик уже от двери вернулся к нему, спросил:

– Идти можешь!

Васька поднялся на ноги.

– Могу!

– Иди за мной!

Они прошли темным длинным коридором. Пропуская их, два мужика в застиранных пижамах с тупыми лицами, испуганно шарахнулись к стенам. Мужик в халате толкнул дверь и пропустил Ваську в небольшой кабинет с крашеной решеткой. Белила на ней облупились, за запыленными стеклами виднелся комель старого тополя.

– Садись! – указал на стул возле стола, на котором не было ничего, кроме графина с водой и граненого стакана, точно такого, желтого от времени, из которого Зинка поила шампанским. – Все понял? Или еще ничего? – спросил мужик, и в его равнодушных глазах мелькнула снисходительная насмешка.

– Ничего! – коротко ответил Васька.

– Подсыпала тебе женушка в газированный напиток психотропного снадобья, кодеинчика или деревенского абсента. С газом они шибут круче, чем с водкой. Но буйствовал ты на редкость. – Открыто усмехнулся, о чем-то напряженно соображая про себя. – Санитару так руку прокусил, что на больничный отправили. Что будем делать?

– Голова болит! Никогда так не болела!

Мужик достал из стола бутылку водки и стакан. Налил на половину в желтый, который стоял на столе возле графина, придвинул Ваське: – Пей! Если отпустит, скажу, чтобы накормили и дали поспать. После буйного положено месяц держать: анализы, то другое, – холодные змеи снова стали выползать из его волчьих глаз, впиваясь в воспаленные Васькины мозги, ничего там не нашли и вернулась под брови. Мужик досадливо поморщился: – И буйное, и пограничное переполнены, свободных мест нет, а с тобой и так все ясно! Пей давай! – приказал жестким голосом.

– Ты кто? – настороженно спросил Васька. – Я уже выпил в гостях у женушки.

– Я врач!

Васька, поколебавшись, выпил водку под тем же самым пристальным, изучающим взглядом. Сморщился, переводя дыхание. Мужик, назвавшийся врачом, подал ему печенюшку. Васька, ожидая резкого опьянения на голодный желудок, захрустел безвкусной галетой. Голова закружилась, но не сильно, а боль стала утихать. Он пошарил по карманам, вытащил паспорт и деньги. Все было целым. Врач все так же пристально смотрел на него, будто ждал чего-то, потом налил на треть в чистый тонкостенный стакан, который достал из тумбочки стола, выпил сам, не поморщившись, не поперхнувшись.

– Надо бы у тебя кровь взять, но шприцы украли, реактивов нет, да и не наше это дело.

Васька, пьянея, посочувствовал:

– У нас тоже совхоз разворовали: начальники – машинами, механизаторы и доярки – что осталось.

– Договоримся так! – продолжил врач, никак не отреагировав на сказанное. – Ты на недельку подменишь травмированного санитара. Ночлег и питание здесь. Потом езжай в свою деревню, разберись, зачем жена тебе это устроила.

Он нажал какую-то кнопку. Дверь открыла пожилая толстая женщина в белом халате с головой, повязанной белой косынкой.

– Накормить! – распорядился. – Пусть поспит в служебке, в ночь пойдет санитаром, хотя нет! Пойдет уборщиком, а студент санитаром.

Слегка качнувшись, Васька встал. Головная боль стала легче, но ему продолжало казаться, что все происходящее – дурной сон. Надо поесть и спокойно поспать, мысленно согласился с врачом, который, казалось, уже забыл о нем.

Ночью он мыл полы, покрытые старым линолеумом на первом и на втором этажах, привыкая к дверям, которые свободно отпирались снаружи, но сами по себе запирались изнутри. По приказу толстой санитарки, переваливавшейся с ноги на ногу, как маятник, туалет в буйном он домывал уже после подъема больных. Здесь его и прижала к стене женщина лет тридцати пяти, да с такой страстью, против которой Васька устоять бы не смог. Он выпустил из рук швабру и уже запустил руки ей под халат, но вошла толстая санитарка, без брани и злости подхватила Васькину швабру и хлестнула больную черенком по спине. Та отскочила в сторону, одернула халат и вышла с гордым видом.

– Ни одни штаны не пропустит, – устало проворчала санитарка, – хотя есть хороший муж, два сына. Не бросили, навещают. А ты не щелкай клювом! Они хитры и изворотливы, если чего захотят.

Все происходящее продолжало казаться Ваське сном, в лицах больных и белых халатов, было что-то общее, те и другие представлялись ему заторможенными в легком, но регулярном подпитии, но одни расслабленные, другие настороженные. Ему дали поспать днем, а после полудня отправили в пограничное отделение. Та самая стройная красавица, стучавшая высокими каблуками туфель, как молоток по гвоздям, с не сходящей с губ холодной полуулыбкой показала, какие помещения он должен помыть до отбоя, что протереть, что почистить, и оставила одного среди больных.

Женщины и мужчины пограничного отделения жили по отдельным комнатам, но общались свободно, вместе прогуливались по фойе, сидели на стульях и подоконниках вокруг неработающего телевизора. Васька поздоровался с ними, отставил в сторону ведро со шваброй и начал чинить телевизор. После службы в армии у него осталась кое-какая память о радиотехнике. Телевизор заработал, это вызвало радостное оживление среди больных, Васька подхватил ведро, швабру, начал уборку с крайней комнаты и все приглядывался к тихим, степенным людям, населявшим этаж.

За неделю жизни в психушке он стал даже любим и уважаем больными. Приятной полноты женщина старалась помогать ему с приборкой, протирала пыль с пропущенных им мест, поучала и была редкостной чистюлей. Другая, молодая, улыбчивая, всегда забывала прибирать за собой постель и умываться, чем очень раздражала Чистюлю, поскольку их кровати были рядом.

Санитары привели под руки немощного мужика, который едва передвигал ноги. Увидев Чистюлю, он ожил, стал хватать ее за коленки. Она пнула его, и Немощный, будто проснулся, стал делать физзарядку и спортивным шагом наворачивать круги по фойе. Васька с интересом слушал лекции пожилого профессора об истории России, пока тот сам или кто другой не упоминал имени Ленина. От этого старика несло, и Васька старался тихонько улизнуть. Все больные были разными, и в то же время в них было что-то общее, узнаваемое, напоминавшее ему Зинку, ее выпады, взгляды, необъяснимые перепады настроения. Здесь не то что в деревне, здесь она могла быть как все.

Через неделю на работу вышел травмированный санитар с перебинтованной рукой. Им оказался студент мединститута, улыбчивый и добродушный, еще не похожий на постоянных работников психушки.

– Ну, ты зверь! – рассмеялся при встрече. – Я сразу понял – опоили психотропным, но чтобы так озвереть – не читал и не слышал.

– Ничего не помню! – смущенно признался Васька.

– Бабенка заперлась на балконе и орала на всю улицу. Ты скалил зубы и метил мне в горло, я отделался рукой, потом тебя еле запеленали.

Васька сдал смену студентке медучилища, направился к врачу, устроившему на временную работу, в мрачном коридоре столкнулся со Стройной в белоснежном халате и накрахмаленном колпаке. Похоже, она ждала его. Он остановился, они вперились друг в друга, глаза в глаза, что в зверином мире означает вызов.

– Измененное состояние психики – заразно! – изрекла она, прижимая журнал к груди. – Но на тебя это, вижу, не подействовало. – Из ее глаз знакомо выскочили две змеи, поелозили у Васькиного лица и ни с чем вернулись в глазницы. – Либо ты совсем дурак с одной извилиной в мозгах, хотя не производишь такого впечатления, либо у тебя тоже измененное состояние, но с противоположным знаком. Мощная защита! Мог бы работать у нас и учиться. У тебя ведь среднее образование?

– Я пастух! – уклонился от разговора Васька и быстрым шагом направился к главному врачу. На этот раз он не удивился его глазам и пристальным взглядам: здесь почти вся обслуга была такой.

– Не хочешь остаться? – спросил врач, все так же настороженно глядя на Ваську.

– Не могу, отец один в тайге!

– Тогда ступай к отцу и будь осторожен с женой. Уже приходила, просила справку, что ты больной и буйный.

– Вот стерва! – хмыкнул Васька.

В ближайшем магазине он купил бутылку водки, завернул в пакет и передал покусанному санитару в качестве возмещения за травму. Потом отправился на автостанцию, дождался автобуса и поехал домой.

К немалому удивлению, во дворе его дома был народ, у ворот стоял грузовик с досками, лысый мужик с отвисшими щеками бульдога и красными глазами на нахальной морде командовал разгрузкой. Все Васькины вещи были вынесены из дома и кучей лежали в дровянике. Увидев подходившего соседа, с язвительной ухмылочкой вышел из дома Дачник, молча встал в стороне.

– И что это? – спокойно спросил Васька мужика с бульдожьим лицом. Тот обернулся, бросив на него презрительный взгляд.

– Дом купил! – ответил сквозь зубы. – Местный, что ли?

– Даже хозяин! – усмехнулся Васька, да так, что мужик внимательно всмотрелся в его глаза и что-то в нем дрогнуло.

– Зинкин муж, что ли, из дурдома? У меня Зинкина долговая расписка, заверенная нотариусом, исковое заявление об утрате права проживания. Сельсовет подтвердил, что твой отец умер. Так что все в порядке.

– А Зинка справку из дурдома не показывала?

– Обещала принести!

– Я-то в дурдоме работал санитаром, – со злым оскалом объявил Васька, а вот она при обострениях каждую весну и осень лечится в пограничном отделении. Ну, ты лоханулся, мужик. Труднехонько будет выбить долги из дуры со справкой.

– Будто я не предупреждал! – захихикал Дачник, и его вислый живот затрепыхал, как наволочка на ветру.

Бульдог не повел ухом в его сторону, но то ли вид хозяина дома, то ли прояснявшаяся сомнительность сделки ошарашили мужика. Минуту назад самоуверенные презрительные глаза его пуще прежнего налились кровью, он побагровел и заорал с подвывом, как пес, отступающий перед силой.

– Да я порву ее, суку, если не звездишь! Закопаю, блин! И секретаршу вашу: сказала, что отца тайком похоронил и получаешь за него пенсию… Разберись!

– Тебе надо, ты разбирайся. Мои документы в порядке, лежат в надежном месте.

– Тогда поехали! – схватил его за руку мужик. У него была легковая машина, и Васька непринужденно развалился на переднем сиденье.

Сельсовет перебрался в дом библиотеки и обновился. Старый председатель ждал перевыборов, сдавал дела и редко показывался в кабинете. Его новая секретарша оказалась знакомой по школе. Не виделись они давно, и она с недоумением уставилась на Ваську Халбанура. Ничего не напоминало в нем прежнего улыбчивого пастушка-простачка. Мужик это ее недоумение истолковал не в свою пользу и с порога стал орать.

– Что у вас тут за бардак! Ты же уверяла, что его отец умер!

– Мы проводили перепись, старика не было, уже с год никто его не видел, – теряясь, забормотала секретарша, бросая на Ваську виноватые взгляды. – А Зинка сказала, ты больной, на принудительном лечении, отца похоронил в тайге.

– Ты что, Халду не знаешь? Не знаешь, какая она мне жена?

– Но развод не оформлен, дочка записана на тебя. Законная наследница.

– А ты не догадывалась, что Халда на учете в психушке?

– Откуда? Справок не приносили. Привези живого отца, все будет ясно. – Секретаршу бил озноб, голос ее дрожал. Она понимала, что попала в плохую историю, а тут еще пастух, с его спокойным и злорадным оскалом. Он даже не повышал голоса, будто издевался и мстил за что-то из прошлого.

Мужик-покупатель, выпучив круглые красные глаза, переводил их с Васьки на секретаршу и разевал рот, как рыба на суше.

– Старик – не хрен собачий, чтобы таскать его на проверки. Поедешь со мной в тайгу верхами на лошади, там и проведешь перепись.

– Нет! – запищала секретарша. – У меня дети.

– А у меня деньги! – заорал мужик, и она виновато втянула голову в плечи. Видимо, сделка была проплачена. – Сам поеду! Завтра же! Если старик жив – всех порву, а Зинку первой. – Сдаваться из-за сомнений мужик не собирался.

Доски все же разгрузили в Васькином дворе, он разрешил, но дом запер на новый, купленный у Дачника, замок. Прикупил и продуктов, мешок муки, мешок комбикорма, забрал у Федьки кобылу, оседлал и погрузил на нее всю поклажу. Груза было многовато, ехать еще и самому на жеребой кобылке невозможно. Васька привел ее под уздцы к дому, там уже перебирал копытами сильный жеребчик председателя под жестким кавалерийским седлом.

«Уже и этот в друзьях?! – удивился. – Или “новые русские” узнают друг друга, как алкаши и наркоманы».

Мужик, хлопнув дверцей машины, выхватил из салона пуховую куртку, небольшой рюкзак и карабин. На поясе у него висел преогромный нож. Рюкзак и карабин он привязал к седлу, подвел беспокойного жеребца к штабелю досок, с них неумело взгромоздился в седло.

– А ты чего? – спросил сверху Ваську.

– Я – пешком! Кобылка перегружена.

– Грузи на моего. А то, когда еще доберемся пеший и конный?

Васька не отказался от предложения, умело закрепил за седлом жеребца мешок муки, вскочил на свою кобылку, и двое отправились в тайгу едва заметной тропой. Кони шли быстрым шагом, не переходя на рысь. Жеребая кобылка жеребца не интересовала, но он все пытался вырваться вперед, недовольно фыркал, мотал головой и подталкивал кобылу в круп чубатым лбом. И все же за день до зимовья они не добрались, пришлось оттаскивать и прорубать перегородившую путь упавшую лиственницу. Васька, сбросив бушлат, махал топором, Бульдог дожидался освобождения пути, не спешиваясь и сидя в седле бочком. Пришлось заночевать в удобном месте. Васька легко спрыгнул с седла, разгрузил и спутал свою лошадку. Мужик кое-как спешился, цепляясь длинным ножом за седло, встал на раскорячку, попытался сделать шаг, с испугом взглянул на спутника:

– Что это? Не могу идти!

– Бывает с непривычки! – как о пустяшном, обронил пастух, разгрузил, расседлал и спутал его жеребца.

Мужик все стоял на месте, на раскоряченных ногах, с удивлением оглядывался по сторонам, затем, разворачиваясь всем телом и тихо матюгаясь, сделал несколько шагов, плюхнулся на пуховку.

– Пройдет? Так не останется? – спросил с опаской.

– Пройдет! – успокоил его Васька, без тени насмешки, про себя называя попутчика Бульдогом.

Быстро темнело. Лошади напились из ручья и захрустели свежей травой. Мужик сидел на пуховке, остервенело отмахивался от комаров и чесал сбитый зад. Васька натаскал валежника на костер, развел огонь. Пламя высвечивало поляну, деревья, контуры отдалившихся лошадей. Закипела вода в котелке, Васька снял его с огня, бросил горсть побегов смородины, выложил на потник булку хлеба и сахар: он был неприхотлив к еде во время переходов. Бульдог достал из рюкзака круг сухой колбасы и стал откупоривать бутылку водки. Васька от выпивки отказался. Спутник налил себе в кружку, выцедил, посопел, занюхивая колбасой, задумчиво пожевал ее, ожидая первую волну хмеля, уловил, стал веселей работать крепкими челюстями.

– Что-то несильно-то ты похож на дурака, – хмыкнул. – А говорили, будто с малолетства… Зинка справку обещала. Что справка? Сейчас все можно купить. Продажный стал народишко.

Васька не стал ни спорить, ни поддерживать пьяный разговор, пожевал хлеба с предложенной колбасой, запил заваренным настоем, лег на потник и завернулся в поношенный солдатский бушлат. Проснулся он от беспокойного храпа лошадей. Они жались к тлевшему костру, прядали ушами и оглядывались во тьму. Васька подбросил сушняка на угли, резко взметнулось пламя, высветило среди деревьев серой лентой мелькнувшего волка. Видение длилось один миг, но и этого хватило, чтобы узнать Лисапеда.

«Любопытство!» – подумал Васька. Напасть на лошадей калека не мог. Звать сородичей не стал бы: летом они скорей сожрут бирюка-калеку, чем нападут на коней при людях. Запыхтел проснувшийся попутчик с опухшим лицом. Его вислые щеки опутала сетка морщин от пролежней. Он сел, оглядываясь на лошадей, жавшихся к огню.

– Волки! – пояснил Васька. – Пальни на всякий случай.

Мужик нашарил карабин, передернул затвор, сидя, зажал приклад между ног, трижды выстрелил в небо, звякнули выброшенные затвором гильзы. Кони шарахнулись, боязливо заржали. Васька поднялся, потрепал по скуле свою кобылку, она быстро успокоилась. Только жеребец раздраженно поглядывал в темень и угрожающе храпел.

Подремывая, путники дождались рассвета. Васька почаевничал, заседлал и загрузил лошадей, Бульдог, откинув голову, допил водку из бутылки, отбросил ее в сторону, морщась от боли, вскарабкался в седло. До полудня они были возле зимовья. Отцовский мерин издали услышал коней и призывно заржал, кобылка весело ответила ему, побежала быстрей, стараясь перейти на тряскую рысь. Жеребец тоже зарысил, мужик завопил от боли.

Отец, услышав лошадей, вышел из избушки, дождался гостей, подхватил под уздцы кобылу сына, кивнул гостю.

– Вот, живой и здоровый! – спешившись, указал на него Васька и пояснил: – Зинка хотела наш дом продать, наговорила, будто ты помер, а я тебя тайком прикопал, чтобы пенсию получать по доверенности.

– Стерва, что с нее взять! – равнодушно проворчал отец. – И мать ее не лучше. Жива еще, старая?

– Не видел! Они в город уехали.

– Я им квартиру сделал за ваш дом и землю, – тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вскрикнул мужик, уже совсем не похожий на сытого, заласканного пса. Снял карабин, прислонил его к срубу. Васька расседлал жеребца.

– Ну, заходите, почаевничаем, или чо ли! – пригласил в избу отец.

Прихватив нарубленного хвороста, он стал разжигать жестяную печку, обложенную камнями. На ней стоял черный от копоти чайник и такая же кастрюля, накрытая деревянной крышкой. Из-за трубы торчала ручка сковороды, поставленной боком, возле нар стояла дорогая, красивая двустволка, украшенная витиеватой насечкой.

Мужик взял ее в руки и повел стволами в сторону отца. Старик, чуть приподнявшись, схватил сковороду за ручку и с маху ударил гостя в лоб. Тот выронил ружье и двумя руками схватился за лицо.

– Ты чего? – обиженно заорал. – Закопаю!

– А ты чего? – Отец поднял ружье, а Васька, заглянув в избу, молча разрядил магазин карабина.

– Все сумасшедшие?! – со слезой в голосе вскрикнул гость.

Васька перешагнул порог, пристально глядя на него и слегка скалясь, стал членораздельно пояснять:

– Зачем схватил заряженное ружье в чужом доме?

– Нельзя посмотреть?

– Дурак или что? Зинка заявила в сельсовете, что отец помер, ты ехал убедиться. Выстрелил бы в отца из его ружья и спер на меня… Председатель – друг, секретарша куплена, – пристально глядя на стонущего мужика, процедил Васька с таким видом, что тот быстро понял: в тайге не он хозяин, здесь можно исчезнуть бесследно, а выбраться отсюда без помощи он не сможет.

Старика, похоже, возмутила не столько наглость гостя, сколько продажа его дома и земли. Узнав от сына, что замок спилили, а вещи вынесли в конюшню, он набросился на побитого:

– Куда дел семенную картошку?

– Да не брал я твою картошку, не брал. Где положил, там и лежит.

– И то!

– Зарою! – обидчиво пробубнил мужик и поспешно добавил: – Зинку! Стерва, что удумала?! Мужа объявила дураком, тебя покойником! – Он успокаивался, потирая то шишку на лбу, то стертый зад. – Как обратно ехать? – проканючил.

– Дам старую подушку! – раздобрился старик. – Привяжем к седлу, будешь сидеть, что в кресле. – Он накормил гостя, бросил ему одеяло, но карабин Васька на всякий случай сунул под крышу.

На рассвете трое оседлали отдохнувших лошадей, выехали пораньше и налегке, чтобы успеть в село к ночи. Добрались они до окраины уже в сумерках. Васька отдал мужику карабин и патроны. Тот чертыхнулся, не прощаясь, направил жеребца к председателю. Утром его машина, поднимая пыль, подъехала к выгруженным доскам под окнами пастухов. Лицо мужика не предвещало ничего хорошего.

Картошка в подвале, по большей части, оказалась свежей, лишь слегка проросшей. Отец с сыном перебрали ее, старик пошел к Федьке, чтобы тот вспахал огород трактором. Старинный плуг у них был, но пастухи спешили. Они сняли ветхий забор между своим огородом и огородом доярки Маши, жившей с дочкой. Боронили огороды сами на лошадях. Через неделю рейсовым автобусом приехала Зинка с дочкой и с чемоданом. Васька думал, она начнет орать и возмущаться, что не дал ей продать свой дом, но Зинка понуро стояла против его калитки, глядела на пастухов жалостливо, Танюшка прижимала к груди полуслепого щенка размером чуть больше кулака. Видимо, подученная матерью, слезливо попросила:

– Папа, деда! Нам жить негде, пустите переночевать.

Старика от ее просьбы прошибла слеза, покрасневшая было лысина поблекла, лицо умилостивилось, он присел и поманил девочку:

– Иди ко мне милая! Мы тебя никогда не бросим. – Попытался снова сделать лицо строгим, но того, что было при первом взгляде на Зинку, не получилось: – Чо? И остановиться уже не у кого?

– Не у кого, – смущенно призналась женщина. – И квартиру, и бизнес отобрали, даже мебель не дали.

– Зачем подлюшничала? – неприязненно спросил Васька.

– Все так! Время такое!

– Время оно всегда время! – проворчал Васька, смиряясь. Взял на руки дочку, она обвила его шею ручонками. – Поселим в горнице? – спросил отца. – Присмотрит за домом и картошкой. – Старик только махнул рукой, дескать, поступай как знаешь. – Но чтоб завтра печать из паспорта вывел и договор в сельсовете оформил: так и так, живет временно без всяких прав.

– Выведем! – охотно согласилась Зинка, на глазах становясь все той же Халдой и пройдой. Она прошла в горницу с чемоданом, нашла ведро и устроила приборку во всем доме. Ночевала в горнице одна, дочка спала с дедом. Утром Зинка с Васькой поехали в сельсовет, перепуганная секретарша приняла их заявление задним числом и обещала отправить в город, в районную администрацию. Она тут же написала договор аренды, сама поставила председательскую подпись и заверила печатью. Вернулись они к полудню. Старик с внучкой мирно сажали картошку.

Вскоре Васька получил свидетельство о разводе и жирную печать в паспорт. Мужик, похожий на бульдога, с которым ездили в тайгу, вернулся в село, купил развалюху на другом краю возле дороги и начал строить кирпичный дом. Ему нужна была земля. Зинка стала крутиться возле Дачника, явно завлекая его передком. Нужно было косить сено в зиму, и не здесь, а возле зимовья. В селе отцу с сыном делать было нечего. Среди лета и лютующего гнуса они собрались в тайгу. Потянулся туда и разношерстный сельский люд, кто за прокормом, кто из-за того, что не в силах противостоять соблазну пьянства: водки в деревне было хоть залейся, без очередей и даже давали в долг.

– Отпусти с нами дочку, – попросил Васька Зинку. Та сначала сделала большие возмущенные глаза, но какая-то плутоватая мысль мелькнула в них, и сказала:

– Подумаю!

Она думала целый день и, к радости бывших пастухов, согласилась отдать дочь до школы. Васька купил ей сапожки и таежный костюмчик. Магазин Дачника был богатым, не то что прежнее сельпо. Продавщицей работала своя деревенская женщина, одинокая, злая, с черными волосками усов в уголках рта. Скидала на прилавок вещи, посчитала стоимость.

– Зинкину девчонку балуешь? – спросила, язвительно кривя губы в крапе морщинок. Принужденно хохотнула: – Тридцать три же мужика не желают знать сынка, а ты, значит, принял?

– Сколько мужиков старались – не считал, а дочка досталась мне, – с такой же усмешкой ответил Васька.

– Дураком был, дураком остался!

– А ты сдохнешь злющей целкой, ни одного залетного кобелишку не прельстишь!

– Да у меня их было больше, чем у твоей Зинки, только ни одного путнего!

Едва они с землячкой обменялись приветствиями, здесь же, в магазине, Васька столкнулся с соседом-Дачником, купившим дом у Зинки. Мужика с косицей на затылке, с вислой наволочкой живота потянуло на расспросы о таежной жизни. Васька неловко стоял, двумя руками, прижимая покупки к груди, неохотно отвечал. Сосед распорядился, чтобы продавщица принесла коробку и шпагат.

– Можете с отцом хорошо заработать! – наконец заговорил о деле: – Нужна медвежья шкура!

– На кой она тебе, летняя? У них сейчас линька. Шерсть будет летать по всему дому.

– Зимнюю куплю! А пока ягоды, орех везите прямо сюда, буду покупать оптом.

Картошка была посажена, Зинка попросила земли под зелень, сделала грядки и что-то посеяла, она была работящей бабенкой. Отец пропадал где-то до полудня, вернулся в легком подпитии со своим старым разобранным ружьем, которое выкупил. Таня забавлялась с укающим и едва ползавшим щенком. Отец с сыном закупили продуктов, стали грузить лошадей. К дому напротив, с пластмассовой пальмой у крыльца, подъехал Дачник, остановил машину у ворот. Зинка переменилась в лице, отряхнула руки от земли, улыбаясь и поигрывая бедрами, выбежала за калитку:

– Семен Егорович! Мы теперь соседи! Помните меня? Это я вам продала свой дом, о чем теперь очень сожалею.

Дачник что-то буркнул в ответ и крикнул Ваське:

– Насчет ягоды не забудь. Скоро уже. А там и орех.

– Не забудем!

Васька положил на шею кобылки перед седлом свернутый бушлат, усадил дочку, сам сел в седло, располагаясь с удобством среди подвязанных мешков. Две лошади с всадниками выехали из села. Зинка, не оглянувшись, продолжала прельщать соседа.

Васька с отцом и дочкой прекрасно прожили таежное лето с его гнусом, духотой и дождями. Девятилетняя девочка с отцом и дедом чувствовала себя хозяйкой: варила кашу, мыла посуду, прибиралась в бревенчатой избушке с широкими нарами, ее лучшим другом был щенок, который заметно вырос и звонко тявкал, с ним она проводила все свободное время. Едва подошла брусника Таня с азартом стала собирать ягоду и набирала ведро наравне с мужчинами. Васька хвалил ее и на глаз прикидывал, сколько денег она заработала, ей это нравилось. Девочка мечтала о платье для школы, рассуждала, как появится в нем среди одноклассников.

– А то? – подбадривал дед, скрывая усмешку в бороде. – Все ухажеры попадают от такой красы.

В конце августа Васька выехал в село на двух лошадях с дочкой и двумя четырехведерными горбовиками брусники. Дом был заперт на замок, внутри наведен прядок, хотя видно, что постоянно здесь давно не живут. Разгруженных лошадей он поставил на отдых в конюшню, ягоду в горбовиках занес в сени. Наспех перекусив, он отправился по делам вместе с дочкой: получить пенсию отца за два месяца, договориться о продаже ягоды. По пути им встретился подвыпивший Федька. На этот раз вместо аккуратного «ежика» его голова походила на шар жестких густых волос: жена почему-то не стригла. Гулял он обычно по три дня: первый для затравки, второй для веселья, третий – похмелялся. По его серому, усталому лицу видно было, что он завершает запойный кувырок. Федька, пристально и тупо всматриваясь в лицо девочки, напомнил про жеребенка.

– Месяца через три ждем приплод! Всё, как договаривались! Не бракодел твой жеребец.

– Выпить хочешь? – спросил Федька мимоходом, посопел и неуверенно мотнул головой: – Нет! Не моя! На тебя походит.

– Да уж теперь-то понятно, что не твоя, потому что моя! – усмехнулся Васька. Разговаривать с пьяным товарищем ему не хотелось, и дел было много, и дочка под боком. То, что дочка все больше походила на него, уже говорили сторонние люди.

– А Зинка теперь в магазине работает! – сообщил Федька и, сутулясь, заковылял по пыльной дороге.

Зинка стояла за прилавком в белоснежном фартучке и наколке, с важным и процветающим видом. «Похоже, нашла очередного дурака, и слава богу!» – подумал Васька, окинув ее оценивающим взглядом. Покупателей было немного, все обернулись к вошедшим. Зинка раскинула руки и уточкой выплыла из-за прилавка:

– Доченька! Да что же ты в этих ремках и обносках? – не смогла не съязвить, но, видимо, обидела девочку, та стала уворачиваться от ее поцелуев и объятий.

– Хозяин где? – равнодушно спросил Васька, будто они расстались час назад.

– Должен быть дома. Не видела, чтобы уезжал.

Денег не было. Считая, что сдал дочь матери с рук на руки, Васька вышел из магазина, собираясь к почтальонке, но дочь выбежала следом, схватила его за руку:

– Что так быстро?

– Она на работе, ей некогда! – отмахнулась Таня и вкрадчиво напомнила: – А платье есть: с белым и с черным фартучками, и туфельки черненькие. Но это ведь все не мамино? Это хозяина магазина?

– Да! Маме, как и нам, надо за все платить.

– А вдруг купят платье, пока мы ходим?

– Могут! – Васька развернулся и с дочкой за руку вернулся в магазин. – Примерь платье, обувь к школе, что ей понравится, и отложи, – приказал Зинке. – Деньги у нас есть, только надо получить.

– И знаешь, сколько это будет стоить по нынешним ценам? – не сдержав обыденную неприязнь к Ваське, стала язвить и торговаться Зинка.

– На одежку заработали!

– Ну, смотри! – Обычная беспричинная злоба уже кривила ее тонкие губы, глаза знакомо блеснули, как перед скандалом, и погасли, наткнувшись на Васькин пронизывающий волчий взгляд.

Первым делом он отправился к почтальонке и, к счастью, застал ее дома, за швейной машинкой. Она вскинула глаза с гаснущим в них детским умилением.

– Все кукол обшиваешь?

– Явился – не запылился, Халбанурчик! – Люся уже с обычным лицом поднялась навстречу гостю. При ее голосе старая Васькина кличка прозвучала так ласково, что он потянулся к женщине. – Хотела сдать пенсию за прошлый месяц. Рискую из-за тебя работой. Что так долго не появлялся?

Легонько, не обидно, уворачиваясь от его объятий, она достала из сумки бумаги, Васька расписался в указанном месте и крепче обхватил женщину за крутые бедра. Тайную связь между ними Люся тщательно скрывала. Получив деньги, он сделал вид, что вышел из ее дома, обогнул его дворами, пролез в тайную дыру забора и оказался на сеновале. Вскоре туда поднялась Люся, добрая, безотказная душа, лучше всех знавшая деревенские новости, жалевшая Халбанурчика, при этом как-то умудрявшаяся работать с деньгами без растрат.

– Смешная ты! Вроде баба в возрасте и в теле – и все с куклами возишься! – удовлетворив первую страсть, откинулся на спину Васька.

– У тебя только мать пила! – со вздохом ответила почтальонка, а у меня оба с отцом. Было так стыдно, я так плакала, так плакала. Одевали меня кое-как, и кукла была только одна. До сих пор храню ее. – С болью в глазах всхлипнула и мотнула головой, отгоняя неприятные воспоминания, потом заговорила извиняющимся тоном: – Больше так не делай! Приезжай каждый месяц. Мне все трудней покрывать вас.

– Постараюсь! – потянулся Васька и в очередной раз завел обычный разговор: – Бросала бы ты свою работу да со мной в тайгу. Медведям все равно кто старше, кто младше, лишь бы жить без споров и скандалов.

– В балагане, без зарплаты, без стажа, впроголодь?! Я так в детстве нажилась. И знала, что хороша собой, а другие не замечали, судили по одежке. И не было у меня как у них, ни первой любви, ни страстных поклонников. Да и ты… Пока дочке косички заплетаешь, жена тебе ни к чему.

– Напомнила! Дочка ждет в магазине. Нельзя обижать ребенка.

– И я о том же. Нельзя! – смиренно вздохнула почтальонка Люся и встрепенулась вдруг от пришедшей в голову мысли: – А возьми-ка ты с собой мою сестричку! Двадцать лет, а лицо, как у прокуренной старухи. Вдруг, там, на чистом воздухе, поумнеет и выздоровит. А что? Может, у вас все сладится. Она девка добрая.

– Сватаешь, что ли? – удивился Васька.

– Почему бы нет? С Зинкой жил?! Мать помнишь. Взял бы сестричку в жесткие руки, да в тайге, чтобы не бегала за дурью, может быть, и жена бы из нее получилась. И я замуж выйду, если спихну ее с рук.

Васька озадаченно хмыкнул, ничего не ответил, ушел, как пришел двором и щелью в заборе. Дочка ждала, сидя возле магазина, с такой тоской в лице, что он устыдился долгого отсутствия, а она бросилась к нему:

– Сколько я заработала? Платье, туфельки, портфель… Мамка говорит, надо на зиму еще куртку, шапку и валенки, а у нее нет денег.

– Губа не дура! – встретила их Зинка в магазине с обычным раздражением. – Выбрала все самое дорогое.

– Я деньги заработала! – слезливо вскрикнула дочка и обвела взглядом троих притихших покупателей.

– Вот и заплати, если заработала!

– Сколько? – хмуро спросил Васька.

Зинка с вызовом назвала сумму, чем слегка ошеломила бывшего муженька.

– Давай пересчитывать! – потребовал он и стал выкладывать отобранные дочкой вещи, вскинул на Зинку пристальный взгляд. Цифра уменьшилась почти на четверть.

– А зимой она в платье будет ходить? – вскрикнула.

– За зиму ты заплатишь!

– Ага?! Алименты за два месяца тоже я?

– Она жила со мной это время! – скрипнул зубами Васька, отсчитывая отцовские пенсионные деньги. Шлепнул ими по прилавку, не требуя сдачи, подхватил под руку коробку с покупками, другой поймал дочкину ладошку, и они вышли.

Машина Дачника стояла против его дома, возле ворот бывшего Зинкиного. Оставив дочку примерять обновки, Васька отправился к нему.

– Здорово, сосед! Бруснику привез, как обещал. Восемь ведер. Забирай!

– Да ее в этом году что грязи! – тут же начал торговаться и сбивать цену сосед.

Васька постоял молча, буравя его глазами, затем развернулся.

– Ты куда? – окликнул Дачник.

– Продавать! – не оборачиваясь, равнодушно буркнул Васька.

– Да погоди! Я же не отказываюсь. Надо бы уступить против договора.

– Сколько?

Сосед назвал сумму.

– Деньги сразу? – обернулся Васька.

Тот замялся было, и он затворил за собой калитку.

– Выручку в магазине заберу и расплачусь. Давай ягоду посмотрим!

Ягода соседу понравилась. Измеряя ведрами, они пересыпали ее в пластиковые бочки, Дачник неохотно выложил деньги, напомнил про орех и медвежью шкуру, на том они расстались. Дочь встретила Ваську принаряженной, радостно улыбавшейся, лицо ее розовело от счастья.

– Красавица! Жаль, дед не видит! – Он подхватил ее на руки. – Сама заработала, молодец! – Наугад вытянул из кармана несколько купюр. – Твои! Спрячь, мамке не показывай, не отберет, так выманит.

Дочь убежала показаться подружкам, но вскоре вернулась в слезах: у туфелек оторвалась пряжка.

– Блестящее дерьмо! – выругался Васька, рассматривая туфельку. – Ничего, починим, будет лучше, чем новая.

Вечером в его дом ворвалась Зинка, явно подученная кем-то, и стала требовать алименты за два месяца. Васька наотрез отказался дать деньги, тогда она, язвительно кривя губы, спросила дочку:

– Как мылась в тайге?

– В ручье и в бане! – с недоумением ответила девочка.

– И кто же тебя мыл в бане?

– Папка с дедом!

– Слышишь, что ребенок говорит? Мыли в бане два мужика, конечно же, хватали за интим, развратники! За это теперь знаешь, что?

До Васьки и дочки не сразу дошло, в чем их обвиняют, а когда дошло, он только плюнул и выругался:

– Дура припадочная!

Дочка в голос закричала:

– Они меня только намыливали, писю и попу сама мыла.

– Ага! И причиндалами трясли при ребенке. По нынешним законам за это знаешь, что?

– Что? – неприязненно вскрикнул Васька. – Искони вся деревня парилась и мылась семейно. Что несешь, стерва?! Не дам я тебе денег, не пугай.

Зинка выдернула дочку из-за стола, схватила за руку и перевела через дорогу.

– Вон с кем теперь живешь?! – пробормотал вслед Васька. – Понятно, откуда ветер дует.

Ночь он провел у почтальонки. Ее сестры дома не было, и впервые случился у Васьки с Люсей откровенный душевный разговор, да таким ласковым голосом, что у Васьки млела душа.

– Не обижайся, Вася! Ты хороший, но не мой. Мне нужен мужчина постарше: и отец, и муж, и любовник, чтобы любовался мной, а я себя чувствовала рядом с ним девочкой… Ну, не было у меня этого в жизни, а еще не поздно. Понимаешь?

И Васька увидел вдруг знакомую женщину доброй, наивной телушкой, ищущей ласки, которой бывший пастух ей дать не мог. Морща лоб, обиженно сопя носом, он хорошо подумал и с болью ответил:

– Понимаю! – На душе его даже полегчало.

И они, чуть отодвинувшись друг от друга, уже всерьез стали обсуждать, как увезти в тайгу молодую алкоголичку и наркоманку. Другого спасения для нее старшая сестра не находила, а Ваське ее предложение уже не казалось глупостью. На рассвете он тайком покинул свою полюбовную забаву и, наверное, первым в деревне взялся копать картошку. Провозившись с ней три дня кряду, просушил, спустил в подвал. В последний день августа сбрил отросшую бороду, приоделся в городское тряпье, купленное для развода, проводил в школу нарядную, довольную собой дочку. Был солнечный день, Таня стояла в ряду одноклассников на торжественной линейке. Васька любовался ею, и почти прежняя, но с грустинкой, улыбка играла на его выбритых губах. Махнув дочке, он вернулся домой, переоделся и стал собираться в тайгу.

Рано утром на кобыле, с отцовским мерином в поводу, груженном продуктами, он открыто подъехал к дому почтальонки. Ее двадцатилетняя сестра была в состоянии овоща: с разинутым ртом, мутными, невидящими глазами, растрепанным мочалом волос, она полулежала, одетая, на кровати. Вдвоем с Люсей они подхватили ее под руки, выволокли из дому и забросили на круп удивленно затоптавшейся кобылы. Пока почтальонка придерживала сестру, Васька вскарабкался в седло, подвязал девку ремнями к своей спине и под насмешки встреченных земляков направил коней к зимовью.

Добрался он к отцу только на третий день, через две ночи и, вымотанный, уже еле держался в седле. К его кобылке была привязана волокуша, на которой тряслась и стонала растрепанная пьяная девка. Из-под крыльца выскочил подросший дочкин щенок и закрутил пышным лисьим хвостом, как вертолет лопастями. Он уже оформлялся в вид мешаных домашних собак-маломерок.

– Чо за чудо-юдо? – удивился отец, уставившись на полуживую девицу.

– Да вот, дурная голова! Связался! – сквозь зубы выругался Васька, спешиваясь с веселой, прядавшей ушами кобылки. – Он освободил привязанную к волокуше девку, поставил на ноги, подхватив под руку, доволок до нар в зимовье и разул. Постанывая, она улеглась носом к срубу и засучила босыми ногами с черными, потрескавшимися пятками.

– Упросила почтальонка увезти подальше от блатной компании. Сперва болталась у меня за спиной, как мешок с дерьмом, потом орала, царапалась, после и вовсе помирала, хотела зарезаться. Напою водкой – немного успокоится, дольше стояли, чем ехали, литру дорогой выжрала.

– Мне-то осталось что? – хмуро спросил отец и неодобрительно качнул головой: – На кой связался?

– А спроси дурака? – опять выругался Васька. – Загрузил сонную, думал, такую и привезу, здесь отойдет, очухается, глядишь, выживет, да еще нормальной бабой станет.

– Я тоже так думал, когда с твоей матерью возился. Не ждал, что и ты на ту же мякину клюнешь. Видать, судьба у нас.

– Ну уж судьба! Насмотрелся я на нее! На такую домкратом не поднимешь. Пусть поживет, там посмотрим. Увезу обратно, и все дела.

Отец с сыном распрягли и отпустили коней, распили бутылку: один с устатку, другой от радости встречи, Васька с кряхтеньем влез на нары, лег рядом с девкой и укрылся армейским бушлатом. Вскоре он проснулся. Еще не стемнело, отец матюгался, а Лизка бегала вокруг зимовья и орала.

– А ну ее! Никуда не денется! – Васька заткнул уши и снова уснул.

Спал он до утра, проснувшись, удивился странной тишине: поблизости не было ни отца, ни девки. Поднялся, раздул очаг за порогом, повесил чайник над огнем. Отец вернулся едва ли не к полудню, за ним понуро брела Лиза.

– Ушла в тайгу среди ночи, заплутала. Едва нашел! – проворчал отец, устало опускаясь на колоду.

Лиза от пробежки по тайге не очень-то покрасивела, лицо было таким же одутловатым, но в глазах появилось что-то вроде мыслей и совести.

– Отпустите меня! – жалобно всхлипнула. – Я беременная. Зачем вам такая?

– Кашу варить, в избе прибирать! – строго глядя на нее, учительским тоном объявил Васька и добавил: – Насиловать тебя никто не будет.

Отец поддержал сына:

– Коли беременна – рожай! Я у кобыл роды принимал, тебя как-нибудь выхожу… Вот набьем ореха и отвезем обратно. Поможешь шелушить, денег дадим, не обидим.

Уверения мужчин, кажется, немного успокоили Лизу. Она посидела, болезненно морщась и обхватив голову руками, попила воды и улеглась на прежнее место. Утром отец с сыном верхами уехали в кедрач, вернулись вечером с мешками шишек, притороченными к седлам. В избе было прибрано, в черной кастрюле стыла пшенная каша. На веревке висели выстиранные рубахи. Да и сама девушка выглядела приличней: на макушке хвостик, по вискам два крылышка волос, вздернутый задиристый носик.

– Во, вижу бабу в дому! – похвалил ее отец. – А то крики да вопли. Будешь орех шелушить, получишь четверть с выручки. У нас все честно.

С неделю все шло, как по расписанию. Мужчины приезжали вечером с шишками. Ужин был готов, чистый орех ссыпан в ларь, срубленный охотником – рядом с зимовьем. Руки девки были черны от смолы, но она посвежела и даже покрасивела.

– Хозяйка! – хвалил ее отец, и лицо Лизы розовело от удовольствия. Она перестала бояться бывших пастухов, уже не шарахалась от них, не глядела со страхом и мольбой, без опаски мылась в бане, а после того с мокрой головой в одной рубахе щеголяла перед ними стройными ногами. Мужчины стали оставлять в избушке ружье с патронами, научили стрелять, чтобы защититься от зверя, злого человека и дать сигнал им, работающим в кедраче. Все были довольны друг другом, но случилось несчастье.

Упала сухостойная лесина. Обычное дело в тайге. Падала она в десяти шагах от отца, сидевшего на коне, верхушкой в сторону от него. Он сразу не понял, отчего его подбросило вместе с конем, а потом шибануло о землю. Огромная, в три обхвата, лиственница с маху рухнула на хлыст, прятавшийся траве, он подскочил с неожиданной силой под брюхом мерина, швырнул коня и всадника, да так, что мерину сломал хребет, а старик оказался под ним.

Когда Васька подбежал, конь жалобно ржал и скреб землю одним копытом, отец не подавал признаков жизни. Вытащить его из-под туши сын не смог, пришлось прирезать коня, чтобы не мучился, при помощи жердины он перевернул тушу с боку на бок, освободил недвижного отца, ноги его оказались под хлыстом. Пришлось повозиться и с ним, прежде чем Васька убедился, что отец жив. Старик пришел в себя. На торопливые расспросы сына пробормотал: «Все болит! Похорони у зимовья!» Но везти его в зимовье не было смысла. «Надо в больницу!» – подумал Васька и стал торопливо соображать, как погрузить отца на кобылку и можно ли? Вдруг переломлен позвоночник?

Веревка была. Он быстро соорудил волокушу из молодых осинок, потника и мешков, осторожно уложил на нее раненого, повесил отцовский зауэр на сучок сосны, взял кобылку под уздцы и повел в сторону села. На фельдшерский пункт он привез старика живым. Сестра уколола его обезболивающим, распорола штанины, сказала, что нужно делать рентген и позвонила в городскую скорую помощь. Васька оставил свою кобылу у Федьки. Не заходя домой, в чем был, хотел ехать в город на «скорой помощи», но врач, окинув взглядом разбитые сапоги, штаны, испачканные смолой, посоветовал сперва приодеться.

Машина с отцом ушла. Васька кинулся домой, переоделся и уехал в город на автобусе. Отец был жив, его готовили к операции. Только тут Васька понял, что ему придется задержаться не меньше чем на неделю. Денег от брусники оставалось только на хлеб, город требовал их в непомерном количестве за всякую мелочь. Пришлось вернуться в деревню. Дачник под набитый, но не везенный орех денег не дал, Зинка на его просьбу только злорадно посмеялась: не те, мол, времена, чтобы давать взаймы, теперь каждый за себя. У Люси денег не было, она жила скромно от зарплаты до зарплаты, которые постоянно задерживали. Федька жил хозяйством, менял урожай на продукты и вещи. Его жена постоянно жаловалась и корила мужа за безденежье.

– Нынче бедность не только порок, но и признак тупости! – изрекла в спину Ваське, уходившему от друга ни с чем.

Ничего не оставалось, как воспользоваться намеком Дачника и продать ему кобылу. Но Васька не продал ее, а заложил за полцены до возвращения долга. Знакомая волна мурашами пробежала по телу, едва он взял в руки деньги и обернулся к лошадке. Ему показалось, что на ее глазах навернулись слезы. Но город не тайга, одинокий старик был там беспомощен. Васька побежал к остановке автобуса и только через неделю привез загипсованного отца. Тот скрежетал зубами и матюгался от зуда под гипсом. Едва лег на свою выстывшую кровать, вскрикнул:

– Васька! Ташшы топор, руби эту гадину!

– Терпи, батя, терпи! – утешал его сын, а сам мучился одной думкой: как там, в зимовье, Лизка?

Когда случилось несчастье с отцом, продуктов оставалось с натягом дня на три, но было с полмешка муки в лабазе и орехи. С тех пор прошло почти две недели. Жива ли? Васька договорился с дочкой, чтобы навещала деда, оставил ему деньги на житье, купил продуктов, две бутылки водки, уложил все в рюкзак и с холодком под сердцем, ушел в зимовье пешком. Была середина сентября, желтели березы и осины, пламенели лиственницы, чуть приметную тропу выстилала листва и сухо шелестела под ногами.

На подходе к зимовью заливисто залаял Тузя. Пес еще больше стал походить на лисенка с длинным пушистым хвостом, все откровенней в нем вырисовывалась беспородная мешанина мелких домашних собак. Дверь была подперта посошком, девчонки не было. Васька со страхом вошел в избу. Она была прибрана, постели свернуты и покрыты спальным мешком. Печка была теплой, в кастрюле из жирного отвара торчала лапа глухаря. На столе, прикрытые чашкой – пресные лепешки. Если Лиза и ушла в село, то не раньше чем в полдень. Васька разгрузил тяжелый рюкзак, устало откинулся на нарах и задремал.

Вскоре послышались шаги. Он протер глаза, сел. Вошла Лиза, окинула Ваську разъяренным взглядом, молча сбросила с плеча старую отцовскую двустволку. Дальнейшее он почувствовал, схватил со стола две бутылки водки и прикрыл ими грудь. Стволы дрогнули и медленно опустились.

– Все объясню! Только успокойся. Выпей! – свернул пробку с бутылки и налил водки в кружку.

Она резко поставила ружье в угол.

– Ну и му…ки, ну и сволочи! А я-то, дура, думала, первый раз встретила нормальных мужиков. – Шевельнув чуткими ноздрями, понюхала водку, затем, зычно клыкая, выпила и резко стукнул по столу пустой кружкой: – Весь мир дерьмо, все люди сволочи!.. Дай закурить!

– Ты сначала выслушай, что случилось! – Васька плеснул в свою кружку пару булек, выпил и стал рассказывать об отце.

Девчонка слушала, подливала себе, добрела, потом расплакалась, растирая по лицу пьяные слезы.

– Думала, нарочно бросили!

– Зачем нам тебя бросать с добытым орехом?

– Думала, сестра заказала. Я ей жизнь портила. Она красавица, а я уродина! Это справедливо, да?

– Кто тебе сказал, что ты уродина? Трезвая очень даже ничего. – Васька попытался утешить разговорившуюся девицу. Она зарыдала громче и отчаянней, уткнувшись ему в плечо. Язык ее заплетался, она быстро опьянела и стала моститься ко сну. За стенами темнело.

«Вот и славно!» – подумал Васька, зажег керосиновую лампу, вышел, умылся у ручья. Ныли ноги, ныла спина стертая рюкзаком. В избе было прохладно. Он пожевал принесенного хлеба, запил холодным отваром глухаря, раскинул матрас, укрылся одеялом и с удовольствием вытянулся после трудного дня, радуясь тому, что все его заботы кое-как уладились.

Лиза разбудила его при первых признаках рассвета в оконце. Она уже приложилась ко второй бутылке, была весела, насмешлива и желала поговорить.

– Очухался, Халбанур! Отчего тебя так прозвали?

– История давняя и глупая! – зевая, потянулся Васька. – Когда-нибудь расскажу.

– Чудные вы с отцом! Отчего вчера пьяную не трахнул? Противная, да? Четвертый месяц с вами, и хоть бы что. Знаю, некрасивая. Противная, да?

– Я одну по пьянке трахнул, до сих пор деньги с меня тянет! – отмахнулся Васька, не желая вступать в скользкий, хмельной разговор.

– Знаю! В деревне говорят, чужой дочке лучше родного отца, а я своего и не видела. А от меня не хочешь ребенка?

Слова эти так напомнили Ваське пьяные перебранки матери с отцом, что он невольно скривился и мотнул головой, но надо было что-то ответить и при этом не обидеть.

– Был бы рад и двойне, но чтобы зачаты и выношены по трезвянке. Не так!.. Может, хватит, с утра на старые дрожжи? – Кивнул на початую бутылку.

– Четвертый месяц в лесу, как кикимора, в обнимку с Тузей… Душа просит веселья. – Девка явно подначивала Ваську.

Он понял, что завтрака не дождется, растопил печку, поставил чайник, вышел осмотреть хозяйство и резко остановился возле ларя, срубленного отцом. Его бревна были подогнаны так, что в щели не могли пролезть мыши и бурундуки, дуреющие от запаха ореха. Но кровлю явно пытались взломать. На ней остались следы медвежьих когтей и кровь.

Васька быстрыми шагами вернулся в зимовье. На печке кипел чайник, пьяная Лиза спала сидя, облокотившись на стол. Бутылка была недопита. Васька убрал ее, подменив вчерашней порожней, приготовил завтрак, переломил старое отцовское ружье, остававшееся у Лизы. Стволы были черны от нагара. Васька почистил их, смазал замок и стал ждать, когда проснется юная алкоголичка. Наконец, она приподняла голову, потянулась к бутылке, уставилась на нее и удивленно заморгала:

– Неужто всю выжрала, алкашка хренова?!

– Я не помогал! – смешливо пожал плечами Васька и спросил в упор: – В медведя стреляла?

– Стреляла! Тузя лаял ночью, я вышла, пальнула, он убежал!

– Повезло дуре! Рядом ходит подранок, а ты шляешься по тайге.

– Так я же с ружьем!

– Ему твое ружье что соломина. По нужде ходи в конюшню и дверь запирай.

– Щас пойду! – приподнялась девка. – Пусть сожрет уродину, стыдобина такой жить даже в лесу, не то что с людьми.

К вечеру Лиза протрезвела, Васька узнал, что она стреляла наугад, с испугу, не разглядев, толком не зная, в кого. Утром посмотрела, ларь был цел, больше к нему не приближалась, по лесу ходила без боязни.

– Зачем напоил? – вдруг набросилась на Ваську с упреками. – Так хорошо было. Как спала! Утром радовалась: похмелья нет, дыхание без табачной вони…

– Застрелила бы меня сдуру, ни за что, – отшутился Васька. – Те, что сперва стреляют, потом думают, обычно сидят по тюрьмам. Тебе это надо? Переболей последний раз. Больше не принесу.

– Может быть, мне в самом деле остаться здесь? Придем в село, сдадим орех, алкаши узнают, что у меня деньги, будут приставать, – печально рассуждала. – И сестру жалко. Из-за меня холостякует.

– Решай сама! – соглашался Васька. – Орех я и один вынесу. Правда, без лошади небыстро… Схожу к бичу-соседу, у него есть нарта. Снег выпадет, вывезу, расплачусь за кобылу, привезу продуктов, тебе вместо водки сладостей всяких, таежную одежонку.

Наказав не выходить из зимовья, Васька с отцовским ружьем отправился в кедрач. Шел он осторожно, опасаясь медведя-подранка. На подходе к месту среди кустарника серой лентой мелькнул знакомый покалеченный волк. Отцовский мерин был изрядно погрызен, и не только им, брошенные мешки с шишками пусты. Кедровки, бурундуки, белки и мыши опорожнили их. Погрызена была и кожа на седле. Васька перекинул через плечо отцовский зауэр, висевший на прежнем месте, с двумя ружьями и седлом направился обратно к зимовью.

В избе было чисто и прибрано. Лиза, получив наказ не выходить за дверь, видимо, маялась скукой, от скуки отчистила до блеска кастрюлю, чайник и кружки.

– И жена из тебя могла бы быть хорошая! – похвалил ее Васька. – Всего ничего, брось пить, курить, травить себя дурью – и все в жизни наладится.

Лиза зарозовела и похорошела от похвалы, похмельная одутловатость прошла. Васька отметил про себя, что она не такая уж и дурнушка, как ему сперва показалось.

– Завтра схожу к соседу за нартой. Снег выпадет, нагрузимся и пойдем в село. – Повторился: – Даст Бог, выкуплю кобылу и вывезу остальной орех. Приоденем тебя, выдадим замуж.

– За кого? Там одни алкаши! – огрызнулась Лиза и бросила на Ваську притаенный ласковый взгляд.

– Тогда за себя возьму. А что? Проверенная таежница, не какая-нибудь стерва вроде Зинки.

Ночью он мучился, что сказал очередную глупость. Она тоже долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Но потянуться друг к другу они так и не решились. Утром редкий снежок припорошил местами еще зеленую траву, рассвет был прохладным. Васька сунул в рюкзак выпеченную булку хлеба, сахар, надел поверх рубахи старый, дырявый на локтях, свитер. Подумал, возможно, придется ночевать у костра, надел поверх него меховую жилетку и солдатский бушлат, накинул на плечо отцовский «зауэр». Наказав Лизе не отходить от зимовья, оставил ее со старой двустволкой и ушел за нартой к соседу, такому же таежному бичу Сереге. Вернуться он обещал на другой день, к вечеру.

Выдался ясный денек. Желтый лист был сырым, перемежался островками раннего, не стаявшего снега и не шуршал под ногами. Гнуса не было, воздух сладко припахивал прелью листвы. Васька настороженно прислушивался к звукам тайги, неспешно шагал с тихой радостью в душе. В полдень он перекусил возле холодного ручья с ледком у берегов. После полудня увидел издали, что над Серегиной избушкой курится дымок. К счастью, сосед был дома, чему Васька очень обрадовался. Он вошел в сумерки жилья и после солнечного денька со снежком сначала услышал, только потом разглядел хозяина за столом. Серега страстно резался в карты с каким-то незнакомцем, который сперва показался Ваське тощим, безбородым юнцом. Серега, азартно хохоча и повизгивая, обернулся к нежданному гостю:

– Васька?! – мимоходом ответил на приветствие. – Чайник на печке, отдыхай или садись с нами третьим.

Играть в карты Ваське нисколько не хотелось. Он сбросил рюкзак и шапку, распахнул бушлат и жилетку, приставил ружье к стенке, внимательней рассмотрел незнакомца, сухощавого, как юнец, светло-русого мужика лет тридцати пяти с гладким безбородым лицом и тонким носом. Поймав его мимолетный взгляд, отметил про себя мутные от ярости глаза и что-то крысиное, наверное, чуть оттопыренные уши. Он уже привыкал, что после выстрела по Лисапеду люди напоминают ему зверей и животных. От шуток и подначек Сереги и без того бледное лицо Крысы то бледнело, то наливалось кровью. Что-то знакомое было в нем, напоминавшее кого-то из пограничного отделения.

– Бита! – вскрикнул сосед. – Что у тебя? Пятью картами по носу или по ушам?

Васька подошел к печке, выискивая глазами свободную кружку, хотел налить чаю, слышал, как за спиной с восторженным хеканьем сосед лупил картами гостя. Вдруг внутренняя дрожь нехорошего предчувствия мурашами пробежала по спине. Он резко обернулся. Смешливое лицо Сереги наливалось недоумением и испугом, Крыса держал в руках Васькин «зауэр». Васька бросил в него горячий чайник, выскочил в дверь и услышал приглушенный стенами выстрел.

Пригибаясь к земле, он со всех сил бежал к деревьям под их защиту. Оставалось совсем немного. Второго выстрела он не слышал, только почувствовал удар по спине такой силы, что ему показалось, будто на несколько метров взлетел над землей. Боль ощутил позже, а в тот самый миг в голове мелькнула только одна глупая мысль: «Так вот что чувствует подстрелянный заяц!» Спину охватило огнем, он кувыркнулся, но вскочил на четвереньки, затем на ноги, добежал и скрылся среди деревьев, думая только о том, что в горячке надо уйти как можно дальше.

Патронов в ружье было только два, редкого, двадцатого, калибра, остальные в кармане бушлата. У соседа – мелкашка. Его ружья в избе Васька не заметил. Лихорадочные мысли проносилось в голове, вычисляя степень опасности. Помогли армейский бушлат и жилетка. По ощущениям Ваське достался заряд картечи. Значит, Сереге – пуля. Шапка и рюкзак остались в доме, нож на поясе. Васька нащупал его и, цепляясь руками за ветки, стараясь не оставлять следов, претерпевая жгучую боль в спине, продолжал уходить в сторону своего зимовья.

Где ползком, где на четвереньках, он пробирался всю ночь, полагаясь на полнолуние и свое чувство направления. Путь от ориентира до ориентира казался ему непомерно долгим. Полежав на животе до озноба, он снова поднимался и несколько раз встречался с пристальным взглядом Лисапеда. Может быть, ему так казалось, но калека преследовал его, не решаясь напасть. Стоило Ваське прилечь на сырую землю, он подходил ближе, скакал кругами, шурша листвой, подмороженной ночной стужей. На рассвете, чуть живой от боли и усталости, Васька услышал беспокойное и заливистое тявканье Тузика. На этот звук он и добрался до своей избушки. Дверь была заперта. Без сил полежав у порога, Васька заколотил в нее лбом, услышал испуганный голос и щелчки курков:

– Кто там?

– Я это, я! – просипел сухим языком.

Дверь приоткрылась, он перекинул руку за порог, вполз и вытянулся на тесовом полу между печкой и нарами.

– Кто тебя? Медведь? – испуганно вскрикнула Лиза.

– Раздень! – простонал он.

Она стала больно выворачивать ему руки и стягивать одежду. А он, то и дело теряя сознание, радовался, что добрался до жилья и теперь не один.

– У тебя свитер в крови! Кто тебя так? – хлюпала носом Лиза.

Васька приподнялся на четвереньки, подполз к нарам.

– Все снимай! – Подождал, когда она оголит спину, стянет сапоги и мокрые штаны, вполз на матрас и на некоторое время потерял сознание.

– Дура я, дура! – услышал ее стоны. – Выжрала водку. Сейчас бы протереть. – Стала стягивать с него трусы. – Замочить надо, все в крови.

– За печкой, под камнем, полбутылки! – подсказал Васька, куда спрятал недопитое.

Она нашла, зажгла лампу, намочила какую-то тряпицу, склонившись и подсвечивая себе, стала протирать спину, раны защипало.

– Одну дробину хорошо видно! Чем бы зацепить?

– В аптечке на полке бинт, вата, йод и пинцет для клещей. Можно ножом, чем еще? – подсказал он. – Сполосни в водке. Сколько там дырок?

– Восемь!

– Кучно! Одна только мимо.

– Вот! Еще одну вижу!

– Тяни! Или попробуй выдавить!

– Это же больно. Не могу, мне плохо! – Лиза разрыдалась в голос. – Никогда не могла видеть чужую боль.

– Выпей водки!

– Нет! – резко вскрикнула. – Лучше ты! Может, и мне станет легче. Я нанюхалась.

Она налила в кружку, Васька выцедил ее, как воду, оставив на примочки.

– Потроши давай! Не жалей!

Она, со слезами и стонами, вытащила почти половину угодившего заряда. Важные органы выстрел, похоже, не повредил. Двигаться Васька мог. Лиза прикрыла его одеялом. По-волчьи, часто просыпаясь, он даже поспал на животе. К утру одни ранки стали затягиваться и сохнуть, другие воспалились. Лиза опять ощупала спину, выковыряла с гноем еще одну картечину. Потом она натопила баню, нагрела воды, привела туда Ваську под руку и помогла ему помыться. Мокрый и чистый, он снова лег на выстиранный вкладыш спальника. Едва обсох, вернулась она с мокрыми висюльками волос, сквозь которые просвечивали жалостливые глаза Люси, с пухлыми розовыми губами, в одной мужской рубахе, накинутой на плечи. Сбросила ее, обнаженная, растянулась рядом и пожаловалась:

– Почти совсем нет груди, даже на первый размер не тяну: доска, два соска, как у мужика. А у Люськи хоть на обложку журнала. В детстве, когда мылись в бане, смотрела и думала, что у меня такие же будут. Кого там! За что меня так?

– Зато попочка классная! – Васька шлепнул ее по ягодицам. Она всхлипнула, ткнулась носом в его плечо, потом просунула руку ему под шею, припала своими теплыми, мягкими губами к его выстывшим, напряженным от претерпеваемой боли и, как змея, вползла под него…

– Ну вот! Давно бы так! – освободилась и перевела дыхание. – Одни ученые пишут, что секс – лучшее лекарство, другие – что вредная перегрузка.

– Ты же говорила, что беременна!

– Врала! Боялась, будете насиловать. А вы с дедом хорошие, я таких не встречала… Тебе хорошо было со мной? – Вскинула голову.

– Хорошо! – пробормотал Васька носом в подушку. – Только зачем так кричать? Всех зверей распугала и Тузю.

– Ну, ладно, не буду. – Она удивленно пожала худенькими девичьими плечиками. – Говорят, мужикам это нравится.

Васька задремал, Лиза оделась, подкинула дров в прогоревшую печку, наспех залатала иглой следы выстрела на бушлате и свитере, потом застирала кровь, стала сушить одежду над печкой. Васька провалялся на нарах еще день, раны ныли и нестерпимо чесались, пришлось собираться в село. Шапки не было, он надел отцовскую. Не надеясь добраться до дома за день, связал и приспособил лямки к спальному мешку, примерил его на спину спутнице, спрятал отцовскую двустволку и патроны. Едва забрезжил рассвет, они подперли дверь посошком и отправились к людям. Тузик увязался было следом, но в сотне шагов от зимовья озадаченно остановился, опасливо повел по сторонам лисьим носом и развернулся в обратную сторону.

– Тузя! Пойдем с нами! – поманила его Лиза. Пес обернулся, вильнул длинным хвостом, дескать, я домашней породы, мне шляться по тайге не положено, и засеменил под крыльцо, где у него была нора со старой телогрейкой.

Болела спина, кружилась голова. Наверное, из-за потери крови Васька быстро уставал и вис на ветках деревьев, чтобы перевести дух, потом снова шагал впереди спутницы. В сумерках они были километрах в десяти от села. Посидели у костерка, отдохнули, вздремнули, снова побрели. Приволоклись домой перед утром. Окно отцовского дома светилось, дверь была не заперта. Васька с Лизой ввалились в теплое, протопленное жилье и попадали без сил на топчан.

– Слава те господи, – приподнялся на кровати отец. – Заждался. Что так долго?

– Подстрелили Васю! – со слезами пролепетала Лиза.

– Кто так? – встрепенулся отец.

– Утром расскажу, сил нет, – тяжело дыша, пробубнил Васька.

Лиза, полежав рядом с ним на узком топчане, сползла на пол, разделась и стала стаскивать с него сапоги, потом бушлат.

– Поди голодные? – спросил отец. – Хоть чайник поставь.

– Потом, все потом! – Лиза вытянула из-под Васьки одеяло, укрыла его и стала моститься рядом. Отец насмешливо хмыкнул:

– Тесно же! Ложись со мной.

– Нет! С Васей лучше.

Вскоре она поднялась и растопила печку, а из соседского дома прибежала Таня, уже одетая в школу.

– Только собралась деду печку топить, кашу варить, гляжу – дым из трубы, – бросила на кашеварившую Лизу ревнивый взгляд.

– Садись с нами завтракать! – та ласково пригласила девочку к столу, но Таня с портфелем в руке продолжала стоять у порога, переводя недоуменный взгляд с отца, неловко поднимавшегося с топчана, на Лизу и деда.

– Подранился батька! – кивнул ей он. – Ничего, одыбает!

– Медведь? – испуганно спросила девочка.

– Вроде того! – принужденно улыбнулся ей Васька. – Проходи, что стоишь?! – Сам подошел к умывальнику, неловко присел, не сгибая спины, застучал соском.

Завтракали молча. Едва дочка ушла, Васька рассказал отцу, что случилось.

– Ты, егоза, ни кому ни слова, если не хочешь, чтобы Ваську посадили.

– За что? – вскрикнула Лиза, удивленно вскинув светлые с рыжинкой брови.

– А за то! Стреляли из нашего ружья, в избе остались Васькина шапка и рюкзак. Участковый мент новый, пришлый, разбираться не будет, ему надо план выполнять, спихнуть все на первого подвернувшегося и получить премию. Меня уже три раза пытал, отчего да как ноги переломал, и все копал под Ваську… И ты! – строго наказал сыну. – Влез на кедрину, какой-то дурак попутал с медведем, пальнул и убежал. Ничего не видел, ничего не знаю. Все! Оклемаешься, сходишь к Сереге, приберешь все. Пока еще хватятся… И хватятся ли?!

Местная фельдшерица наотрез отказалась вынимать картечины.

– Это операция, у меня нет разрешения!

– Ты же заканчивала училище! Что стоит вспороть рану и вынуть. Будь они у меня на животе, сам бы сделал.

Но женщина только мотала белым колпаком и водила по сторонам испуганными глазами. Потом позвонила в городскую больницу:

– «Скорую» за тобой не пришлют, езжай на автобусе, а хирург примет без очереди.

Ехать Ваське пришлось стоя, на тряской дороге сидеть было нестерпимо больно. И к хирургу пришлось выстоять очередь. Молодой, веселый, но уже лысый мужик поцокал языком, рассматривая и прощупывая спину, спросил:

– За обезболивающее заплатишь?

– Сколько? – настороженно спросил Васька. Названная цена была ему по карману.

Врач тут же на кушетке обколол раны, недолго повозился. Одна за другой в склянке звякнули картечины, которыми не так давно Васька сам заряжал патрон.

– Повезло тебе, парень! Позвонок цел, ни один нерв не задет. Тут вот только, что-то неладно, – постучал холодной железкой возле лопатки. – Потерпишь? Или еще обезболивающее?

– Потерплю! – согласился Васька.

Хирург расшевелил рану, которая сильно чесалась. От боли лицо пациента покрылась испариной, но длилось это недолго.

– Вот! – Врач сунул под нос Ваське окровавленный пинцет. – Нитки или вата. Кто эти дробины вытягивал?

– Жена, ножом выковыривала.

– Оно и видно! Кто тебя так?

– Один дурак попутал с медведем.

– Бывает хуже!

Хирург залепил раны пластырем и, к удивлению Васьки, отпустил его.

– Что? Можно домой?

– Езжай, если сможешь, или в городе ночуй. Если что, обращайся.

Еще можно было успеть на вечерний автобус. Наркоз проходил, раны ныли, но это была уже другая, легче переносимая, боль. Вот только вечерний автобус обычно набивался до предела, а толкаться за место Васька не мог. К счастью, на остановке оказался Федька с сумками. Увидев осторожно подходившего Ваську, он хохотнул и шмыгнул длинным носом:

– Ты чего, кол проглотил?

– После операции. Помоги влезть!

Он все-таки доехал до деревни, на этот раз временами сидя: Федька вытребовал ему место.

– Ну и как? – спросил, помогая, высадиться из автобуса.

– Чуть не уссался!

На остановке стоял молодой участковый в форме, с погонами старшего лейтенанта, с синей папкой в руке, пристально, с начальственной важностью высматривал прибывших. Местные жители испуганно шарахались от него. Федька с сумками, бросив дружка, зарысил к дому против магазина Дачника. Васька почувствовал, кого поджидает участковый, и не ошибся. Тот взял его за локоть, назвал фамилию и потребовал паспорт.

– Пройдем в участок! – приказал.

– Не могу! После операции и автобуса мне бы добраться до ближайшей лавки. – Потянул милиционера к крытой остановке, с кряхтеньем улегся на отшлифованную штанами сидушку.

– Могу лежать только на животе. Чего тебе?

– Придешь утром, в девять ноль-ноль. – Участковый положил в папку Васькин паспорт, который держал в руках.

Васька отлежался, пока не стало знобить. Предоктябрьский вечер был сухим, но прохладным. Потом он поднялся и осторожно зашагал к дому.

Дочка выбежала на крыльцо, кинулась к калитке, едва заметила его на улице. Она была все в том же школьном платьице, видимо, после занятий оставалась у деда и делала здесь уроки: на столе были разложены учебники и тетради. Лизы в доме не было.

– Думали, заночуешь в городе! – радостно приподнялся с подушки отец. Он все так же лежал на кровати. – Как? Подлечили?

– Вырезали! – Васька осторожно снял куртку, разулся и с облегчением вытянулся на топчане.

Из кастрюли на печи шел дух борща с мясом. Только тут Васька вспомнил, что не обедал: как перекусил утром, так и провел день.

– А Лизка где? – спросил.

– Сварила вкусный борщ. – Дочь присела на край топчана. – Я вернулась из школы, дед дал ей денег, пошла в магазин… – Помолчав, смущенно добавила: – А она хорошая!

Васька с пониманием промолчал. Отец, оправдываясь, пробубнил:

– Сам-то, кого там?! На костылях до нужника и обратно.

– Вольному воля! – Васька осторожно перевернулся на бок и поморщился от боли. – Доченька, налей-ка мне в чашку, я лежа поем.

Уже в сумерках, возвращаясь с работы, в дом зашла Зинка. Вид у нее был усталый. Она окинула равнодушным взглядом лежавших мужиков и приказала дочке:

– Собирайся! Пойдем домой.

Девочка нехотя стала складывать в портфель книги и тетради.

– Поговори со своим! – попросил ее Васька. – Пусть даст кобылу вывезти орех. Пара центнеров чистого. Вам прибыль, мне облегчение.

Зинка ничего не ответила, взяла дочь за руку и они вышли. У Васьки поднималась температура, его знобило. Он с трудом поднялся, накидал на топчан одежды и завернулся в нее. Ночь прошла в кошмарах. Утром ему стало жарко, на теле выступила испарина, и он с облегчением уснул.

Проснулся от того, что участковый тряс его за плечо, а отец в голос ругал милиционера, призывая к совести. Васька приподнял голову, с трудом сел, спустив ноги на пол.

– Уже десять! Обещал в девять! – пристально вглядываясь в его лицо, будто выискивая на нем следы пьянки, объявил участковый.

– Болею! – коротко ответил Васька.

Милиционер придвинул табурет, сел напротив, достал лист бумаги из папки, паспорт, авторучку из кармана и стал писать. Потом, вскинув голову, спросил:

– Давай по порядку! Был в заключении?

– Нет!

– Что произошло?

– Влез на кедрину, сбивал шишки, как долбанет по спине, в глазах потемнело, чуть не слетел вниз, но зацепился за ветку. Гляжу, браконьеришка бегом от меня. Все! Спустился и на карачках пополз к селу.

– Смог бы узнать стрелка?

– Видел издали, мигом… Тощий, на пацана похож, – вспомнив Крысу, пожал плечами. – И добавил: – Видел только со спины.

Участковый вытянул из папки три фотографии мужчин: фас и профиль. Васька сразу узнал картежника-стрелка по худощавому лицу, тонкому носу и длинной шее, подумал: «Скажу, затаскают!» Неуверенно покачал головой:

– Говорю же, со спины только видел.

– Ну, а кто из них больше похож?

– Пожалуй, этот! У этого шея короткая, – ткнул пальцем, – у этого голова большая.

– Этот самый бежал из СИЗО, и его видели в соседней деревне. Возможно, скрывается в наших местах.

– И за что упрятали? – равнодушным тоном спросил Васька.

– За убийство!.. Рецидивист. Встретишь – мочи.

– Ага! – зловеще усмехнулся Васька. – Тебе звезда на погоны, мне что?!

– Тогда он тебя замочит за пару сухарей… Распишись, – подвинул наполовину исписанный лист.

– Под расстрельную статью подводишь, начальник?! – язвительно ухмыльнулся отец.

– Расстрелы заменили пятнадцатью годами, – мимоходом ответил участковый. – Теперь права человека соблюдают в соответствии с международными нормами.

– А еще что поменяли по международным нормам? – язвительно хмыкнул Волчатник.

– 121-ю отменили.

– И что, теперь пидорам полная воля?

– Получается так! Тоже люди.

– То коммуны, то колхозы, то совхозы и укрупнения, и все-то нашей власти не так, – заворчал отец при насмешливом молчании милиционера. – Теперь, значит, решили сделать из страны козлятник?!

– Был в заключении? – строго спросил участковый.

– Служил срочную в учреждении исполнения наказаний!

– Значит, тоже мент?! – со крытой насмешкой, заметно теплей спросил милиционер.

– Бывший!

– Бывших не бывает!

Не слушая шутливой перебранки, Васька прочитал исписанный лист, расписался. Участковый отдал ему паспорт и, не прощаясь, вышел.

– Тот? – спросил отец.

– Он! – ответил Васька. – Надо ехать за орехом, избу соседа проверить.

– Надо! – согласился отец. – Но не одному.

– Как одному? Коней без присмотра не оставишь. Из тебя какой помощник? Тогда с кем?

Разговор прервал топот на крыльце. Вошла почтальонка Люся с сумкой на животе, за руку, чуть не волоком втянула за собой Лизу со следами похмелья в лице. Та вскинула мутный взгляд на Ваську, стыдливо всхлипнула:

– Прости, Вася! – И разрыдалась: – Так хорошо жили! Увези меня?! Нельзя мне здесь.

– Сколько она у вас взяла? – строго, но ласково, как клекот родничка, спросила почтальонка, ни взглядом, ни улыбкой не показывая, что их с Васькой связывает не только отцовская пенсия. А у него от ее голоса заныла душа.

– Пустяки! – с пониманием усмехнулся отец. – Дал на хлеб, крупы. Она нам порожний борщ сварила, вкусней, чем со свининой.

Почтальонка отпустила руку сестры, полезла в сумку за ведомостью и деньгами пенсии. Когда почтальонка ушла, Лиза виновато присела в угол.

– Вася! Я даже похмеляться не буду! – виновато шмыгнула носом.

– Да уж это мы знаем, что такое сто грамм с утра. Потом неделю не догонишь, – хмыкнул отец. – Видать, судьба! – вздохнул и, помолчав, добавил: – С ней и поедешь.

Острая, чешущаяся боль в спине, тыкающая шилом при неосторожных движениях, менялась на тупую, постоянную. Васька умылся, звякая соском умывальника, оделся, налил в миску вчерашнего борща.

– Отлежись! – указал Лизе на неприбранный топчан. – И поедем домой.

От завтрака она отказалась, послушно улеглась в одежде поверх одеяла.

Между тем в селе спорили и толковали о молодых студентах-агрономах, собравших неслыханный урожай. Завистливые селяне спохватились о старой конюшне, покрытой полуметровым слоем испревшего навоза. Не остались в стороне и конторские сидельцы, завопившие вдруг, что старая конюшня – традиционное место детских игр и там надо построить детскую площадку. Громче всех разорялся бывший землемер, вспоминая свое детство на конюшне.

Трудяги и середняки агрономов защищали, пьяницы и богатеи осуждали и злословили. Но молодые специалисты оказались людьми грамотными и предусмотрительными, правильно и своевременно выправили все документы. Дело дошло до суда. Отобрать землю у них не смогли, но кровушки попили и нервы помотали.

Гудело село и от другой нежданной новости: клуб закрыли, полуразрушенное здание бывшей церкви передали молодому бородатому попу, на которого удивленно глазели селяне и пугливо шарахались дети. Особо недовольные закрытием клуба донимали председателя сельсовета, уставшего от перемен и ждавшего замены. Он раздраженно отвечал, что дело решено на высоком уровне, бузить бесполезно, кому нужен клуб – стройте сами. Председатель ждал перевыборов, спокойной жизни на пенсии, да вот беда – подходящего кандидата на его выборную должность не было: выдвигали же себя самые подлые людишки, ненавидимые селянами.

Иван Волчатник, узнав о закрытии клуба, злорадно посмеялся:

– Клуб им подавай! Бум-бум! Одно и то ж, будто сваи забивают. Мериканшшына хренова. Может, потише будет?! Мой прадед колокол заташшыл на нашу церкву. Знаменитым помер. Дед ходил молиться в лес – попов сильно не любил. Мать всю жизнь молилась и теща. Да вот ведь тещу отпеть не получилось. Ты спроси-ка молодого попа – не поздно ли? Отец до войны – ни в Бога, ни в черта. На войне, наверное, все верят. По себе знаю, когда смертушке в глаза-то заглянешь, про Бога вспомнишь.

Васька пообещал отцу поговорить с попом, но в спешной суете осени сделать этого не смог и попросил соседку Машу. Он достал лошадей: свою кобылку неохотно, но дал Дачник под скидку на орех, Федька – жеребца, несмотря на вопли жены. На рассвете Васька с Лизой стали седлать лошадей. Кобылка радовалась хозяину и все норовила ткнуться мокрыми губами в его щеки. Лиза тоже радовалась возвращению в тайгу. Он посадил ее на кобылу, с недоумением поглядывавшую на любимого хозяина, сам сел на жеребчика. Приторочил к седлам мешки с продуктами, и они двинулись знакомой тропой к зимовью. Жеребец, хоркая, быстрым шагом бежал впереди, то и дело стараясь перейти на тряскую рысь. Васька морщился от боли, сдерживал его. Кобылка с Лизой поспешала за ними.

Октябрь выдался ласковым. Снежок выпадал уже несколько раз, но вскоре таял и оставался только в тени. День был солнечным, суетились пташки, изредка гудела дурная, сонная муха, перегревшаяся на солнцепеке. Только в одном месте конную тропу завалила упавшая ель. Превозмогая боль, Ваське пришлось помахать топором, чтобы убрать дерево с пути. Лиза пыталась помогать ему, когда он отдыхал, но лесоруб из девки был плох, и она сидела на пне, улыбалась ласковому осеннему солнцу. Оседланные лошади гулко щипали поникшую траву и позвякивали уздечками.

Наконец, ель была убрана, всадники сели в седла и на закате дня услышали заливной лай Тузи.

– Живой! – чуть приметно, одними уголками глаз улыбнулся Васька. – А ты боялась.

Вскоре они были в зимовье. Изба цела, орех не тронут. Васька расседлал лошадей, Лиза завела их в конюшню, подбросила свежего, душистого сена, дав выстояться, сводила на водопой. Виноватая улыбка не сходила с ее лица с тех самых пор, как они выехали из села. Она очень красила молодую женщину. Васька с грустью иногда даже любовался ею и, слегка лукавя, назвал красавицей.

– Давай затопим баню и смоем с себя помойку?! – предложила она, вернувшись из конюшни.

– Поздно уже! – обернулся Васька, подбрасывая дрова в печку.

– Воды только погреть, чтобы сполоснуться?

– Ну, топи, а я сгоношу ужин.

Вдвоем они быстро приготовили ночлег, ополоснулись, с влажными еще телами упали на нары, застеленные Лизой чистой простыней, прижались друг к другу. Потом снова полоскались в бане остатками теплой воды, ужинали, лежали в теплой избе при свете керосинки.

– Я знаю, ты к сестре бегал, – глядя в потолок, набранный расщепленными полубревнами, сонно бормотала Лиза, – тебе с ней было хорошо?

– Хорошо, – так же полусонно ответил Васька и опять солгал, – но с тобой лучше!

– У нее красивая грудь, не то что у меня. Чем я лучше?

– Горячей! Она просто добрая и безотказная.

Лиза тихо хохотнула:

– Безотказная, это точно. Не только тебя пускала, но и начальника почты… И не зря. Он выдал замуж дочку, развелся и теперь живет с Люськой в нашем доме. Раньше я им мешала, теперь не мешаю.

– Дай бог им счастья, она хорошая, с ней можно жить, – тайком вздохнул Васька, вспомнив простые ласки своей бывшей присухи.

– Ага, добрая и безотказная сельская почтальонка! – не удержавшись, съязвила Лиза. – А какая она в постели?

Разговор начинал раздражать Ваську, но он не показывал этого.

– Лежит, улыбается и дарит радость, – подавил тайный вздох.

– И ты бы с ней жил?

– Звал за себя, не захотела, сказала, молодой для нее. Зато для тебя в самый раз, – легонько шлепнул Лизу по круглой попке. – Красота! Бросила бы пить, от женихов отбоя бы не было. – Осторожно перевернулся на спину и с удовольствием вытянулся. Острой боли не было, только легкая тупая по всей спине. – Хорошо-то как! Так бы и жить сто лет.

– Давай будем так жить! – вкрадчиво, с покаянной слезой, прошептала Лиза, погладила его ладошкой по груди, тихо попросила: – Возьми меня завтра, не оставляй одну!

– На конях туда не проехать, только пешком. – С легким раздражением в голосе и чуть громче, – ответил Васька, не первый раз объясняя и оправдываясь. – Оставить лошадей без присмотра нельзя, сама понимаешь, ты же не городская фифа. Если все нормально, только раз переночуешь одна.

Лиза послушно вздохнула:

– Нельзя! А если волки? Я без ружья.

– Днем вряд ли! Если бы зимой?! Им сейчас жратвы хватает. На ночь запрешься… Идти ночью, как в прошлый раз, мне сильно не хочется. Да и небезопасно.

Он ушел ранним утром, с заряженной старой отцовской двустволкой и четырьмя патронами в кармане. Хлеб и сахар тоже растолкал по карманам. К Серегиному зимовью подошел засветло. День был пасмурный, небо в низких тучах. Из жестяной трубы курился дымок. «Или Серега жив, или охамевший убивец здесь так и живет, – подумал Васька и жестко усмехнулся. – Уверенный, что я до людей не добрался».

Прячась за деревьями, он издали обошел избушку, скинул сапоги, в носках, по холодной земле, с ружьем наизготовку, подошел со стороны глухой стены, тихо вытащил полено из поленницы и забросил на двускатную крышу. Оно загрохотало, задело жестяную трубу. Дверь в зимовье распахнулась, вышел беглый рецидивист, тощий, с длинной шеей, в накинутой на плечи Серегиной телогрейке, вскинул голову вверх на крышу, задрав тощенький пучок волос на середине подбородка. Их взгляды не успели встретиться. Васька выстрелил ему в голову прямо из-за угла. Выстрел откинул убивца на раскрытую дверь, он скользнул по ней и упал на спину, раскинув в стороны руки. Слетевшая с плеч телогрейка прикрыла его ноги в Серегиных опорках. Картечь снесла ему полчерепа, земля под ним густо заливалась парящей кровью.

Васька быстро перезарядил простреленный ствол, подождал. Никто из двери не высовывался. Тогда он осторожно заглянул в избушку, в ней никого не было. У нар стояла знакомая Серегина малокалиберная винтовка, на столике – картонная коробочка с патронами. Стена под окном у стола, где сидел Серега в последний раз, и пол под ней были выскоблены и светлели по сравнению с другими местами избы. Увидел Васька и заткнутую дырку от пули, вошедшей в бревно сруба. Под нарами он нашел свою двустволку, обрадовался, переломил стволы. Стреляные гильзы не были даже вытащены из патронников.

Беглый рецидивист вел себя в чужом зимовье как соболь, сожравший белку и устроившийся в ее дупле. Васька вышел со своим ружьем и малокалиберными патронами в кармане, бросил взгляд на тело. Стволами ружья перекинул телогрейку с ног на голову с кровавой лужей. Вечерело. Перед закатом выглянуло солнце и окровянило затянутый облаками запад. Васька, прикрыл за собой дверь, обошел зимовье, обулся, стал осматриваться и вскоре нашел присыпанную желтой листвой землю, где, скорей всего, и был прикопан Серега. Откапывать его он не стал, сунул ветку в мягкую еще землю. Она уткнулась через десяток сантиметров и явно не в камень. Васька бросил ветку и пробормотал:

– Отмщен! Кровь за кровь!

Он снова вернулся в теплую избушку, даже не взглянув на тело. Сел возле печки, налил в кружку горячего березового отвара из чайника, который Крыса приготовил для себя, запивая, жевал свой хлеб и думал, отправиться обратно в ночь или ночевать тут, а уйти утром? Бросил взгляд в запыленное оконце – темнело, решил переждать ночь в зимовье. Лежавшее за дверью тело его ничуть не смущало. Только отцовская двустволка, из которой убил рецидивиста, вызывала брезгливость, будто была испачкана мертвечиной. Когда сморил сон, он даже перебрался на нары и уснул. Переворачиваясь с боку на бок, просыпался, снова засыпал короткими волчьими снами. В очередной раз бросил взгляд на оконце, оно светлело.

Васька поднялся, приоткрыл дверь, чтобы убедиться, что вчерашний вечер ему не приснился и подстреленный беглец на месте. Завтракать в избе он не стал. Взял свой рюкзак, шапку. Остальное оставил как есть. С двумя ружьями за плечами поверх пустого рюкзака: с «зауэром» и мелкашкой, с отцовской двустволкой в руке, он двинулся было в обратную сторону, но почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Вздрогнул, обернулся. Против избушки на животе лежал волк. Взгляды их встретились, Васька узнал Лисапеда и будто обменялся с ним мыслями: волк был на расстоянии верного выстрела, уверенный, что Васька его не сделает. И человек послал калеке мысленное дозволение подкрепиться человечинкой.

Возвращался Васька к вечеру, ничуть не мучимый в пути покаянными мыслями. Лиза, услышав заливистый лай Тузи, высмотрела его среди деревьев, подбежала, кинулась на шею, забыв про раненую спину. Лошади были целы, никто женщину не беспокоил, кроме дурных мыслей, которыми она маялась в одиночестве. Васька попросил:

– Истопи баньку! На этот раз мне обязательно надо помыться.

Он разделся и первым делом стал чистить ружья. На камнях, у печки, стояла кастрюля с теплой кашей, на плите чайник. Васька поел, вытянулся на нарах, подремал до бани. Помывшись, они с Лизой бросились в объятья друг друга, еще страстней, чем перед расставанием.

Утром Васька хорошо смазал малокалиберную винтовку, обернул ее промасленным тряпьем и спрятал в стороне от зимовья вместе с «зауэром», затем оседлал лошадей. Вдвоем с Лизой они загрузили на них мешки с орехом, повели в поводу в село. К ночи домой не успели, переночевали у костра, почаевничали и двинулись дальше.

Васька рассчитался за заем под кобылу и с облегченной душой отвел ее в свою конюшню, рассчитался орехом и с Федькой, чтобы скандальная жена не корила. Чистых денег оставалось совсем мало. Отец от своей доли отказался, Лиза попросила купить ей только зимнюю одежонку для тайги. Зимовать в селе она не хотела.

– И я с вами! – заявил отец. – Сидеть в седле уже могу, и в зимовье сгожусь.

Васька рассказал ему все, что случилось в тайге. Отец похвалил за прибранную винтовку, посоветовал не говорить об убийстве даже Лизе и поддержал сына:

– Кровь за кровь! Иначе мир озвереет. Нехрен все на Бога валить, Ему без наших разборок дел хватает. Если на душе тошно – напейся!

– Нет надобности, да и Лизку сбаламучу.

– Знать, правильно все сделал!

Все складывалось удачно: спина подживала, Лиза сидела дома с отцом, Васька закупал продукты, получал паевой овес, Таня приходила каждый день и только к ночи возвращалась в дом Дачника, да и то, если этого требовала мать. С Лизой у нее складывались добрые и даже приятельские отношения: они вместе готовили уроки, о чем-то тихо спорили и смеялись, как подружки. Узнав, что все собираются в тайгу, Таня сказала отцу, что будет следить за домом и топить печку.

– Картошка в подполье, на хлеб и масло денег оставлю. Только матери не показывай. Хозяйствуй! – поддержал ее Васька. – Большая уже.

Федька охотно согласился дать им жеребца.

– Пусть побудет в тайге! – процедил, гоняя желваки по скулам. Он опять был нестрижен и походил на ежа. – Моя дура хочет перебраться в город, грозит разводом через суд, надеется прибрать половину не ею нажитого. А я что там не видел? – Федькины губы обиженно подрагивали, глаза смотрели тупо и холодно. – Мой овес другим разом увезешь. Если что, хоть жеребца не буду с ней делить. Скажу, продал.

После несчастья с отцом жеребчик в тайге был совсем нелишним.

За окнами совсем по-зимнему падал снег и не таял. Продукты были закуплены, утром Васька с Лизой собирались выехать на двух лошадях. Вдруг ни свет ни заря к воротам подошли трое молодых, но уже изрядно спитых парней, стали кричать Лизу.

– Знаем, ты здесь, у Халбанура! Выйди!

Девка заволновалась, бросая на мужчин растерянные взгляды. Вместо нее к воротам вышел Васька с кнутом за голяшкой. Спросил, что надо.

– Лизку надо! Она при деньгах и должна нам.

– Сколько должна? – растянув губы в оскале, угрожающе блеснул зубами Васька.

Гости были то ли пьяны, то ли обкурены, начали бестолково вспоминать, кто и когда кого раскумаривал, толклись на месте, как щенки в вольере.

– Пусть выйдет! С ней будем договариваться.

– Не выйдет! – Васька вынул из кармана несколько купюр, выщипнул на пару бутылок водки. – Свободны! – Договариваться о чем-либо с ними не было смысла, бить тоже.

Алкоголики ушли, но выезжать в тайгу было поздно. Васька сходил к Маше, так, на всякий случай, спросить о своей просьбе. И вдруг оказалось, что молодой поп отпел его приснопамятную бабушку. Маша дала Ваське завернутую в бумажку землю и предложила сходить с ним на кладбище. Лицо ее было каким-то просветленным и даже красивым. Васька частенько навещал могилы своих бабушек, дедов, матери, чувствовал, их души рядом с собой, просил помощи, и они помогали. Вдвоем с отцом тоже приходили сюда по Родительским дням и датам, поправляли могилки и кресты, поминали покойных винцом и водкой, но это было не так душевно, как одиночное посещение кладбища.

На этот раз все случилось иначе. Произнося на распев: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», Маша крестообразно посыпала покрытый снегом холмик отпетой землей и тихо запела: «Помяни, Господи, Слава Тебе, помяни…» И Ваське показалось, что ранним, темным еще, утром в своем уголке тихо поет бабушка. Воспоминания детства прошибли скупую слезу, которую он тут же стыдливо смахнул с глаз.

Другим утром при звездах и поздней луне они с Лизой навьючили на жеребца посильный груз, посадили отца на кобылу, взвалили на плечи рюкзаки и отправились к зимовью с лошадьми в поводу. Путь случился нетрудным, и к ночи они уже услышали лай Тузи.

– Живой, урод! – обрадовался отец и заерзал в седле.

Две лошади и двое пеших подошли к запорошенному снегом зимовью. Тузя выскочил из-под крыльца, узнал своих, скакал, извивался лисьим телом и носился вокруг прибывших. Васька с Лизой помогли отцу спешиться, стали разгружать лошадей. Отец вошел в отсыревшую, выстывшую избушку, чиркнул спичкой, запалил растопку в печке и, не раздеваясь, присел на нары. Он был счастлив.

Васька с Лизой перенесли весь груз в избу, наполнявшуюся живым теплом и дымком, расседлали проголодавшихся лошадей, разгребавших снег копытами, хватавших зубами сухую траву, завели их в конюшню и бросили свежего, душистого сена. Не сговариваясь, Васька пошел разбить прорубь в ручье, Лиза – в дом. Все у них получалось слаженно и быстро. Отец с удовольствием лежал на нарах. Она стянула с него ичиги и поставила на плиту кастрюлю. Васька на крыльце обмел от снега сапоги, вошел с оцинкованными ведрами воды, поставил их в угол на лавку. Тузя под крыльцом неспешно грыз привезенные ему подарки.

– Хорошо-то как втроем! – просипел отец, шевеля бородой, и добавил: – Особливо в старости.

– Какой же ты старик? – озорно блеснула глазами Лиза. – Так и норовишь ущипнуть за холку.

– Да это ж я так, по-родственному. – Иван бросил на Ваську смущенный взгляд, но сын, занятый хозяйскими делами, никак не ответил на шутку и отец продолжил со вздохами:

– Эх! Мне бы старуху, да вы, да внуки, да зажить бы на заимке подальше от людской дури.

– Дело говоришь, дед! Но как делать детей у тебя под боком? – не унималась, подначивала Лиза между делами, радуясь, что добрались и зимовье целое.

– Как-то раньше жили вместе, и детей был полный дом, – рассуждал отец. – Неужто та жизнь уже не вернется? В новую, которую сулят по радио, как-то сильно не хочется. Помню, покойный дед, которого большевики обобрали, лежит, бывало, на спине на нашем топчане, слушает колхозный брехунок и посмеивается: «Все равно, – говорит, – все вернется к старому!» Еще помню: «Знашь, – говорит, – Ванька, чо тако старость? Это когда ты идешь вроде быстро, а тебя обгоняют, ты вроде ишшо быстрей, а тебя обгоняют и обгоняют. Вот, Ванька, это старость!» – С тоской взглянул на свои ноги в шерстяных носках.

– Как после перехода? – прервал его воспоминания сын.

– Болят, стервы ломаны, но терпимо!

– И то ладно! Поешь и отдыхай. Я коней напою, принесу двадцатку. Ты где патроны спрятал?

– Волков близко нет – видел лисий след. Разве Лисапед круги наворачиват? – сильней зачалдонил отец от воспоминаний. – Так ему коней не взять. Тузю задрать может, но пес шибко умный, хоть голова маленька. – Затем стал наставлять сына: – Настреляшь рябчиков, обдерешь на приман, после обойдешь саймы и насторожишь капканы. На зайцев петли выставь: следов много. Нынче только соболь в цене, остального губить не надо.

– Дачник медвежью шкуру просил! Будем добывать?

– А ну его! Разве шатун под выстрел подвернется.

– Я вам рябчиков так запеку, за уши не оттащишь! Меня Люська учила, – весело пообещала Лиза.

Уже на другой день началась обычная таежная жизнь. Отец с самодельными костылями обошел зимовье и конюшню, показал Ваське тайники. Сын пробежался по тайге, пока еще без лыж, поставил петли на заячьих тропах, настрелял с десяток рябчиков, кормившихся рябиной. Лиза натопила баню, сварила лапшу. После бани отец с сыном с пониманием взглянули друг на друга и ограничились чаем из листьев смородины. Две бутылки водки остались припрятанными, чтобы не дразнить девку. И потекла своим чередом спокойная и размеренная таежная жизнь.

Несмотря на внешние перемены, охотничьего азарта у Васьки не прибыло, удачливым в промысле он не стал. Отец удивлялся после его возвращения с путика переспрашивал, как ставил капканы, как клал приман, порывался идти на костылях и долго чесал затылок, когда Васька принес рыжую лису, на шкуру которой спроса не было. Попалась она в заячью петлю за хвост, Васька не додумался отстрелить его и убил зверушку. Дома он привычно ободрал, отмездрил, вывесил шкуру на мороз, мясо сварил для Тузи. Тот поглядел на хозяина долгим, удивленным взглядом и обидчиво заполз под крыльцо на старую телогрейку.

– Ишь, чо удумал? «Я не такой, как вы, своих не ем!» – посмеялся отец и выбросил мясо воронам.

Прошел месяц, окрепла зима, пора было ехать за отцовской пенсией и продуктами. Васька в стареньком тулупе стал седлать застоявшегося Федькиного жеребца, он весело крутился и нетерпеливо перебирал копытами, однако брюхо надул, чтобы ослабить подпругу. Но пастуха не провести, легонько пнул под промежность и надежно закрепил седло, привязал к нему рюкзак с мешками и веревкой, погладил жеребца по морде, перекинул через плечо старую отцовскую двустволку, обернулся, перед тем как вскочить в седло. Лиза, которая еще пять минут назад была весела, смотрела на него со скрытой обидой. Васька понял:

– Ну, иди, поцелую! – позвал.

Она просияла, заулыбалась, с готовностью подскочила к нему и повисла на шее. «Дите, хоть и на третьем десятке! – подумал он. – Избаловала ее Люська. Надо привезти сладостей». Две бутылки водки с прошлого приезда так и лежали в тайнике, раздражая отца. Даже после бани они не решались выпить, чтобы не дразнить бывшую алкоголичку.

Жеребец, скалясь и заворачивая набок морду, побежал по чуть приметному следу, сам выбирая путь, Васька то и дело сдерживал его, не давая перейти на рысь. Взошло солнце, зарозовел снег. День обещал быть погожим. Седок даже задремал в седле, мотая головой. Почти на середине пути жеребец резко остановился, чуть не налетев на пешего человека с ружьем, и радостно заржал. Васька вскинул голову и увидел Федьку. Друг двумя руками обнял конскую морду, ткнулся в нее лицом и всхлипнул.

Васька спешился, с недоумением разглядывая дружка. Лицо у него было мрачней и печальней человека, выходящего из долгого запоя.

– Куда? – коротко спросил Васька, предчувствуя что-то недоброе.

– К тебе, больше некуда! – глубоко вздохнул Федька. – Присядем, что ли? – Скинул с плеч ружье и солдатский заплечный мешок, бросил на него шапку. Густой жесткий волос тут же встал дыбом.

Они сели.

– Хана мне, Вася! – снова вздохнул Федька и замотал головой, обросшей густым шаром волос, обхватил ее руками. – Мента убил, нашего участкового. – Вынул из кармана и показал черный пистолет. – Уж лучше самому застрелиться, чем ждать, когда тебя поставят к стенке…

– Да погоди ты! Что случилось-то? – Васька пытливо всматривался в лицо друга, пытаясь предугадать, что он задумал.

– Побил я свою дуру первый раз в жизни, потому что подала на развод и написала на меня такую хрень, хоть стой, хоть падай, даже судья смеялась: пью, насилую, истязаю, извожу ревностью. Как не пошлепать? Несильно пьяный был, так, слегка. Она побежала к участковому, тот приволок меня к себе в кандейку, приковал наручником к трубе, стал бить дубинкой. Я свободной рукой, локтем, ему в дых. Он согнулся. Ну, думаю, распрямится – убьет. Ударил по затылку и убил! – глядя на пистолет, всхлипнул Федька. – Лучше бы свою дуру кончил. Ну, отсидел бы десятку, а то и меньше. Чего он в семейные разборки сунулся? Отстегнулся, забрал вот это, – качнул на ладони пистолет, – оделся, прихватил из жрачки что было – и к тебе. Найдут ведь по следу?!

– Найдут! – согласился Васька, торопливо соображая, чем можно помочь другу. – Поедем к отцу. Он тайгу знает лучше, посоветует, где укрыться. Времена нынче непонятные, попахивает гражданской войной. Вдруг пересидишь и выкрутишься. Что еще? В город? Так там быстро найдут.

– В город никак нельзя. Да и не к кому.

В обратную сторону жеребец вынес двоих, но устал, взмок, покрылся куржаком. Звонко залаял Тузя, высунув из-под крыльца лисью морду. Лаял без зла и опаски, на всякий случай. Вышла Лиза в накинутом на плечи солдатском бушлате, удивленно взглянула из-под руки против солнца на возвратившегося муженька.

Гостя накормили, напоили чаем, отец молча выслушал его, подумал, посоветовал:

– Со дня на день к нам приедут. Уходи в Серегино зимовье. Серега с каким-то бичом перестреляли друг друга. Васька Серегу прикопал, бич валялся у зимовья. Ну да тебе теперь не до костей, уберешь. В зимовье должны быть кое-какие продукты, мы дадим, что можем. На конях туда не проехать, надо тропу прорубать. Разве на вертолете прилетят. Да нынче их не слышно, разворовали, наверное. Если и прилетит – издали услышишь, спрячешься под деревьями. Там, повыше зимовья, на марьяне, старая землянка. Доберутся до зимовья – уйдешь туда и пересидишь. А Ваське обязательно надо в село завтра же. Придут к нам – скажем, был, ушел. Иначе никак!

Старый таежник все продумал: ни спорить не с чем, ни переспрашивать.

На рассвете Федька ушел в указанную сторону по засечкам, Васька снова сел на жеребца, но уже без ружья отправился в село. В том месте, где он сидел и разговаривал с Федькой, замел следы, потоптался, дал круг по тайге и вернулся к жеребцу, со скучным видом разгребавшему снег копытом. К дому они добрались в сумерках. К его радости, он был цел, печка теплая, на столе лежали учебники и тетради, под столом портфель, значит, дочка ушла недавно и бывает в доме постоянно. Васька подбросил дров в печку, поставил на плиту ведро с водой на поило жеребцу, кастрюлю – сварить картошку для себя. Спать лег поздно. Утром его разбудила дочка, одетая в школу. Он сбросил тулуп, которым был укрыт, сел на топчане.

– А у нас тут такое! – вместо приветствия затараторила Танюшка, скинула пальтишко, села рядом с отцом, стала ластиться к нему. – Милиция из города приехала, всех допрашивают, говорят, участкового убили.

Васька сделал вид, что слышит об этом впервые, проводил дочку в школу, насыпал овса жеребцу, подкинул свежего сена, растопил печку и отправился к почтальонке Люсе. Она встретила его приветливо и радостно, доставая ведомости и деньги, стала расспрашивать о сестре с таким счастливым лицом, что Васька подумал было, не возобновятся ли их тайные отношения, но в дом вошел коренастый мужик с густой проседью в волосах. Он жил на центральной усадьбе, прежде они встречались, но не пересекались и не здоровались.

– У нас гость? – спросил, отвечая на настороженный кивок.

– Это Вася! Я про него говорила, – улыбаясь, ответила ему Люся, и Васька понял, что все ее улыбки, ласка во взгляде не для него, а для этого мужика. «Ну и ладно!» – подумал с облегчением.

– Хорошо живет! – продолжил рассказывать о Лизе. – Ей нравится в тайге. Хозяйка хорошая, отец ее любит. Только мы с ним из-за Лизки совсем бросили выпивать. Боимся совратить на прежнее.

– Она хорошая и добрая, – все так же ласково заворковала Люся. – Ей бы мужа надежного и заботливого, глядишь, и вылечилась бы.

Васька покивал, сгребая деньги со стола:

– Вылечим! – уверенно заявил, вставая, кивнул мужику. Люся проводила его до двери, ни словом, ни намеком, ни взглядом не показывая, что помнит о тайных ночках.

Васька зашел в магазин Дачника, за прилавком стояла Зинка. Увидев бывшего муженька, знакомо язвительно сощурилась:

– Явился – не запылился! А тебя разыскивают!

– Кто? – Васька вскинул на нее настороженный взгляд и все понял без слов.

– Будто не слышал, что твой Федька учудил?

– Такой же мой, как и твой! – хмыкнул Васька. – В одном классе учились. – И добавил: – Слышал от Танюшки. Заходила утром перед школой.

– Из вашей избы домой только ночевать приходит, – проворчала Зинка.

В магазин зашли, видимо, выгодные покупатели, она переменилась в лице, заговорила с ними.

– Ты товар-то мне отпусти! – сдержанно потребовал Васька. – А то пойду в другой магазин. «Таперича не то, что давича» – когда одно сельпо на всю деревню.

Зинка раздраженно поджала губы, стала выкладывать на прилавок продукты. Васька расплатился, сложил все в рюкзак. Пока Зинка торговалась и разговаривала с покупателями, он долго перебирал одежду для Лизы. Выбрал, положил.

– Для алкашки? – фыркнула Зинка. – А водки что не берешь?

– Для жены! А эту отраву, – кивнул на ящик с бутылками, – пей сама.

Он успел донести рюкзак до дома. Вскоре к крыльцу подъехал милицейский уазик. Двое в форме вошли в дом, не здороваясь, уселись за стол. Один, мохнатые брови, нос картошкой окинул хозяина неприязненным, строгим взглядом, другой, молодой, рыжеватый, веснушчатый, добродушно улыбался.

– Колись, где дружок?! – уставившись в Васькину переносицу, сипло спросил бровастый.

Ничего другого он от них не ждал, к такому вопросу был готов.

– Откуда мне знать?! Вчера вечером только приехал, утром узнал про убийство.

– Значит, ничего не видел?

– Федьку не видел!

– И в вашей избушке он не укрывается?

– Когда выезжал – не было, – уклончиво отвечал Васька.

– И следов в лесу не видел?

– Ну, почему же? Видел!

Выяснив, где он заметил следы и в какую сторону, Хмурый все записал с его слов на чистый лист бумаги, приказал Ваське прочитать и расписаться.

– Он и твоего отца с сожительницей может кончить за булку хлеба, – сказал, поднимаясь. – Не выезжай никуда, вместе поедем!

– Машина туда не пройдет, – с серьезным лицом дурачился Васька. – Только на конях, и выезжать надо до рассвета, а то придется ночевать в тайге.

Гости снисходительно ухмыльнулись и вышли, а он нашел в чулане четыре крепких мешка, открыл подполье, в пару мешков насыпал по два ведра картошки, в другие – овса. Затем сходил в магазин и на оставшиеся деньги докупил продуктов, конфет, печенья, половину сладостей оставил на столе для дочери, остальное упаковал.

Милиционеры подъехали к его дому на следующий день, как и договорились, темным зимним утром. Они были на оседланных лошадях, прибранных у местных жителей, одеты в долгополые черные тулупы и валенки. У бровастого за спиной висел автомат. Васька оделся, вышел на крыльцо, вынес рюкзак, картошку и овес, стал седлать отдохнувшего жеребца, навесил на него всю поклажу из переметных мешков и повел в поводу через заснеженное поле по своему местами уже заметенному следу. Двигались они медленно, в том была Васькина хитрость. Вскоре милиционеры предложили погрузить часть мешков на их коней.

Васька умело закрепил свой груз, сам сел в седло. Жеребец пошел впереди быстрым шагом, кони – следом за ним, то и дело переходили на тряскую рысь. Уже поздно, в темени, раздался заливистый лай Тузи. Трое подъехали к избушке, на крыльцо вышли отец с Лизой и сделали удивленные лица.

– Встречайте гостей! – спешился Васька и стал снимать мешки. Лиза с отцом унесли их в дом.

Дальше все повторилось, как некогда с мужиком, обманутым Зинкой. Милиционеры, не привыкшие к верховой езде, нараскорячку вошли в избушку, один скинул с плеча автомат, отстегнув обойму, поставил в угол, оба сняли тулупы. Гости были в милицейской форме, при офицерских погонах, с оттопыренными кобурами пистолетов на боках. В пути по тайге они заметно очеловечились и подобрели, поздоровались с пенсионером, с женщиной и даже не потребовали у них документы.

Васька завел жеребца в конюшню, расседланным милицейским коням бросил свежего сена под стенкой, они весело захрумкали им, позвякивая вынутыми удилами, а он принес два ведра воды и поставил на горячую плиту. Лиза налила гостям в миски суп с зайчатиной, они достали из рюкзака колбасу, хлеб, бутылку водки. От ее вида глаза молодой женщины тоскливо помутнели, она вышла и затопила баню. Отец выставил на стол три кружки и на вопросительный взгляд гостей ответил:

– Они закодированные!

Сообщение было принято безоговорочно. Трое выпили и стали есть. Васька тоже поел и вышел. Вдвоем с Лизой они протопили баню, перенесли туда матрас с одеялами и уединились на ночь: ночевать впятером в избушке было тесно, да и не хотелось. Отец же просидел с гостями до полуночи.

Поднялись в избе поздно, милиционеры подкрепились колбасой, хлебом и чаем, надели свои тяжелые тулупы и ушли по Федькиному следу: как предупредил их отец, лошади сквозь бурелом и валежник пройти не могли.

– Указал след? – спросил Васька.

– Указал, сказал, что Федька переночевал и ушел с одностволкой двенадцатого, вроде на охоту, куда не говорил, когда вернется – помалкивал, про убийство тоже ни слова. Мы с Лизкой его ни о чем не пытали. Продуктов у него в мешке килограммов десять, еще пару булок хлеба забрал у нас.

Хотели тебя взять проводником, я им отказал. Коли Федька убийца, подставлять под его пулю единственного сына несогласный, да и ты не пойдешь против дружка, а по следу они и сами его вытропят.

Ничего лишнего отец не говорил, и, как предполагал, измотанные походом милиционеры вернулись вскоре после полудня. Бегать по тайге им было не по силам. Старик тайком посмеивался, Васька с Лизой опять ночевали в бане, ссылаясь на то, что надо присмотреть за лошадьми, и не солгали. Среди темной, безлунной ночи навзрыд залаял Тузя, кони шумно шарахнулись и заржали. Васька закричал: «Волки!» Милиционеры выскочили в подштанниках, один с пистолетом, другой с автоматом. Бровастик дал очередь в небо. Кони, похрапывая, стали успокаиваться. Только Тузя еще долго потявкивал, воротя лисью морду куда-то в сторону Федькиного следа.

Утром Васька пошел смотреть волчьи следы. Стаи не было, к зимовью подходил Лисапед. Что ему нужно – не понять: разве потешиться сладостным запахом коней? Гостям же Васька сказал, что подходили волки стаей и держать коней под небом небезопасно. Они согласились, что оставаться в тайге им нет смысла, опять исписали чистый лист со слов пенсионера, дали ему на подпись. После завтрака двое уехали в село по своему следу.

– Подстрекали кончить Федьку! – желчно усмехнулся отец, кивнув сыну. – Дескать, или он вас за горсть сухарей, или вы его… Ну-ну! Нам – превышение самообороны, им – медальки и звездочки. Уверяли, прикроют. Кого там! Средь ментов не бывает кентов. Сам служил в ГУИНе, знаю и Уголовный кодекс, и безвинно осужденных.

– Ну-ну! – поддакнул Васька, глядя вслед удалявшимся лошадям.

Зиму трое пережили спокойно. Федька приходил два раза с добытыми соболями, брал под них муку, сахар и снова уходил. Последний раз он навестил пастухов по тонкому мартовскому насту. Отец с сыном не выспрашивали, где тот скрывается. Сами тоже добыли десяток соболей. Васька в очередной раз съездил в село на двух лошадях, получил отцовскую пенсию, продал соболей Дачнику, дал денег дочке, присматривавшей за домом, взял хороший припас на весну и уже собирался возвращаться в тайгу, но вечером к нему пришла Федькина жена и попросила отвести к мужу. От былой стати заносчивой городской красавицы не осталось и следа: красные глаза, лицо, как с глубокого похмелья, то напряженное, то рассеянное, и говорила она, воротя нос в сторону.

– Соскучилась по Федьке! – сказала, глядя в сторону, и стала тереть лоб ладошкой.

– Я и сам не знаю, где он! – пытливо высматривая гостью, пожал плечами Васька. – Ну, довезу до нашего зимовья. Разве дальше сама, по его следам, если они еще остались.

– Найду как-нибудь! Ты только направь, – со вздохами и болью в голосе попросила женщина.

Утром она пришла одетой по-дорожному с котомкой, в которой позвякивало стекло. Васька отнесся к этому с пониманием: в их супружеских отношениях без бутылки не разобраться. Подумал он и о том, что вдвоем им скрываться будет легче, а тайга прокормит.

Всю дорогу женщина молчала, горбясь в седле. Не дремала, морщила лоб и все думала о чем-то своем. Понятно, о чем: как подставила мужа под расстрельную статью, хотя, говорят, ее отменили, и если менты не убьют Федьку в тюрьме в отместку за своего, он может отделаться пятнадцатью годами. Васька же, оборачиваясь к своей кобылке в поводу, с мешками и женщиной в седле, все гадал, на что она надеется: то ли разделить одиночество мужа, то ли уговорить сдаться. Но это уже их дело.

В зимовье женщина тоже вела себя странно: будто спала на ходу, время от времени просыпаясь, не понимая, где находится. Переспрашивала, если задавали вопрос, снова впадала в свои навязчивые мысли. Утром молча поела, поблагодарила, оделась, наверное, впервые подняла на Ваську мутные, невидящие глаза, звякнув стеклом, накинула на плечи котомку. Он понял ее без слов, пару часов вел по раскисшему следу до ложбины, по которой и след был четче, и сворачивать никуда не надо. Показал зарубки, женщина покивала, но, похоже, не слышала и не понимала, о чем он говорит.

«У них своя судьба! – подумал он, отпуская в тайгу то ли полоумную, то ли настолько опечаленную своей виной. – Тот самый случай, когда не предугадаешь, поможешь или навредишь».

Прошло три дня. Отец, опираясь уже на один костыль, пошел проверять, как сын прибрал на лето капканы. Васька с Лизой остались наедине. Вместо того, чтобы попользоваться уединением, она, глядя Ваське в глаза, со странной, ласковой и застенчивой улыбкой сообщила:

– Васенька! А я, кажется, беременна.

– Кажется или на самом деле? – грубовато переспросил он.

– На три недели задержка и соленого хочется: прямо за тарелку квашеной капусты в зад бы дала. У Люськи и капуста, и огурцы всегда вкусные…

Вернулся отец, стал ворчать на сына за неправильно прибранные капканы. Васька рассеяно слушал и не слышал его упреки, вскинул голову, перебил:

– Лизка вроде беременная, квашеной капусты просит.

Отец покряхтел, покачал облысевшей головой, сдержанно посоветовал:

– Раз просит, надо ехать! Чо бы раньше не сказать? Токо из села. Да чо там, езжай уж!

В тот же день, в сумерках, звонко залаял Тузя. Вскоре среди деревьев показалась Федькина жена. Она моталась из стороны в сторону, будто брела против ветра. Не доходя до зимовья, повесила на дерево заплечный мешок. Вид ее был хуже прежнего. «Баба явно подвинулась умишком», – подумал Васька и спросил:

– Не помирились?

Она рассеянно кивнула, не поднимая глаз, а когда ему удалось мельком заглянуть в них, окатило такой тоской и безнадегой, что он внутренне содрогнулся. А Тузя все лаял и лаял без злобы, но со страхом и обидой. Едва женщина приблизилась к двери – забился под крыльцо и продолжал оттуда брехать, так что Васька подхватил батожок, похлестал по ступеньке. Тузя понял и перешел на раздраженный рык.

От ужина Федькина жена отказалась, скинула сапоги, вытянулась на нарах, уткнувшись носом в стенку. Понятное дело, устала, отец с сыном решили, что она не уговорила Федьку сдаться властям. Поднялась женщина рано вместе с Васькой. Отец с Лизой поворочались, каждый под своим одеялом, укрылись поплотней и снова уснули. Васька пошел седлать жеребца, чтобы вывез в село двоих. Федькина жена, не поднимая мутных глаз, попила остывшего отвара, пожевала хлеб, глядя в одну точку.

– Поедем, что ли? – поторопил Васька.

– Поедем! – кивнула, обулась, накинула куртку, сходила за своим мешком, висевшим на дереве.

Едва она подошла с ним к крыльцу, Тузя залаял во весь голос, завсхрапывал, заперебирал копытами и покосился на нее жеребец. Васька хотел подсадить женщину за седло на старый армейский бушлат, но жеребец шарахнулся в сторону и даже взбрыкнул копытами. Васька выругался, ткнул его в морду кулаком, потом взглянул на заплечный мешок с большим, засохшим пятном крови:

– Медвежатина, что ли? – спросил раздраженно.

Она кивнула.

– Выбрось! Иначе придется идти пешком.

– Пойду пешком! – пробормотала, накинула на плечи мешок и, сильно сутулясь, побрела по конной тропе.

Васька с руганью сел на всхрапывавшего, топтавшегося жеребца, он опять взбрыкнул, закусив удила, завернул морду в сторону, не желая приближаться к бывшей хозяйке. Когда Васька поддал ему пятками под бока и направил в сторону женщины, кинулся с места в галоп. Всадник не стал его удерживать. Промчавшись минут пять, конь стал успокаиваться и перешел на быстрый шаг. Так, то и дело переходя на рысь, они выбрались из тайги и галопом пересекли поле.

Васька остановил жеребца возле дома. На двери висел замок, но ключ лежал на месте. Он расседлал коня, завел в конюшню, только потом отпер двери и вошел в дом. Здесь все было чисто и прибрано. На столе лежала стопка книг и тетрадей, печка еще хранила тепло. Васька затопил ее, принес воды из колодца. Не успел погреть поило для жеребца и сгоношить ужин, к воротам подъехал милицейский уазик, из него вышел Бровастик, видимо, служивший теперь участковым вместо прежнего. Вид у него был вполне доброжелательный.

– Ну, как там, в тайге? – спросил мельком. – Федька не появлялся?

– Не появлялся, жена его приходила! – ответил Васька, понимая, что скрывать это бессмысленно.

– У вас отсиделась или как?

– Ходила к Федьке одна, вернулась черней тучи. Хотел подвезти, но она с медвежатиной. Конь на дыбы, ни в какую ее не подпускает. «Брось!» – говорю. Не захотела, дура. Прется пешком.

Сообщение обрадовало участкового. Он заулыбался, задергался, спросил, где оставил бабу, и выскочил из избы. Заурчал под окном и отъехал уазик. А Васька сыпанул крупы в кастрюлю, подбросил дров в печку и побежал к Люсе за капустой.

– Ты уж не бросай ее, – обрадовалась она за сестру. – При тебе, может быть, и сложится все, – пропела своим чудным голосом, едва не роняя слезу. – Ты мужик крепкий, надежный, даст Бог, сможешь обуздать строптивую. – И громче окрикнула мужа в другой комнате: – Слышал? Лизка тоже беременна.

Она наложила полное ведро капусты и соленых огурцов.

– Постой! – Кинулась в комнату и вернулась с какими-то таблетками. – Пусть пьет! Ей полезно.

Дочку Васька так и не увидел, в магазин не ходил: не было денег. Переночевал, на рассвете стал седлать жеребца и, к немалому удивлению, к его дому на оседланном коне подъехал участковый с оттопыренной кобурой на боку. На этот раз на седло под зад был положен ватник.

– Опять к нам? – спросил Васька.

– Будем искать бабу. Бросил в тайге одну. Статья 127: «Оставление в опасности, повлекшее смерть» – до полугода лишения свободы.

– Что мне, пешком с ней идти? Может, назад вернулась, отсиживается в зимовье.

Они проехали больше половины пути и заметили дым костра у тропы. Скорчившись, у огня сидела Федькина жена. Она медленно обернулась к всадникам с замороженными глазами, из них текли слезы.

– Езжай давай! Сами разберемся! – поторопил Ваську участковый и спешился.

Васька пожал плечами, ткнул каблуками в бока всхрапывавшего жеребца и зарысил дальше.

Прошли март и апрель, Федька за продуктами не приходил. Какое-то нехорошее предчувствие мучило Ваську после встреч с его женой, некогда бойкой горожанкой, выставлявшей напоказ свои прелести и завлекавшей мужиков просто так, для форсу. Пока не вошел в полную силу гнус, он решил сходить в Серегино зимовье. Собрал в рюкзак килограммов десять продуктов и отправился с отцовским дробовиком на случай встречи с весенним голодным медведем.

Распускался лист, зеленела трава, но, не поднявшись в полную силу, еще не мешала ходьбе, и дошел Васька до знакомого зимовья, как в последний раз, часа за три до заката. Дверь Серегиной избушки была распахнута, чувствовалось, что она пуста. Васька осторожно приблизился: возле порога пробилась трава, подсказывая, что Федька не был здесь давно. Не было возле нее и останков Крысы.

Васька осторожно заглянул внутрь. Ничто не подсказывало о поспешном бегстве Федьки. Кастрюля и чайник на печке, охапка дров, замызганное красное одеяло поверх матраса – все Серегино на месте. Были даже кое-какие продукты, укрытые от мышей. Васька оставил рюкзак, обошел окрестности зимовья. Место, где Крыса прикопал Серегу, оказалось разрытым, явно медведем, но костей поблизости не было.

Васька стал подниматься по марьяне к старой землянке, про которую говорил отец, принюхивался к запахам, дыма не было. Среди камней показалась крытая дерном крыша. Дверь из тесаного лиственничного дранья тоже была распахнута. Это Васька увидел снизу. А когда поднялся вровень с ней – увидел обезглавленное Федькино тело в знакомой телогрейке, простреленной между лопаток, рядом валялась его одностволка, в землянке – ватный спальный мешок, три пустые бутылки из-под водки, две кружки.

– Федька, Федька! – пробормотал Васька над телом, мысленно винясь, что навел на дружка его продажную женку. Больше некому было напоить и убить. Видимо, проплаченную ментами голову муженька она и несла в мешке. Оттого так лаял Тузя и шарахался жеребец. – И сюда тебя спровадил тоже я. Но кто мог знать?

Хотелось поскорей уйти со страшного места, где нашли свою кончину уже три человека. Но бросить как есть тело товарища Васька не смог. Он подобрал заржавевшее ружье и спустился к зимовью. Уже темнело. Все, что успел до ночи, это отыскать лопату и приготовить ужин.

На другой день он провозился до полудня, раскапывая могилу среди камней. Углубился почти на метр. Этого было мало, но копать глубже не хватило ни сил, ни возможности: дальше шел сплошной гранит. Васька уложил обезглавленное тело, покрыл его спальным мешком, присыпал землей, заложил камнями, поставил крест из сухостоя. Надежды, что его не раскопают медведи, не было. Но это все, что он мог сделать для товарища.

Васька посидел рядом с холмиком, остывая от выступившего на теле пота, смахнул его с лица шапкой, встал, подхватил дробовик и, не оборачиваясь, стал спускаться к зимовью. Решив, что возвращаться домой поздно, он снова переночевал и на рассвете с тяжелым рюкзаком и двумя ружьями отправился домой.

Лиза встретила его ласково, балуясь, повисла на шее, отец тоже был весел. Пока Васька разоружался и раздевался, оба шутливо перебранивались вместо того, чтобы затопить баню.

– Старый-то без тебя клинья бил, прельщал.

– Кого там?! Дай, говорю, внучка пошшупаю, пора уж с дедом познакомиться, а она – про клинья…

Был теплый вечер, благоухал май отопревшей землей, из-под желтых листьев и прошлогодней травы лезла новая буйная зелень. Наконец-то складывалась в Васькиной жизни добрая семья, о которой он всегда мечтал. Ему так не хотелось портить этот радостный вечер, но отец уже раз и другой спросил про Федьку, кивая на принесенный дробовик, и надо было отвечать: не врать же для сиюминутной радости встречи! Он опустил свои волчьи глаза и тихо сказал:

– Похоронил, оттого и задержался! – Лицо отца резко посуровело, Лиза раскрыла недавно лучившиеся вприщур глаза и разинула рот. – Жена напоила, грохнула и отрезала голову. Наверное, менты вынудили за прежние грехи или проплатили.

– Стерва! – тихо выдохнул отец.

– Как могла, сучка? – всхлипнула Лиза.

– Вот так! – со вздохом ответил Васька. – Прихватил его одностволку, что ей валяться. А пистолета не было: скорей всего, она же и забрала. Подучили… Ну, что? – Тряхнул головой. – Баня будет?

– Так со вчерашнего заряжена, – хлюпая носом, выбежала из зимовья Лиза.

Отец сел рядом, переломил ржавую одностволку, заглянул в нечищеный ствол.

– Может, так и лучше для Федьки? А место там плохо, и до Сереги всяко разно было. Землянку на марьяне строил беглый из раскулаченных – расстреляли. После войны там скрывался дезертир, вроде как сам застрелился уже после амнистии… Да чо там? Завтра напечем блинов, помянем всех, и ладно… А жеребец, получатся, теперь наш. Надо как-то бумагу на него выправить.

Пора было браться за огород. Хотя в зимовье картошки возили и ели мало, но она давала семье заметный доход, покрывала расходы на муку и сахар. Последнее время перекупщики стали скупать ее даже за деньги. Все портили и сбивали цены алкоголики, отдававшие мешки за паленую водку. Волчатники спрятали в тайге ценные вещи, на рассвете сели на двух лошадей: отец на кобылу, Васька на жеребца, посадив Лизу за спину. Позвали за собой Тузю. Он отбежал от дома на сотню шагов, смущенно повилял пушистым хвостом, но за лошадьми не пошел.

– Не пропадет! – буркнул в бороду отец. – Мышей много, вода рядом.

Робкая весна уже переходила в буйное лето. Попискивали, щекотали лица комары, весело носились пташки, отовсюду лезла новая зелень. К обычным звукам тайги примешивался какой-то непонятный, прерывистый рык. Отец с сыном, прислушиваясь к нему, вертели головами. Наконец определили, что звуки доносятся со стороны села, но до него было еще полдня пути. После полудня выяснилось, что это за звуки, а к вечеру они выехали на страшное поле с торчавшими пнями, брошенным вершинником и растерзанной гусеницами и колесами землей. Где-то неподалеку валили лес, стрекотал трактор, урчали машины. Всадники остановились на краю вырубки, ошарашенные открывшимся видом, приглушенно и опасливо матюгнулись. Было ощущение, что воры перевернули и обезобразили их дом.

– Как жить-то дальше? – всхлипнул с виду в один миг постаревший отец. – Мне-то ладно, свое прожил по-людски, как вам?

К селу они подъезжали в поздних весенних сумерках. Здесь тоже были неприятные перемены. Возле дома Дачника стояли лесовозы, дорога под окнами разбита глубокими колдобинами. Но скромно светило окно родного дома. Заслышав лошадей, на крыльцо выскочила Танюшка в школьном платье, завизжала, запрыгала от радости, повисла на спешившемся деде, тот поморщился, застонал:

– Ты чо, мила? Удумала поломать старого? У меня ж спина больна. – Ткнулся бородой в румяные щеки внучки. – Ну, здравствуй!.. А я тебе гостинец от тайгуна привез, – полез за пазуху. – Говорил, помню Таньку, понравилась…

Но Таня уже висела на отце, потом по-свойски расцеловалась с Лизой.

Распрягли усталых лошадей, завели в конюшню, вошли в прибранный дом.

– Хозяйка! – похвалил внучку дед. – Живешь здесь или чо ли?

– Ночую, когда мамка на работе или в Федькином доме. Они с Семеном Егоровичем взяли его в аренду, под склад. Здесь лучше – с мимолетной грустью во взгляде кивнула на дом Дачника, заулыбалась: – Я без троек год заканчиваю!

– Молодцом! – похвалил ее Васька. – А я был матерым троечником.

Лиза уже гремела кастрюлей и чайником, Васька принес дров и разжег выстывшую печку, за стенами было тепло, она дымила. Дел хватало всем: приготовить ужин, дождаться, когда остынут лошади, напоить их. Только дед, огорченный разбоем лесорубов, умылся и прилег с дороги, отказавшись от ужина:

– Седни с нами останешься или к матери? – спросил внучку.

– С вами!

– Тогда ложись со мной. Эти нескоро угомонятся.

Дед первым лег и первым встал по давней привычке. Таня тоже поднялась рано и стала собираться в школу. Молодые, провозившиеся едва ли не до утра, еще досыпали, обнявшись, когда под окнами остановился колесный трактор. Васька зевнул, потянулся, подумал, что отец уже договорился о вспашке огорода, но трактор недолго потарахтел, газанул и ушел в обратную сторону. Вошел отец, веселый и возбужденный, увидел, что сын со снохой проснулись, просипел приглушенным голосом:

– Я плуг нашел, старинный, Машка хотела сдать на лом за копейки. Забрал. Сами будем пахать на конях себе и ей. А Федькин трактор отчего-то у бухгалтерши.

– Какая Машка? – протер глаза Васька.

– Кака, кака?! Твоя бывша, котору Зинка с под тебя турнула.

Маша с дочкой жила по соседству, их огороды примыкали один к другому. Забор между ними был плохонький, Васька убирал его, когда заказывал на вспашку трактор, иногда, чем мог, помогал своей бывшей, неудавшейся невесте.

– Это хорошо! – Опять зевнул. Разговор с отцом разбудил Лизу, она высунула голову из-под одеяла, протирая глаза, улеглась на мужнино плечо. – Добрая женщина, с такой что не жить, да отчего-то не складывается у нее судьба.

– Вдруг и сложится! – в полный голос рассмеялся отец, скинул ватник и кепку, мурлыча что-то под нос, густо намылил бороду и, загадочно глядя на себя в зеркало, стал править опасную бритву: вжик да вжик по старому кожаному ремню.

– Ты чего это, батя? Решил побриться?

– Надо подмолодиться, чо-то скис, а хороша жизнь на пенсии тока начинатся. – Он снова замурлыкал, выводя носом какую-то мелодию. – Ну, как? Помолодел? – обернулся к сыну. – Лизка! Подстриги!

Лиза взглянула на свекра и прыснула, ткнувшись носом Ваське подмышку:

– Будто кто сидел на роже всю ночь!

– Ну и дура же ты! – Ничуть не обидевшись, отец ополоснул лицо под умывальником, вытерся полотенцем, любуясь с одного, с другого бока, высматривал себя в зеркало.

– Чо жену-то не воспитывашь? – упрекнул Ваську, продолжая выводить носом одному ему понятную мелодию.

– Хорошо, что жить стало хорошо! – пристально глядя на отца, пробормотал Васька и спросил в упор: – Жениться надумал, что ли?

– Что бы и не жениться, коли девка хороша?

– Скажи хоть, кто?

– Машка с дочкой парник ладят и жалятся – тяжко без мужика. Говорю, так иди за меня, я – справный. А она: «Возьмешь, пойду, трудно одной».

Лиза снова подняла нечесаную голову, часто замигала, пристально разглядывая свекра, восторженная улыбка стала расплываться на ее пухлых губах.

– Она же лет на тридцать моложе?! – оживился Васька, стряхивая остатки сна.

– Так уж и на тридцать? Всего-то лет на двадцать пять, а то и меньше. Родилась, я уже был женат. Что с того?

Лиза снова прыснула, ткнувшись носом в Васькино плечо, прокашлялась, сквозь смех запела с хрипотцой:

– Чей-то не клеится? – так же в смех спросил свекор, уперев руки в бока. – Да я ишшо в полной силе. Быват, заткну уши, чтоб не слышать, как вы тискаетесь, а у самого ого-го, хоть об стенку трись.

Васька с Лизой громко рассмеялись, в лице сына мелькнула прежняя беззаботная улыбка, стертая выстрелом в волка-калеку. Лиза выскользнула из-под одеяла, полуголая, в одной сорочке, залепила свекру поцелуй в бритую щеку, отплевываясь от мыла на губах, и, кривляясь, допела:

– Ишшо как поцелует! – Фыркая, Иван стал ополаскивать выбритое лицо под умывальником. – Васька, воспитывай давай жену, по годам – баба, а по уму, что коза-недоросля, дите еще.

Все начиналось хорошо в самое нехорошее время. Отец с сыном поправили заборы себе и Маше, изгородь между огородами убрали, вспахали землю на лошадях старинным плугом, не потоптав ее шинами трактора. Начали дружно сажать картошку. Лиза то и дело толкала Ваську в бок локтем:

– Смотри-ка, какие счастливые, помолодевшие!

Отец и Маша во время работ переглядывались с радостными лицами. Смеялись Машина дочь, Лена, и Таня, перехватывая их взгляды. Все были счастливы. И тут над тайгой поднялось облако дыма, да еще в стороне зимовья.

– Ехать надо, спасать добро, – забеспокоился отец. – Ружья, припас, инструмент… Как без них? – Он старался уже выговаривать слова по-дикторски, не так, как говорили его отец и дед. Тане это не нравилось. Она передразнивала деда, но тот молодился перед молодой женой.

– Надо! – бросил лопату Васька. – Вы сажайте, я – один!

– Я с тобой! – схватила его за руку Лиза.

– Сиди дома! Куда тебе, – указал глазами на живот Васька.

– Не-ет! С тобой. Рожать рано, даже не видно толком, – обернулась ко всем и покрутила бедрами, показывая талию.

А Лена вдруг заплакала.

– Ты чего? – кинулась к ней мать.

– Тоже ребеночка хочу! Агрономчика уже редко дают. Растет!

– С ума сошла, девонька? – обеспокоенной пташкой застрекотала Маша. – Я тебя родила аж в двадцать четыре. Поздновато, конечно, но не в пятнадцать же?!

Лиза с пониманием засмеялась, стала целовать соседку в соленые щеки, успокаивать.

Но спорить было некогда, она все-таки настояла на своем. Они с Васькой побежали готовить лошадей, собираться в тайгу. Через час уже выехали. Поле пересекли галопом. На тропе Васька резко остановил жеребца.

– Стой! Не дело – рысить беременной!

– Да я хорошо себя чувствую! – заспорила было Лиза. Лицо ее от быстрой скачки весело румянилось.

– Пойдем шагом! – натянул уздечку Васька. Жеребец задрал голову и оскалился с недовольным видом, заскрежетав зубами по удилам.

Все острей и едче становился запах дыма. Вот они въехали на черную гарь. Пожар был низовым, прошелся по траве, сухим листьям и кустарнику, дымились пни и валежины, стала пропадать из виду тропа, менялось представление о расстоянии. Вблизи зимовья Васька закрутил жеребца на месте, разглядывая пепел под его копытами, потом спешился, подав повод Лизе.

– Гляди-ка, волки! Уходят парочкой! – Прошелся по волчьим следам, оставляя глубокие отпечатки сапог в пепле. – Чудно! Один, похоже, Лисапед. Неужели калека обзавелся семьей? – Прошел еще по следу и вернулся к топтавшемуся на месте жеребцу. – Уносят щенков. Видимо, логово сгорело. Да и что им в этой пустыне?

К зимовью они подъехали засветло. Бог милостив, ручей защитил от пожара избушку и баню, пал прошел мимо, но в направлении тайников, где были спрятаны инструменты, оружие и охотничий припас. В той стороне полыхало пламя. Васька бросил повод жеребца Лизе, спешился, срубил молодую березку, кашляя и морщась от дыма, стал сбивать пламя с сухой травы. Радовался, что успел и есть надежда сохранить в целости припас.

Горел ствол валежины, в которой была спрятана малокалиберная винтовка убитого Сереги. Сбить с нее пламя ветками не удавалось. Он нашел почерневшие ведра, бросился с ними к ручью. Краем глаз увидел, как Лиза управляется с лошадьми. Прибежал с водой, залил пламя валежины с выгнившей серединой, вытянул винтовку с обгоревшим прикладом, бросил ружье в безопасное место, кинулся отстаивать дробовики, спрятанные в камнях, порох, капсюля, дробь.

К нему подбежала Лиза с лопатой в руках. Хлюпая носом, стала сбивать пламя.

– Тузя-то где? – крикнула.

Только тут Васька вспомнил про собаку, которая должна была встретить их радостным лаем. Тузя молчал.

Пожар обошел места с припрятанными вещами и в надвигавшейся ночи яркой полосой подался в глубь тайги.

– И кони в конюшню не идут, – кашляя, продолжала жаловаться Лиза. – Храпят, на дыбки становятся.

Васька взял ее под руку, они вернулись в зимовье. Кони стояли возле избы, тревожно похрапывали и прядали ушами. Васька достал из рюкзака фонарик, пошел посмотреть конюшню. В свете луча из угла блеснули звериные глаза. Он подошел ближе, увидел двух жавшихся друг к другу волчат. Вышел, не запирая дверь, дал круг возле избы, высвечивая под ноги, нашел пышный Тузин хвост. Видимо, волчья семья челночила щенков от сгоревшего логова в иные места. Волк с волчицей оставили двух новорожденных в пустой конюшне, подкрепились Тузей, ушли дальше и должны были вернуться.

– Пусть здесь отстоятся! – кивнул на лошадей, присаживаясь на крыльцо. – Надо что-то поесть. Чаю бы заварить, да не хочется идти за чайником.

– Что там? – спросила Лиза, тревожно указав глазами на конюшню.

– Волчат оставили. Скоро вернутся за ними. Не ходи туда. – Он долго молчал, глядя, как Лиза режет хлеб и сало, потом, хмыкнув под нос, пробормотал: – Интересно, Лисапед кобель или волчица? Наверное, все-таки волчица. У них так, она выбирает пару.

– Как у людей! – грустно улыбнулась Лиза, жестом приглашая мужа к столу. – Не ты меня выбрал, я – тебя! Тоже калеку взял.

Васька заметил вдруг, что у нее обгорели пряди волос, крылышками свисавшие с висков до подбородка. Посветил в лицо. Она неприязненно зажмурила глаза.

– Да ты и брови опалила, волчица! Когда и где успела?

Ночью забеспокоились, захрапели лошади. Васька выскочил из зимовья с ружьем наперевес, поводил по сторонам фонарем, ничего не увидел, лошади стали успокаиваться, он вернулся в теплую постель, под бок к Лизе, и подумал, что волчья парочка, должно быть, забрала волчат. Но беда с пожаром оказалась предтечей другой. Утром Лиза торопливо скинула одеяло, села с изумленным лицом, сунула руку в пах и с виноватой улыбкой показала окровавленную ладонь.

– Неужели выкидыш? С чего бы? Несильно-то перегружалась.

Васька резко вскочил на ноги, выругался:

– И правда, Халбанур, башка еловая! Надо срочно выбираться, но как? – Стал тереть щетину на щеках. – Только верхами. Сделать носилки между лошадьми – не пройдут по тропе парой. Придется лечь на круп. Постелем матрас. Кобылка ходит мягко.

Завтракать они не стали, привезенный хлеб взяли с собой. Васька быстро оседлал жеребца, на хребте кобылы закрепил матрас, заставил Лизу лечь. Прихватил отцовские двустволки и вскочил в седло. Лошади шли шагом. Жеребец то и дело порывался перейти на рысь, грыз удила, задирал голову.

– Как ты? – Время от времени Васька оборачивался к Лизе. Покачиваясь в такт шагам кобылы, она лежала на спине, пустопорожними глазами смотрела в небо.

– Нормально! Ничего не чувствую, – отвечала, не поднимая головы.

А вокруг была безмолвная черная гарь с чадящим валежником. К вечеру они добрались до дома. Васька бросил повод дочке, снял с крупа Лизу, занес в избу, снова спросил: «Как ты?»

– Больно! – всхлипнула она, кусая пухлые губы. По ее щекам текли слезы.

Васька побежал к Дачнику, его машина стояла во дворе под пластмассовой пальмой. Сосед вышел на крыльцо в майке, из-под которой наволочкой свисал рыхлый живот, с укором и неприязнью зевнул, поскреб затылок под косицей, выслушал и отказался ехать ночью.

Васька не стал его уговаривать, бросился к Агрономам, которые возделывали свою землю, на зависть всему селу собирали неслыханные урожаи и торговали овощами на рынке райцентра. Третья машина была у Бульдога, который строил двухэтажный кирпичный дом и держал свой магазин, как Дачник. «Москвич» Агрономов стоял во дворе, но в окнах не было света. Молодой мужик, младше Васьки, вышел на стук с заспанным лицом, видимо, они тоже ложились рано. Выслушал, кивнул:

– Сейчас, оденусь! – Через минуту они уже ехали к дому волчатников.

Машина Агронома была приспособлена под перевозки: задних сидений не было. Это и лучше. У дома их встретили Таня, отец с Машей и ее дочерью, Люся с мужем. Положили Лизу на тот же матрас, на котором Васька вывез ее из тайги, укрыли одеялом. Как ни уговаривала Агронома Люся, он отказался взять ее в салон: из-за этого могла случиться задержка на посту ГАИ. Фары высветили разбитую лесовозами дорогу, «Москвич» тронулся, переваливаясь на колдобинах, как корабль на волнах бушующего моря. Лиза стонала, Васька дергался, старался ее разговорить, рассказывал Агроному о выгоревшей тайге, спрашивал, можно ли выжить в селе огородом.

– Выживаем! – отвечал тот. – Разбогатеть трудно, но жить можно. Вырастить урожай – полдела, даже меньше. Продать сложней.

– Что? Горожанам не нужны картошка, капуста, свекла?

– Еще как нужны! Но на рынке рэкет перекупщиков, драка за места. Милиция ни во что не вмешивается, дескать, свобода, демократия, общечеловеческие ценности.

Так, перебрасываясь фразами, они добрались до города на рассвете. Районная больница была закрыта. Васька стал стучать в дверь, из-за нее подал голос сторож.

– Уходи, ментов вызову!

– Вызывай! Женщина на крыльце умирает.

– Вызывай скорую!

– Так пусти к телефону?!

Сторож оказался при совести, внести больную в фойе не разрешил, но сам вызвал скорую помощь. Ждать пришлось долго, но она пришла. Лиза уже поскуливала и сучила ногами от боли. Врач с медсестрой осмотрели больную, положили на носилки и разрешили Ваське сопровождать жену. Агроном махнул ему рукой, сел в машину и отправился домой.

Лизу внесли в дежурную клинику. С чужим, отрешенным лицом она даже не взглянула на Ваську. Ее унесли, его остановили в фойе. Он просидел здесь до полудня. Вышла медсестра, назвала фамилию, он кинулся к ней с места, она сказала сухим голосом, что ребенка сохранить не удалось, но больная жива, утром выпишут. Васька шумно выдохнул, кивнул и пошел на вокзал, доспать и дождаться утра.

Лиза вышла к нему с отчужденным лицом, опушенным распущенными по плечам волосами. Молча они пришли на автовокзал, дождались своего автобуса, заняли места, ехали сидя. И лишь на подъезде к селу, когда машина стала мотаться на колдобинах, Лиза тихонько расплакалась, прильнув к его плечу:

– Может, так и лучше? Расплата за свои и родительские грехи. Что бы там родилось после моих улетов?! – Помолчав и похлюпав носом, она приглушенно вскрикнула с отчаяньем и мольбой: – Ты меня не бросишь? Врач сказал, у меня все в порядке, еще смогу рожать.

Васька прижал ее к плечу, стараясь казаться ласковым и улыбчивым, судя по лицу Лизы, это у него получилось плохо, и он смущенно прошептал ей на ухо:

– У нас еще будут дети. Я рос один и всегда завидовал многодетным.

Лиза недолго ходила расстроенной и насупленной, дел было много, и она с виду отвлеклась от своего горя, породнившись с Таней и Леной. Хоть и замужняя женщина, но больше ладила с ними, чем с Машей, и те относились к ней, как к равной. Все жили и работали дружно, Маша готовила еду на всех, девчонки и Лиза пололи и поливали грядки, мыли посуду, поили и купали лошадей. Васька исподтишка наблюдал за женой и чувствовал, что все больше привязывается к ней. Женщины из его прошлой жизни проходили, не задевая сердца, одна только Люся вызывала душевное влечение, и оно постепенно переходило на ее сестру. Васька иногда даже любовался женой, опять с хвостиком на затылке и крыльями прядей, свисавших с висков, снисходительно поучал, как дочку. Ни Таню, ни Лизу это не раздражало, будто обе были его дочерьми.

Двое мужчин, две женщины и две девчонки засадили огороды. Проклюнулась из пашни картофельная ботва, пора было готовиться к покосам. А сена на двух лошадей и жеребенка надо было не меньше двух стогов. Понимая, какая работа предстоит мужчинам, Маша, вздыхая и смущаясь, как-то сказала, что завела бы корову, если будет сено, а Вася с Ваней поправят разваливающийся скотник. Отец с сыном переглянулись и не ответили женщине.

Подходило время заготовки сена. Многие селяне уже не держали скот, но требовали свою долю в дележе покосов. Волчатник спорил с ними за лучшие места, Васька отбивал и затачивал косы, далеко по улице разносился их звон. Мимо калитки его дома, кряхтя и упираясь, два матерых алкоголика из бывших принудительных поселенцев, тащили по ухабам старинную конную жнейку. Проржавевшие железные колеса громко скрипели то и дело переставали вращаться.

Васька услышал их сквозь звон косы, перестал колотить молотком, резво выскочил на дорогу.

– И куда же вы волочите такую тяжесть?

– Магазинщик лом собирает! – задыхаясь и смахивая пот с лиц, неприязненно ответили собутыльники.

А Васька уже осматривал колеса, зубцы и цепь косилки, выпытывал:

– Где скоммуниздили экспонат? – Ему было досадно, что, прожив жизнь в селе, он не видел этой жнейки, а пришлые алкаши вдруг нашли ее. Комья земли и много ржавчины указывали, что ее откопали.

– Там другой нету! Не твое, отойди!

– Может, я перекупить хочу для музея?!

– Ставь ящик, и расходимся!

Что-то заметив в непроницаемом Васькином лице, другой тут же вякнул:

– Полтора!

– А не упьетесь?

– Осилим! Не сами, так помогут.

– Надо отца позвать, пусть посмотрит! – Васька побежал к соседскому дому.

Отец осмотрел жнейку и решил, что наладить ее можно. Денег на полтора ящика водки у них не хватило. Собрали, что могли, и Васька пошел к Агроному просить в долг: выпрашивать водку у Зинки или Дачника не хотелось. Агроном снова помог. Васька принес деньги, все разошлись, довольные сделкой. Отец с сыном заволокли жнейку во двор, весь следующий день возились с техникой, и не напрасно: смазали, расходили детали, заточили зубцы.

– Правду говорил дед, нутром чуял, – самодовольно бубнил отец. – Все равно все вернется к старому. – На века делали, – уважительно похлопывал по железу. – Не то что нынешние.

Вечером они запрягли в жнейку Федькиного жеребца, опробовали, техника работала. По такому случаю Иван захотел выпить, но денег не было. Маша раздобрилась, достала заначку, сама сходила в магазин. Здесь Зинка бойко торговала стеклоочистителем. Маша попросила бутылку с наклейкой.

– Дура баба! – попытался вразумить ее алкоголик с похмельным лицом и ловко выщипнул из Зинкиной руки флакон вроде одеколонного. – Это дешевле и спирт чище, чем в катанке.

Маша настороженно выслушала его, но потребовала водку, попробовала пальцами пробку, она елозила по горлышку. Попросила другую бутылку. Зинка, презрительно хмыкнув, поменяла товар.

Ваське тоже хотелось выпить по случаю удачи, но пришлось воздержаться из-за Лизы.

– Так ведь и вовсе стану трезвенником, – посмеялся, но компании отцу не составил.

В летний зной покосов на конечной остановке из рейсового автобуса вышел молодой человек в джинсах, словно испачканных известью, мода на которые еще не дошла до села, в цветастой тенниске и кроссовках. На его плече висел потертый солдатский вещевой мешок, под мышкой – свернутая телогрейка, что никак не вязалось с его щеголеватым видом. Бросались в глаза короткая стрижка и пристальный, будто немигающий, взгляд, не вызывавший желания разговаривать и знакомиться.

Молодой человек некоторое время постоял на месте, неторопливо оглядываясь по сторонам, плотней прижал к боку телогрейку, уверенно направился по ходу автобуса на другой конец села и толкнул калитку Маши. На крыльце ее дома в одной майке сидел Иван-волчатник с поблескивавшими на лысине каплями пота. На скрип калитки из сеней выглянула Маша, испуганно вскрикнула и окликнула дочь. Вышла Лена, взглянула на гостя, засмущавшись, стала одергивать платье.

– Ну, будьте здоровы, что ли! – настороженно проговорил тот.

– Север или чо ли? – поднялся навстречу Иван.

– Ой, да что это я?! – засуетилась Маша. – Проходи давай! – И Ивану: – Ленка весь срок писала ему письма. – И к дочери: – Что стоишь-то, как столб? Встречай жениха!

Лена засмущалась пуще прежнего, со стыдливой улыбкой поглядывая на гостя.

– Ну чо?! Проходи давай. – Иван снял с плеча Севера мешок, подхватил телогрейку. – Амнистия или УДО? Накрутили тебе тогда по полной.

– Амнистия! Расщедрилось новое правительство! – просветлел лицом и даже улыбнулся Север. Как-то виртуозно-легко вытащил свой мешок из рук Ивана, распустил затяжной узел и вынул две пуховые шали. Одну протянул Маше, другую Лене. Обернулся к Ивану: – Извиняй, батя, про тебя не знал.

За три года он мало изменился: был таким же невысоким и худощавым, как до суда, только среди русых волос четче обозначились залысины. Маша приняла его как брата и поселила у себя, Иван этому не препятствовал. Зато соседи, узнав, кто к ней приехал, восторженно ждали смешной развязки со скандалом и дракой.

После обеда Север отметился у участкового, тот пришел к Маше, спросил, добровольно ли поселила и собирается ли прописать у себя освобожденного по амнистии? Позыркал глазами по закоулкам двора:

– Работы в селе нет. В батраки, значит, определился Северьянов?

– В мужики, гражданин начальник, в му-жи-ки! – пометывая искры из-под прищуренных век, неприязненно оскалился Север.

– Что вяжешься к парню? – заворчал Волчатник. – Может, он мне родня…

– Ну-ну! – с каким-то намеком, прогнусавил участковый, пошевеливая густыми бровями, и ушел, не прощаясь.

Вечером Маша устроила маленький праздник. Васька с Лизой отметился, познакомился поближе, посидел за столом, почуяв запах спиртного, потащил жену домой.

В легком подпитии Волчатник с Севером пришли в магазин за второй бутылкой. Здесь царила Зинка в ярком цветном костюме и собирала селян не столько товарами, сколько рассказами об удивительной стране Турции, где побывала в отпуске, о морских пляжах, солнце и песочке, невиданных сибирячками.

Увидев вошедших мужчин, она осеклась на полуслове: уже слышала о возвращении Севера. Ее восторженное воспоминаниями лицо насупилось, она громко спросила бывшего свекра:

– Как жить-то будете с Машкой: по очереди или скопом?

– Скопом! – ответил старый волчатник и рассмеялся.

У Севера дрогнули губы и чуть обнажились зубы в презрительной усмешке. Двое взяли бутылку водки и вышли, не удовлетворив Зинкиного любопытства. Она же чертыхнулась им в след и продолжила рассказ о прекрасной Турции.

Уже на другой день Север с удовольствием работал на покосе. Задружная семья сгребала просохшее сено и сметывала в копны. Агрономы работали на своей земле. Любопытство разбирало и Лизу. Она с вилами в руках вертелась возле свекра, так и эдак намекая, что Север для Маши слишком молод, а для ее дочери староват: школьнице всего-то шестнадцать.

– Оказывается, я знал его отца! – ответил свекор. – В одном учреждении мотали срока: только я – служил, а он отбывал. Достойный был зэк и помер красиво, за правду… А Ленка после суда писала Северу письма и собирается за него замуж.

– Куда этой малявке? – удивилась Лиза. – А зэка Бровастик посадит, если станет жить с малолеткой.

– Посадит! – согласился свекр и ухмыльнулся, скривив выбритые губы. – Если докажет. Зато в селе ее уже никто не обидит, помнят, как Север наказал пидора. Того опустили уже в крытке, а в лагере сдали бараку: есть еще правда на свете, хоть бы и в местах исполнения наказаний.

Участковый через день-два приходил к Маше, всякий раз видел Севера трезвого и работающего и все гадал, отчего его кормят в чужом доме.

После распада совхоза Маша работала уборщицей в школе. Зарплату ей подолгу задерживали, а добиваться ее она не умела, поэтому жили они с дочкой бедно, перебиваясь огородом. Едва вошел в их семью сосед Иван-волчатник, зажилось легче и сытней. Повеселела Лена, прежде такая же замкнутая и стыдливая, как мать. У Севера деньги быстро кончились, они обесценивались едва ли не каждый месяц. Ваське с Лизой тоже пришлось думать, как жить дальше без тайги и отцовской пенсии. Она предложила поработать почтальонкой вместо сестры, пока та в декретном отпуске. Васька прикинул, чем может кончиться ее хождение по селу, и отверг такой заработок. Сам же подумывал, не податься ли к староверам в их крепкую деревню, которую ничуть не сломала перестройка. Без вмешательства партийных властей она зажила даже привольней. Но староверы не то что сбродные селяне, чужаков не принимали. Васька слышал, что надо лет десять прожить поблизости, чтобы войти в их общину, а это значит заново строиться на голом месте, распахивать целину, при этом как-то добывать пропитание.

Селяне предлагали ему пасти частный скот. Он подумал и отказался:

– С вас деньги надо выбивать: платить не любите! Мне это не подходит.

Надо было обзаводиться своим скотом, но денег на это не было. Север тоже искал заработки. Выбор был: строить дачи горожанам или свинарник, птичник и баню Агрономам. Решили пойти к Агроному. Люся родила двух мальчишек, ничем не похожих друг на друга. Лиза ожила, повеселела после выкидыша. Сестра боялась потерять работу и вскоре опять ходила по селу с сумкой. Лиза с Таней охотно возились с ее младенцами, с восторгами рассказывали о проделках малышей. Каждое утро Лиза сама забирала их у сестры и степенно, с важностью несла до дома на краю села. По пути обычно ее несколько раз останавливали вопросами:

– Лизка! Родила, что ли, от Халбанура?

– Не от вас же, алкашей! – презрительно отбрехивалась она, задрав задиристый носик. – И еще рожу пятерых.

– А не треснешь, без бутылки-то?

– Заштопают!..

Случилась тихая и теплая августовская ночь без рокота лесовозов, потяга из тайги накрывала село запахами выстывших пожарищ. Еще в сумерках рассвета кто-то тревожно застучал в окно. Васька в одних трусах высунул голову из двери.

– Капусту ночью вырубили! Что делать? – отчаянно вскрикнул Агроном.

– Буди отца! – Халбанур указал на соседский дом и через минуту выскочил одетый.

– Берите двустволку, езжайте, перекрывайте дорогу! – распорядился Иван. Машин ночью не было слышно. – И стал одеваться. Начал было одеваться и Север, ночевавший в сенях.

– Сиди и не высовывайся! – приказал Иван. – Без тебя управимся.

Он все понял, кивнул, оделся, аккуратно заправил кровать и лег поверх одеяла.

Васька с Агрономом уехали на «Москвиче» к выезду из села, Иван пешком отправился к пограбленному хозяйству. Агрономша сидела на крыльце и плакала, закрыв ладонями лицо. На вопрос только махнула рукой, указывая место за домом с торчавшими рядами кочерыжек. Волчатник обошел его вдоль забора, поманил женщину.

– Не реви! Полсотни кочанов бесследно не утащить. – И распорядился: – Беги к участковому! – Склонив голову, как ищейка, пошел по следу. Остановился он возле дома местных пьяниц, высланных в совхоз до перестройки и успевших урвать кое-какую долю после его раздела. Там еще спали. Иван присел на лавку на другой стороне улицы, поелозил ногой по вытоптанной земле, усеянной окурками и пробками. Село еще только начинало просыпаться. Сонно взлаивали собаки, поревывали коровы, орали петухи. Вдали заурчала машина. К дому пьянчужек подъехала газелька перекупщиков, часто навещавших здешних жителей. Одновременно к Волчатнику подошли бровастый участковый с оттопыренной кобурой на боку и молодая Агрономша, причитавшая:

– Месяца полтора могла бы еще расти. Не дали.

Перекупщики испуганно закрутили головами, но выезд им преградил «Москвич». Они быстро оценили ситуацию, успокоились и, посмеиваясь, посигналили.

На крыльцо вышел хозяин, позыркал на газельку, на «Москвич», на другую сторону улицы, с сидящими на лавочке, и все понял. Участковый поднялся не спеша, с ленцой, как кот с теплого места, направился к нему.

– Здесь, в сенях, все, – осклабился пьянчужка. – А что? Помог буржую снять урожай.

– Помог?! – выругался Агроном, выбираясь из машины. Хлопнул дверцей. – В конце сентября могли бы снять, – безнадежно махнул рукой, переговорил с участковым и перекупщиками. Пожаловался на упущенную прибыль.

– Грузи давай, помощник! – Указал бровями на газельку участковый.

Потея и хоркая, пьянчужка стал выволакивать из сеней мешки с кочанами.

– Больше бы не выросла, – съязвил, пытаясь сохранить бравый вид. – Ни у кого таких кочанов нет, а цена сейчас ого, не то что перед посолкой.

Васька с Агрономом стали помогать грузить ворованную капусту, к ним присоединились перекупщики. За последний мешок ухватилась жена пьянчужки, прокуренная бабенка с черными пеньками зубов за впалыми губами:

– Это наша! Не дам!

– Не ори! – прикрикнул на нее муж, сел на крыльцо, стирая пот с лица: – Раскумарил, начальник! – скривил губы, заискивающе поглядывая на участкового.

– Этот мешок – на себе в участок, в качестве вещественного доказательства, – приказал тот, хмуря мохнатые брови. – И колись, с кем капусту рубил. Одному за ночь столько не снять.

Газелька ушла, Агроном пересчитал деньги, вырученные за капусту, выщипнул и протянул несколько бумажек Ваське, тот мотнул головой, отказываясь брать плату за помощь. Пьянчужка с мешком на плечах, сутулясь и кашляя, семенил следом за участковым.

Бровастик не дал ход делу о капусте, но заставил алкоголика с подельником пилить ему дрова на зиму. Окончательно протрезвев, двое неспешно ширкали двуручной пилой под окнами милицейского участка, затем по очереди кололи чурки. Как-то окликнули проходившего мимо Ваську:

– Ты скажи Агроному, что ему эти дрова даром не пройдут. Заплатит!

Васька презрительно усмехнулся. Это была скрытая угроза и волчатникам, напрямую они угрожать опасались.

– Ты все-таки скажи! – неприязненно глядя, поддакнул другой, затушил окурок о голяшку резинного сапога и взялся за пилу.

Лиза была одна на кухне, когда к воротам Дачника подъехали две иномарки и в доме с пальмой заорала Зинка. Почуяв недоброе, Лиза заперлась в избе, раскрыла окно в огород и стала звать мужчин. Вскоре в дверь заколотила пятками Зинка.

– Помогайте, люди добрые, убивают!

Стряхивая с себя сенную труху, со скотного двора подошли трое мужчин с вилами.

– Что орешь? – угрюмо спросил Васька.

– Грабят среди дня! – взвыла Зинка, бросаясь к нему.

Север с Иваном, рассматривая иномарки, прислушивались к воплям Дачника и звону разбиваемой посуды в доме напротив.

– Беги к участковому! – посоветовал Васька.

– Не открывает, говорит, болен!

Двое молодцов спустили с крыльца Дачника с заломленными за спину руками и растрепанной косичкой. Следом вышли еще двое в кожаных куртках.

– Охтеньки! – хмыкнул Север и вышел за калитку. – Фока, что ли?

Один из бомбил обернулся, оскалился золотыми фиксами:

– Север? Когда откинулся?

Дачника затолкали в салон, машины тихо заурчали двигателями, Север с дружком мирно говорили о своих делах, Зинка с перепуганным лицом с недоумением крутилась возле них, ничего не понимая из тарабарщины, на которой они общались, дергала за рукав Фоку и что-то тараторила. Не оборачиваясь к ней, он брезгливо стряхнул руку, качнул ухом в ее сторону:

– Рычи мочалке, ее фраерок не по чину хвост задрал! – Затем, хлопнув дверцей, сел за руль. Другой автомобиль развернулся, и обе машины, западая на колдобинах, разбитых лесовозами, направились к выезду из села. Вступаться за соседа никто не собирался. Зинка, поойкав и покрутившись возле мужчин, поняла, что помощи не дождется, засеменила в дом с распахнутой дверью. Таня, прибежав с огорода, хотела пойти за матерью, но Васька остановил ее.

– Не наше дело, сами разберутся!

– Лесорубов крышевал начальник РОВДа, а барыга перестал платить, – помолчав, пояснил Север: – Я с Фокой в одном отряде… И раньше пересекались по малолетке.

Теплыми вечерами после работ Север с Леной сидели на лавочке под окнами ее дома и тихо разговаривали, бывало, до полуночи. Эти посиделки очень беспокоили Машу.

– Чует сердце – добром их разговоры не кончатся! – жаловалась Ивану, прислушиваясь к приглушенным беседам под окном. – Он хороший парень и Ленку спас от позора, но ведь зек и детдомовец.

– Среди зэков хороших людей не меньше, чем на воле, – сонно всхрапывая, пробормотал Иван. – Недовольно покряхтев, что жене не спится, изрек как о пустяшном: – Ну, станешь бабушкой, страшней ничего не случится. А может, добрая семья сладится. Парень-то хороший.

– Если бы так! – вздыхала Маша, беспокойно ворочаясь прохладной ночью. – Но детдомовец, семьи не знал… И моя выросла без отца.

Лена же с Севером, сидя на лавочке, шепотом насмехались над Зинкой, которая в ночи таскала на себе мешки из дома Дачника. Не спала она и другую ночь, перетаскивая товар из магазина в дом пропавших Федьки и его жены. Зинка заняла его, якобы спасая от разорения соседей, и пыталась оформить в собственность. Но о хозяевах не было никаких сведений, участковый о беглом убийце помалкивал.

Как-то резко и сразу возле дома Дачника перестали останавливаться лесовозы и теперь портили воздух возле кирпичного коттеджа Бульдога, а народ потянулся в его магазин на другом краю села.

Зинка же старалась не зря. Вскоре на грузовике приехала дочь Дачника, ничего не рассказывая об отце, предложила Ваське с Севером погрузить вещи за плату. Они с охотой согласились поработать, денег не хватало ни тому, ни другому. По ходу погрузки узнали, что Дачник в село уже не вернется, а его дочь продает бывший Зинкин дом. Север спросил, за сколько? Бабенка заломила неслыханную для села цену, напирая на то, что дом обшит сайдингом и оборудован евродверьми.

Во время этого разговора к Ваське подошел Агроном. Север оживленно торговался, предлагая женщине забрать обшивку и двери, чтобы сбавить цену. Не спрашивая новую хозяйку, мужики втиснули в кузов грузовика и пластмассовую пальму. Им стал помогать Агроном. Спросил, что стоят сайдинг и двери, вошел в дом, осмотрел их, предложил свою цену. Сторговался с новой хозяйкой и Север. Видимо, женщина очень спешила и согласилась на условия покупателей.

– Где же ты возьмешь такую кучу денег? – проводив машину, спросил дружка Васька.

– Деньги всегда есть, не у нас, так у других, – как-то отстраненно и неуверенно пробормотал Север.

– Будешь воровать?

– Никогда не воровал, – со злой усмешкой в лице обернулся к нему Север. – Баклан по судьбе! Всю жизнь мечтал иметь свой дом!

– Тогда как?

– В долг… – Помолчал, гоняя желваки по скулам: – Очень не хочется подсесть на братву.

– Агроном хочет строить новый дом, – кивнул Васька в сторону удалявшегося соседа. – Отчего не подрядиться? Может, даст деньги вперед?

– Работать где-то надо! – согласился Север. – Не сидеть же на халяве у Маши с Иваном…

Они оба были очень удивлены, когда Агроном без колебаний согласился дать Ваське большую сумму в долларах, но только на три месяца. Свои деньги дешевели с каждым днем. Втроем они сняли со стен дома сайдинг, вынули из косяков стеклянные двери, вставили прежние, вынесенные в коровник, и дом обрел былой сельский вид. Север был счастлив, он резко помолодел и стал похож на мальчишку. Новоселье праздновали своим кругом: семья Агронома, семьи Волчатника и Васьки, новый хозяин.

Закончив строительство свинарника и птичника на участке Агронома, Север с Васькой взялись за баню. Работали они по двенадцать часов, Лиза с Леной приносили им обед. Возвращались работники поздно, а потом до полуночи Лена с Севером благоустраивали свой будущий дом.

– Ой, боюсь, боюсь! – всхлипывала Маша, уткнувшись в плечо Ивану. – Он же зрелый мужик, ему баба нужна: понесет девка, не закончит школу. Ничего плохого про него не скажу, хороший, работящий, обходительный…

– Сама-то во сколь родила? – проворчал Иван.

– Поздно! На меня никто не смотрел аж до двадцати двух. Появился ухажер, бросилась ему на шею как перестарка и ни о чем не жалею: все-таки не одна, доченька у меня.

– Правильно говоришь, Север – мужик, не щегол, ему нужна семья, дом, а не развлекалово. Говорил ему, кабы не пришил тебе Бровастик 119-ю! А он мне: «Власть меняет статьи под себя. Сейчас, по 134-й, связь с шестнадцатилетней – богатенькому штраф. Предел до года. Ну а мне, без базара, меньше трешки не дадут»… Он умный! Умней нас!.. Глупость не сделает.

Север с Васькой уже подняли сруб из бруса и на другой день собирались класть балки. Но среди ночи в окно волчатников опять застучал Агроном.

– Сруб горит!

Трое мужчин и женщины с девушками бросились тушить пожар. Прибежали соседи Агронома, опасаясь за свои дома. Ночь была безветренной, недостроенную баню потушили, огонь не успел перекинуться на другие строения.

На другой день строители вместе с Агрономом осмотрели и разобрали обгоревший сруб. Обуглился он только с одного боку. Сам по себе вспыхнуть не мог: сырой брус ни окурком, ни спичкой не поджечь, явно плеснули на стену ведро солярки или бензина. Кто? Следствие проводить не было смысла. После кражи капусты алкоголики грозили отмстить и отмстили.

– Заявить участковому? – неуверенно спросил Агроном.

– И чо? – рассерженно возразил Иван. – Чобы опять менту дров попилили? Больше с них взять нече.

– Не надо заявлять, – скрипнул зубами Север. – Сами накажем!

Волчий оскал мелькнул и на Васькином лице:

– Кончить алкашей, чтобы людям жизнь не портили!

– Давно пора! – поддакнул Иван.

– Да вы что, мужики?! – испуганно водя глазами с одного на другого, заспорил Агроном. – Побить для острастки, и ладно!

– Побить? – усмехнулся Иван. – Они тут же побегут к Бровастику, опять дрова ему попилят, а нам – хулиганка, а то и тяжелые телесные!

– Мне-то не меньше пятерочки впарят, – растирая пальцами лоб, скороговоркой пробубнил Север, взглянул на руку, испачканную сажей, и стал вытирать лицо рукавом.

– Бог терпелив, все видит! – глубокомысленно изрек Иван. – Но нельзя Его без конца грузить. Всяка мразь так расплодится, жизнь не в жизнь станет.

Агроном из рассуждений своих строителей ничего не понял, вздохнул с тоской в лице:

– Если бы только это! – кивнул на обгоревшие брусья. – На рынке прессуют. Чурки вытолкали жену в самое плохое место, требуют плату сверх общей. Картошку рассыпали, весы пытались отобрать. Мент у них купленый, ни во что вмешиваться не хочет.

– Разберемся! – буркнул Север и вскинул на Агронома стылые глаза. – Купи у Зинки коробку стеклоочистителя, дай алкашам за мировую. Дескать, не жгите больше. С остальным разберемся.

Агроном удивленно сдвинул брови.

– Купи, купи и выставь! – мстительно поддакнул Васька.

Строительство бани решили отложить. Агроном с женой собрали в машину и прицеп овощи на продажу, Васька с Севером уехали в город автобусом. На рынок они пришли рано, Агроном с женой только-только заняли место. Васька с Севером отошли к пивному ларьку с высокими столиками, где уже толпились потрепанного вида мужички с похмельными лицами. Пива ни тот ни другой не любили, взяли бутылку вина, пластиковые стаканчики, легкий закусь. Север, не прикасаясь к выпивке, пристально наблюдал за рынком, наполнявшимся торговцами и покупателями. Презрительно усмехнулся:

– По лицам видно, у кого какой чин!

К их столику подошел насмешливого вида мужик, осклабив десны без передних зубов, указал глазами на бутылку:

– Похмелите, братаны!

Север мельком взглянул на него.

– Неси посуду!

Мужик, повеселев, вынул из урны помятый пластиковый стаканчик, поставил на столик. Север молча налил в него вина. Мужик с удовольствием выцедил его, постоял, тоскливо глядя на початую бутылку. Север с Васькой, не обращая на него внимания, выпили не чокаясь и продолжали пристально наблюдать за толпой, при этом изредка перебрасывались короткими фразами. Угощенный мужик походил среди других столов и вернулся с повеселевшим, нагловатым лицом:

– Ну, что на нее смотрите? – Кивнул на бутылку. – Наливай по второй!

Север, едва достававший макушкой до его уха, презрительно потянулся к нему, что-то шепнул. Мужичок резко ссутулился и с испуганным видом шмыгнул за угол. Север, даже не взглянув в его сторону, указал Ваське на кавказца важного вида:

– Тот вон, у них за главного!

Оба стали внимательно следить за инородцем, с важным видом обходившим ряды торговцев. Через некоторое время к нему подошел русский мужик в кожаной куртке с обритой головой. Кавказец изобразил на лице величайшее почтение, а Север дернулся, отставив недопитый стаканчик.

– Постой здесь!

Быстрыми шагами он подошел к мужику в кожанке, что-то сказал ему, хмурое лицо бритого посветлело, они отошли в сторону, недолго переговорили. Вскоре тот же самый кавказец, надзиравший за торгующими, освободил место, раздвинув торговцев у входа в рынок, подбежал к Агроному с женой, жавшимся в дальнем углу.

– Торгуй, брат! Скажи, кто тебя обидел, разберусь!

Решив проблему, Васька с Севером, оставили на столике недопитую бутылку, прошлись по хозяйственным магазинам, высматривая краски и растворители, купили две цилиндрические бутылки с метиловым спиртом. В городе им делать было нечего. Дожидаясь автобуса, они старательно соскоблили с бутылок наклейки.

– Однако крутые у тебя знакомства! – не удержался от восхищения Васька. – Ладно, хоть среди ваших есть порядочные люди.

– Крутые крышуют рынок и лесорубов, а братва у них в «шестерках», – с усмешкой ответил Север. На том их разговоры о городе закончились.

Они доехали до села и высадились в самом его начале. Автобус ушел к конечной остановке, дружки пешком отправились к себе мимо дома алкоголиков. По их виду, те уже опустошили упаковку стеклоочистителя и с помятыми лицами, исполненными важности, сидели на лавочке, возле скособочившегося дома.

– Из города, строители? – небрежно поприветствовали прохожих, при этом всматривались в них собачьими глазами с одной мыслью: есть ли у них что и дадут ли?

– Из города! – коротко ответил Васька.

– Везете что-нибудь?

– Везем! – Васька тряхнул пакетом, и в нем звякнуло стекло.

– Так налейте? А то Агроном напоил, а похмелить не спешит.

Васька вынул из пакета бутылку.

– Не жгите больше!

– Добазарились, не вопрос!

Север с Васькой пошли дальше.

– Не вопрос! – процедил сквозь зубы Север. – Почуяли слабинку, рэкетиры хреновы… Нацелились и нас доить. Многовато их развелось на воле!

– Много! – согласился Васька с мрачным лицом.

У Маши в тот день случились рвота и головокружение. Иван заставил ее лечь, стал отпаивать травами, утешал, что женщина на пожаре надышалась гарью. Рвота повторилась. Иван, обеспокоенный, побежал в фельдшерский пункт, привел сельскую медсестру. Та прослушала больную, измерила температуру, пожала плечиками под белым халатом, выписала какую-то микстуру.

Рвота и головокружение не проходили. Иван повез жену в городскую больницу автобусом, дождался ее после приема. Она вышла от врача с перепуганным лицом. Он вскочил со стула с побагровевшей лысиной:

– Чо тако?

– Ваня!.. Говорят, я беременная! Что делать?

– Тьфу на тебя, дура! – облегченно выругался Иван. – С такой мордой вышла, думал – рак. Чуть сердце не остановилось.

– Что люди-то скажут?! – жалостливо проканючила Маша. – Дочь – невеста. На старости лет ополоумели дед с бабкой.

– Тьфу на них! Это я дед, тебе до бабки ишшо дожить надо. – Веселея, заворчал: – Чо делать, чо делать? Рожать! Ишшо успею поднять, а ты совсем молода. Кого там? Сорок не старость: рожать и рожать, а ты про стыд. Выкормлю. Не сам, так Васька поможет, не бросит.

Они вернулись в село автобусом. Она в задумчивости, он веселым и возбужденным. Возле дома алкоголиков толпилось несколько сельских выпивох, дверь была распахнута, из нее вышел участковый, подозрительно шевельнул широкими бровями, провожая взглядом автобус. Позже на другом краю села узнали, что донимавшие жителей местные алкоголики сгорели от перепоя. Про Ваську с Севером никто не вспомнил. Они разобрали обгоревший сруб, что-то бросили на дрова, что-то обтесали и стали собирать заново. Агроном с женой каждый день ездили на рынок, радовались и благодарили своих работников за хорошее торговое место. Но длилась слаженная работа недолго.

Кончался август, желтел лист на березах и осинах. Север радовался, что у него есть свой дом, и переживал, что не смог достойно одеть к школе Лену. Среди дня прямо к дому Агронома, возле которого он с Васькой работал, подъехала иномарка, из нее вальяжно вылез Фома в кожаной куртке, с золотой цепью на шее. Они с Севером сдержанно поздоровались, отошли к машине, мирно переговорили. Север вернулся с озадаченным лицом и сказал Ваське:

– Придется тебе одному достраивать. Мне предлагают денежную работу на месяц: и за дом рассчитаюсь и Ленку одену.

Васька взглянул на друга и потерял всякую охоту отговаривать или спорить. Все было решено.

– Вот только Ленка со школярками ушла за брусникой, а ехать надо прямо сейчас. – Север вскинул глаза, ожидая совета.

– Постараюсь объяснить! – раздраженно мотнул головой Васька. – Но, сам понимаешь, девка молодая, глупая, горячая.

Север кивнул с затаенной печалью в глазах и сел в машину.

Васька вернулся домой, как обычно, к вечеру. Лиза с Таней пересыпали бруснику, рядом с ними на расстеленном одеяле ползали близнецы Люси. Были мир, покой и домашний уют.

– Полное ведро набрала! – весело встретила отца дочь.

– Молодчина! – обнял он сразу двоих, опустившись на колени. – Как Лена? Вернулась?

– Все вернулись, – сверкнула озорными глазами дочь и подхватила одного из младенцев, сползавшего с одеяла.

– Наверное, вам лучше, чем мне, поговорить с ней. Северу предложили денежную работу, надо было ехать сразу, а Ленка в тайге: ни попрощаться не успел, ни объяснить. Через месяц вернется с подарками. – Помолчав, добавил: – Чую, не обойдется без слез и скандалов: у ямщика кобылица изломана, у вдовицы девица – избалована.

Без слез не обошлось. Маша, увидев рыдавшую дочь, забеспокоилась, заголосила:

– Ой, Матерь Пресвятая Богородица! Чуяло мое сердце, сбежал женишок. Ты, поди, на сносях?!

Лена оторвала заплаканное лицо от подушки, с негодованием вскрикнула:

– Мама! Почему ты такая развратная?

– Как это развратная? – обиженно всхлипнула Маша, и слезы хлынули из ее глаз. – Семнадцать лет одна-одинешенька. Наконец дал Бог Ивана, и ты меня коришь?! – сморщила брови, торопливо соображая, может ли дочь знать о ее беременности.

– При чем здесь дядя Ваня?! Он мне очень даже нравится. Подозревают всегда грешные! – вскрикнула Лена, хлюпая носом. – Мы только целовались. От этого не беременеют.

– Слава тебе господи! – С облегчением вздохнув, перекрестилась Маша и стала гладить дочь по голове.

Иван, все еще веселый и возбужденный от новости, хохотнул в голос:

– Свекровка б… – снохе нет веры!

Первые страхи и обиды разлуки вскоре были Леной пережиты, высохли слезы, но вместо прежнего всегдашнего смущения в лице появилась мстительная злость. С таким лицом она пошла в школу, в выпускной класс, угрюмо и зло копала картошку и работала по хозяйству. Лиза с Таней как могли успокаивали и обнадеживали ее, но девичья обида не унималась.

Прошел сентябрь, густо полетела по ветру желтая листва. Заморосил октябрь, от Севера не было известий. Васька работал у Агронома на пару с отцом. Он уже и сам сомневался, вернется ли Север, а долг за его дом висел на нем. Баню подвели под крышу, сварили печку, опробовали. Иван, ожидая приплода, купил в долг корову. Семья была в больших долгах, и отец с сыном стали делать пристрой к дому Агронома. Работы по хозяйству у него было много.

Между тем менялось село, менялась жизнь. С помощью сельских жителей ремонтировалась церковь. При ненастланных еще полах в ней шли службы, собирая по большей части женщин. Совхозная пашня зарастала сорняком. Городское начальство стало межевать ее на участки, на что сельсовет только разводил руками. Горожане, будто спохватившись, торопливо строили дачи.

Упал снег. Иван запереживал, что из-за дел так и не побывал в тайге, два оставленных ружья ржавеют с прошлой зимы, а времена нынче лихие, оружие лучше держать под рукой. Магазин Дачника перекупил Бульдог. За его прилавком снова красовалась Зинка в белом фартуке. Он же теперь заправлял и лесовозами, которые везли и везли лес из тайги.

– Закончим стройку, съезжу и привезу! – пообещал Васька. Свалить на одного отца строительство он не мог. До снега они не успели подвести пристрой под крышу и теперь спешили сделать это хотя бы до морозов.

Под ноябрьские каникулы Лена привела в дом одноклассника, высокого худощавого парня, усадила за стол и с вызовом в лице объявила:

– Мой новый жених! Предлагает после школы зарегистрироваться, а пока жить гостевым браком. У нас в классе все дружат, некоторые уже спят вместе. Теперь это не возбраняется.

Маша удивленно хлопнула в ладоши и замерла с открытым ртом. Иван язвительно уставился на женишка:

– Сын землемера, что ли?

Парень кивнул, насмешливо и снисходительно глядя на лысого старика.

– Не курит, не ругается, как другие, много читает, – со злостью в голосе стала хвалить одноклассника Лена.

– Я его прадеда знал – говно, не человек, колокол с церкви сбросил, колхоз устраивал, всех справных крестьян по миру пустил, земля ему колючей проволокой, – отчеканил Иван, продолжая презрительно глядеть в глаза парня. – Деда знал – говнюк не лучше отца-коммунара, скот реквизировал. Отец – вор и конторский холуй, всем известно. И этот таким же будет! Нет моего благословения! – Ударил кулаком по столу.

Парень вскочил с бешеным лицом, схватил портфель и выскочил из дома. Через несколько секунд зазвенело стекло, в разбитое окно влетел обломок кирпича и завертелся по полу. Маша ойкнула, кинулась затыкать раму подушкой, Иван удовлетворенно рассмеялся металлическим голосом:

– Чо я говорил? Порода!

– А ведь такой продвинутый с виду, – как-то резко подобрев лицом и глазами, вздохнула Лена, задумчиво помолчала и всхлипнула: – А Сени все нет. Обещал вернуться через месяц.

Север вернулся на той же неделе во время школьных каникул. Сам в чем уехал, в том приехал, только поношенный офицерский тулупчик на плечах, но с двумя огромными сумками, которые бросил у двери. Лена, разрыдавшись, повисла у него на шее.

– Ну, никак не мог прислать весточку, – оправдывался он, поглаживая ее по спине. – Зато за все расплачусь, и еще останется.

– Хвост-то хоть не моченый? – грубовато спросил Иван. – Поди на крючке?

– Все чисто! Срок висит, ну, да это же надо исползаться, чтобы сняли, но участковый вязаться больше не будет… Ну, что ты? Я тебе подарки привез, – с ласковым лицом, каким его видели только при покупке дома, поцеловал заплаканные глаза, отстранился, скинул полушубок, вжикнув замком, вытащил из сумки и накинул на плечи Лены примятую меховую шубку. Девушка завизжала от восторга, подскочила к зеркалу. Север достал школьное платье и другое на выход. – Будешь у меня первой красавицей!

– Ой, ну зачем столько?! – с радостным укором взглянула на жениха Лена.

– Кроме тебя, у меня нет никого. Разве будущая теща с тестем?! – Расстегнул вторую сумку и стал одаривать близких людей. Не обошел он подарками и Таню с Лизой, не забыл даже про Люсю и ее близнецов. Все смотрели на него и удивлялись, каким радостным и открытым может быть его всегда насупленное лицо с настороженными волчьими глазами. Ваське и его отцу он подарил по дорогому охотничьему ножу:

– Держите, волчары, вместе с чеком! Всю дорогу мандражировал. Менты вяжутся, будто у меня на лбу пропечатаны две ходки. Боялся, опера ошманают… Чуть не в зубах вез товарные чеки.

Поздно вечером, после утихших радостей встречи, смущенно отводя глаза, Маша тихо спросила дочку с будущим зятем:

– Уж и не знаю, как вам стелить: вместе или врозь?

– Не вместе, но рядом! – ответил Север. – А завтра натопим свой дом и будем благоустраиваться: занавески, то другое… Чтобы как у людей. У меня этого никогда не было.

Испуганная хлещущим развратом из радио, телевидения, разговоров соседей Маша хотела только одного: поскорей пристроить дочь замуж за хорошего человека. Север искал крепкой семьи, многочисленной родни и как мог, порой на покрой банды, создавал это.

В начале декабря Васька все же собрался в тайгу. Брать с собой отцовское ружье, чтобы возвращаться с тремя, он поленился, подумал, что на гари теперь нет ни зверей, ни птиц. Пустыня. Под Федькину одностволку двенадцатого калибра, оставленную в тайге, патронов не было. При Серегиной мелкашке было с полпачки, если они целы после пала. Прикинул: на сильном жеребце день туда, день – обратно и ночлег в зимовье. Особо грузиться не стоило. А Лиза отчего-то сильно волновалась и не хотела отпускать его. Несколько раз переспрашивала, когда вернется.

– Овса беру на пару дней. Осталось ли сено на конюшне, не знаю. Хочешь не хочешь, надо поторапливаться. – Он обнял ее, скрытно раздраженный бабьей блажью, подпоясал отцовским ремнем старенький полушубок, вскочил на затанцевавшего жеребца. Застоявшийся за лето, тот с места пошел галопом, только серые комья земли полетели из-под копыт.

Снег уже ровно покрывал тайгу сантиметров на двадцать и скрывал мрачную картину пала. Черные обожженные березы, ели, кедры и сосны в желтых подпалинах молча корили за то, что всадник тоже был человеком, и Васька болезненно стыдился за всех тех, кто корысти ради губил лес. Давно не хоженая тропа едва угадывалась по просеке, не так часто перекрывалась валежником. Васька торопился, пускал жеребца то рысью, то переходил на галоп. Пару раз спешивался, вытаскивал из-за пояса со спины топор, прорубался, опасаясь, что к ночи может не успеть в зимовье. А цело ли оно, одному Богу известно.

После полудня, почаевничав у костерка, Васька в очередной раз вскочил в седло, сунул за ремень черенок топора и пустил жеребца тряской рысью, с полчаса они свободно двигались по просеке, вдруг конь резко остановился, захрапел, оглядываясь по сторонам.

– Волка учуял, что ли? – Васька раздраженно поддал пятками в бока.

Жеребец скакнул с места, взбрыкнул копытами, и тут Васька увидел их, прижимавшихся к снегам, серыми лентами мчавшихся среди черных деревьев. Кустарник летом выгорел, видно было далеко. Всадник удивился, что волков было не меньше десятка. Про такие стаи в тайге он не слышал. Потянув узду набок, резко развернул жеребца в обратную сторону, поддал в бока, отпуская в галоп. Но волки были уже близко, припадая к снегу, выбрасывая его из-под себя лапами, они мгновенно разделились на три равные группы, и Васька понял, что их больше десятка.

Вместо того, чтобы броситься в обратную сторону по следу, жеребец заржал, встал на дыбы, лязгнув подковами, так взбрыкнул и провернулся на месте, что Васька вылетел из седла, распластался в снегу, резко вскочив, выхватил из-за спины топор. Но волки даже не взглянули на него и погнали храпевшего коня. Он лягался, крутился, бросался то в одну, то в другую сторону вместо того, чтобы бежать по своему следу, и вскоре скрылся среди деревьев. Васька смахнул таявший снег с лица, понял, что помочь ему уже не сможет, да и для самого оставался один выход: ночлег в зимовье. Снег спутывал ноги, Ваське казалось, что он ползет по тропе.

Зимовье оказалось целым. Он подошел к нему в темноте долгой зимней ночи. Дверь была распахнута. Васька высветил спичкой порубленные на дрова нары, одеяла и подушки на полу, несколько пустых бутылок. Здесь явно побывали лесорубы. Но после всего случившегося и это была удача. Он на ощупь настрогал, изрубил полубревно с нар и растопил печку, слегка осветившую избушку. Потом так же в темноте выломал жерди из конюшни, разделявшие загон двух лошадей. Сырая, промерзшая избушка наполнялась теплом. Продукты остались притороченными к седлу жеребца, но под полом были припрятаны консервы: пара банок тушенки и сгущенное молоко. Он нашел их и порубил на дрова отодранную половицу. Нетерпимо хотелось пить. Кастрюля и чайник были спрятаны в стороне от зимовья. Он все-таки нашел их, набил снегом, вскрыл банку тушенки, поставил ее на печку, при мечущихся отсветах огня стал сооружать место ночлега на остатках нар.

Все складывалось не худшим образом. Вскоре на сале из консервы Васька соорудил коптилку, она ярче высветила стены некогда уютного жилья и жалко болтавшуюся на окне занавеску, повешенную Лизой. Растаял снег, Васька жадно напился еще холодной воды с запахом пыли, хвои и гари, съел разогревшуюся тушенку без хлеба и сухарей, скинул старенький овчинный тулуп и с удовольствием вытянулся на еще не прогревшихся одеялах. Тело слегка знобило, гудели натруженные ноги, гулко билась в голове еще не успокоившаяся кровь.

Спал он долго. Открыл глаза, когда уже светилось запыленное оконце. Взглянул на ручные часы – половина двенадцатого. Васька быстро обулся, нарубил дров поблизости от зимовья, растопил печку, слил в кастрюлю еще не застывшую воду из чайника, сунул топор за опояску и пошел искать ружья. Пришлось повозиться, прежде чем он нашел укрытые снегом тайники. Дробовик и мелкашка были целы, но изрядно поржавели, нашлись и малокалиберные патроны – полтора десятка. Латунные гильзы покрылись зеленым налетом окиси, кожа на ружейных ремнях была погрызена мышами.

Он вернулся к прогоравшей печке, когда последние лучи солнца скользнули по верхушкам деревьев и погасли. Выходить в ночь не было смысла. Васька подбросил дров в печку, тоскливо взглянул на последнюю банку тушенки и решил подкрепиться. Стал греть ее, чистить и расхаживать затвор винтовки, скоблить гильзы: всякая мгновенная задержка при возможном нападении волков могла стоить жизни. Следующий ночлег предстоял в тайге, а из еды оставалась только банка сгущенного молока.

При мутном рассвете утра он напился кипятка, приправленного сгущенным молоком. Заткнул дырки в ополовиненной банке, сунул ватное одеяло в мешок из-под комбикорма, сверху положил кастрюлю и банку молока, приспособил обрывки веревок под лямки заплечного мешка и вышел с двумя ружьями: одно за спиной, другое на груди.

Тускло светило солнце сквозь низкие тучи, было тепло и безветренно, как перед снегопадом. Сберегая силы, он продвигался, стараясь ступать в свои следы. Почти перед закатом был на том самом месте, где его сбросил жеребец. Вытоптанный снег покрывали брызги крови. С малокалиберной винтовкой наизготовку Васька пошел по путаному и размашистому следу копыт, еще издали увидел вытоптанную до земли поляну, грозно оскаленные зубы жеребца с обгрызенными губами и кособоко топорщившееся седло.

– Не ушел, лихач! – пробормотал, приближаясь к останкам. – Был силен, а умишка не хватило, – добавил с сожалением, может быть, с легким осуждением.

Туша была съедена почти полностью. Богатые грива и хвост втоптаны в грязный снег. Оставались только голова, подкованные копыта, разбросанные по сторонам, да часть мяса под ребрами, на которых лежал жеребец. В стороне, в неестественной позе, задрав лапы, валялся волк с разбитой головой. Седло, потник, подпруга из пожарного шланга были целы, хоть и сильно испачканы кровью. К удивлению и радости Васьки, оказались целыми притороченные к ним мешки с овсом и дорожной снедью.

Первым делом он отрубил топором кусок от промерзшей булки хлеба, настрогал ножом свиного сала, сунул их за щеку, другой ломоть с салом положил за пазуху подогреть. Расстегнул подпругу, легко вытянул ее из-под костей жеребца, забросил седло на сук лиственницы, овес оставил в стороне птицам и мышам. Присел на валежину, пережевывая оттаявший хлеб с салом, почувствовал на себе пристальный взгляд, резко обернулся, подхватив винтовку, и глаза в глаза встретился с настороженным взглядом волка. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом волк поднялся с лежки, неловко скакнул раз и другой, волоча по снегу отвисшее брюхо. Это был Лисапед.

Проковыляв десяток метров, волк снова обернулся, они с Васькой побуравили друг друга настороженными, испытующими взглядами, и Лисапед, не отрывая глаз от человека, снова лег, почему-то уверенный, что тот ему неопасен. Васька первым отвел от него глаза, отколол еще куски хлеба и сала, сунул в рот, поднялся, накинул на плечо окровавленный вещевой мешок, подхватил ружья, мешок с одеялом и зашагал к тропе. Сытые волки, залегшие где-то неподалеку от останков жеребца, не были опасны, но надо было отойти от них как можно дальше.

В сумерках Васька стал готовить ночлег: разгреб снег ногами, развел большой костер. Вокруг было много обгоревшего валежника, дрова доставались без большого труда. Закутавшись в одеяло, он переждал, передремал возле огня долгую зимнюю ночь. Снегопада не случилось, хотя днем и ночью мелкими блесками несколько раз начинали мельтешить снежинки. На рассвете Васька натопил из снега воды, заправил ее хвоей кедра, позавтракал хлебом и салом, повесил на дерево мешок с одеялом и кастрюлей, двинулся дальше по слегка припорошенному следу жеребца. Идти по нему было трудней, чем по своим следам.

Он пришел поздно, в темени ранней декабрьской ночи. Едва скрипнул калиткой, из дома выскочили Лиза с Таней, бросились на него со слезами. Лиза, рыдая, терлась лбом о пропахший едким дымом тулуп и колотила его кулаками по плечам:

– Обещал за два дня! Почему задержался? Мне же нельзя волноваться!

Васька обнял одной рукой жену, другой – дочь, подхватил их под бока и поволок к крыльцу. В доме был странный запах, тепло и многолюдно. Возле печки сидели отец, Север, Агроном и Люськин муж. Все удивленно взглянули на ввалившегося Ваську и, будто разом, с облегчением выдохнули.

– Ну и ладно! – поднялся Почтарь. – Пойду. Поздно уже.

Окинув Ваську радостным взглядом, поднялся с места Агроном. Север, улыбаясь, ткнул Ваську кулаком в плечо. Отец же, глядя на сына пристальным, неприязненным взглядом, резко спросил:

– Хватит сил помыться? Баня еще теплая.

Васька приставил к стене ружья, скинул полушубок. Трое гостей весело вышли из дома, не спрашивая, что случилось в тайге. Васька стал разоблачаться. Жена и дочь, все еще шмыгая носами от пролитых слез, помогали ему раздеться. Он устало тряхнул головой, перебросил через плечо чистое полотенце и только тут заметил, что под иконой бабушки горит восковая свеча. Она и придавала дому тот странный запах, который удивил в первый миг.

– Что за собрание? – спросил, кивнув на дверь, вслед ушедшим соседям.

– Чаво-чаво? – раздраженно ругнулся отец, по-псиному выплевывая слова, как сиплый лай. – Собрание, как собрание! Агроном цельный пятилетний план докладывал. Хочет объединить наши гектары, посадить картошку по-новому, технически. Опять же, куда ссыпать ее в зиму? Говорит, наладим брошенное овощехранилище. Почтарь: «Так забери нашу землю, все равно зарастает сорняком, а овощехранилище сделаем – хозяин объявится». Агроном про договор и сторожа. Север, понятно дело, – надо надежну крышу. Без нее сожрут!

Усталость валила с ног. Васька нахмурил брови, с недоумением глядя на злившегося отца, пожал плечами, пытаясь понять, с чего бы? Дочь и жена с недоумением переводили глаза с одного на другого.

– Думали, как тебя искать! – слезно вскрикнула Таня, с укором взглянув на деда.

Васька с пониманием кивнул, набросил на голые плечи тулуп, пропахший дымом костров, и вышел на крыльцо. Небо было чистым, ярко светила луна. Она и помогла добраться до дома в ранней ночи. Васька хлопнул дверью бани, вскоре к нему прибежала Лиза, стала поливать его теплой водой из ковша. Фыркая, оттираясь и снова намыливаясь, он спросил вдруг:

– А почему тебе нельзя волноваться?

– Так я же беременная! – обидчиво вскрикнула она и снова тихо заскулила, залопотала с покаянными слезами. – Не сказала сразу, боялась сглазить. А тут такое. – И уже спокойней, шмыгая носом, с умилением добавила: – Хорошо бы двойню, как у Люськи, и рожать легче и кормить. Только застучу ложкой студить кашу, Люськины, как волчата, друг на друга смотрят, едят с жадностью, только успевай всовывать одному, другому… Двойня – это хорошо! – прерывисто вздохнула пережитыми страхами. – А Жеребчик где? – спохватилась.

– Потом расскажу! – отмахнулся Васька, ополаскиваясь. Он вернулся в дом с мокрой головой и влажным телом. Отец все с таким же разъяренным лицом сидел у печки и ждал объяснений.

– Почему без ружья ускакал, лихач хренов? – спросил все так же резко и зло.

– Думал, на гари пустыня, ни птиц, ни мышей!

– Думал-думал! – передразнил отец. – Башка зачем дадена?

Васька стал рассказывать о случившемся. Отец слушал, мягчал, добрел, а после и вовсе зашмыгал носом, глядя под ноги и покачивая головой. Потом спросил, не поднимая глаз:

– Не со страху показалось, что стая така больша? В тайге сроду не сбивались больше пяти-шести!

– Не мог ошибиться! Когда разделились лавой на три захода, в каждом было не меньше трех. Это хорошо помню.

– Вот ведь! – со вздохом скрипнул зубами отец. – Тоже выживают как могут. То ли еще будет, когда выжгут и вырубят тайгу… А жеребец, считай, тебя спас. И не только тебя: кабы прибежал домой покусанный, Лизка с Танькой с ума бы сошли, а волки вернулись. Против такой стаи и с автоматом не выстоять! – Лиза с Таней опять тихонько заскулили и стали стелить постели. Отец поднялся, оделся, потоптался у порога: – Ладно! Машка поди извелась, все намаливается, пойду успокою. И напоследок, уже возле двери, добавил, пошмыгивая носом после пережитого:

– Надо обнестись заборами повыше: мне, вам, Северу, Агрономам, почтарям, жить подружней, и оружие держать под рукой, пока не передавили поодиночке. Идет она … эта приватизация плюс химизация всей страны.

– Выживем, батя! – уверенно ответил Васька, обнимая жену и дочь, припавших к нему с двух боков. – Или мы не волколаки.

Какого ты роду-племени?

Начальника.