Быль, рассказанная Выльским бобылём Озимычем, случившаяся во времена его красной юности.

— Ты только погляди, Архипушка, это ведь всё земля наша. — Тонкая девичья рука обвела простор полей, в вечерней тьме не отличимый от моря.

Нежные пальцы приласкали громадный лунный диск, желтевший на горизонте. — И чего здесь только нет! И грибы, и ягоды, и травы, цветы всякие.

Бабка Улита из них такие отвары стряпает — от любой хвори помогают. Ой, а деревенька-то наша, смотри, Архип, совсем игрушечная отсюда, в ладошке унести можно!

Девушка озорно прищурила один глаз, выставив вперёд ладони, сложенные ковшиком.

— Красоты сколько, огоньки в окошках словно бисер на платье. — Мечтательно пробормотала она.

— Ещё боле самоцветов в глазах моей горлицы. — Парень, сидящий у костра на пригорке рядом с юной прелестницей, коснулся рукой миловидного девичьего лица.

— Все звёздочки в них отражаются. — Пылко прошептал он почти в самые губы девушки.

Молодка смутилась, опустила голову, не позволяя бойкому юноше завершить ласку поцелуем.

— Я за тобой, Акулина, и в реку, и в поле. Огня в ночи у леса развести не побоялся. А надо будет — луну с солнцем местами переставлю. А ты вона как. Не люб я, значит, тебе. — Красивое скуластое лицо Архипа помрачнело.

— Я — сирота, ты — первый парень в селе, отец твой — староста, человек уважаемый. Ну какое у нас будущее? — поспешила оправдаться Акулина, нервно теребя подол сарафана.

Архип вновь осторожно поднял её лицо, прижался губами к пылающей щеке, нежно коснулся уголка губ. — Самое лучшее. Только не гони, душа моя.

От его хриплого шёпота руки Акулины покрылись гусиной кожей.

— Эге! Без попа да без каравая. Вы, я погляжу, так торопитесь, будто завтра уж Юрьев день.

Красная как рак девица, хрупкостью своей похожая на трепетную пташку, отскочила от парня и смущённо принялась теребить косы.

Архип провёл рукой по каштановым кудрям и пригляделся к ночному гостю, чьи черты в темноте искажал огонь. — Дед Озим? Ты что ли?

— Да вот припозднился из города, дай, думаю, на огонёк загляну: кости погрею, ноги отдохнут.

— Озимыч! Ты ж православный! Отдыхай на здоровье да не гневи Бога. Дай и молодым погулять. — Парень тряхнул густой каштановой чёлкой, доверительно глядя на старика. — Сам чтоль таким не был?

Озим задумчиво крякнул и полез в тряпичную котомку за табакеркой. — Помнится свою супружницу покойную я только на третью седмицу облобызать решился. А на девятую в спаленку повёл. — Старик заправил в нос приличную щепоть табаку и звонко чихнул.

— И что толку? Всё одно бобылём остался. — Отмахнулся Архип, краем глаза наблюдая, как девушка пятится к тени ближайших деревьев, надеясь незаметно покинуть мужчин.

— Так что грейся и ступай старик своей дорогой.

Неприкрытое раздражение молодого человека ещё не оставившего попытки спасти испорченное свидание нисколько не смущало Озима. Во всяком случае торопиться он не собирался.

Отложил сучковатую палку, служившую ему вместо трости и для удобства обмотанную толстым слоем рогожи, нюхнул ещё табаку и закряхтел:

— А вот коли слушать охота, рассказал бы я тебе, вертун, что с теми бывает, кто торопится шибко.

Но стариковская мудрость уже не достигла ушей парня: широкие плечи Архипа, обтянутые вышитой рубахой, скрылись за еловыми ветвями вслед за девушкой.

Парень настиг расстроенную Акулину возле первых овражков, поросших густым зелёным папоротником. В темноте папоротник казался взъерошенными птицами, хищно расставившими крылья.

— Ты чего забоялась? Даже если Озимыч всему селу расскажет — я не отступлюсь!

Акулина зябко поёжилась, обнимая себя за плечи. Она была почти на две головы ниже статного молодца. — А ведь он прав, Архипушка. Чего это мы без благословения милуемся? Грех к не сватанной девице с поцелуями лезть.

Юноша скрипнул зубами, не желая мириться со словами девушки. Это было явно не тем, на что он рассчитывал.

— Да и у отца Фаисия на службе ты давно не был. Что люди скажут? — Меж тем продолжала вещать Акулина, неторопливо обходя белеющий берёзовый ствол.

— Твоя бабка тоже там не показывается — и что? Пока ещё камнями не закидали. — Ловко перевёл стрелки Архип.

— То правда. Улита говорит: в проповедях отца Фаисия разума мало, а человеколюбия и того меньше. А ещё говорит, что мне совсем другой молодец небом сужден!

— Это какой же? Рыжий что ли, который из соседней деревни повадился? Так я враз отучу! — Грозно пообещал Архип, до хруста сжав крепкие кулаки.

При упоминании знакомого парня девушка вновь смутилась:

— Мы всего-то несколько раз в горелки играли! А все уж его моим почётником окрестили. Но не о нём бабка Улита толкует! Брюнета мне прочит! А с тобой вообще общаться не велит!

Шутливо ткнув Архипа кулачком в грудь, девушка вдруг развернулась и со смехом побежала обратно к пригорку, ласкаемому алыми пульсирующими всполохами.

Сбитый с толку юноша припустил следом:

— Акулина! Ты куда?

— К деду Озиму! Уж больно любопытно послушать историю, что он тебе обещал. Сам знаешь: рассказчик он хоть куда — недаром к нему за баснями все выльцы ходят! — Девушка кивнула в сторону сгорбленной фигуры, по-прежнему сидящей в одиночестве у костра.

Вопреки ожиданиям Архипа старик никуда не ушёл. Наоборот: вдобавок к табаку в его руках появилась мятая фляга, на дне которой что-то загадочно булькало.

Парочка пристроилась напротив. Архип подбросил в костёр пару толстых ивовых веток.

— Озимыч! А расскажи-ка то самое, что ты мне тут давеча толковал. Добродушно попросил Архип. — Акулине шибко послушать хочется!

Девушка утвердительно закивала, подобрав под себя ноги.

— Эге. Ну коль шибко хочется — чего же не обсказать? — хмыкнул старик.

Озим поёрзал на месте устраиваясь поудобнее и задумчиво почесал лысеющий затылок.

Ветви в костре трещали, запуская в ночное небо снопы багряных тревожных искр.

— Знаете ли вы младость, отчего у нас на речке каждую купалу голубые цветы расцветают с красной крапинкой на листках?

— Ой! А я их видела! Бирюзовенькие такие, крошечные! — обрадовалась Акулина.

— То-то и оно. Расцветут, стало быть, и дорожкой в самую чащу уходят. А как стемнеет лучатся мертвенным светом и капельки алые на голубых ланитах переливаются. Люд говорит: то кровь на них невинная. — Старческий голос стал тише.

Звонкий треск горящего дерева заставил молодых людей вздрогнуть.

— Будет тебе Озимыч жути нагонять! — Архип пошурудил палкой в костре.

Озим молча глядел на него сквозь огонь. Морщинистые глаза горели не хуже углей. Наконец сухие губы зашевелились со свистом выпуская воздух:

— Верьте аль не верьте, а значить каким летом уж не упомнить, только годков мне было осьмнадцать примерно, как вам вот сейчас, случилась у нас в селе история тёмная да смутная. Для всех молодых дев назидательная, а для парней поучительная.

Он погрозил кривым пальцем сначала Архипу, а затем и в сторону Акулины.

— Так о чём бишь я?

— История в твоей юности страшная случилась. — Напомнил Архип.

— Про цветочки! — поддакнула Акулина.

— Кхм... Ну так вот же! Не сбивайте меня! Жил в нашем селе простой мужик. За порядочность свою и находчивость выбранный выльским старостой. И была у него дочка Марьюшка такая что ни словом сказать ни пером описать: коса смоляна до колена фигура как лоза, на щеках заря притаилась на губах малина распустилась. А глаза сплошная бирюза. Ни один парень в них утонул с головою. Одним словом — первая девка на селе! И почётник ей под стать сыскался: могуч как богатырь красив как день июльский. Была у него одна беда — жил он скромно ни роду ни племени своего не знал, у кузнеца в подмастерьях с малолетства ходил. Знамо дело — не годным женихом он Марьюшкину отцу показался. И вздумал тогда мужик дурное...

— Марьюшка, дочка, где ты ходишь? Гости давно уж в избе дожидаются. — Недовольный голос отца обратился к девушке, легко переступившей порог избы. Под мышкой у красавицы притаилась целая корзина чистого влажного белья.

Кукольное личико озарилось приветливой улыбкой. — Дядя Степан, давнехонько не видались! Где на этот раз пропадали?

Уже не молодой мужчина с шапкой седеющих волос поднялся с лавки навстречу.

— Такое уж наше дело, купеческое. Дома некогда сидеть. В этот раз в Стамбуле торговали, смотри, что тебе выменял.

Изрытое глубокими складками лицо исказилось от напряжения: гость силился достать из узкого кармана шкатулку.

Высвободив наконец деревянный квадратик, мужчина протянул его Марье. Та откинула крышку и охнула от восхищения. Внутри, на бархатной подушке, покоились искусные бусы из нежнейшей бирюзы.

Девушка недоверчиво посмотрела на отца, тот лишь благосклонно кивнул.

Марье ещё никто не дарил таких дорогих подарков, к тому же просто так, без особого повода. Лучший друг отца знал девочку с пелёнок и, выбившись в люди, частенько баловал малышку сладостями и заморскими безделушками.

В порыве чувств Марья кинулась мужчине на шею. Подобное проявление благодарности работало безотказно и в шесть лет, и в десять, и даже в восемнадцать. Неизменно вызывая приступ веселья у дарителя.

Вот и сейчас тот счастливо рассмеялся, подтверждая девичьи мысли.

— Ну вы тут пока поговорите, а я скоро. — С этими словами отец Марьи поднялся и вышел из избы.

Ни разу на её памяти батюшка не оставлял дочку одну в мужской компании, пусть даже и хорошо знакомых людей. Но дядя Степан был для Марьи не просто свой человек, а почти родня, подвоха от которой точно ждать не следует.

— Примерь обнову. — Степан выудил бусы из шкатулки и споро застегнул тонкий замочек на шее девушки. Диковинный камень приятно холодил кожу. Марья довольно зажмурилась, поглаживая гладкие бока бусин.

Размышляя о том, как вечером будет хвастаться подарком среди товарок, она принялась развешивать над печью влажное бельё.

Каково же было её изумление, когда на тонкой талии сомкнулись две тяжёлые мужские руки. Марья на миг замерла, пытаясь осознать происходящее, а затем громко рассмеялась, решив перевести абсурд в шутку:

— Дядя Степан, вы мне в следующий раз расшитый пояс привезите, широкий, с такими же каменьями, как у вас на пальцах горят.

— Привезу, душа моя. И пояс, и платок расписной, и наряды заморские, живыми самоцветами украшенные, ты таких и не видывала. Только поди за меня замуж.

От последних слов Марья вздрогнула. Наволочка выпала из рук, ставших вдруг очень неловкими.

— Да что вы, дядя Степан? Вы же мне почитай, как отец родной! Не могу я, а что люди скажут? А батюшка?

— Пусть судачат. Ты давно уж мне люба, я всё думал, не знал, как подступиться. — Ладони с талии переместились выше, оглаживая и сминая льняную ткань платья. — Выходи, Марьюшка, озолочу тебя, страны дальние покажу.

Задрожав, Марья вырвалась, отгородившись завесой сохнущих простыней.

— А с батюшкой как объяснитесь? Он же другом вас величает! Грех это!

— Грех такой красе в этом болоте гибнуть. — Проворные мужские руки сорвали верёвку. Простыни белой птичьей стаей порхнули на пол. Степан вновь схватил Марью за плечи, прижал к себе.

— Погодите! — пискнула девица, пойманная в капкан. — Без отцовского благословения любезничать не стану!

— Выкаешь мне, будто чужие. Отец твой сам мне дочку в жёны отдаёт.

— Врёте! От услышанного юное сердце ухнуло вниз, больно ударившись о живот. В голове зашумел шквальный ветер. — Это вы всё врёте!

Затрепыхавшись как рыба в садке, Марья оттолкнула мужчину, в один миг предавшего их многолетнюю почти родственную дружбу, и выбежала на улицу в поисках отца.

Тот нашёлся в конюшне. Гнедая кобыла по имени Бунтарка стояла запряжённой в телегу. Пудовые копыта беспокойно рыли землю, ожидая команды трогать.

Отец Марьи, одетый в свой лучший пиджак и картуз, уже сидел на козлах, внимательно пересчитывая стопку мятых ассигнаций, скрученных трубочкой в берестяном туеске.

— Парчи локтей пять надобно, бархату тоже пять, а то и десять. Кружево ещё, ленты. — Он послюнявил пальцы, берясь за новую стопку.

Василий Федотович, человек ума неглупого, имел на селе славу личности строгой и практичной. Именно умение всегда вычленить пользу даже из самых непроходимых ситуаций послужило зароком того, что выльцы единогласно выбрали его старостой. И ни разу не пожалели о своём решении.

Выбить у волостного старшины бумагу на ремонт дороги, отсрочить сбор ежегодных повинностей — это всегда пожалуйста. А за выполнение пустячных личных просьб односельчан Василий Федотович неизменно получал весомую благодарность, которую раз за разом складывал в свой берёзовый туесок.

Жили они с дочкой вдвоём, мать девушки умерла родами. Не очень богато, но клад, спрятанный в туеске, всегда оставался неприкосновенным.

— Это тебе, Марьюшка, приданое выйдет, — пояснял дочке Василий Федотович. И сейчас, увидев тот самый заветный запас в руках отца, Марья с горечью поняла: дядя Степан не лукавил и ничего доброго её от разговора с родителем не ждёт.

— Что ты, Марьюшка, запыхалась так? Али гонится зверь за тобой? — староста усмехнулся в густую бороду.

— Да тут родня почище зверья будет. — Прошептала Марья, не сводя глаз с купюр в отцовских руках. — Бросаешь ты меня, батюшка.

Василий Федотович оторвался от своего занятия:

— Полно тебе чепуху молоть! Я всего-то в Веждин съезжу, обновок тебе привезу.

— Вот я и говорю, бросаешь. Единственную дочь за немилого замуж отдаёшь.

Мужчина, отсчитывавший ассигнации сбился. Выругался. Сердито глянул на Марью.

— Ну где же за немилого-то? Вы со Степаном всегда ладили. Не мешай! Иди вон делом займись. — Одной рукой он нетерпеливо указал на мешки с сеном, которые следовало высыпать в ясли для коз.

Марья не сдвинулась с места, разъедая отца тяжёлым взглядом, затуманенным от слёз.

— Дядя Степан мне всегда вроде отца был. Конфеты и кукол покупал. А ты хочешь, чтоб я с ним в одну кровать?!

— Ну кто?! Кто ещё-то?! Этот твой Макарка — щегол необстрелянный?! — Не выдержал Василий Федотович. — Что он дать-то может кроме цветочков да игрищ?! Который год уж в подмастерьях ходит, а мнит о себе! Расхаживает по селу словно барин!

— Любовь может дать. — Тихо сказала Марья, качая головой.

— Любовь! — передразнил дочку староста. — Много ли сытости от той любви? Степан человек надёжный, обеспеченный. Будешь с ним жить при полном столе, горя не знать!

— Чем хочешь казни меня, батюшка! Не могу я так! — Марья рухнула на истоптанное сено. Ноги отказывались держать.

— Слушать не желаю! Я слово дал нерушимое. Так что кончай дурить и садись подушки вышивать!

Грязные колёса проскрежетали перед лицом поникшей девушки.

Выльский староста уехал.

— Сгубил ты батюшка дочь свою. Ну погоди же. Будет тебе свадьба весёлая... — Тихо молвила Марья, глотая жгучие слёзы.

Перековывая коня для местного мельника, Макар размышлял о будущем.

Вот бы разбогатеть и сбежать из этого Медвежьего угла. Мир-то он ведь такой большой и разнобокий, не то, что их село. Заделаться бы хоть к барину каким мастером, аль к купцу. Уж Макар бы своего не упустил.

Он мечтал побывать в Петербурге и в Крыму. Увидеть настоящее море и попробовать воздушные пирожные — те самые, что так соблазнительно подмигивали с витрин веждинской кондитерской. Пища небожителей, не иначе.

Только вот деньжатами он пока не разжился. И ничего, кроме смазливого лица и мускулов, не нажил. Да и то, девки тайком смеялись над его закопчёнными в кузнице ушами.

Правда, опрошлым летом ехала на ярмарку, мимо их деревни цыганка. Лошадь её захромала в поле, и пришлось Макару раскрючковать, да перековать животину.

Денег у старухи не было, но оценив мастерскую работу, цыганка рассказала ему секрет, который в их роду много веков из уст в уста передаётся. О кладе богатом, что предок её в сём лесу укрыл.

Самой ей уже не долго небо коптить, а детишек не нажила. Вот доброму кузнецу всё и достанется, коли сдюжит.

— Не хитра наука, яхонт мой, надобно только искать умеючи, да знать где совета спросить. — Смуглые губы затянулись трубкой. Черные глаза с хитрым прищуром оценивали юношу.

— Найти его повезёт только в купаловскую ночь, да и то не всем, а только храбрым и смекалистым молодцам. Ты ведь таков, я вижу.

Не страдая ложной скромностью, Макар тут же согласился с данным утверждением и навострил уши.

Увидев, как алчно блеснули золотом очи молодца, цыганка довольно покивала косматой головой, убранной в блестящий платок, и подробно обсказала кузнечному подмастерью, куда идти и что делать.

Но в ту ночь юноша крепко загулял и до обозначенного места уже не добрался. В этот же раз он твёрдо решил, что обязательно испытает судьбу.

— Макарушка, беда, сокол! — бледная Марья влетела в кузницу, распугивая бесцельно бродивших вокруг кур.

Воротившись от своих тяжких дум по поводу личного благосостояния, Макар участливо обратился к гостье:

— Что стряслось, душенька? Ты чего это с лица спала? Стоишь ни жива ни мертва?

— Замуж меня выдают! Опоздали мы.

— За кого? — тяжелый молот промахнулся мимо цели, скомкано лязгнув.

— За дядьку Степана, друга отцовского.

Макар брезгливо поморщился.

— И что же, пойдёшь? Он ведь тебе в батьки годится.

— Нет конечно! Я к тебе другое просить пришла, идём к церкви, упадём в ноги священнику, пусть он нас сей же час обвенчает! Иначе не быть нам вместе.

Ледяные нервные пальцы сомкнулись на руке кузнеца, давя не хуже тисков, прерывая работу.

— Отец Епифан на это никогда не пойдёт. Уж больно строгий. Давай лучше в ночь убежим! Меня искать некому, а Василию Федотовичу весточку с Агафьей передадим — она ж подруга твоя, должна понять.

Макар отложил молот, осторожно высвободил ладонь, приобнял Марью за плечи и ободряюще погладил по спине.

Девушка немного присмирела, расслабилась. — Да куда же мы пойдём? На что жить станем?

— Об этом не беспокойся! Отправимся в город, а оттуда на перекладных в столицу. А там жизнь сама путь подскажет. Умелые руки всегда работу найдут, да и денег я достану.

Макар доверительно посмотрел Марье в глаза. — Коли веришь в любовь нашу, приходи как стемнеет к опушке, прямо к прогалине, буреломом помятой. Вещей не бери, на месте новыми разживёмся. Отцу скажи, что с девчатами купалу праздновать идёшь, чтобы не беспокоился.

Весь день Марья ходила сама не своя. Дела у неё не спорились, за что ни возьмётся — всё не слава Богу.

Отец вернулся из города, полную телегу красивого узорочья да брашна привёз. Ничего не радовало Марью: ни тонкое кружево, ни дорогие ткани, ни пряники печатные.

В иные дни она бы козочкой весёлой вокруг батюшки скакала, тотчас новые платья шить уселась. Только вот повод сейчас не для радости, потому и иголка не слушается, колет белые пальцы, а стежок не кладёт. Обряжать хозяйку для постылого видно тоже не хочет.

Василий Федотович всё это видел, но от слова своего не отступился.

Ничего, — думает, — поживёт да полюбится. Потом ещё сама спасибо говорить будет.

Нанял он в помощь пару девок, велел подсобить платье справить, приданое вышить да начистить и в сундук собрать. А сам гостей созывать пошёл.

Была среди помощниц и Агафья — лучшая подруга Марьи. Увидела девушка, что Марья сидит бледная как покойница, подошла к ней и спрашивает ласково:

— Может, поделиться со мной чем хочешь? Я твою печаль-беду завсегда выслушать готова.

Задрожали губы у Марьи, и залилась она горючими слезами.

— Я сегодня, Агафьюшка, последний раз с вами гулять буду. Как костры запалят, так я уйду и не ищи меня боле. Мы с Макаром в город подадимся, обвенчаемся, а там уж как Господь распорядится.

Агафья охнула, закрыв ладонью рот, и бухнулась на колени перед Марьей.

— Да ты что, матушка! Куда же это вы без благословения да без денег?

— А ты сама попробуй за того пойти, кто тебя нянчил! — глаза Марьи грозно сверкнули. — То-то, что не сладко.

Губы Агафьи тоже задрожали, пальцы нервно смяли платье подруги. Марья опустилась к самому её лицу:

— Слово мне дай нерушимое, что до срока ничего отцу не скажешь. А как третий день настанет, ты приди к нему и скажи, чтобы не волновался. Я его всегда любить буду и каждое воскресенье в церкви за здоровье свечку ставить.

Агафья разрыдалась так, будто подругу уже навсегда проводила.

А Марья поднялась и отправилась в девичью светёлку. Собрала в крошечный узелок всё, что у неё было дорогого: ленту шёлковую, колечко, серьги, иконку именную — и к отцу отправилась. Подарок Степана даже ради продажи брать не стала. Ей от него ничего не надобно.

Василий Федотович в амбаре ворочал мешки с мукой, прикидывая, сколько принесть в избу, чтобы накормить пирогами целую толпу гостей. На свадьбе его дочери собиралось погулять не меньше половины деревни, да ещё волостной старшина с женой обещал пожаловать.

При виде хмурой дочери настроение у мужчины тоже испортилось. Всякий раз демонстрируя своё явное недовольство и нежелание данного союза, Марья заставляла отца чувствовать себя тираном и чудовищем, отдавшим собственное дитя на съедение змею.

И как не понимает, глупая? Я же ей блага хочу! Степан мужик хороший, не обидит. Будет в золоте купать да на руках носить. Но молодость слепа и упряма, а посему надо ей путь указать — пусть в начале и силой.

Василий Федотович развернулся к дочери и для солидности упёр руки в бока всем своим видом демонстрируя непоколебимость в вопросах предстоящей свадьбы.

— Ну? Чего явилась? Сундук собрала уже? — грозно прорычал он сходу перейдя в наступление.

Марья притворно вздохнула якобы смиряясь с текущим положением дел.

— Собрала, батюшка. Ты не думай, я не за скандалом. Просить отменить венчание не стану.

— А чего тогда ищешь? Задумала что? Смотри: в этом же амбаре и запру!

Марья робко улыбнулась:

— Нет в том нужды. Отпусти меня лучше, батюшка, напоследок с девчатами погулять. Холостую жизнь проводить. Купалу уважить.

Василий Федотович нахмурился, почесал кустистую бровь и махнул рукой:

— А иди! Не стану я тебе вольные деньки ломать. Только помни: с первыми петухами ты туточки, жениха встречать готовишься! — крепкий палец повелительно указал на траву возле его сапог.

Девушка послушно кивнула. Тело её всё ещё стояло перед отцом, а разум перенесся в вечернюю синь, туда, где пылают костры, да носится вокруг шальная молодёжь.

Им уготована другая судьба. Никто не заставит их стоять в церкви рядом с постылым супругом или супружницей. И завтра, и через неделю они будут так же резво плясать, счастливо встречать рассветы.

Но для Марьи всё решится сегодня.

Стоять неподвижной статуей было опасно: на непривычно тихую сосредоточенную Марью гуляющие и без того бросали подозрительные взгляды. Решив не оставлять повода для пересудов, девушка присела, пучками срывая яркие полевые цветы и наскоро вплетая их в венок.

— Грустишь красавица?

Над её головой очень не вовремя раздался голос Николы, слывшего самым озорным парнем в селе.

Красотой особой он не вышел, зато гонору было хоть отбавляй. — Гляжу вот, гадаю, отчего это Макарка твой к тебе не спешит? — парень сложил руки на груди вальяжно отставив ногу в сторону. Он с нескрываемым любопытством рассматривал Марью.

— Унесут пчёлы сладкий мёд покуда он там в кузнице руки о сажу марает! — Вдруг он притворно хлопнул себя по лбу. — Али запамятовал я, ты ж у нас боле птица не вольная. Поиграла с парнем да бросила как прошлогодний цвет. Отец тебе побогаче жениха сподобил.

— Коли не знаешь так и неча языком молоть! — Девушка хлестнула наглеца рассерженным взглядом. — Не твоя о том печаль.

Широкое веснушчатое лицо сально осклабилось:

— Значит правду девчата в кругу говорили. Макарку я уважаю обижать его негоже, а с женихом твоим с одного ковша мёд не пили, так что может погуляем от души напоследок, а красавица?

— Шёл бы ты отсель пока бока целы! Кузня тут недалече вот кликну громко, так Макар тебе враз спеси поубавит! — Марья поднялась, отряхивая подол от налипших листьев и твёрдой поступью зашагала к реке.

Вслед ей донёсся обиженный голос Николы:

— Было б из-за чего шум поднимать я ж развеселить тебя хотел!

На половине пути Марью перехватила раскрасневшаяся Агафья:

— Вот ты где! Думала уж опоздала ушла ты, не простившись!

Агафья взяла Марью под руку и девушки дружно пошагали к реке.

— Макара не видала? — чем ближе подбирался час свидания, тем тоньше становился голос Марьи. Неверные рваные движения выдавали крайнюю степень волнения девушки.

Агафья отрицательно качнула головой, украшенной густым венком из лютиков:

— Парни говорят, что давеча он с котомкой к лесу пошёл сказал по грибы, на вечор глядючи-то!

Агафья прыснула и из груди Марьи тоже вырвался смешок. — Стало быть и мне пора! Он сердешный меня видать в лесу дожидается!

Девушка осторожно подобралась к кромке воды дрожащими руками опустила венок. Тот, как назло, не желал отплывать толкаясь обратно к берегу.

— А может останешься? Всяко люди живут. Степан мужик добрый, может Макара к делу пристроит будете вместе.

Агафья тоже стянула с русой головы травянистое украшение, её венец тотчас отправился восвояси по намеченному пути.

— И что это за жизнь такая? На глазах законного мужа шашни крутить! Он ж не камень всяко почует. Нет Агафьюшка, решилась я. Либо так, либо лучше смерть!

Подруга всхлипнула обняла девушку:

— Да вона и веночек тебе остаться велит, не хочет плыть, к берегу прибивается!

Понимая, что ещё немного и она сама струсит окончательно, Марья высвободилась, сердито зыркнула на травянисто-цветочный обруч:

— Хватит пугать да тоску наводить! Коли решила так, по-моему, будет!

Марья с силой толкнула венок, тот покачнулся и окончательно затонул.

— Дурной знак Марьюшка! — Пуще прежнего запричитала Агафья, — одумайся сердешная, покуда не поздно!

— Кончай говорю раньше времени аллилуйя петь! — Марья решительно выпрямилась. — Отцу передашь как условились?

Агафья согласно закивала, вытирая распухший нос рукавом.

— Ну ступай не рви душу и так тяжко да боязно. — Марья ещё раз, напоследок, крепко обняла подругу и прячась за высокими камышами перебежками засеменила к лесу.

Платье цеплялось за репей, ноги отсырели начали подмерзать. Макара в условленном месте ещё не было, но Марья не сомневалась, что он скоро появится. В глуши леса ухнула сова, девушка вздрогнула поёжилась, но пост свой не покинула села на пень подобрала под себя гудящие стопы.

Марья не знала сколько просидела вот так без движения. Волнение буквально съедало её изнутри, хотелось немедленно начать что-то делать, но уйти было страшно вдруг они с Макаром разминутся.

А что ежели передумал он? Что если напрасно жду?

Вредный червячок сомнения потихоньку заползал в сердце, но Марья шустро прихлопнула его на корню, быстро и точно, так же как прихлопнула уже десятого комара, почуявшего сладкую юную кровь.

Нельзя любить того, кому веры нет.

Ночь уже перевалила за половину небо потихоньку бледнело, уступая место рассвету. От безысходности Марья поднялась обошла прогалину кругом прислушиваясь: не хрустнет ли ветка под сапогом, не замаячит ли среди ветвей знакомая широкоплечая фигура.

Вдали действительно кто-то спешил к ней продираясь сквозь заросли бурьяна. Марья устало прищурилась, обрадованно побежала навстречу.

Крепкие руки взяли её в кольцо пылко прижимая к себе.

От ужаса Марья закричала, то был бы не Макар, а её наречённый жених.

Ткань платья затрещала, не позволяя девушке скрыться в чаще. Марья без разбору била и колотила кулаками в грудь близкого человека, в одночасье ставшего ненавистным. Постепенно силы оставили её, и девушка повисла в руках Степана, словно куль с мукой.

Веди домой беглянку после с ней поговорим! — прозвучал суровый голос отца.

Мужчина споро поднял обомлевшую от страха и отчаянья Марью на руки и зашагал в деревню.

— Прости меня дружочек мой, но так лучше, о тебе же беспокоилась! — Вслед за ними бежала растрёпанная Агафья, на ходу размазывая слёзы по впалым щекам.

Марья безучастно глядела, как новый день озаряет землю. Как проявляются краски и становятся видимыми каждая крохотная травинка и камушек на дороге.

Уже звонили к заутрене и под мерные звуки благовеста, Марья чувствовала, как капля за каплей утекает из неё прежняя счастливая жизнь.

Для остальных выльцев этот звон был призывом к молитве, но для неё стал роковым отсчётом вечности в личном аду.

В тот день, на который была назначена свадьба, дом Марьи ожил рано ранехонько. До свету истопили печь, вычистили избу.

Добрая соседка Феклуша напекла две сотни пирогов с пшеном да яйцами и калачей. Изжарила молодого барашка, лично зарезанного Василием Федотовичем ещё с вечера. Вместе со студнем в голбец выставили по семь вёдер вина и подслащенной водки.

Всё это должно было отправиться следом за свадебным поездом в дом жениха, где тоже с позаранок готовили княжий стол.

Ближе к полудню явились девчата. Принялись обряжать невесту, напевая жалостливые песни. Агафья молча роняла слёзы на расплетённую девичью косу, стараясь не встречаться с Марьей глазами.

Василий Федотович, сам не свой, сидел за столом в горнице, ерошил остатки волос на голове, хмуро почёсывал бороду. Его тягостный остекленелый взгляд прилип к выскобленному полу.

Вроде идёт всё по задуманному. Как он того и хотел, а радости в сердце — ни на грош. Хоть волком вой, — думал он.

Тяжело поднявшись, встал перед иконками, ещё им с покойной супружницей, родичами, на венчание завещанными. Перекрестился.

— Тяжко мне, Катенька. Ушла ты без времени, и некому тревогу доверить. Выросла дочка, вся в тебя — красавица. Как на могиле обещался, всё сделал: свадьбу Марьюшке справил, жениха доброго добыл, а нет покою, радости нет. Неужто родную кровь на мытарства обрекаю? В пору бросить всё, да перед людьми совестно. Коль слышишь меня, пошли хоть весточку, укажи, как быть? Измаялся весь.

Потемневшие лики сурово взирали на несчастного отца, не давая ответа.

Шторка, ведущая в девичью светёлку, шумно отодвинулась в сторону. На пороге, в окружении подруг показалась Марья.

Увидел Василий Федотович дочь и красные пятна хороводом пошли перед глазами.

— Мало ты Степана опозорила? На силу уговорил его свадьбу не отменять. Он тебя, дурёху, любит, грех твой разделить готов, а ты во что это вырядилась?!

Василий Федотович с ненавистью одёрнул подол пышного алого платья, которое за несколько бессонных ночей сшила к свадьбе Марья, беспрестанно горюя о прошлом женихе.

После Купалы никто Макара в деревне не видел. По поводу его судьбы ходили разные слухи, один другого страшнее. Кто говорил, что Макар в город подался, кто — что в болоте лесном утоп. Находились даже такие, кто с жаром утверждал на каждом углу, будто собственными глазами видел, как бедовый парень на старой мельнице повесился.

Всё это чертило новые трещины на заледеневшей душе Марьи, смирившейся со своей незавидной судьбой. Но усталое сердце упрямо выстукивало одно: их любовь была покрепче каменного моста в Веждине, и сломить её могла только очень злая, нечеловеческая сила. Макар не предатель, неведомое лихо заставило его сбежать и свести счёты с жизнью.

— Либо так пойду, либо в гробу понесёте. — Девушка даже головы не повернула в сторону отца.

Сплюнув на отчищенный к свадьбе пол, выльский староста схватил со стола картуз и вышел вон.

Из открытых дверей донесся звонкий перелив колокольцев.

— Жених не далече. — Взволнованно прошептала Агафья.

И действительно, вскоре супротив избы остановился поезд из нескольких телег, украшенных лентами и цветами. Степан в парадном наряде управлял тройкой вороных. Коренник под дугой и пристяжные были буквально увешаны мелкими серебряными колокольчиками.

Глянул Степан на «алую» невесту — и лицо его враз помрачнело. На поросших бородой щеках заходили желваки.

Ничего не сказав, он отвернулся.

Марья же вместе с отцом и подругами села в повозку попроще, убранную узорным ковром и букетами ярких лент.

Лошади тронули и помчали с ветерком, разгоняя клубы пыли по дороге. Люди охали, смеялись, показывали пальцем на смелый и непривычный наряд новобрачной.

Василий Федотович, не зная, куда прятать глаза, низко натянул картуз, почти до самого носа.

А Марье были безразличны насмешливые выпады толпы. Всю дорогу до церкви она не поднимала головы, старательно игнорируя виноватый шёпот Агафьи.

У церковных ворот телеги затормозили.

— Прости меня, Марьюшка, слышишь? Чем хошь поклянусь, не хотела я зла. — В отчаянии выпалила бывшая подруга.

Даже отвечать ей не хотелось, но, помня их давнюю дружбу, Марья сделала над собой усилие.

— Бог простит. — Бросила она через плечо и ступила на поросшую травой землю.

Дальнейшее венчание помнилось смутно. Всё жило и двигалось вокруг сквозь дымчатую пелену, словно Марья подглядывала в чужое окно, завешанное тонкими шторами.

В гробовой тишине священник читал молитвы, окуривал молодых и гостей ладаном, подносил крест для поцелуя.

Лишь однажды слух невесты различил, как в толпе рябая баба шепнула своей товарке:

— Девка-то с корыстью, слышь-ка? Макарку почитай какой год за нос водила, а как жених побогаче сыскался, она сироте мигом на дверь указала. Вот и пропал парень совсем. Довела его до могилы.

— Да нет, порченая она оказалась, вот отец и выдал за друга. Степан — мужик в летах, ему уж и кобыла — невеста. А Марья лицом ладная, молодая. — Отвечала её соседка звучным шёпотом.

Степан едва слышно скрипнул зубами, покосившись на злоязычных баб.

От этих ядовитых и несправедливых слов свеча в руке Марьи дрогнула и накренилась вниз. Бдительной Агафье то и дело приходилось поправлять её, чтобы невеста не подпалила себе платье.

— Плохая примета, плохая. — Едва слышно ворчала она, пока молодые шли кругом, менялись кольцами и примеряли венцы.

В конце обряда свеча Марьи и вовсе погасла, пришлось срочно заменить на новую. Пока служка бегал, Степан отдал девушке свою.

— Ох нехорошо. — Тут же запричитала бывшая подруга за спиной Марьи.

Несмотря на дурные знаки, определённые Агафьей, гости улыбались, счастливо кивали молодым, перекрещивая на удачу. И даже выльский староста потихоньку утёр одну скупую слезу.

Степан, подобно Марье, держался гордо и спокойно. И точно так же, как и его молодая жена, он не улыбался. Даже когда на выходе из церкви Осип Иванович, исполнявший на свадьбе роль дружки, начал забрасывать присутствующих пряниками и конфетами, никак не отреагировал, молча ведя жену к запряжённой тройке.

На этот раз вожжи взял дружка, а сам Степан вместе с молодой махали празднующим гостям, раздавая на ходу сладости из большого сундука, стоявшего в ногах.

— Осрамила ты меня, Марья. И побегом своим, и нарядом. Но я тебя прощаю, чем не угодил — только не знаю. По что издеваешься? Я ли к тебе не с добром ходил? Подарки заморские возил. — Он пальцем приподнял бирюзовые бусы, покоившиеся на шее жены.

— Твоя правда, дядя Степан. Много хорошего от тебя видела, да только и ты пойми: я ведь другого любила, и вам с отцом о том ведомо было. Забрали вы счастье моё девичье.

Марья отправила горсть блестящих конфет шумной стайке детей, прыгавшей на месте и махавшей руками из толпы, и отвернулась, пряча предательские слёзы, всё же проступившие на глазах. Она ведь твёрдо решила — сегодня никаких страданий. Одно лишь ледяное спокойствие и терпение.

Телега быстро неслась по кривым выльским улочкам к дому Степана.

На углу, среди других сельчан стояла девочка Улита в лоскутном платье и туфлях, надетых не на ту ногу. Не более двенадцати лет от роду, она уже заслужила репутацию деревенской блаженной. За её нелепый вид, инакое мышление и колкие высказывания, не свойственные детскому возрасту, выльцы частенько смеялись над ней, крутя пальцем у виска.

Завидев ребёнка, Марья выудила из сундука самый большой пряник и велела дружке тормозить.

— На вот, малышка, печатный, медовый. Поешь, за меня помолись. — Ласково произнесла Марья, протягивая девочке лакомство, но та не спешила брать угощение.

— Прогоркли ваши прянички. Испортились давно уж. Коль хочешь счастья — гони гостей, что после сумерек поздравлять сунутся. Иначе не помогут тебе твои молитвы.

Под долгим, острым взглядом девочки Марья вместе с пряником попятилась к телеге, инстинктивно прижимаясь к мужнину плечу.

Нахмурившись, тот ободряюще погладил плечо Марьи и кивнул дружке трогать.

В доме Степана окна и двери были нараспашку. Наряженная к празднику горница гудела от обилия гостей. Те, кто не уместился в избе, сидели за длинным столом, тянувшимся почти через весь сад. Остальные чокались с гостями через окна, громко выкрикивая здравницы молодым. Толстый плетень, словно воробьи, облепила детвора, задорно смеясь и показывая пальцами на танцующую перед крыльцом молодёжь.

Василий Федотович с полной рюмкой поднялся со своего места, привлекая внимание молодых. У Марьи кусок в горло не лез, но отца всё-таки уважила и взяла в руки стакан.

— Не дожила матушка твоя, чтобы вместе со мной за тебя, дочка, порадоваться. Один я тебя в замужнюю жизнь провожаю. Не гневись на меня. Степан — мужик добрый, мы с ним бок о бок не одну беду сдюжили. Будешь за ним как за стеной, в тепле да покое. Что ещё сказать... Меня не забывайте, навещайте уж старика, особливо когда детки пойдут.

Тяжко вздохнув, Василий Федотович махнул рукой и опрокинул в себя содержимое рюмки. Закряхтев, тяжело опустился обратно на лавку.

Марья тоже пригубила из стакана. Вино неприятно обожгло пустой желудок, вызвав дурноту.

— Выйду на воздух, нехорошо мне.

Степан безразлично кивнул, отпуская жену.

— Ой, ребяты, смотри-смотри, цыгане! С медведем!

Марья обернулась на крик. Действительно. По вечереющей дороге, вдоль плетня, не спеша двигался цветастый табор. С громкими песнями и гитарами, задорным танцем поднимая пыль. Урсар, замыкавший процессию, вёл на цепи большого бурого медведя.

— Давай ромалов позовём? — Загорелась развесёлая молодёжь.

— Нечего тут нечистым делать, гоните их взашей! — Ругались из избы гости постарше.

Но подгулявшие парни и девушки никого не слушали. Перегнувшись через плетень, рыжий Никола зычно свистнул, привлекая внимание:

— Эй, сюда! Тут свадьбу играют! Вслед за свистом в сторону цыган полетела монетка, блеснув в воздухе золотым бочком. Её на лету тут же схватил смуглый бородатый мужчина с серьгой в ухе.

Марья подняла лицо к усталому небу, запалившему на горизонте ярко-алый закат.

Вспомнились слова блаженной Улиты о том, что не к добру пущать сумеречных гостей. Но девушке хотелось не выгнать их, а, наоборот, пристав к табору, уйти по дороге куда глаза глядят.

— Марьюшка, слышишь ли ты меня?

Глухой, надтреснутый голос звал из самой глубины сада, путаясь в колючих ветвях шиповника и облепихи.

Девушка медленно обернулась, ища глазами источник звука. Ветер ласково перебирал листву, не спеша раскрывать свои секреты.

Вскоре он принёс очередные слова:

— Я здесь, за кусточками. Иди ближе.

Воровато оглядевшись, Марья раздвинула ветки, и вздох застрял в груди.

В тени пышно цветущих ветвей притаился взъерошенный Макар. На бледном, исхудалом лице диким огнём горели карие глаза.

— Тебя уже пропащим окрестили. Девушка шагнула к бывшему жениху, не веря, коснулась тёплой колючей щеки.

— Нашёл я для нас спасение. За тобой вот, горлица, явился. — Он нервно облизнул растрескавшиеся губы.

Ноги Марьи подкосились, подбородок задрожал, не в силах удержать горький стон. — Да зачем же ты пришёл?! Только сердце мытарить!

— Ты не кричи, не бейся, милая. Не то услышит кто, а нам ведь чужие тут ненадобны. — Макар погладил сгорбленную спину Марьи, сотрясавшуюся в рыданиях. — За садом овражик есть, там и схоронимся, а как стемнеет — уйдём потихоньку.

Девушка подняла заплаканное лицо, печально разглядывая родные черты.

— Поздно, милый. Теперечи я Степану законная жена.

Макар потянулся, прижал Марью к груди, пропахшей сыростью и прелыми листьями.

— Всё так же ты мне люба, душенька. Знаю я, где нонче нам богатство взять, заживём с тобой по-царски. Идём, милая.

Хотелось Марье поверить другу, но перстенёк обручальный будто нарочно с силой давил на палец, не давая принять верное решение.

Заметив, как девушка задумчиво разминает правую кисть, Макар поймал её лицо, горячо прижался к губам. — За свадьбу не переживай. Сними колечко и кинь в траву далече. Жених не дознается, собака не съест.

Очередной поцелуй выбил из головы последние сомнения вместе со всеми недобрыми знаками и предупреждениями Улиты. Марья вновь соединилась с любимым и была счастлива. Сдёрнув с пальца обручальное колечко, девушка безжалостно запустила его в высокую траву.

Сердце её пело, обливаясь тягучим горячим мёдом, когда она, пригибаясь к земле, следовала за своим возлюбленным сквозь недра заросшего сада к новой, свободной жизни.

Остаток вечера влюблённые провели в овражке у леса, предаваясь страсти.

Терять Марье было нечего. Судьба, так немилосердно обошедшаяся с нею, вдруг неожиданно подала полную чашу счастья, и девушка собиралась испить её до дна.

Никогда ещё ласки её не были так смелы, а поцелуи — пламенны.

Повинуясь каким-то внутренним, животным порывам, Макар с жаром отвечал, охотно исследуя каждый изгиб девичьего тела.

Сгущающийся мрак подпитывал взаимные желания. Однако, когда Марья сама подняла подол платья, обнажив белые колени и нежную линию бедра, Макар будто сдулся. Отодвинулся, сел, запустив пальцы в густые волосы.

Стыд и страх обуяли девушку. — Неужто товар не по купцам? — Марья свела дрожащие колени. Съёжилась. Тонкий ночной ветерок щипал разгорячённое тело.

Протянув руку, юноша погладил кончиками пальцев девичье плечо, спустился к бедру, очертил замысловатую линию, уходившую к самому животу. Зажмурился, делая явное над собой усилие, и сипло произнёс:

— Кто же посмеет не желать осиную талию, кожу белее снега, груди — наливные яблоки, губы — малиновые.

Нахваливая красоту возлюбленной, Макар оглаживал ладонью каждую отмеченную линию и форму. — Только не хочу я, Марьюшка, чтобы у нас всё так вышло. В пыльном овраге.

Мужские руки поколебались ещё секунду и одёрнули подол платья, скрывая тайные прелести. — Вот разживёмся собственным домишком, обвенчаемся — тогда уж я тебя не отпущу.

Вроде слова звучали верно и даже приятно, только у Марьи на душе почему-то заскребли кошки. Будто единственное возможное счастье единения с любимым безвозвратно таяло прямо на глазах.

Так они и просидели, тесно прижавшись друг к другу, более не говоря ни слова.

Когда над маковками сосен загорелась единственная яркая звезда, Макар поднялся, потряс за плечо задремавшую девушку.

Сырой ночной воздух колючей шалью лёг на плечи. Но любовь невосприимчива к холоду, и Марья, цепляясь за руку милого, чувствовала себя вполне уютно.

— Куда пора, Макарушка? Давай здесь до утра схоронимся?

— Не можно, душенька, нам здесь оставаться. Счастье — оно ведь ждать не будет. Утечёт как водица сквозь пальцы.

Переплетя ладони, влюблённые неспешно двигались в самую глубь леса. Попутно Марья шумно восхищалась красотой ночной природы: мириадами светляков, горевших на тонких листочках и траве не хуже небесных звёзд; крупными каплями росы на папоротниковых лапах; запахами немыслимых трав и цветов, к ночи ощущавшихся особенно терпко.

— Век бы за тобою шла, Макарушка, — Марья счастливо развела руки в стороны, обращаясь к сонным древесным верхушкам, молча подпиравшим небесный свод.

— Ну, век-то не придётся. Скоро, скоро будет у нас с тобою, Марьюшка, всё, чего душа пожелает.

Макар достал из кармана огарок, чиркнул огнивом, запалил фитилёк. Он внимательно вглядывался в рябящую тьму, стараясь различить в изломанных тенях и причудливых силуэтах что-то ведомое лишь ему одному.

— Так, вот, кажись, оно. А нет, здесь не сучок сломлен был, а цельная ветвь, — попутно бормотал он, выпуская изо рта густые облачка пара.

Через четверть часа непрерывного путешествия сквозь паутину и бурелом первое очарование потихоньку начало спадать. Ноги Марьи, одетые в тонкие кожаные башмаки, порядочно озябли. На самом кончике носа повисла не изящная капля.

— Ты скажи хоть, куда путь держим? Может, я пособлю чем? — Девушка гнала от себя навязчивую мысль, что они просто-напросто заблудились.

— Так ужо пришли, душенька! — радостно отозвался Макар.

Пологая земля резко пошла под уклон. За редким частоколом сосен маячил овраг, из которого белыми клубами поднимался туман.

Не долго думая, Макар скрылся в белёсой дымке.

Испугавшись остаться одной, Марья поспешила следом. На свежую добычу налетели комары. Отмахиваясь и ругаясь на чём свет стоит, Марья нагнала суженого уже внизу. Хотела преградить путь, но поскользнулась на влажной траве, зачерпнула полные башмаки ледяной, кисельной жижи.

— Ой! Макарушка, мы, кажись, с тобой в болото пришли! Помоги!

— Всё нормально, душенька, не боись.

Казалось, шипящие голоса разбудили лес вокруг. Тревожно вскрикнула ночная птица.

— Макар! — Ноги Марьи по колено ушли в трясину, испачкав нарядный подол.

— Скоро, скоро, душенька... — как заведённый, бормотал парень из туманной дали.

Громко заквакали лягушки, недовольные внезапным вторжением.

— Эй, где ты?! — Юноша слепо водил руками по молочным облакам. — Я своё забрать пришёл.

Из сизой дымки постепенно проступили очертания берёзы. Давно подгнившие корни отказывались держать дерево в естественном вертикальном положении, и оно, будто мокрый рваный парус, повисло над топью.

Вдоль ствола пробежала мелкая рябь, и деревце открыло гирлянды мелких паучьих глазок, заалевших в ночной тьме.

— Заберёшь, коль отыграть сумеешь, — мерзко захихикал тоненький голосок.

Марья завозилась на месте, словно муха, попавшая в паутину. Девушка отчаянно звала своего возлюбленного. Горло сдавило от ужаса.

— Я не с пустыми руками! — крикнул берёзе Макар, нервно сминая полы рубахи. — Ты обещала, что не обманешь!

На отчаянный зов Марьи юноша не обращал никакого внимания.

Густой туман заворочался, расступаясь перед влюблёнными. Вокруг проступили тёмные макушки болотных кочек, бусинами рассыпанные вокруг берёзы. Дерево оказалось не просто старым, а ещё и кривым. В самой глубокой впадине ствола, свесив одну ногу, сидела старая цыганка.

Таких уродливых старух Марье ещё видывать не приходилось. Сухая, пергаментная кожа обтянула череп. Длинный крючковатый нос доставал почти до самого острого подбородка, поросшего толстой, грубой щетиной.

В зубах цыганка держала деревянную трубку, которая, как поняла Марья, чадила и пыхтела, создавая те самые дымные облака, делавшие туман таким осязаемым.

Она шумно принюхалась в направлении девушки и удовлетворённо закудахтала: — Дева чистая, нетронутая. Любо, любо...

Предчувствуя беду, Марья что есть сил попыталась дёрнуться в сторону, но трясина держала крепко, не позволяя вырваться.

Страшная баба меж тем подняла когтистый палец, указуя на ближайшую широкую кочку. — Иди поближе, добрый молодец, начинать пора.

Под испуганным взглядом Марьи Макар уселся на кочку.

Старуха тряхнула косматой головой, покрытой платком, и в её руках веерной дугой промелькнули карты. Одним щелчком она сдала засаленную колоду.

Получив на руки карты, Макар не сдержал восторженного возгласа — все козыри! — Ну, держись, хрычовка! — выпалил он и шлёпнул первую карту на грязный мох.

Старуха усмехнулась и, не долго думая, отбила карту. Макар выдал ещё. Опять бито. Цыганка сходу выложила три карты, и Макар с удовольствием покрыл их более старшей мастью. Возрадовался, заликовал.

— Три кона. Кто третий возьмёт, тот и победил! — прокаркала старуха.

— Сдавай, старая сволочь, все три у тебя заберу! — Макар истово перекрестился.

И снова годные карты легли юноше в руку, обещая победу. Туз, король, козырной валет! Макар бился не хуже ратников на поле и оставил второй кон за собой. Ледяной озноб пробежал по телу Марьи, снимая тяжёлое напряжение. Девушка едва заметно выдохнула.

— Ещё разок, соколик. — Цыганка перетасовала карты.

— Ай, чтоб тебя, сдавай, чертова баба! — Макар в предвкушении потёр руки.

И в третий раз удачные карты пришли юноше. Пошла старуха с простой шестёрки треф. Макар отбил. Накинула ведьма пару обычных десяток — и те биты. Начал старую старшей мастью душить. Сердце у Марьи забилось чаще, разжигая надежду в груди.

Девушка от волнения закусила губу.

Насилу отбившись, цыганка шлёпнула на кочку последнюю даму пик. Сверху тут же впечатался козырной туз. — Получи, хрычовка! — Макар даже на ноги вскочил.

— Э нет, соколик. Погляди-ка хорошенько, чем ты мою карту кроешь? — залаяла старуха.

Глянула Марья — и дух в пятки ушёл. Руки девушки задрожали. Даже в болотной мгле отчётливо было видно, как побледнел Макар, глядя на семёрку червей. Пиковая дама с карты повернула смуглую голову, громко хохоча над юношей.

— Обманула ты, старая! — Макар ринулся на противницу, но пальцы скребнули по воздуху, не достав цели.

— Эй, шишиги и анчутки, трясинники да оржавенники! Все сюда! Дурня праздновать будем!

Болото ожило, вокруг заскакали мелкие корявые тени, хихикая и кривляясь: ну, дурень есть дурень! Натуральный!

Макар затравленно озирался по сторонам.

Цыганка смерила его хитрым взглядом. — Есть ещё способ богатство получить, да только сложный он. Коли не побоишься — всё у тебя будет!

— Какой способ? — чуть не плача отозвался Макар.

— Прольёшь добровольно кровь невинную — узришь, где клад. А нет — так нет.

Старуха свистнула, и скрюченная, грязная нежить о четырёх руках приковыляла из темноты, светя мутными жёлтыми глазами, так похожими на обычные болотные огни. С собой она несла серебряный кинжал с искусно загнутой рукоятью.

— Кровь невинную? — Безумным взглядом Макар смотрел на оружие, затем медленно повернулся к Марье.

Девушка застыла, ни жива ни мертва.

— Макарушка, пойдём домой, — тихо взмолилась она. — Накой тебе эти богатства? Вернёмся, в ноги к Степану, к отцу упадём. Уверена, они гневаться не станут.

Макар алчно облизнул губы. Дрожащая рука медленно приблизилась к кинжалу. Цыганка аж хрюкнула от удовольствия.

— Макарушка... Ты что же? У нас ведь любовь, мы же вместе в городе жить хотели... Пойдём, а? — Голос Марьи сорвался на истерические нотки.

Юноша медленно приближался к ней, а на лихорадочном лице дёргался нерв. В ясных глазах плескалась непроглядная тьма.

Нечисть вокруг притихла, внимательно следя за разворачивающимся действом.

— Так что же, сокол? — ласково скрежетнула цыганка.

Рядом с Марьей, в зеленоватом ореоле света возник кованый сундук. Его тяжелая крышка откинулась, обнажив груды золота и самоцветов. Болото озарилось ослепительным сиянием.

— Не верь ей Макарушка, запричитала Марья. Всё это от лукавого! Вернемся лучше в деревню!

Макар сглотнул, не отводя алчно блестящего взгляда от драгоценных монет покрепче перехватил кинжал и что было сил полоснул Марью по горлу.

Нечисть завизжала, заулюлюкала, радостно запрыгала по кочкам. Алые капли крови окропили лицо Макара, кочки, золото и бусы Марьи.

Девушка охнула, пошатнулась. Из глаз тихо потекли злые, горькие слёзы.

Поняв, что натворил, юноша отбросил оружие и кинулся к Марье, но цыганка оттолкнула его, припав губами к длинной ране, она с наслаждением пила юную кровь.

Боли Марья не чувствовала, лишь свинцовое оцепенение и холод. Силы стремительно покидали её.

Сундук в монетами подернулся рябью и исчез.

Заголосив не хуже плакальщиц на поминках, юноша упал на колени, вцепился пальцами в волосы.

Нечисть прыгала и куражилась вокруг. А цыганка оторвалась от опустошенного тела Марьи, руками огораживая своё новое молодое лицо, в обрамлении смоляных кудрей.

— По заслугам и награда! — Заявила она томным женский голосом.

И вновь подняла она указательный палец, наставив на юношу, в безумии раскачивавшегося у её ног:

— Кровь девичья, пролитая безвинно — тяжкий грех. За него все поимеешь и монеты, и славу. Да только нет тебе отныне нигде места. Жить будешь сколь душе угодно, помереть захочешь — да не сможешь. Ни время, ни пуля, ни клинок не возьмут. Станешь бродить меж мирами, тенью скользить по земле. Ни солнце тебя не согреет, ни луна не утешит. Род твой не продолжится и продлится мука твоя до той поры, пока не увидишь ты свет иного солнца. Не тот, что на небе встаёт.

Мерзко захохотав, цыганка наблюдала как каштановые волосы Макара на глазах теряют цвет, становясь белыми, а ясные глаза навсегда окрашиваются цветом невинно пролитой крови.

Закричав раненым зверем, юноша бросился бежать, не разбирая дороги, в самую чащу и вскоре крики его затерялись меж деревьев.

Клятвопреступная, убийственная ночь не исчезла с первыми петухами. Она лишь затаилась среди влажной травы и кочек, свернувшись ядовитым змеем, вновь ожидая своего часа. Туман над болотом осел, сгустившись настолько, что казался плотной, осязаемой стеной из белого киселя.

И в этой молочной пелене начало происходить то, от чего даже самый закоренелый нехристь осенит себя крестным знамением.

Из чёрной топи показалась тонкая девичья рука. Такая бледная и сахарная, словно крылышко лебединое.

Следом всплыли острые плечи и точёное личико, коим в своё время так любовался каждый парень в деревне. Теперь оно иссохло и осунулось. И всё бы ничего, если б не жуткая сиреневая полоса, расчертившая нежную кожу от ключицы до самого подбородка.

Огромный чёрный ворон спикировал на поваленную берёзу, потоптался на месте. Зябко перебрал крыльями. Круглый жёлтый глаз внимательно уставился на бездыханное тело.

— Кар! — укоризненно выдала птица.

Мёртвая девушка открыла остекленелые глаза, тяжело вздохнула, заставив болотную жижу на мгновение разойтись в стороны.

Чудным и непривычным показался ей мир вокруг. Яркие прежде краски подёрнулись пылью, став тише и глуше. Запахи исчезли, уступив место могильному холоду, разъедавшему всё внутри. Боли Марья не чувствовала, одну лишь пустоту и гулкий ветер, свистевший в сквозной дыре, оставшейся на месте любящего сердца.

— Тяжко во тьме да стуже. Ноженьки совсем иззябли... тихо в груди, не трепещет ничего боле. И некому за меня помолиться, некому оплакать... — Едва слышный потусторонний вздох эхом разнёсся над топью.

— Кар! — согласилась птица.

— Думала, что сильней настоящей любви ничего на свете нету. А вона как вышло. Предал меня друг единственный... — Печально думала девушка, разглядывая блеклый мох и тину перед лицом.

— Кар! — Ворон сердито подпрыгнул на месте, щёлкнув острым клювом.

Ломаным движением руки девушка рванула с шеи бирюзовые бусы. Нить, скреплявшая гирлянды бирюзовых шариков, надломленно треснула.

Изогнув кисть под неправильным углом, она палкой выставила её вверх, ожидая, когда птица возьмёт украшение. — Отнеси в деревню, батюшке. Пусть отыщут, пусть заберут покуда кикимора проклятая не вернулась. Не хочу доставаться пиявкам да трясине.

Бусины бежали вниз с порванной нитки, грозя утонуть в болотной жиже, но умный ворон успел поймать один конец. Едва украшение легло в чёрный клюв, птица сорвалась с места, не замечая, что бусины одна за одной терялись в туманной мгле, простиравшейся под сильным крылом.

В два счёта преодолев лесную чашу, птица вылетела на простор цветущего поля, ещё несколько недель назад гудевшего от праздничных купальских костров. Минуя сонную реку, одетую в туманные белые шелка, ворон летел прямиком в деревню, не замечая, что бусин на белой нитке почти не осталось.

Лютояр проводил его заинтересованным взглядом. Редко кому удавалось приручить вестника ночи. Но эта особь явно исполняла чью-то волю. Из клюва пернатого поочерёдно сыпались какие-то мелкие предметы.

Нагнувшись к траве, Лютояр увидел, как бирюзовые бусины уходили в сырую землю лишь для того, чтобы через мгновение, пробив слой дёрна и прелых листьев, вверх устремились тонкие, но крепкие стебли. На их кончиках набухали тугие бутоны цвета после грозового неба.

Через несколько мгновений поляна преобразилась. Десятки соцветий с алыми крапинками на лепестках раскрылись навстречу тусклой утренней заре. Цветы пахли не мёдом и не свежестью. Лютояр мгновенно узнал густой сладковатый запах увядания. Аромат девичьего горя и тоски был для купальца слаще любого вина, острее любого кинжала.

Сколько раз доводилось ему сманивать заблудшую душу, но не затем, чтоб причинить вред — наоборот. Страдавшая дева любит отчаянно, целует как приговорённый к казни грешник. В ней бушует такая всепожирающая страсть и неконтролируемая энергия, какую не смогла бы дать ни одна счастливая женщина. Надо было только знать, за какие ниточки дёргать. И Лютояр знал эту науку как никто другой. Даром что ли он — древний дух, испокон веков помогавший людям очистить тело и душу.

Он шёл по следу, вымощенному живыми цветами, подобно гончей, спущенной с поводка. Бирюзовые проводники, расстилаясь по полю, уводили в самую чащу, исчезая вдали.

Немного погодя Лютояр ступил на топкий берег и замер. Сапоги духа стояли твёрдо и ровно на неспорой почве, будто его крепкое, жилистое тело ничего не весило. Алые, пышные кудри купальца, заигрывавшие с редким ветерком, казались живым пламенем.

— Вот как... — прошептал водник, опускаясь на одно колено и касаясь нежного, почти ледяного лепестка. — Значит, ты звала на помощь.

Из трясины послышался тяжёлый вздох.

Не долго думая Лютояр зажёг в ладонях багровое пламя. Под его горячим напором болотная жижа расступилась, являя на свет бледный женский силуэт.

— Давно заплутала, девица?

Лютояр склонился к безжизненной фигуре, чьи волосы толстыми змеями разметались вокруг головы.

Синие губы не могли произнести ни звука, но мысли утопленницы были громче любого крика. Лютояр читал их так же легко, как волшебные цветы в полевой траве.

— Кто ты, молодец добрый? Уходи по добру по-здорову, пока не выела сердце твоё, пока очи ясные не выцарапала.

Тихий мужской смех разнёсся над топью. — Чтобы меня одолеть, мало заложным покойником стать. Надобно силу древнюю в крови иметь.

Лютояр наклонился ближе к тёмной топи: — Лучше скажи, кто обидел незаслуженно? Почему у кикиморы в зубах оказалась?

— Не по своей воле пришла. — Выдохнула мысль утопленница.

Купалец сощурил диковинные очи. Прислушался к болотной жиже.

— Да ну, а мне вот природа другое шепчет. Говорит сама мушка в паутину угодила.

Из потускневших глаз девушки выкатились две крупные слезы. Потусторонний мысленный голос ослаб, став сродни дуновению ветра. — Макар... Мы в город шли... Счастье... новое строить. А вышло так, что здесь моя смерть началась...

Лютояр внимательно огляделся. Нагнулся и провёл большим пальцем по длинной ране, оставленной кинжалом на шее Марьи. — Оно и видно. Чего ради кикиморе отдал? Жизни красивой захотел али злато?

Девушка застонала, безуспешно пытаясь пошевелиться. — Сговор чёрный... был. Разменял любовь... на самоцветы. А я акромя счастья ничего и не замечала.

Внешне ничего не поменялось. Ни один мускул не дрогнул на мертвенном лице. В то время как в заледеневшей груди Марьи огненным, колючим вихрем закручивалась обида, плавно перетекая в самую настоящую ярость.

— Или видеть не хотела, — подытожил Лютояр.

— Коли бранить меня пришёл, оставь. Мне людская мудрость уже без надобности.

— Так то людская, — задумчиво рассудил Лютояр, заговорщически глядя на девушку. — А ну, вставай!

В ответ Марья вновь жалобно вздохнула. — Тяжёл саван болотный, густой ил на волю не пускает.

Водник раздражённо хмыкнул. — Коль захочешь покоя, силы найдёшь. А нет — так торчи тут как гнилая осина, кикимору дожидайся. Она из души твоей последние крохи высосет.

Купалец звучно щёлкнул пальцами, заставив жижу вокруг съёжиться.

С тяжким стоном из тины выпросталась ещё одна бледная рука. Голова девушки поднялась со второй попытки, резко и неестественно. Некогда пышные волосы тяжёлой тряпкой упали на спину.

— Нет. Не человек ты. Али бес проклятый, али сам лукавый.

Лютояр громко расхохотался. — Э нет, милая, меня к вашим богам не примешивай. Мы, духи, сами по себе.

Двигаясь рвано, точно марионетка, девушка выбралась на твёрдую почву. Некогда нарядное платье было сплошь в тёмных пятнах и дырах. Изорванный подол едва заметно качался на ветру.

— Веди меня, дух. А куда — уж всё равно.

Лютояр оценивающе посмотрел на добытое сокровище, затем на светлое утреннее небо и решительно покачал головой. — Так ты, чего доброго, и лесную нежить, и встречных людей взбаламутишь. Полезай-ка сюда!

Властным жестом купалец выставил вперёд руку с крупным опаловым перстнем. Жуткая, нечеловеческая сила накинулась на Марью, сжимая в тиски и подталкивая вперёд. Мир вокруг скрутился в тугую спираль, желудок подкатил к горлу, а затем наступила мрачная тишина.

Одним ярким огоньком долетел Лютояр до речки Выленки, что вилась мимо церкви, огибала Веждин и впадала в реку более серьёзную и бурную.

И в раздольных реках и речушках вроде местной княжил свой водяной. Всех их знал Лютояр, со всеми старался мир держать. Такая уж доля у водника: кому-то верховодить в одном русле, а кому-то каждого в единую нить сплетать и порядок блюсти.

Водяные купальца по-своему уважали, кое-кто даже побаивался. В ответ Лютояр старался тешить ершистый характер подводной нежити и часто являлся с добрым подарком. А норов у речных и озёрных владык был ух какой непростой — обидчивый да злопамятный. Одним словом, склочные создания. Недаром выше собственного водоёма не поднимаются.

Собираясь навестить представителя местной вреднохарактерной нежити, Лютояр сходу нырнул в прохладные речные глубины.

Терем из речного песка и камней нашёлся быстро. Его желтоватые бока выглядывали из густых водорослевых зарослей.

Завидев приближавшегося купальца, русалки встрепенулись, побросали вышивание и шитьё и бросились в разные стороны. Одна часть побежала звать отца, вторая прильнула к Лютояру. — Порадовал, касатик, пришёл, — молвила одна, накручивая на палец изумрудную прядь. — Идём с нами хороводы водить! — резво крутанулась на месте вторая. — Ноченька сегодня лунная предвидится, водица так и шепчет.

Лютояр кривовато ухмыльнулся. — На сей раз по делу явился. Отца вашего сыщите лучше. — Тута я, — с глухим бульканьем из недр терема выплыл речной хозяин. С виду больше похожий на помесь сома и гигантского слизняка, чем на человеческое существо. — Говори, с чем пожаловал.

— Приюти душу, даром отдаю. — Лютояр тряхнул рукой, одетой в перстень, и на речной песок выпала Марья.

Большие глаза, утратившие свой былой блеск, но не остроту взора, с удивлением разглядывали собравшихся вокруг. Девушка открыла рот, но вместо крика выпустила лишь большой пузырь.

Чудно и невозможно показалось ей вдруг стоять на дне реки, вбирая толщу воды полной грудью и не чувствуя при этом ни боли, ни влаги. Будто чистым воздухом дышится.

— Станет дева, без вины и времени убиенная, тебе доброй женой али дочерью, — торжественно закончил купалец.

Марья и водяной глянули друг на друга, и у обоих нехорошо засвербело внутри.

— Э нет, и не уговаривай! — забулькал водяной. — Я давеча уже одну спрятал по твоей наказке, теперь вот носа из терема показать боюсь. Чернооковы прислужники день и ночь по реке ищут! Дочки уж почитай какую неделю луны не видели, на бережку не резвились. Хватит с меня.

— Я ведь и заставить могу. — В ладони Лютояра ярко заплясал белый огонь.

— А делай как хошь, только я от своего не отступлюсь. Всё одно пропадать.

Купалец грозно скрипнул зубами, потушив магию. — Свору Черноока я по ложному следу увёл, так что можешь жабры распустить. На время. А вот что в помощи откажешь, не ожидал.

— Возьми её, владыка. — От сквозного окна навстречу шагнула женская фигура. Отличие её от остальных русалок сразу бросалось в глаза. Величие и стать читались в каждом плавном шаге. Две тяжёлых светлых косы покоились на прямых плечах. Шею незнакомки украшали бусы из крупной бирюзы, такие, как ещё недавно носила сама Марья.

Женщина подошла почти вплотную, склонила голову, разглядывая дар Лютояра, от чего жемчужные подвесы возле её лица медленно качнулись. — Чувствую, хорошая девушка. Будет тебе доброй дочерью.

— Ну, если уж сама светлая мне волю глаголет... Так и быть. — Водяной влажно причмокнул губами. — Дай слово, водник, что Чернооковы ищейки сюда больше ни ногой.

Лютояр, немного поразмыслив, кивнул. Женщина облегчённо улыбнулась, будто здесь и сейчас решалась не чья-то судьба, а её собственная. — Спасибо. — Прошептала она одними губами в сторону купальца.

Затем светлая развернулась к Марье и бережно обняла. От женских рук шло ласковое, почти материнское тепло. Постояв так с минуту, она отошла. А у Марьи будто огромный ком ледяной грязи рассосался в животе. Движения её стали легче, естественнее, странное сквозящее чувство в груди растаяло.

Лютояр присвистнул, затем с горечью произнёс: — Яркий цветок загубили ироды.

— Легче стало, душенька? — Одна из русалок поднесла Марье зеркальце на длинной костяной ручке.

Из отражения смотрела незнакомка. Мертвенная бледность и потухший взгляд никуда не делись. Но синева ушла с губ и щёк. Жуткий шрам от ключицы до подбородка выглядел плоской тёмной полосой. Волосы стали чистыми, однако всё так же висели жёсткими верёвками, прилегая к чистому, но выцветшему платью.

— Чем смогла, дитя. Уж не обессудь. Против смерти много силы требуется, а я сейчас не могу тратить с горяча. — Женщина нежно погладила свой раздувшийся живот.

— Кто ты? — спросила Марья, как зачарованная, следя за её ладонями.

— Я воплощаю всё то, что у тебя несправедливо отняли. — Уклончиво ответила женщина. — А тебе надо имя другое выбрать. Человеческое боле не годится.

Русалки наперебой начали перечислять известные им имена: Забвена! — кричали одни. Жемчужа! — гнули своё другие. Водия! — надрывались третьи.

— Меня к ней полевые цветы привели. Такие вот, как твоя бирюза. — Лютояр подбородком указал на бусы, оплетавшие шею беременной.

Женщина загадочно улыбнулась. — Полией будешь.

Остальные русалки запрыгали, захлопали в ладоши и принялись водить вокруг Марьи хоровод.

Лютояр внимательно взирал на преобразившуюся жертву человеческого корыстолюбия и вдруг молвил: — Отомстить хочешь?

Русалки замерли, мигом оборвав танец.

Марья гордо вскинула голову. — Кому мстить-то? Отцу родному, что блага хотел? Степану или Агафье, которые добра желали? Али себе, за глупость?

Имя Макара Марья старательно обходила стороной даже в мыслях.

— Тому, кто предал. — Подсказал Лютояр, проведя большим пальцем по собственному горлу.

Марья горько поджала губы. — Не желаю я зла. Он и так человек несчастный.

Лютояр вскинул огненные брови. — Нет у людей ни гордости, ни самоуважения.

— Гордость и любовь порознь живут. Разве не знаешь? — В тон ему ответила Марья.

— Духи никого не любят, потому и существуют веками.

Лютояр соврал. Духи умели любить как никто другой, однако себе он строго-настрого запретил смотреть в сторону этого чувства. Век человеческий короток, а дальше что? Одна сплошная боль и тоска по ушедшему. Уж лучше каждую луну мавок и русалок менять. Так оно спокойнее.

А Марья думала о том, как странно и страшно оборвалась её некогда счастливая и предопределённая жизнь, затем лишь, чтобы начаться заново в песчаных глубинах Выленки.

Стеклянная рюмка звякнула о стол, ножка подломилась, окропив выскобленное дерево крошечной россыпью осколков. В торжественной тишине убранного к свадьбе дома хруст прозвучал особенно гулко.

— Это жизнь моя ломается. — Захмелевший взгляд Василия Федотовича был устремлён куда-то в глубь себя, наблюдая, как мимо, со скоростью брюхатой бабы, протекают мысли, одна чернее другой.

И показалось вдруг Выльскому старосте в предрассветный час, что и нехоженые дорожки, разостланные специально для молодых ко второму дню, и нарядные рушники над дверями печально и даже как-то укоряюще глядели на него, обвиняя в глухоте к желаниям единственной дочери.

— Где она теперь, сердешная? Неужто ты, Катенька, от глупости моей её раньше срока прибрать решила? — пробормотал себе под нос безутешный отец и налил очередную утешительную порцию, в сотый раз припоминая события недавнего вечера.

Волноваться за дочь Василий Федотович начал не сразу. Изначально Степан подсказал, что-де поплохело Марье и пошла она на воздух охолонуться. Да только время шло, а место невестино всё пустовало. Василий Федотович выглядывал алое платье в стае галдящей молодёжи, примечал всякий чёрный локон среди гостей и за уличным столом. Но то всё было чужое, не Марьино.

Когда со своего места поднялся весёлый дружка и громко возвестил: — Злато с золотом сливалось, жемчужина с другою скаталась. Пора б молодым и ложе брачное уважить! Богатый подклет для них застелили.

Марью хватились и все остальные. Забегали по дому, прошерстили сад.

Сбывались худшие опасения Василия Федотовича: девушки и след простыл. Смотреть в глаза Степану мочи не было.

Брошенный жених сидел белее скатерти и молча перебирал в руках нарядный пояс.

— Говорила я, что браковка эта и мизинца твоего не стоит! — Сквозь толпу односельчан, обступивших хозяина дома, протиснулась его сестра, не взлюбившая Марью с того самого момента, как сговорились об их с её братом свадьбе.

— Цыц ты, Матрона, без тебя тошно! — Урезонил её Василий Федотович. — Может, случилось чего, а ты сразу помои лить.

На счастье, в этот самый момент через окно в избу с боем ввалились двое мальчишек. Один из них протягивал на вытянутой руке золотое обручальное колечко. Степан сразу узнал его и живо подставил ладонь.

— Где нашли? — сурово спросил Василий Федотович.

— Там, не далече, у плетня. — Парень вытер рукавом вздёрнутый нос. — Не серчай, дядька Василий, но думается нам, что цыгане Марью увезли.

Не только изба, но и сад, и улица, и даже дальняя река — всё замерло, переваривая новость. Степан резко вскинул голову, оторвавшись от созерцания единственной вещи, оставшейся от невесты. — Почём знаешь? Али сам видал?

— Марью я ранее нечистых приметил, а потом они в той стороне долго крутились, особенно тот, страшный с медведем.

— Ну, стерва! — закипел Выльский староста. — Поймаю — живого места не оставлю! Кто на праздник цыган звал? — громыхнул его сердитый голос по избе.

Рыжий Никола стушевался, но ближайшие товарищи вытолкнули его вперёд. — Снаряжайся, пойдёшь значит с нами дочку мою вызволять.

Никола слабо кивнул. Рядом с ним выступило ещё несколько неравнодушных парней покрепче.

— Не волнуйся, дядька Василий, воротим Марьюшку и этим объясним, чтоб не повадно было на Выльских девушек рот разевать. Во имя господа нашего, за Макаркину честь отомстим. — Пообещал Андрон, местный парень богатырского телосложения. Набожный и отзывчивый, он служил при храме, пел в клиросе и не раз помогал нуждающимся односельчанам: кому крышу починит, кому плетень поправит, а кому и погреб выкопает. Помнится, с Макаром, кузнецовым подмастерьем, лучшие друзья были.

— Степанушка, не ходи, плюнь ты на малахольную! Цыгане опасные, околдуют, ограбят, убьют! — в отчаянии крикнула Матрона, когда брат решительно оторвал её пухлые руки от своих плеч и отодвинул в сторону.

Зарыдав подобно плакальщице на похоронах, Матрона без сил опустилась на лавку.

Мужчины отправились готовиться, за ними из избы потянулись и все остальные. Чувство порванного праздника неприятным миазмом рассеивалось среди хмурых сельчан.

Вооружались спасители кто чем мог, в ход шли вилы, дубины, топоры и даже молотки. У местного охотника отыскалось целое ружьё.

Грозный отряд в десять человек бодро шёл по главной дороге вслед за цыганами.

Настигнуть окаянных удалось лишь через несколько часов. Табор разбил лагерь в низине, отделённой от Веждина широкой лесной полосой.

Оскорблённых Выльцев кочевой народ приметил не сразу. Вокруг самодельных шалашей горели костры, крытая телега стояла распряжённой, довольная лошадь щипала траву неподалёку. Медведя и его урсара видно не было. Усталые люди сидели у огня, тихо напевая на родном языке. Но краше всех сияла молодая цыганка. Лёгким мотыльком она порхала меж костров и шалашей, напевая на своём родном языке. Её голос, грудной и тягучий, расстилался вокруг как туман, его ласковые ноты достигли слуха Андрона. Тело его непроизвольно развернулось в сторону песни.

Девушка танцевала, и её юбка взлетала, как яркий павлиний хвост. Набожный Андрон не мог отвести глаз. Он жадно смотрел, как отблески костров играют в её волосах, как звенят монеты на поясе и запястьях. Цыганка была воплощением знойной летней ночи, где звёзды сами ложатся в ладони и кажется, нет ничего невозможного — протяни руку и получишь счастье.

Не гоже доброму человеку на распутных девиц зенки таращить, — напомнил себе Андрон завет отца Епифана и заставил собственную голову смотреть в другую сторону.

— Кто такие? — Грозно спросил молодой цыган, вырастая из сгущающейся тьмы.

— Вы давеча на свадьбе пели? — Так же грозно ответил Выльский староста, выступая вперёд.

— Допустим. — Цыган сорвал травинку, небрежно сунул в рот. — Да только там, мил человек, все довольны остались.

— Где девушка, что вы с собой забрали? — тихо спросил Степан, крепче сжимая вилы.

— Какая девушка, мил человек, ей-богу, не пойму, о ком говоришь?

— Ты нам зубы-то не шибко заговаривай. Отдай девицу, что украли, и мы уйдём.

Цыган запрокинул голову и рассмеялся, сверкнув белыми зубами. — Эй, ромалэ, слышали вы, в чём нас местный люд обвиняет?

От лагеря отделилось несколько человек, остальные предпочитали наблюдать сцену издали. Подошедшие стали в круг.

— Что тут, Цагар? — устало спросил седой и, очевидно, самый старший из табора.

— Этот гаджо уверяет, что мы у них девицу выкрали. — Смуглый палец показал на Василия Федотовича.

Седой нахмурился. — То дочь моя пропала, и нет её нигде, одно колечко и осталось. — Печально молвил староста.

— А что ж дочь твоя, кобыла, али коза, чтоб её как скот воровать?

Мужчины расступились в стороны, и Андрон, поигрывавший увесистой дубиной, окончательно забыл о чувстве мести.

В круг вышло ослепительное видение, что не так давно пело у костров. Вблизи она была ещё невероятней. Яркая цыганка — не девочка, но женщина в самом соку. Фигуристая и стройная, с игривой ямочкой на левой щеке и глубокими глазищами дикой серны.

Красавица взмахнула копной смоляных кудрей, убранных под платок, и множество золотых подвесок переливчато зазвенело.

Мужчины притихли, не решаясь нарушить волшебную, торжественную тишину, созданную смуглолицей Психеей.

Стараясь удержаться от соблазна, Андрон мысленно повторял про себя псалмы, мимоходом думая о том, как бы ему заговорить с красавицей наедине.

— На беззащитных с оружием. — Цыганка укоризненно махнула трубкой, зажатой в руке. — Хочешь помощи, мил человек, так идём к костру, погадаю тебе. Карты всё расскажут: где дочь твою искать, кого казнить, кого миловать.

Казалось, накал страстей начинал потихоньку отступать. И надо же было бестолковому Николке, чтоб ему колокольный звон по ночам мерещился, вмешаться.

— Да что с нечистью говорить, врут они всё! Бей их, дядька Василий!

Завязалась кучная потасовка, в которой каждый получил по дюжине увесистых тумаков.

Громоподобный рёв заставил дерущихся брызнуть в стороны. Коварный урсар, видя, что его соплеменники в беде, спустил медведя. Разбуженная животина ревела и рычала, встав на задние лапы и передними разрывая ночной воздух.

Охотник стрельнул в воздух, заставив окружавших его людей закрыть руками головы. Следящая дробь должна была достаться дикому зверю, но то ли сегодня луна была не милостива, то ли цыганский медведь был заговорённый — да только не попал он ни разочка.

Побросав топоры и палки, Выльцы припустили обратно в деревню.

Андрон, в пылу схватки оказавшийся на противоположной стороне, понял: вот его единственный шанс незаметно остаться здесь и перекинуться с цыганкой парой слов. Воспользовавшись суматохой, он ловко влез на ближайшее дерево. Дрожащей рукой перекрестился, удерживая равновесие. Вдали, в клубах дорожной пыли виднелись спины и мелькавшие пятки его боевых товарищей.

Неизвестно, сколько бы он там просидел, если бы бархатный голос не позвал его с земли.

— Эй, гаджо, слезай. Мануш загнал медведя.

Яркая красавица сквозь смех наблюдала, как парень неуклюже спускается вниз.

— Почему со своими не ушёл? Так сильно напугался? — Она выпустила густое дымное облачко.

Андрон почуял, как под насмешливым взглядом чёрных глаз стыдливо горят уши и щёки. — И вовсе нет, — буркнул он. — Я, может, от тебя уходить не хотел.

Красотка вновь рассмеялась, на этот раз мелодично и ласково. — А зачем я тебе? На житьё погадать решил али судьбу испытать?

— Бабам гадай. — Ощетинился Андрон. — Я во всё это не верю.

— А во что веришь? — В агатовом взоре полыхнуло настоящее колдовское пламя.

— В Бога верю, Спасителя нашего. — Андрон вынул из-за пазухи медный крестик, поцеловал и спрятал обратно.

— Мишто... — Загадочно протянула цыганка, всласть затянувшись трубкой. — Как звать тебя, человек Божий?

— Андрон.

— Ну вот что, яхонт. Коли хочешь любви горячей, прокатись со мной на моём жеребце. Сдюжишь — век твоя буду.

Настала очередь Андрона смеяться. — Скажешь тоже. Я тебя так прокачу, на всю жизнь запомнишь!

— Э нет, золотой, править я буду. — Покачала головой цыганка и, зажав зубами трубку, звонко хлопнула в ладоши. — Мишто!

Затем развернулась лицом к лагерю. — Цагар, седлай вороного, кататься хочу!

— Моё имя спросила, а сама не назвалась. — Посетовал Андрон точёной женской спине.

Цыганка обернулась, лукаво прищурилась. — Для тебя Шакия буду. Бирюза, по-вашему.

Пока запрягали лошадь, Андрон блаженно смотрел вдаль, на уже едва различимые тёмные точки его односельчан, возвращавшихся домой, и ни о чём не жалел.

Одной из этих точек был Василий Федотович, сжимавший в руке кольцо Марьи и разъедаемый тоской о том, что ничего путного у цыган они не выведали. Вот и сейчас в опустевшем доме он горевал за рюмкой горькой о судьбе единственной дочери.

Ставня за его спиной хрипло скрипнула. Мужчина неуклюже повернул голову.

— Кшы, чёртова птица! — Неверным движением руки староста хотел прогнать ворона.

Но птица не испугалась. Запрыгала по ставне, норовя влететь внутрь.

Тогда Василий Федотович снял с ноги пыльный сапог и запустил в пернатого гостя. Послышался треск порванной слюды. Ворон продолжал скакать по окну.

— Да чтоб тебя! — Мужчина грузно встал и направился к окну, дабы закрыть его совсем. Едва он подошёл ближе, ворон уронил к его ногам грязный шнурок с единственной круглой бусиной на конце. Затем вспорхнул и был таков.

— Что за невидаль? — Староста поднял с пола принесённую вещицу, и ему почудилось, что ветер донёс из лесной чащи тихий девичий стон.

Крепко зажмурившись для ясности ума, он ещё раз осмотрел находку и, схватившись за сердце, повалился на лавку. В круглой бусине мужчина безошибочно узнал бирюзовые бусы Марьи.

Василию Федотовичу повезло, что его вовремя нашла сердобольная соседка Феклуша. Поняв, в чём дело, она сбегала к Степану, а уж тот собрал мужиков и отправился в лес на поиски.

Сам староста не пошёл — мочи не было.

Трое суток искали в лесу следы Марьи, и на четвёртое утро, на дальнем болоте, обнаружили её туфлю и кусок алого платья. Порешив, что девушка утонула, поиски прекратили. Добродушный отец Епифан справил по новопреставленной панихиду. На деревенском кладбище Василий Федотович втихаря захоронил рядом с женой вещи, найденные на болотах, и злосчастную бусину.

В груди у него теперь болело беспрестанно. Не помогала даже горькая, которую он принимал исправно, каждый день.

Особенно плохо становилось в те дни, когда ему приходилось выходить по какой-нибудь надобности на улицу и встречаться с другими выльцами. В основном все сочувствовали его горю, ободряюще кивали, участливо узнавали, как дела. Находились и те, кто смотрел волком или молча отворачивался, когда Василий Федотович проходил мимо.

Феклуша перебралась жить к нему, взяв на себя хлопоты о доме и о самом мужчине.

И всё бы хорошо, жизнь текла дальше своим чередом, но частенько на заре ветер доносил Василию Федотовичу тяжкие вздохи и безутешные рыдания.

Смириться — значит принять свою судьбу, а Марье это никак не удавалось. Отсчитывать время сквозь толщу воды было непривычно и даже жутко. Теперь сизые ночи, а не дни стали главным её утешением. Вместе с назваными сёстрами она поднималась из глубин, чтобы понежиться в холодном свете луны, потанцевать или затянуть душевную песню. Вот только пение, летевшее над крышами спящих деревенских домов, отчего-то каждый раз походило на стон.

Девушка понимала, что минул уже не один год, а Полие всё ещё не удалось вытеснить прежнее имя и яркую память.

Равно как и остальные русалки, Марья обреталась в общей горнице, скучая по солнцу за шитьём или рукоделием. Она, в отличие от подводных дев, знала его тепло и силу света и тосковала об утрате.

Водяного она почти не видела, гостей в тереме не было. Лишь однажды заглянул Лютояр, да и то не по Марьину душу. Поговорил о чём-то со светлой Живеей и растворился. Наверное, обсуждали, куда женщина отправила дочку, которой сполнилось всего несколько дней от роду.

Девушка тяжко вздохнула, выпустив изо рта струйку мелких пузырьков. Она сделала это скорее по привычке — дышать ей теперь вовсе не требовалось.

От илистого пола к самым ногам Марьи прошла странная, грубая вибрация. Терем зашатался, со стен и потолка волнами сошла песчаная пыль.

Сёстры повскакивали, взволнованно оглядываясь по сторонам.

— То не батюшка гневается. — Заключила Лоскота, самая маленькая и озорная из всех. — И не Купалец бушует. — Поддакнула одна из её сестёр.

Гнусавый удар заставил терем пошатнуться. С крошечных столов попадало рукоделие, ленты дорожками расчертили взбудораженный ил на полу.

Взволнованно перешёптываясь, русалки подкрались к арочному окну, отодвинули занавес из ветвистых трав. Марья отстранённо замыкала шествие. Не то чтобы ей было неинтересно узнать, что происходит, однако эмоции после смерти ощущаются совсем по-иному, будто через вату.

Девушки впереди заохали, завизжали. Лоскота так и вообще спряталась под лавку.

Марья глянула в окно и онемела. Прямо посреди подводного сада метался чёрный, густой вихрь. Беспощадная воронка захватывала и вырывала с корнем водоросли. Грязь, песок и камни опасно носились по кругу.

Марью это нисколько не трогало. Бояться ей было нечего — двум смертям не бывать, а одна с ней уже случилась. Только стайки рыбок, безвозвратно исчезавших в чёрном жерле, становилось действительно жаль.

Водяной, колыхаясь как растревоженное желе, вывалился навстречу бедствию. Его косматая борода полоскалась во взвинченных водных потоках, рассыпая вокруг ошмётки тины и осколки ракушек. Он что-то кричал, тараща заплывшие глаза и топая оплывшими отростками, заменявшими ноги.

Имеющихся сил явно не хватало, чтобы справиться с неведомой стихией. Когда потоки взяли его в кольцо, подняв над крышей терема, словно большой сгусток слизи, он захлюпал носом, как нашкодивший мальчишка, и вдруг начал подобострастно кланяться.

Воронка застыла, но темп не убавила, всё ближе подкрадываясь к терему. Среди несущейся тёмной материи мелькнули янтарные, горящие глаза.

— Где… она? — по-змеиному прошептала воронка и задрожала.

Водяной указал перепончатой лапой на своё жилище, закрыв обрюзглое лицо.

Сёстры в ужасе заметались по горнице. Речава схватила Марью за руки, наивно рассчитывая спрятать в один из сундуков. Но её остановила изящная белая рука.

— Не суетись. То за мною муж явился, окаянный. — Живея неспешно поднялась со своего места и, гордо расправив плечи, двинулась к выходу. На красивое платье с потолка струями падал песок.

Не заробев, она встала между гуляющим домом и вихрем, подняв повыше ладони.

Марья тотчас восхитилась её осанкой и смелостью. От женщины исходил тёплый живительный свет, который приносил явный дискомфорт мрачной воронке.

Тело водяного моментально отбросило в сторону. Он камнем плюхнулся в ил да так и остался в подобострастной позе, утопив лоб в зыбкое дно.

Та, что заступилась за хозяина реки, храбро держала пространство вокруг. На миг показалось, что победа практически неизбежна. Меж нестройных струй воронки показались мужские сапоги, за ними — шёлковые блестящие брюки, рубашка, кожаный жилет и плащ с меховой оторочкой.

Наконец всеобщему взору предстал и сам хозяин гардероба. Таких впалых и холодных глаз, сидящих по обе стороны острого, как игла, носа, Марья ещё не видывала. Мертвенно-бледный лоб стягивал тонкий серебряный обруч, отмеченный несколькими самоцветами в центре.

Ничего не говоря, он шагнул к женщине. Когтистые кисти рук сжали статную фигуру в кольцо.

Марья рассчитывала, что сейчас странная пара обнимется, но злодей лишь приказал воронке схлопнуться, поглотив под собой их обоих.

Русалки дружно ахнули. По дну расходились рябые песчаные круги.

Марья сопереживала женщине, в супруги которой достался такой неприглядный человек. Но горький червячок в душе подсказал, что за самой девушкой муж никогда не явится. Никакой, ни страшный, ни красивый. И за тридевять земель её никто не увезёт. Так и останется вековать среди рыб и водорослей. В оной ситуации обрадуешься и медведю.

Лишь русалкам тут хорошо. Вона уже таращатся, хохочут, на скукоженного водяного пальцами кажут. Им что ни день всё масленица.

Совсем тошно стало Марье стоять с глупыми девицами. Отошла она потихоньку, оттолкнулась, да и всплыла на свет Божий. Знала, что негоже людям показываться, да мочи терпеть не было.

На беду, у реки оказалось людно. Вдалеке пастух вёл коров на водопой, бабы на мостках полоскали бельё, хором напевая себе под нос.

Марья укрылась в тени камыша, заслушавшись песней. Бывало, и она когда-то, в прошлой жизни, так же кунала простыни в воду, помогая себе искусным словом. Губы девушки сами собой выдали тихий, знакомый куплет:

Вьюн над водой, ой, вьюн над водой, Вьюн над водой расстилается. Парень у ворот, ой, парень у ворот, Парень у ворот дожидается…

Эх...

Если бы высохшие глаза Марьи могли плакать, она бы тут же проронила слезу.

Девушка тоскливо глянула на мостки сквозь зелёные заросли. Работницы помоложе затеяли весёлую возню, брызгая друг друга и хлеща мокрым бельём.

Женщины постарше зашикали на них. Та, что была ближе всех к краю, откинула прилипшие пряди со лба, и Марья мгновенно узнала в ней Агафью. На безымянном пальце девушки посверкивало золотом кольцо.

— Замуж, значит, вышла.

Холодная, несправедливая ярость, уснувшая в груди, поднялась с новой силой.

Бесшумно двигаясь под водой, Марья обогнула мостки, вынырнув чётко посредине меж двух свай.

Стоило Агафье наклониться к реке с очередной рубахой в руках, как она нос к носу столкнулась с Марьей.

— Ну что, Агафьюшка, как жизнь молодая?

Завизжав не хуже поросёнка, бывшая подруга побросала бельё и пустилась наутёк.

Никто ничего не понял. Другие крестьянки недоуменно переглядывались. Одна решилась подойти к краю ближе, но довольная собой Марья уже скрылась под водой.

— Потемнела душенька в царстве подводном? То-то и оно.

С кривой усмешкой за Марьей наблюдал Лютояр.

— Знаю, что не права. — согласилась девушка. — Гложет, что она своё счастье сыскала, а я...

Марья досадливо махнула рукой.

— Это ведь она нас с...

Речь девушки споткнулась о больную мозоль. Даже по прошествии времени называть имя своего убийцы не получалось. Слишком тяжёлым оно было для языка.

— С женихом твоим. — Подсказал Лютояр.

Марья кивнула. — Отцу нас выдала.

— Непотребное преступление. На целых две недели продлила тебе жизнь. — Притворно покачал головой Лютояр.

Марья злобно зашипела на духа.

— А знаешь, если тянет тебя в деревню — иди.

Марья во все глаза уставилась на купальца. — Не можно же.

— Так это тем, у кого благословения моего не имеется. — усмехнулся Лютояр. — А тебе дам свой перстенёк особый. С ним через любую воду пройдёшь сможешь.

Он стащил с руки опаловое украшение и протянул Марье. Ей оно шло разве что на большой палец, и то периодически крутилось на ровном месте, утыкаясь камнем в ладонь.

— Прогуляешься да мне воротишь. Времени тебе до следующих петухов. Затем уйду я. Опасно мне у вас.

Они застыли друг напротив друга. Марья не понимала, что делать дальше.

Лютояр вздохнул. — Колечко-то прокрути три раза по ходу солнышка.

Марья сделала, что требовалось.

Странная, неземная лёгкость окутала её многострадальное тело. Перед глазами поплыл калейдоскоп образов и картин — то ли из прошлой жизни, то ли из нынешней.

Стоп! — В лицо бросился запах свежескошенной травы. Рябая Аграфена возвращалась через поле от реки, натужно неся на шее коромысло. Женщина не заметила, как налетевший ветерок зашатал деревянные вёдра, а в сером зеркале воды появилась Марья.

Чудно было здесь. Маленькое ведёрко обступало её, как высокая башня, с недосягаемым чистым небом.

Аграфена плюхнула вёдра на крыльце, и сама пошла в сени. Марья спешно порхнула в придорожную лужу. Поморщилась и решила, что так путешествовать она боле не будет. Вода здесь была мутной и неприятной даже для духа.

Но другого выбора не было, потому как её родной дом притаился в самом конце улицы. Встречные люди не замечали чертовщины, творящейся в ямах и ухабах, наполненных дождевой водой. Неоднократно мир Марьи шатался и летел, растревоженный колёсами проезжавших мимо телег или мордой бродячего пса, решившего утолить жажду.

Сдаваться девушка не собиралась, ей очень хотелось увидеть отца, хотя бы одним глазком.

Шмыгнув в бочку у дома, Марья замерла, прислушалась. В доме шла обыкновенная бытовая возня — к обеду накрывали на стол.

Из избы показалась Феклуша, не глядя зачерпнула ковшом воды вместе с Марьей и зашла в сени.

Василий Федотович, мрачнее тучи, стоял на коленях перед иконами. Седая голова мелко подрагивала.

Безмолвное сердце Марьи не дрогнуло, но удушливая тоска мигом протянула свои щупальца, обвивая грудь девушки.

Отец горевал. Марья знала, видела это по блестевшим от слёз глазам, тёмным впалым щекам, по неопрятной бороде.

Он выглядел так же, как двадцать лет назад, когда умерла мама. А теперь жизнь лишила его единственной дочери.

Феклуша обошла стол, склонилась к мужчине, обнимая, и уткнулась слабым подбородком в его редкие кудри.

— Встал бы, поел, Васенька. Какой час уж молишься, щи-то вона почти остыли.

Рука мужчины, сложенная в троеперстие, замерла напротив лба.

— Щи? — Страшным шёпотом произнёс он, на скулах выступили желваки.

Одним могучим движением староста сбросил с плеч женские руки.

— Шла бы ты, Фёкла, домой к себе. По добру, по-здорову. Последнюю радость сам у себя отнял, а ты — щи...

Феклуша попятилась, сорвав заткнутую за пояс тряпку, принялась обиженно протирать стол.

Марья смотрела на эту сцену, чувствуя новую трещину в каменном сердце. Боль отца была осязаемой, она заполняла каждый угол избы, клонила огонёк лампады, звенела в пустой нетронутой посуде на столе.

Невыносимо!

Марья вновь крутанула кольцо Лютояра, вглядываясь в мельтешение образов и возможных путей.

Отца она давно простила. Он как никто другой желал ей счастья с надёжным человеком. Но о нём теперь есть кому позаботиться. Первая боль стихнет, и он научится жить сызнова, лелея в душе светлую грусть. Так было с мамой, так будет и сейчас.

Дядька Степан — совсем другое дело. И Марье захотелось хоть одним глазком поглядеть на ту жизнь, которая могла быть у неё.

Мир снова смазался в цветную полосу, и вот уже прохладная вода в умывальной кадке в избе Степана приняла её в свои объятия.

Всё здесь изменилось. Вместо свадебного убранства — чистый пустой стол и тёплая печь, испускающая уютный запах свежего хлеба.

В избе было тихо. За столом сидел Степан, скрупулёзно отсчитывая ассигнации из пачки. Он раздобрел, заматерел, но не утратил своей добродушности. А рядом хлопотала Агафья. Та самая, что когда-то помогла ей бежать, а затем предала, рассказав отцу Марьи о секретном месте встречи.

Она схватила кадку и щедро плеснула воды в ушат, смешав её с тёплой. Затем подошла к болтавшейся люльке и бережно вытащила оттуда розовощёкого младенца. Он радостно гулил и хватал мать за косу. Стянув рубашонку, Агафья опустила дитя в ушат, прямо к Марье.

Вопреки ожиданиям, младенец не расплакался, а, наоборот, обрадовался и потянул ручонки к отражению Марьи.

Молочный запах детского тепла и чистоты заставил её призрачное тело содрогнуться от фантомной боли утраты по несбывшемуся. А ведь она сама могла бы родить похожего малыша, купать его, готовить хлеб по четвергам. Но слепая преданность и любовь отняли всё.

— Ты чего, Егорушка? — К заливавшемуся смехом сыну подошла Агафья. Она явно не видела Марью и не понимала причин веселья ребёнка.

Марья скорчила мальчишке рожицу, и тот засмеялся ещё заливистее, пытаясь поймать призрака за руку сквозь зеркало воды.

Картина была более чем умилительная.

— Живите, — беззвучно прошептала Марья, глядя на безмятежное улыбающееся личико.

Ни одно проклятие не коснётся этого дитя. Она подняла руку, сама коснувшись крошечных пальцев, и бледное, едва заметное сияние окутало малыша, став невидимым оберегом от всех бед.

— Я не могу стать тебе крёстной матерью, но сила моей боли перерастёт в оберег и всегда будет хранить.

Слёзы, которых она не могла пролить, жгли глаза. Свою милость и прощение, она дарила не отцу, не Агафье или Степану и уж тем более не Макару, а этой новой, невинной жизни.

Порыв ветра качнул занавеску, и Марья, почувствовала, что кольцо на пальце понемногу остывает, время, отпущенное ей здесь, истекало.

Гневиться и мстить расхотелось. Кому нужна месть, которая лишь умножает горе? Ни один из них не был причастен к трагедии на болотах.

Если кто и должен ответить за свои поступки, так он тут, недалече.

Очередной поворот перстня привёл Марью в колодец у дома кузнеца.

Обитель Макара встретила её тёмными окнами и заколоченной дверью. Трава во дворе доросла до самых окон, покосившийся плетень завалился. Здесь давно никто не жил. Дом тихо умирал, не выдержав тоски по хозяину.

Вот оно как вышло. Предатель исчез, бесследно покинул мир живых, оставив после себя лишь пустоту и запустение.

Вместо слёз на душу легло облегчение. Любимые люди целы и продолжают жить, Макар сгинул, и теперь собственное заточение в тюрьме из воды и песка не казалось Марье таким удушающим. Может быть, Лютояр возьмёт её с собой или придумает другой способ не прозябать, а начать другое существование в ипостаси духа.

Она посмотрела на кольцо на большом пальце. Камень тускло мерцал в лунном свете. До первых петухов оставалось недолго. Пора возвращаться в ил, в темноту, к сёстрам, с их нескончаемой беспечной праздностью.

Марья усмехнулась. Теперь их глупость и наивность раздражали не так уж и сильно. Последний раз взглянула на вымерший дом и крутанула кольцо.

Полие, пора домой.

О, не мечтайте о беспечно долгих днях и не лелейте вечность бытия в земных чертогах. Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, чем бесконечно тянется в дорогах!

Уличный актёр с пафосом закончил монолог, выпустив пузатый виток пара, и поклонился. Послышались редкие аплодисменты проходящих мимо людей. Охотников слушать пьесы на морозе было мало.

Но для Макара с некоторых пор холод утратил своё первостепенное значение. Так отчего бы не внять словам, лихо западающим в душу? Вот Макар и слушал, прикрыв тяжёлые веки.

Однако хлопать кузнец не стал. Он на своей шкуре познал истинную цену описанным дням. Не первый год маялся по белу свету, не ведая, чем успокоить душу. И вот ноги снова привели его в старый Веждин, поводили по знакомым улочкам.

Да только вернуться туда, где остались прежняя жизнь и душа, Макар не решился. Струхнул. Не из-за мести деревенского старосты и не из-за молвы. Дело было даже не в смерти — её он не боялся. Они теперяче с ней свояки. Всё больше воспоминаний страшился юноша, да тоски по несбывшемуся.

Она частенько настигала его в ночные часы, кусала за пятки, как старый пёс, протяжно выла над ухом, разрывая каменное сердце. И не было от неё никакого спасения ни на этом свете, ни на том.

С памятной самой ночи на болоте чего только не предпринял Макар, дабы последовать за своей наречённой, чью жизнь он отнял собственными руками. Хотел утопиться в том же болоте — выталкивает жижа, не хочет принять вероломца. Пробовал повеситься — обрывается верёвка, хоть плачь.

Подался в город, в табачном ряду нарочно нарвался на пьяного гуляку, явно из благородных, думал, шальная пуля приговорит. Ан нет. Сидит в груди окаянная, и ничего её не берёт. Его сиятельство от таких дел мигом протрезвел и дал дёру, на ходу осеняя себя крестным знамением. А Макар совсем сник.

Пробовал найти в полях цыган — они всегда с тёмной силой дружбу водили, — да ярмарка уже закончилась, и табор исчез. Подслушал как-то старух у церкви, болтали ветхие особы, что, дескать, если хочешь, в царствие всевышнего призваться, надобно сначала батюшку испросить все грехи отмолить и самому в душе искреннее раскаяние иметь, а иначе одна тебе дорога в геенну огненную на вечные мытарства.

А Макару уж и всё равно: рай то, ад ли, лишь бы тоска-волчица грызть перестала. Вроде ж и каялся уже не раз, да только как звёзды в небе запляшут, так и встаёт перед ним образ Марьи убиенной, бледный и молчаливый. Стоит, смотрит на Макара, головою скорбно качает. А то вдруг песню затянет, и так тяжко от этого пения на душе — хоть в омут.

Вздохнув, Макар кинул монетку уличному артисту, просительно заглядывавшему под полог капюшона. Кузнец тотчас отвернулся, боясь испугать посторонних своим диковинным видом. Задумавшись, он и не заметил, что остался на площади один.

Певец неверяще взирал на золотой, блестевший в лучах зимнего солнца. Макар ухмыльнулся. Пусть пока радуется. Из всех обещанных богатств лишь одна деньга кузнецу и перепала. Расстаться с последним червонцем было легко. Как уже опытным путём выяснил Макар, монетка-то оказалась неразменной.

И действительно, уже через пять минут, входя в кованые церковные ворота, юноша почуял былую тяжесть в кармане. Удовлетворённо похлопав себя по боку, он ступил на паперть и едва не закричал. От подошв сапог клубами повалил сизый дым. Снег и лёд под ними тотчас пошли на убыль. Хрипло дыша, Макар резво добежал до входа, но легче не стало. Горят огнём стопы, мочи нет.

Мне бы только батюшку увидеть, исповедаться, да причаститься. Авось убережёт от лиха нечистого. Рассуждал кузнец, шумно втягивая морозный воздух сквозь зубы.

Перекрестившись, он дёрнул латунную рукоять на дверях. Сноп белых искр заставил его отшатнуться, едва кубарем не слетев с крыльца. Резкая точечная боль отдавалась сразу в голове, груди и локтях.

Вышедшая навстречу женщина одарила Макара суровым тяжёлым взглядом. Кузнец хотел было прошмыгнуть за её спиной, но в дверной арке будто кто невидимую стену из кирпича сложил. Удар был мощный, нос сочно хрустнул. Только вот крови не было. С некоторых пор загустела она в жилах и не желала показываться, даже при глубоких ранах.

Скрипнув зубами от боли и досады, Макар выскочил обратно за ограду. Невыносимая боль в ступнях мгновенно стихла. Юноша поднял усталое лицо к заснеженным куполам, грозно возвышавшимся над городскими постройками.

— Отче наш…

Запнулся. Слова старой молитвы не шли.

— Отче…

Очередной спазм сдавил горло.

Выругавшись про себя, Макар истово перекрестился. Это было всё, что он мог выжать теперь из собственного тела. Судьба, как будто издеваясь, напоминала ему о том, какой тяжкий крест он сам на себя наложил.

Пальцы, машинально нашарили твёрдый кругляшок золота в кармане.

Коли отвернулись от меня небеса, значит другим способом прощение добуду. Проклятая кикимора много чего говорила, окутывая его злобной силой, про новое солнце вместе с которым он сможет вновь возродиться. Да только не бывать тому, чтобы вечное светило над головами ни с того ни с сего другим стало. Макар это точно знал.

Он понуро брёл к трактиру. Навязанное бессмертие по каким-то причинам не распространялось на земные чувства. Есть и пить хотелось так же сильно, как и раньше. Трапезную он выбрал самую мрачную и уединённую, подальше от любопытных глаз. Не хватало ещё встретить кого-нибудь из знакомых.

Хотя узнать Макара теперь было сложно. Каштановые кудри выбелил ужас содеянного на болотах, проклятый взгляд стал не карим, а красновато-ликёрным, черты лица заострились и побледнели. Люди частенько оборачивались и смотрели вслед старику с юным лицом мальчишки, не решаясь задать вертевшийся на языке вопрос. Но в прямой зрительный контакт никто не шёл. Слишком уж жутко.

Спустившись по прогнившим ступеням, Макар взял у хозяина браги и кислой капусты. Некогда ему крайне нравилось сочетание этих вкусов. Стол в дальнем углу пустовал, туда мужчина и отправился.

Сальный удушливый запах с нотками пота и специй пропитал здесь каждую выскобленную доску. Однако Макар втянул его ноздрями, словно божественный аромат. Так пахли живые. Так звучал мир, из которого Макар выпал, как гнилой зуб из десны, зависнув на тонкой болезненной ниточке корня, не имея сил и возможности ни упасть в землю, ни вернуться обратно в рот.

Брага обожгла горло, капуста хрустнула на зубах. Вот только вкус был какой-то пресный да плоский. Морщась, Макар продолжил жадно истреблять купленную снедь, по-волчьи низко склонившись над миской. Хотелось поскорее насытить тело, чтобы больше не ощущать, как челюсти пережёвывают склизкую тряпку.

Макар с тоской подумал о пирожных в местной кондитерской, которые он так и не попробовал, а теперь они, наверное, покажутся ему не лучше ссохшихся коровьих лепёшек.

Тут слух кузнеца уловил отзвуки собственного имени. Перестав жевать, юноша насторожился. За соседним столом двое мужиков обсуждали ярмарку, ежегодно расцветавшую в Веждине в конце лета:

—...а цыган-то след простыл! — говорил один, размахивая ложкой. — Как в воду канули! Староста Выльский в участок ходил, награду сулили тому, кто табор сыщет, да только где ж их найдёшь? Коней продали и дёру.

— Коли встретил бы их на ровной дороге, уж я бы им бока пообломал, — грозно отозвался его собеседник, косматый детина. — Девку покрали, такого парня извели!

— Слыхивал я, что кузнец выльский, Макарка, своею волею с ними ушёл. А от дочки старостиной только косточки в болоте и отыскали. Запил Василий Федотович, так-то.

Мужики горестно повздыхали, а у Макара сердце заскакало в груди. «Одни лишь кости нашли…» Слово резануло по живому. Значит, в деревне порешили, что он сбежал, а Марью цыгане извели.

Новости звучали больно, но правда была больнее. Если бы действительно во всём виноваты были цыгане, Макар нашёл бы, отомстил каждому. Да только вина не рубаха, на чужие плечи не накинешь.

Это ведь он убил Марью — своими руками, трусостью и алчностью. За то вечная кара и расплата ему положены. Макар отбросил вилку. Мир вокруг плыл, смазываясь в серые пятна. Перед глазами встало лицо Марьи — не такое, каким оно было в их последнюю ночь: бледным, искажённым не верящим ужасом, а словно в лучшие дни — живое, румяное, со смеющимися ямочками на щеках. Она стояла на берегу реки, весело маня его рукой.

Он моргнул, прогоняя видение. Наваждение отступило, оставив во рту тяжёлый железистый привкус. Допив, Макар попросил ещё. Безвкусный напиток всё равно забирал, туманя сознание. Зал начинал потихоньку качаться. Сальные свечи чадили в подставках. Их чёрный тонкий дымок струился под неправильным углом. А может, Макару так только казалось. Неожиданно напротив опустилась фигура, укрытая влажным плащом до самых пят.

Макару чуялось в ней что-то своё, неуловимо родное. Наверное, потому, что она, равно как и кузнец, прятала лицо под тканью от любопытных глаз. Фигура смотрела на него из тёмных недр капюшона, и Макар мог поклясться, что в жёлтых круглых глазах плясали янтарные огни.

— Пошла прочь, — буркнул юноша, отмахиваясь от незваного гостя рукой, испачканной в капусте. Пара тонких листочков попала на плащ. Фигура не отреагировала на это досадное недоразумение.

— То, что ты способен меня видеть, впечатляет, хотя иначе я бы и не пришла.

Существо имело весьма странный голос, не дававший чёткого понимания о родовой принадлежности гостя. Не то женщина, не то мужчина.

— Думаешь, от судьбы сбежишь? Доля твоя ныне тяжкая, камнем на шее висит. Может, поделишься почему?

Макар замер, не понимая, куда клонит пришелец.

Фигура вздохнула:

— За что проклят, знаешь?

Кузнец медленно проглотил капусту, ставшую в горле комом, и кивнул:

— За алчность и…

— И за безвинное убийство верившей тебе души. — Равнодушно закончила за него фигура.

Макар вздрогнул, как от пощёчины.

— Кто ты? — хрипло спросил он, моментально трезвея.

Существо рассмеялось, и смех его, сухой и трескучий, напомнил юноше свист ветра в поле:

— Мы те, кто видит нити бытия. Те, кто приходит, когда тайное становится слишком явным. Мы Тени Яви. А ты человек, отправленный тьмой, гуляющий в местах, где вашему брату быть не положено, дабы не пугать честной народ. По-хорошему изничтожить тебя, да и дело с концом. Только ты, однако, зрячим оказался. Жалко, можно и шанс дать.

— Да где же мне быть? — опешил кузнец.

— Ты носишь в себе дыру между миром мёртвых и живых, — прошелестела фигура, склоняясь ближе.

Макар машинально ощупал ладонью грудь, в левой части которой сидела давешняя пуля.

— Чем раньше определишься, с кем хочешь быть, тем лучше.

— Я жить хочу! — взревел Макар, вскакивая.

Жестом тонкой руки фигура вновь пригвоздила его к месту.

— Не кричи. Ты привлекаешь ненужное внимание. — Отрезала Тень. — Хочешь жизни? Заслужи. Покажешь ковену свою полезность — научим сговариваться с новой личиной. Нет — станешь пеплом.

— Так чем же вам простой кузнец услужить может?

— Простой, да не простой. Однако ж углядел Квилину. Значит, теплится в тебе сила чаровская. — Хмыкнула тень.

— Кого углядел силой? — Макар неуклюже завертел головой по сторонам.

— Да меня, глупый, а сила магическая. — Жёсткая ладонь в перчатке настойчиво развернула его лицо на прежнее место. — В общем, готова я тебе помочь на первое время. Да не нужны мне твои монетки!

Квилина брезгливо отмахнулась от червонца, мелькнувшего в кузнецовой ладони.

— Вставай и пошли!

— Куда?

— Жизнь земную налаживать.

Макар поднял взгляд к узкому оконцу. За стеклом дремал пустеющий к вечеру город, а по его заметённым улицам шагали обычные веждинцы, пролетали редкие экипажи, увозя в темноту глупцов, мечтающих о бесконечно долгих днях.

— Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, — процитировал он шёпотом слова недавнего уличного актёра, — чем бесконечно тянется в дорогах.

И залпом допил безвкусную брагу.

Первой тишину нарушила Акулина. Девушка сидела бледная, зябко обхватив себя руками, хотя ночь выдалась по-летнему тёплой. Её широко распахнутые глаза отражали танцующее пламя, делая их похожими на две тёмные лужицы.

— Как же это, Озимыч...? — выдохнула она наконец, и голос её дрогнул. — Разве ж можно так с любимыми поступать ради презренного злата? Значит, правду сказывает тётка Улита: нельзя на Купалу в одиночку ходить, нечисть так и караулит душу сманить.

— Сманивает, девонька, ох как сманивает, — степенно кивнул Озим, доставая кисет. — Пороки людские они ведь что крапива. Жгутся больно, краснотой кожу обагряют, а корень имеют глубокий, ядовитый. Ежели дашь прорасти — всё нутро высосут.

Архип сидел мрачный, сосредоточенно разглядывая мозоли на своих широких ладонях.

История задела его за живое, зацепила самую глубинную струну. Он ведь тоже подумывал Акулину выкрасть, ежели отец на благословение заупрямится.

Хотя отец его, как и Марьин староста, не последний человек на селе и Архипу проблемы Макара безродного были неведомы. Коли приспичит жениться, так он придет к родителю девушки и скажет прямо. Да за него любой свою дочь отдаст.

Вот и не понял юноша тревоги, да печали кузнецовой:

— Марья ваша может и красива была, спору нет, а дура дурой. Но этот кузнец еще дурнее бабы оказался. Вот скажи мне, дед Озим, он чем думал?

Озим удивленно приподнял седую бровь, но промолчал.

— Он должен был прийти к Василию Федотовичу, да в ноги поклониться, честно сказать, что любит Марью больше жизни, делом показать, как готов её в благости держать. А он по лёгкому захотел.

Парень скривился. — Решительности много, а ума — ни на грош.

— Ишь ты как рассудил, а гордость мужскую, любовь-то поди выброси в окошко. — Насупилась Акулина, неприязненно глянув на парня.

— Мир живых законов держится. Хочешь счастья, так поступись. А они поперёк пошли. За то и плата соответственная.

Стоял на своём Архип. Девушка уже открыла рот чтобы отправить в адрес юноши ещё одно колкое замечание, но её прервал старик.

— Ох, младость! А вот коли бы твою девку так отдавали, ты бы тоже рассуждал, что отцово слово — закон и гордость затоптать надобно? — Озимыч зашёлся сухим смехом, больше похожим на кашель.

Макар ещё сильнее нахмурился. — Я Акулине небом выписан и на всё ради неё готов, покуда сама не прогонит.

Озим только рукой махнул.

— Гнать не стану, но и в лес с тобой больше не пойду.

Акулина задумалась и добавила.

— И к реке вечером. Даже если подружки позовут венки пускать. Страшно.

— И правильно сделаешь, — одобрил старик. — Страх, он что дар Божий: человека от погибели хранит пуще любого оберега.

Архип вспыхнул, уловив намёк на их с Акулиной отношения. Он резко встал, расправляя широкие плечи:

— Мы, дед Озим, не Марья с Макаром. Мы головы имеем. Я Акулину действительно люблю, если уж и согрешим, то не оставлю.

Девушка подняла на него влажные от непролитых слёз глаза. В них читались удивление и тревога.

— Ну нет, Архипушка, — тихо ответила она. — Не нравятся мне речи твои. Про грехи сладкие ужо много раз слышала, а про венец ни разочка. Вот что, пойду я, мне давно домой пора.

Парень попытался схватить девушку за локоть, но она вырвалась и припустила по травянистому склону к россыпи деревенских домиков.

— Ну что за блоха тебя укусила?! Как скажешь, так ведь и будет. Хоть завтра под венец пойду, коль батька дозволит.

Голос Архипа растаял в поле, девушка даже головы не повернула.

— А коли не позволит? — Поддел старик и глядя на вытянувшееся лицо молодого человека, понимающе закивал. — То-то же.

— Умнеете помаленьку. — Проворчал Озим, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Ну спасибо, Озимыч! — рыкнул Архип. — Весь вечер испохабил, старый бес.

Архип развернулся и тоже двинулся восвояси.

Озимыч крякнул, тяжело поднимаясь с земли:

— Ладно, коли нагнал я на вас жути, так вы не серчайте. Верно, приметил ты, что стар я ужо. Пойдём-ка лучше ко мне в избу, печь затопим, медку липового отведаем, он у меня знаешь какой забористый?

Архип остановился, обождал старика.

Тот шёл, тяжело опираясь на свою рогожную трость, суставы громко хрустели при каждом неосторожно шаге.

Архип поспешил помочь старику, почтительно поддержав его под локоть. — Да ты не спеши, Озимыч, дай подсоблю, тяжко тебе, развалишься ещё по пути, тащи тебя потом на собственном горбу.

— Добрый ты парень. Хороший. Только помни, что я сказывал: спешка хороша, когда блох ловишь. Батька твой всяко супротив вас будет. Смотри, жизень девке не сломай.

Кривая избёнка Озимыча стояла на отшибе, вросшая в землю по самые оконца. Казалось, дом спит, укрывшись лоскутным одеялом из мха и прошлогодней соломы.

Старик остановился у калитки, обернулся. Месяц вышел из-за облака, залив серебром дорогу и лица стоящих людей.

— Ну чего мнёшься, заходи. — поторопил он Архипа.

Мёд у Озимыча и впрямь был забористым. На рассвете выходил от бобыля юноша уже совсем не ровной походкой.

Лес вокруг перестал казаться враждебным. Высокая трава серебрилась от росы, похожей на россыпь мелких драгоценных камней. Запахи прелой листвы и дикого клевера дурманили сознание, подпитывая пьяную решимость.

Побег Акулины от костра и злые слова до сих пор жгли изнутри. Он ведь сын старосты! Ему так просто не отказывают.

Проходя мимо дальней улицы, Архип замер. Хмель ударил в голову с новой силой. Если по-хорошему не вышло, значит всяко по его будет. Пока кровь кипит в жилах.

Он свернул к дому Акулины. Избушка спала, утопая в белесом тумане по самые слюдяные оконца.

Архип подошел шумно, хрустя жухлой травой и сухостоем под сапогами. Звучно поскребся в краешек рамы:

— Акулина! Проснись, горлица моя!

Старые яблони заскрежетали ветвями от порыва ветра. Архип вздрогнул, озираясь. Ему вдруг показалось, что из лесной чащи за ним внимательно наблюдают нечеловеческие глаза. Страх ледяной иголкой кольнул под ребра.

— Тьфу ты, нечистая...умеет же дед Озим накрутить — выругался он сквозь зубы, чтобы подбодрить себя.

— Чего тебе? — В сенях показалась заспанная девичья фигурка, кутаясь изъеденную молью шаль.

Архип взобрался на крыльцо одним прыжком, тесня девушку обратно к проходу. Его красивое лицо исказилось хмельной гримасой.

— Собирайся, — хрипло приказал он, загораживая собой занимавшийся утренний свет. — Пойдем милости у отца просить. Я решился. Не смогу пить и есть вдоволь, дышать спокойно не смогу, коли знать не буду, что моя ты по праву.

— Ты пьян, Архип? — устало спросила девушка, пытаясь отодвинуть его широкое плечо.

— Бабке своей скажи. — он перехватил тонкую руку выше локтя. Хватка была крепкой, собственнической, не допускающей возражений. — Дом поставим, свой. А откажет, прямо сейчас в город уйдём. Наймусь к барину. Проживем. Слово даю.

Акулина уперлась свободной рукой ему в грудь. Пальцы девушки с силой сжали ткань рубахи, царапнув кожу.

— Погоди, торопишься шибко, — твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Хороший ты парень, Архип и всё в тебе ладно. И вроде люб ты мне, да не настолько, чтоб замуж пойти.

На Архипа будто ушат ледяной воды вылили. Он попятился неверяще, тряся головой. Отпустил ее руку так резко, что Акулина пошатнулась.

Унижение обожгло лицо.

— Ох, Акулина, с огнем девка играешь! — глухо пророкотал он, сжимая перед лицом кулак. — Вот ты где у меня вся. — Костяшки пальцев ткнулись в широкую грудь.

— Теперь купала скоро. Недолго осталось. Всё равно моей будешь, а нет — так и никому не достанешься!

Архип развернулся и, оступаясь на ровном месте, бросился в чащу, напрямик через кривой плетень, с треском обрушив гнилые жерди.

— Ты куда, оглашенный?! — запоздало крикнула Акулина в туман, растирая ноющую руку.

Долго еще она смотрела вслед странному парню, пока над сонной деревней не запели первые петухи. Вот и закончилась грустная история Марьи. Но Выльские чудеса только набирают ход.