До прихода Мельникова Вера считала, что самое страшное в ее работе — это благодарные клиенты.

С недовольными было проще. Недовольные ругались, угрожали отзывами, требовали вернуть деньги, иногда писали длинные сообщения с ошибками и проклятиями. Вера умела с ними разговаривать. Она возвращала часть суммы, если человек был слишком шумным. Блокировала, если человек был глупым. Исчезала на неделю, если человек начинал задавать правильные вопросы.

А благодарные возвращались. Они приводили подруг, матерей, любовников, начальниц, соседок. Они приносили чужие фотографии, детские носки, волосы в салфетках, обручальные кольца, справки из больниц, распечатки переписок. Они смотрели на Веру так, словно она и правда могла что-то изменить.

И в этом была единственная неприятная часть обмана: иногда люди верили не в нее, а последним остатком себя.

По диплому Вера была бухгалтером. Вуз она закончила из-за отчима: он хотел, чтобы у нее была нормальная профессия, нормальная зарплата и нормальная женская жизнь.

Мать умерла быстро, от рака, который нашли слишком поздно. Вере тогда было четырнадцать. Отчим остался с ней один: пожилой уже мужчина, не родной по крови и слишком порядочный, чтобы после похорон сделать вид, что девочка теперь не его проблема. Он ни разу в жизни не сделал ей ничего плохого. Наоборот: платил за школу, за одежду, за репетиторов, потом за вуз и даже за курсы актерского мастерства, хотя курсы считал глупостью.

Вера решила не расстраивать его сильнее, чем уже расстроила жизнь. Поступила. Училась. Закончила. По специальности она не работала ни дня. И не собиралась. Карьера колдуньи устраивала ее больше. В ней тоже нужно было считать, только прибыль появлялась быстрее, а ошибки не требовали отчетности по особой форме.

Вера Миронова работала под именем «колдунья Аделаида». Это имя она выбирала долго. Сначала была «ведающая Вера», потом «мастер Вера». Затем «ведьма Ада», что звучало слишком дешево, поэтому пользовалась она им недолго. «Аделаида» оказалась правильной идеей: чужая, красивая и непривычная. Клиенты любили имена, в которых не было их собственной кухни, ипотеки и сообщений от бывших.

Кабинет она снимала в старом доме недалеко от метро. Дом был дореволюционный только на треть: снаружи лепнина, внутри гипсокартон, пожарная сигнализация, и в комнате по соседству — студия маникюра. Но людям хватало фасада. Вера быстро поняла: магия начинается не там, где случается чудо. Магия начинается там, где человеку дают повод поверить, что чудо уже рядом.

На столе стояли черные и белые свечи, тщательно выкрашенный в золотой цвет гипсовый череп и хрустальный шар на подставке. На полке — травы и бесформенные куски нефрита разных цветов. В ящике — карты, черные нитки, сухие ягоды можжевельника, старый ключ без замка, купленный в антикварной лавке.

Вера знала, сколько стоил каждый предмет ее реквизита, и знала, сколько раз он себя окупил.

Единственное, что из «ведьминского» досталось ей бесплатно, были глаза. Левый — зеленый и слишком яркий. Правый — темно-карий, почти черный, особенно если в комнате мало света. В детстве из-за них ее дразнили. В юности — пялились. В двадцать семь они стали частью ее бизнеса.

На приемах Вера снимала свои цветные линзы без диоптрий. В обычной жизни — носила всегда. В обычной жизни она любила одинаковость: одинаковые серые глаза, обычная куртка, обычные джинсы и кроссовки, обычная женщина в очереди за кофе. Люди редко запоминают обычных женщин. Это удобно и безопасно.

В тот октябрьский день пошел мелкий мокрый снег, хотя в прогнозе обещали только дождь. Клиент на двенадцать отменился, потому что «почувствовал поддержку вселенной вскоре после оплаты». Вера прочитала сообщение и усмехнулась. Поддержка вселенной вскоре после оплаты было самым ее любимым результатом работы.

Она сняла линзы, потому что вечером ждала женщину с семейным проклятием. Потом передумала и надела опять. До вечера было далеко. А собственные глаза без линз в пустой комнате раздражали ее саму.

Домофон зазвонил, когда она наливала вторую чашку кофе.

— К вам мужчина, — сказала охранница. — Антон Игоревич Мельников.

Вера поставила чашку на стол.

— Он записан?

— Говорит, нет. Но уверен, что вы все равно примите.

Вера подошла к зеркалу. Серые линзы сделали ее взгляд обычным. Для незаписанного мужчины этого было мало.

Она сняла линзы. Глаза вернулись на место. Лицо стало другим: жестким и заметным. С такими глазами можно просто молчать, и люди сами заполняют паузы.

— Пусть поднимается, — сказала она в трубку.

Пока мужчина ехал в лифте, Вера нашла его в интернете. Адвокат. Наследственные споры. На фотографиях всегда дорогие часы и галстуки. Слишком спокойная улыбка. У таких людей не бывает случайных визитов.

Она успела закрыть ноутбук, когда в дверь позвонили. Мельников оказался ниже, чем на фотографиях, немного старше и тяжелее. Не физически — по присутствию. В нем не было ничего необычного. Темный дорогой костюм, пальто, кожаная папка в руке, сухая кожа на костяшках пальцев и большой мужской перстень с черным тусклым камнем. Человек из кабинетов, где говорят тихо, а последствия наступают быстро и громко.

Он вежливо поздоровался, представился и сел только после ее приглашения. Вера оценила это. Не то, что ей понравились его манеры. Но воспитанные люди могут быть опаснее хамов. Некоторые из них знают, что сила не обязана повышать голос.

— Я по делу Аграфены Матвеевны Буровой, — сказал он.

Прозвучавшее имя Вере ничего не сказало. Но тело отреагировало неприятным маленьким холодом в груди. Так бывает, когда человек смотрит на тебя слишком внимательно и ты не понимаешь, что именно он уже знает.

— Я принимаю только по записи, — сказала Вера.

— Я знаю.

— Тогда вы знаете, что пришли зря.

— Нет.

Он открыл папку и положил на стол фотографию. Вера осторожно взяла черно-белый пожелтевший снимок. Молодая женщина на нем была снята давно. Старомодное платье, старомодная прическа, жесткий подбородок, прямой взгляд. По-видимому, при проявке снимок был немного засвечен, поэтому один глаз казался темнее другого. Если бы Вера увидела такое в чужом семейном альбоме, она пролистнула бы дальше, не задерживая взгляд.

Мельников смотрел не на фотографию. На Веру.

— Кто это? — спросила девушка.

— Аграфена Матвеевна Бурова в молодости.

Вера почувствовала раздражение. Такие клиенты ломают ритм. Они не хотят утешения, не хотят обряда, не хотят страха. Они хотят, чтобы колдунья Аделаида ошиблась.

— Аграфена Матвеевна жива? — спросила она.

— Нет.

— Тогда речь о наследстве.

— Да.

— И о женщине, которую вы ищете.

— Да.

— Возможно, внучке.

Он молчал.

Вера поняла, что попала, но не так, как хотела. Мельников не удивился. Он ждал именно этого.

— Проведите сеанс, — сказал он.

— С мертвой?

— С Аграфеной Матвеевной.

Вера посмотрела на фотографию. В лице красивой молодой женщины было что-то неприятное. Не злое — нет. Хуже. Уверенное. Так смотрят люди, которые не сомневаются в своем праве ломать чужие жизни.

— Это будет дорого, — предупредила Вера.

— Сколько?

Она назвала сумму вдвое выше обычной.

Мельников спокойно достал деньги. Без торга разложил перед Верой купюры. Это тоже было плохо. Человек, который не торгуется против высокой цены, платит не за услугу. Он покупает что-то другое. Что, девушка пока не понимала. Она убрала деньги в ящик.

Потом начала готовить стол. Она делала это намеренно медленно. Ровные неторопливые движения всегда успокаивали клиентов. Сначала темно-зеленая бархатная ткань. Потом тяжелая чаша из нефрита. Потом черная нить. Потом три свечи. Потом фотография в центр.

Все предметы были пустыми. Вера знала это лучше всех. Но пустые предметы умеют убедительно работать, если человек пришел уже готовым увидеть смысл в действиях колдуньи Аделаиды.

Мельников смотрел.

— Положите руку рядом с фотографией, — сказала она.

— Зачем?

— Вы хотели сеанс.

Он положил. Рука была спокойная. Ни одного лишнего движения.

Вера закрыла глаза. Заговорила. О доме. О женщине, которая не просила прощения. О дочери, ушедшей из-под руки матери. О двери, давно закрытой. О ребенке, которому не назвали настоящего имени бабушки.

Ей казалось, она идет правильно, хотя Мельников слушал слишком внимательно. Вера чувствовала его взгляд как тонкую проволоку у горла.

— Дочь, — проговорила она, — не хотела возвращаться.

— Как ее звали? — спросил он.

— На первом сеансе имена мертвых не всегда открываются.

— Она точно мертва?

Вера поняла ошибку. Слишком поздно.

— Я сказала не перебивать.

— А я спросил, мертва ли она.

Она открыла глаза.

Мельников уже не проверял. Он знал.

— Вы не видите мертвых, — с отвращением проговорил он. — Вы их конструируете.

— Уходите.

— Сначала закончим.

— Мы уже закончили.

— Нет, Вера Сергеевна. Теперь началось настоящее.

Он сказал «настоящее» без угрозы, но твердо.

Вера потянулась к телефону, и экран не загорелся. Она нажала кнопку еще раз. Ничего.

— Не тратьте силы, — сказал Мельников. — Они вам еще понадобятся.

— Что вы сделали?

Вместо ответа он взял одну из ее черных свечей, перевернул фитилем вниз и поставил прямо на столешницу. Свеча не упала. Огонь продолжал гореть вниз, касаясь дерева, но не прожигая его.

Вера смотрела на огонь. Мозг быстро перебирал варианты: тонкая проволока, химия, заранее подготовленный стол, фокусник, гипноз. Ничего не подходило. Стол был ее. Свечи были ее. Мельников вошел с одной папкой. Огонь горел вниз.

— Это просто фокус, — растеряно сказала Вера.

Голос прозвучал хуже, чем она хотела.

Мельников не стал спорить.

— Хорошо. Выберите сами.

— Что?

— Любой мелкий предмет из ящика. Не называйте. Не показывайте мне.

Вера смотрела на него несколько секунд. Потом медленно выдвинула ящик стола. Карты. Черные нитки. Старый ключ. Сухие ягоды можжевельника. Все ее. Купленное ею. Разложенное ею. Ни один фокусник заранее не мог знать, что она возьмет.

Она взяла одну сухую ягоду можжевельника и сжала в кулаке.

— Дальше?

— Держите.

Он не встал. Не протянул руку. Не произнес заклинания. Только повернул перстень на пальце черным камнем вверх.

Сначала Вера ничего не почувствовала. Потом в кулаке стало холодно. Не снаружи — внутри, под пальцами. Сухая ягода набухла, шевельнулась, и что-то острое укололо кожу.

Вера разжала ладонь. На ладони лежала не ягода. Маленькая живая веточка можжевельника, темно-зеленая, колючая, влажная у среза. От нее пахло смолой и морозом. На подушечке большого пальца выступила крошечная капля крови.

Через пару мгновений веточка потемнела, свернулась и снова стала сухой ягодой.

Вера закрыла ладонь. Потом открыла еще раз. Ягода лежала на месте. Обычная. Сухая. Мертвая.

— Это тоже фокус, — сказал Мельников. — Если вам так легче.

Вере легче не стало.

— Вы не ведьма, — сказал он. — Вы обычная мошенница. Это я понял на третьей минуте вашего представления. И я действительно пришел не за мошенницей.

Вера подняла глаза.

— За кем?

— За наследницей.

Он взял фотографию Аграфены.

— За наследницей этой женщины, которая была настоящей ведьмой. Не такой, как ваши клиентки представляют себе, насмотревшись плохих сериалов. И не такой, какой вы притворяетесь за деньги. Могущественной. И очень опасной.

Вера молчала. Эти слова не укладывались в ее голове. Но после перевернутой свечи и можжевельника они не выглядели выдумкой.

— У Буровой была дочь. У дочери — дочь. Настоящая. Где-то здесь, в Москве или рядом. Я искал ее. Нашел колдунью Аделаиду. Ваше сходство с Аграфеной Матвеевной в молодости показалось мне... убедительным.

— А потом?

— Потом вы открыли рот.

Вера рассмеялась. От страха ей всегда хотелось именно смеяться. Глупо, коротко, не вовремя.

— И что теперь? Сдадите меня полиции?

— Зачем? Полиция не поможет мне с наследством в Красноярске.

Название города прозвучало буднично. Красноярск. Далеко, холодно, с рекой, сопками, мостами, чужой жизнью. Город из новостей о коммунальных авариях, морозах и дорогих авиабилетах.

— Я там ни разу не была, — сказала Вера.

— Тем лучше.

— Для кого?

— Для меня.

Огонь на перевернутой свече погас сам. На столешнице не осталось никакого следа. Свеча упала и покатилась по ровной поверхности, остановившись на самом крае стола.

— После Аграфены Буровой остался дом, деньги, земля, документы, прочее имущество и одна вещь, которую мне нужно получить. Вам надо будет поехать в Красноярск и сыграть роль внучки.

Вера смотрела на него.

— Вы с ума сошли.

— Нет.

— Там люди знают эту семью.

— Большинство знает легенды о семье. Не людей.

— Я не ведьма.

— Это не важно.

— Вы только что сказали, что там настоящая магия.

— Да.

— И настоящие ведьмы.

— Да.

— И они не поймут?

— Люди понимают только то, на что у них есть объяснения. У них будут правильные документы, ваше лицо, ваши глаза и мое сопровождение.

— А если настоящая внучка найдется?

— Тогда у вас появится серьезная проблема. Но пока ваша проблема — я.

Он сказал «у вас появится проблема» так, как будто Вера уже согласилась.

— Я отказываюсь, — твердо сказала девушка.

Мельников снова открыл папку. Вынул несколько листов и разложил перед ней.

Вера увидела свое имя. Настоящее. Адрес. Паспортные данные. Список переводов на карту. Скриншоты переписок с клиентами. Даты. Суммы. Обещания снять порчу, вернуть мужа, убрать соперницу, очистить бизнес от сглаза.

— Я могу уничтожить вас без всякой магии, — спокойно сообщил Мельников. — Магия просто экономит время.

Вера не трогала бумаги. Больше всего ей хотелось надеть линзы. Спрятать глаза. Стать обычной. Серой. Женщиной, которая может выйти за кофе и не быть при этом похожей на мертвую сибирскую ведьму.

Но линзы лежали в маленьком контейнере у зеркала, а Мельников смотрел именно в ее глаза.

— Почему я? — спросила она.

— Потому что вы не настоящая, — сказал он. — Настоящие ведьмы обычно опасны. Мошенницы — нет.

Вера медленно перевела дыхание.

— Что будет, если я соглашусь?

— Вы получите наследство от богатой женщины и свободу.

— А если нет?

— Потеряете все.

Он поднялся.

— Завтра утром мой водитель отвезет вас в мой офис. Сделаем документы, подберем маршрут, историю. Линзы не надевайте.

— Я не сказала «да».

Мельников остановился у двери.

— Скажете. Подумаете и скажете.

Он ушел, оставив фотографию Аграфены на столе.

Вера сидела неподвижно, пока не услышала, как на площадке закрылись двери лифта. Потом встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Один глаз — зеленый. Другой — темно-карий.

Раньше они приносили деньги. Теперь они привели человека, который поставил огонь вниз головой, оживил сухую ягоду у нее в ладони и назвал город, где могущественные мертвые ведьмы оставляют после себя наследство.

Вера достала свои линзы, но не смогла надеть. Дрожали руки.

Вера не спала с пяти утра. Она лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как за стеной соседка сначала включила воду, потом уронила что-то металлическое в ванной, затем долго ругалась с ребенком из-за варежек. Обычное утро в обычной московской многоэтажке.

Вчера вечером в кабинете колдуньи Аделаиды горела вниз головой свеча. Сухая ягода можжевельника на несколько секунд стала живой веткой, уколола кожу и вернулась в прежнее состояние. Мельников сообщил, что настоящие ведьмы существуют, и что Аграфена Матвеевна Бурова была одной из них. А теперь Вера должна лететь в Красноярск как ее внучка.

За стеной ребенок по-прежнему не хотел надевать варежки, и крики раздраженной матери раздавались по всем соседям.

СМС пришла в шесть двадцать семь утра. Неожиданно коротко дрогнул смартфон, лежащий на тумбочке рядом с кроватью. Вера оживила экран. Сообщение с неизвестного номера: «Машина у подъезда. Номер А 447 МР».

Девушка дважды перечитала короткий текст. Затем заблокировала смартфон и долго смотрела на потухший экран. Так, словно СМС от этого могла исчезнуть в другой реальности. Конечно же, не исчезла.

Она встала, пошла в ванную и включила холодную воду. В зеркале отразилась молодая женщина с разными глазами и серым лицом. Без макияжа ее гетерохромия выглядела не эффектно, а болезненно. Левый глаз — зеленый, слишком яркий для раннего утра. Правый — темно-карий, почти матовый. Мать ей говорила, что это — редкость. Потом, школьные приятели — что красиво. Позднее, редкие поклонники — что жутковато. Мельников назвал «убедительно».

Контейнер с линзами привычно лежал на стеклянной полке. Маленький, белый, пластиковый и дешевый. Вера открыла крышку, посмотрела на два темно-серых кружочка, плавающих в растворе, и закрыла обратно. Мельников велел их не надевать. Он не имел права ей приказывать. И в этом была отдельная неприятность: права не имел, а Вера все равно не смела ослушаться.

Одежду она выбирала дольше обычного. Глухое длинное черное платье отпало быстро: чересчур колдунья Аделаида. Джинсы и свитер — слишком обычная невзрачная Вера. В конце концов она надела темные строгие брюки, серую водолазку, длинное черное пальто и ботинки на небольших каблуках. Волосы собрала, не глядя. Макияж — только тон, тушь, немного помады. Не ведьма. Не серая мышь. Не обвиняемая. Хотя последнее было ближе всего к реальности.

В свою единственную сумку Вера сложила паспорт, банковскую карту, телефон, ключи, зарядку, маленький баллончик лака для волос, который однажды помог ей отбиться от слишком настойчивого клиента, и контейнер с линзами. Контейнер взяла машинально. Потом хотела выложить. Не выложила.

Вера вышла из лифта и спустилась по лестнице к выходу из подъезда. На площадке первого этажа никого, кроме девушки, не оказалось, пахло мокрым ковриком, пылью и вареной капустой. Обычное раннее утро выходного дня в Москве.

Машину у подъезда было невозможно не заметить. Блестящий черный «Майбах» стоял с включенным двигателем, занимая слишком много места и внимания. Вера сначала посмотрела на номер: «А 447 МР». Потом — на саму машину. Автомобиль выглядел чужеродно рядом с облупленной урной, серым фасадом, проходящим мимо курьером с рюкзаком, и дворником, который убирал дорожку от листвы и мусора. Машина была не просто неприлично дорогой. Огромной, тяжелой, уверенной в своем праве стоять там, где удобно ее хозяину.

Вера остановилась перед автомобилем. Вот теперь стало совершенно ясно: Мельников не собирался ее уговаривать. Он не послал такси, не написал адрес, не спросил, сможет ли она подъехать. Он поставил под ее окна машину такого размера, что отказаться означало бы устроить публичную неприличную сцену.

Водитель, мужчина лет сорока пяти, в темном костюме, без лишней улыбки, приглашающе открыл заднюю дверь.

— Вера Сергеевна?

Вера кивнула. — Антон Игоревич вас ждет.

Голос был ровный, не грубый и не услужливый.

Вера села на заднее сиденье справа. Внутри машина пахла дорогой натуральной кожей, холодным воздухом и чужими деньгами. Дверь бесшумно закрылась, замок деликатно щелкнул.

Вера привыкла к такси, где водитель спрашивал, поедем ли по платной, жаловался на навигатор и включал радио со странным репертуаром. Здесь никто ничего не спрашивал. Машина плавно тронулась, мягко оттолкнувшись от асфальта.

Вера оживила смартфон. Сеть была, мобильный Интернет был. Это странным образом ее успокоило.

За окном автомобиля Москва жила обычным субботним утром. Люди стояли на остановках, нахохлившись от октябрьского холода. Девушка в белой куртке ела на ходу булку. Мужчина в короткой куртке тащил коробку с принтером. У пешеходного перехода два курьера на велосипедах ругались из-за полосы.

Вера смотрела по сторонам и пыталась вернуть себе хоть какую-то логику. Вчера был фокус. Очень хороший. С подготовкой. Со свечой можно что-то сделать заранее. С ягодой — сложнее, но тоже, наверное, можно. Химия. Ловкость рук. Внушение. Гипноз в конце то концов. Он адвокат, но мог учиться у профессионалов. Мог подкупить кого-то в доме. Мог заранее попасть в ее кабинет. Нет. Категорически нет. Свечи были ее. Ягоду она выбрала сама. Из своего ящика.

Мозг не любил эту точку и каждый раз перескакивал через нее, как через выбоину на дороге. Но выбоина оставалась.

Машина свернула к Дубининской. Здесь Москва стала старше, дороже и тише. Не та парадная старина, которую показывают туристам, а закрытая: за заборами, за отреставрированными фасадами, за табличками без лишней информации.

Особняк Мельникова стоял в глубине от проезжей части. Светлый камень, темные окна, чугунная ограда, аккуратный двор. Ни тебе черных свечей на подоконнике, ни горгулий, ни таблички «колдовство и наследственные споры». Просто дорогой московский дом, который давно научился не объяснять, откуда у его жильцов деньги.

Водитель открыл дверь. Вера выбралась из машины и пошла к единственному подъезду.

Внутри дома было тепло и тихо. Слишком тихо для обычного офиса. Ни звонков, ни звука печатающего принтера, ни раздраженного голоса из соседней комнаты, который просит прислать скан доверенности еще раз. Полированный камень под ногами. Темное дерево, мягкий свет, кожа, стекло, спокойные картины в дорогих рамах.

Водитель провел Веру по длинному коридору и открыл высокую дверь.

Кабинет Мельникова оказался совсем не таким, какого она ждала от человека, способного заставить гореть фитилем вниз свечу. Никаких черепов, старых книг или прочей подходящей экзотики. За большим столом стояли два широких монитора, вдоль стены тянулись закрытые шкафы с папками. У окна разместились несколько кожаных кресел и низкий столик, на стене висели дипломы и лицензии в одинаковых темных рамках.

Вера огляделась: каждая вещь здесь имела вполне понятное назначение. Такой кабинет подходил адвокату, а не чернокнижнику. Здесь обсуждали наследство, составляли договоры, ставили подписи и, судя по всему, последствия этих подписей могли оказаться куда неприятнее любого спиритического сеанса.

Мельников стоял у окна, разговаривая по смартфону. Увидев Веру, кивнул, закончил разговор одной короткой фразой и убрал аппарат.

— Садитесь.

Вера оглядела стол. На нем лежали папки. Четыре. Ровно одна к одной. Рядом — тонкий ноутбук и серебристая ручка. Все было подготовлено заранее и разложено так, чтобы ничего не пришлось искать при ней.

Девушка выбрала место лицом к окну. Сумку поставила у ног, но ремень не отпустила.

— Чай, кофе, воду? — спросил Мельников.

— Нет, спасибо.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Как скажете.

Мельников сел напротив. Не торопясь, придвинул к себе верхнюю папку, открыл и повернул к Вере.

— Это вы.

Она посмотрела. На первом листе была копия ее паспорта. Настоящего. Ниже — адрес регистрации, фактический адрес, телефон, ИНН, сведения о банковских картах, список переводов за последние восемь месяцев.

Она не потянулась к листам. Пальцы остались неподвижны, хотя папка лежала достаточно близко, чтобы схватить ее и порвать. Вера знала, что это ничего бы не изменило. Порванная бумага не отменила бы того, что у Мельникова где-то лежала вторая копия. И третья. И файл, который можно отправить за пару секунд.

Мельников перевернул несколько страниц.

Скриншоты переписок. Суммы. Даты. Голосовые сообщения, расшифрованные текстом. Фамилии клиентов, которые Вера предпочла бы забыть, потому что они были слишком заметными. Рядом с одними именами стояли должности мужей. Рядом с другими — названия компаний, телефоны секретарей и помощников.

Он не комментировал. Вера уже поняла, что он показывает не возможности. Возможности у него были вчера, когда он поставил огонь вниз головой. Теперь он показывал порядок. Сначала имя. Потом адрес. Потом деньги. Потом люди, которые могли из благодарных клиенток стать потерпевшими, если им правильно объяснить, как надо себя чувствовать.

— Достаточно, — сказала она.

— Нет.

Он положил сверху еще несколько листов.

Там были уже не все ее клиенты. Только те, кто мог быстро стать проблемой. Женщина с мужем в прокуратуре. Владелица салона, у которой Вера чистила бизнес от сглаза. Две сестры, поссорившиеся из-за квартиры и пришедшие к ней по очереди, каждая отдельно, для обряда проклятий. Все выглядело как готовые дела о мошенничестве.

— Если я захочу, вся ваша прежняя жизнь закончится, — неожиданно мягко сказал Мельников. — Полиция. Налоговая. Несколько клиентов, которым внезапно открыли глаза. Этого хватит.

Вера смотрела на документы.

— Я все поняла.

Адвокат убрал первую папку и открыл вторую.

Там оказались документы другого качества: копии свидетельств, выписки, старые справки, нотариальные запросы, листы с гербовыми печатями, что-то архивное, с желтоватым оттенком. Имени Веры здесь не было. Вместо него появились чужие фамилии, чужие даты и чужая давность, собранная так же аккуратно, как и первая папка

— Аграфена Матвеевна Бурова, — начал Мельников. — Место жительства — город Красноярск. Умерла в возрасте девяносто семи лет, четыре месяца назад. Официально — одинокая старуха, дочь пропала тридцать лет назад, близких наследников ищут.

Вера внимательно слушала, не двигаясь.

— Дочь Аграфены звали Веселена Бурова, — продолжил Мельников. — Тридцать лет назад она исчезла из Красноярска после крупной ссоры с матерью. Оборвала все связи. По версии, которую вы будете использовать, уехала беременной.

— По версии?

— Да.

— А на самом деле?

— Это не имеет значения.

Мельников сказал это без паузы. Значит, сам вопрос он ожидал и был готов ответить.

— Мне нужно не провалиться, — заметила Вера.

— Для этого достаточно версии.

Мельников открыл третью папку, вынул пухлый конверт и положил перед Верой.

— Это ваш новый паспорт.

Конверт оказался незапечатанным. Она достала бордовую книжку с гербом на обложке, открыла и всмотрелась в первый разворот.

Ольга Веселеновна Бурова. Двадцать девять лет.

Фотография была Веры и выглядела настоящей. Не как подделка, где лицо не так сидит в рамке, а как обычный паспорт, который можно показать в аэропорту, гостинице, нотариальной конторе и полицейскому у стойки.

— Он пройдет проверку? — спросила она.

— Да.

— В аэропорту?

— Да.

— У нотариуса?

— Да.

Вера положила паспорт на стол. Отодвинула от себя на сантиметр. Бессмысленный жест, но она не смогла сдержаться.

— Мне двадцать семь.

— Ольге — двадцать девять.

— Почему?

— Так лучше сходятся даты.

Большего он не объяснил. Вера не стала настаивать на ответе. Мельников не был похож на человека, который забывает дать нужную информацию. Если он не объяснял, значит, объяснение ей не полагалось.

— Отныне вы — Ольга Веселеновна Бурова. Родилась в Москве. Мать — Веселена Бурова. Отец неизвестен. Мать о Красноярске почти не говорила. С Аграфеной отношений не поддерживала. Умерла после болезни десять лет тому назад. Вы узнали о наследстве после розыскных действий по линии нотариуса.

Вера посмотрела на листы. Их было слишком мало. Слишком мало для женщины, которая должна была завтра утром стать Ольгой Буровой в чужом городе.

— Этого недостаточно, — сказала она.

— Знаю.

— А я не знаю Красноярска. Не знаю людей. Не знаю, кто там был рядом с Аграфеной. Кто ее ненавидел. Кто боялся. Кто ждал наследства. Кто первым задаст вопрос. Кто вспомнит Веселену. Кто начнет ловить меня на мелочах.

— Внучка Аграфены, выросшая в Москве, и не должна знать всего этого.

— Мне нужно понимать, где я могу молчать.

— Почти везде.

— А где нет?

Мельников пожевал губами. Вера поняла: он не собирался давать ей безопасность.

— Вы будете импровизировать, — наконец ответил Мельников.

Вера медленно перевела дыхание, сдерживая непрошенную истерику.

— Как?

— Так, как умеете. Вы опытная мошенница. Вы умеете держать лицо, когда не знаете ответа. Вы умеете слушать людей и понимать, чего от вас ждут. Вы прекрасно закончили актерские курсы. Этого достаточно.

Нет, подумала Вера. Этого недостаточно. А потом поняла: ему и не нужно, чтобы было достаточно для нее. Ему нужно, чтобы хватило для его задачи.

— А если я ошибусь?

— Ошибайтесь не как испуганный человек.

— А как кто?

— Как настоящая Бурова.

Вера посмотрела на листы: чужая фамилия, мертвая старуха, незнакомый город и ее страх.

— Что это значит? — спросила она.

— Не оправдывайтесь. Не объясняйте больше, чем нужно. Если не знаете — молчите. Если спрашивают слишком настойчиво — злитесь. Если ловят на незнании — дайте понять, что вы не обязаны отвечать и раздражены.

Мельников говорил как юрист, который дает инструкцию свидетелю перед неприятным допросом в суде.

— А если они не отстанут?

— Тогда вы увидите, кто действительно опасен.

Вера оценила бесполезность ответа, но промолчала.

Адвокат достал еще один лист. На нем были короткие заметки, имена и стрелки. Несколько строк — выделены толстым желтым маркером.

— В Красноярске Аграфену Матвеевну Бурову боятся до сих пор. Даже могилу обходят стороной.

— Бояться мертвую старуху?

— Да. В Сибири ходят слухи, что такая могущественная ведьма могла не умереть, — пояснил Мельников, — а начать свою очередную скверную игру. Есть и другой слух: что приедет не внучка, а сама Аграфена. Омолодившаяся. Вернувшаяся через потомка.

Вера посмотрела на него.

— То есть меня могут принять за ожившую бабку.

— Некоторые будут думать и об этом.

— Почему?

— Потому что боялись ее при жизни. И продолжают бояться после смерти.

— А если решат, что опасное лучше убить?

— Обязательно решат. Играйте на их трусости. И будьте осторожны.

Мельников говорил тем же тоном, что и про паспорт, билет и нотариуса. Возможность убийства не изменила ни темпа, ни выражения лица. Она просто стояла в одном ряду с остальными условиями поездки.

Помолчав несколько мгновений, адвокат продолжил:

— Есть предположение, что Веселена сбежала на первых месяцах беременности, потому что хотела спасти ребенка от Аграфены. Это объяснит, почему мать ничего не рассказывала вам о семье. И почему вы можете быть враждебной, растерянной и плохо подготовленной.

Вера медленно кивнула.

С этим можно работать. Болезнь матери позволяла не вспоминать подробности. Ее запрет искать красноярскую родню объяснял, почему Ольга ничего не знает. А если кто-то решит принять растерянность за слабость, можно просто обидеться на сам вопрос.

— Если меня спросят о Веселене? — спросила она.

— Мать много болела. Вспоминать неприятно.

— Если спросят, почему я приехала?

— Наследство положено по закону. Не видите причин отдавать деньги и имущество государству.

— Если начнут давить с расспросами?

— Не отвечайте.

— Если молчание не поможет?

— Тогда злитесь.

Вера удивленно посмотрела на него.

— Просто злиться?

— Нет. Заставьте их объяснять, почему они считают себя вправе спрашивать. Это даст время.

Она задержала взгляд на листе с заметками.

— Значит, вы отправляете меня туда вслепую, — подвела итог Вера.

— Да.

Девушка вдруг поняла, почему он выбрал ее. Не только из-за лица. Лицо и глаза были входным билетом. Не только потому, что она не ведьма. Это делало ее для него удобной и управляемой, но не объясняло остального. Мельникову был нужен человек, который умел держаться на пустом месте. Не знать, но выглядеть так, будто знает. Не иметь силы, но заставлять других говорить с ней так, будто сила где-то рядом. Не давать факта, пока собеседник сам не подложит под него смысл. В кабинете Аделаиды это ее умение стоило денег. В Красноярске, похоже, могло стоить ей жизни.

Мельников положил перед ней еще один конверт.

— Авиабилет. Бизнес-класс. «Сибирские авиалинии». Домодедово, завтра, ранний вылет. Водитель заберет вас в три тридцать утра.

Она открыла конверт. Билет был на имя Ольги Веселеновны Буровой. Москва — Красноярск в один конец. Завтра. Вылет в шесть тридцать.

Она положила билет рядом с паспортом. Две бумаги. Два маленьких предмета, которые знали о ее завтрашнем утре больше, чем она сама.

— После Буровой, — как бы между делом заметил Мельников, — остались дом, деньги, земля, документы, прочее имущество. Завещания нет. Поэтому, вы все это получите как законная наследница.

— А вы?

— Мне нужна только одна вещь. Небольшая статуэтка.

— Какая?

— Жаба с монетой во рту.

Вера посмотрела на него, ожидая продолжения. Продолжения не было.

— Где она?

— В доме. Среди вещей Буровой. Точное место неизвестно.

— Как я ее узнаю?

— Небольшая. Тяжелая. Вероятно, из темно-зеленого нефрита.

Мельников собрал часть бумаг обратно, часть оставил перед ней.

— Это заберете. До вечера прочитаете. Не заучивайте дословно. Запомните опорные точки.

— Если я откажусь?

Он положил ладонь на первую папку. Ту, где была жизнь Веры Сергеевны Мироновой.

— Тогда вернемся к этому.

— А если я исчезну?

— Не советую.

Вера собрала документы. Паспорт Ольги Веселеновны Буровой положила отдельно, во внутренний карман сумки.

— В Красноярске вы будете рядом? — спросила она.

— Я буду в городе.

Не «рядом». Вера услышала.

— Кто меня встретит?

— Я.

— Вы летите со мной?

— Нет. Я буду там раньше.

Он поднялся. Разговор, по его мнению, закончился.

— Водитель отвезет вас домой. До вечера вы читаете документы. Клиентов отменяете. Завтра берете только паспорт Ольги, ее свидетельство о рождении и копию паспорта матери. Найдете среди документов, что я вам дал для изучения дома. Линзы, разумеется, не надеваете. Ваши глаза — самая сильная часть вашей легенды.

Мельников нажал кнопку на стационарном телефоне. Через несколько секунд дверь открылась. Вошел водитель.

Вера подняла с пола сумку. Перед выходом она обернулась.

— Там будут смотреть не только на документы?

— Да.

— На лицо?

— На лицо. На глаза. На то, как вы себя ведете.

— А если я ошибусь?

Мельников стоял у стола, спокойный, дорогой, деловой. Человек, который мог заставить огонь гореть вниз головой, но предпочитал папки.

— Не торопитесь исправляться, — сказал он. — Пусть сначала решат, что это не ошибка, а мерзкий характер.

В машине Вера достала и снова открыла паспорт на имя внучки сибирской ведьмы.

Ольга Веселеновна Бурова. Двадцать девять лет.

Мать — Веселена. Бабка — Аграфена. Красноярск. Дом. Земля. Деньги. Имущество. Жаба с монетой во рту.

Вера смотрела на сухие строки и думала, что хорошая легенда всегда строится на правде и ожиданиях. И сегодня ей выдали чужой страх и чужие ожидания как рабочий инструмент.

Вера всегда считала, что умеет отличать роль колдуньи от реальной жизни.

С ролью все просто, у нее есть границы: подчеркнутая гетерохромия, длинное черное платье, кабинет, часы приема, рабочий телефон, бархатная ткань на столе, свечи, золотой череп и хрустальный шар. Роль можно начать играть. Можно прекратить. Отменить, если у клиентки истерика или если самой Вере требовалось отдохнуть.

Реальная жизнь начиналась за дверью кабинета Аделаиды: серые линзы, простые джинсы и кроссовки, растворимый кофе, своя квартира, свое имя в паспорте. И отменить ее невозможно.

Но Мельников только что сломал эту разницу. И теперь ей предстояло как-то выжить в Красноярске, желательно, получив в качестве награды богатства неизвестной старухи.

Вера поднялась к себе без лифта. На третьем этаже остановилась, потому что с утра ничего не ела, а в машине не смогла достать из сумки даже жвачку. На четвертом услышала, как где-то хлопнула дверь и мужской голос сказал: «Да вынес я уже». На пятом пахло жареным луком.

Дом жил обычной субботой. Никто не знал, что в сумке у Веры лежит паспорт на имя мертвой сибирской фамилии и ей страшно.

Квартира встретила Веру светом на кухне. Девушка забыла выключить его утром, когда уходила. Тогда это было мелочью. Теперь лампа над столом горела так, словно в квартире ее кто-то ждал весь день и не уходил.

Вера закрыла входную дверь, дважды повернула ключ, накинула цепочку. Наконец, сняла пальто и уличную обувь.

В зеркале прихожей она увидела свои глаза без линз. Левый — зеленый, правый — темно-карий. После кабинета Мельникова они не выглядели привычной особенностью. Раньше с такими глазами было удобно работать с клиентами. Теперь на них было оформлено чужое имя.

Вера прошла дальше, на кухню. На столе обнаружилась неубранная чашка с остатками кофе и грязной ложкой. На подоконнике блестела узкая мокрая полоса, натекшая из неполностью прикрытого окна.

Вера поставила сумку на стул. Закрыла окно и тщательно вытерла кухонным полотенцем подоконник. Сполоснула чашку и ложку. Собрала и выкинула крошки.

Когда на столе остался только ноутбук, Вера открыла сумку. Документы легли на клеенчатую скатерть. Бумаги Мельникова от этого не стали домашними. Скорее кухня стала выглядеть временной и чужой.

Вера разложила все по стопкам.

Первое: документы Ольги Буровой. Паспорт. Свидетельство о рождении. Копия свидетельства о смерти Веселены Буровой. Несколько листов с короткой биографией. Мать болела. Мать не говорила о семье. Мать не хотела возвращаться в Красноярск. Мать умерла десять лет назад.

Второе: Аграфена Матвеевна Бурова. Даты. Адрес. Выписки. Архивные копии. Сведения о собственности.

Третье: Красноярск. Адреса. Фамилии. Нотариус. Похоронное агентство. Список ФИО каких-то людей, которых Мельников счел важными, но не потрудился объяснить, почему именно.

Четвертое: билет. Домодедово. Шесть тридцать утра. Бизнес-класс. Красноярск. В один конец.

Она приготовила свежий чай, поставила кружку перед собой и открыла ноутбук.

Первым запросом Вера набрала: «Аграфена Матвеевна Бурова Красноярск».

Полезного оказалось немного. Несколько старых сообщений о благотворительных вечерах, новости десятилетней давности. Где-то Бурова дала деньги на восстановление фасада, где-то оплатила оборудование для детского отделения онкологической больницы, помогла музею с выставкой.

Из публикации в публикацию переходили одни и те же определения: известная красноярская меценатка, старая семья, закрытый образ жизни, редкие появления на публике.

Фотографии тоже были в основном старыми и неудачными. На них Аграфена Матвеевна — маленькая, сухая, в темных платьях — стояла среди людей, почти всегда с прямой спиной. Чье-нибудь плечо перекрывало край кадра, вспышка отражалась в очках, у стоящих сзади краснели глаза. Сама Бурова чаще смотрела куда-то в сторону. На тех снимках, где взгляд все-таки попадал в объектив, выражение лица от этого приветливее не становилось.

Вера открыла одну из ссылок и быстро пробежала текст. Благотворительность, медицина, культура, сохранение исторического наследия. Ничего, что помогло бы понять саму Аграфену. Ни одного слова, которое могло пригодиться живому человеку, отправленному играть ее внучку.

Она закрыла вкладку.

Следующий результат вел на сайт похоронного агентства.

«Бурова Аграфена Матвеевна. 1926–2023. Церемония прощания состоялась…»

Ни подробностей. Ни родных. Ни фотографий из молодости. Ни человеческого слова после дат.

Сухой некролог был даже честнее газетных заметок. Аграфена Матвеевна умерла, ее тело отвезли, гроб закрыли, услугу оказали.

Вера допила остывающий чай и набрала адрес из документов.

Коттеджный поселок «Сосны».

Поиск стал богаче.

Закрытая территория. Октябрьский район. Удачный. Недалеко от Академгородка. Сосновый бор. Енисей. Охрана. КПП. Брусчатка. Единая концепция застройки. Дома от нескольких сотен метров. Цены, которые Вера несколько раз проверила, не включила ли лишний ноль.

На карте поселок лежал не как район, а как отдельная территория. Внутри города, но отдельно. Улица Живописная. Действительно, сосны. Дороги правильными линиями. Рядом зелень, вода, дорогая тишина, которую в рекламных текстах называли экологией и приватностью.

Вера увеличила карту.

Москва знала другой способ прятать деньги. Высокие этажи. Закрытые дворы. Подземные парковки. Охрана в стеклянной будке. Красноярские деньги, судя по карте, хотели землю, сосны, забор и вид на Енисей.

Дом Аграфены стоял в таком месте, где случайный человек не мог просто пройти мимо и посмотреть на окна. Туда надо было въезжать. Называть фамилию. Показывать документы. Давать охране повод поднять шлагбаум.

Ольге Веселеновне Буровой шлагбаум должны были поднять.

Вера Сергеевна Миронова не попала бы туда даже как прислуга.

Она открыла еще несколько страниц. Объявления о продаже домов. Риелторские описания. Фотографии одинаково ухоженных фасадов, больших окон, газонов, сосен между участками. В одном тексте поселок называли адресом, который не требует пояснений.

Это было плохо.

Места, которые не требуют пояснений, обычно сами объясняют чужого человека слишком быстро.

Вера вернулась к поиску по имени Аграфены.

На третьей странице нашелся старый городской форум. Тема называлась криво, с ошибкой в фамилии. Несколько сообщений пятнадцатилетней давности. Кто-то писал, что Бурова выжила из ума, но деньги у нее настоящие. Кто-то утверждал, что она скупает старые вещи не хуже музея. Кто-то вспоминал, что у нее в доме работала женщина, потом ушла и говорить о старухе отказалась. Дальше пошли обычные форумные перебранки, чужие оскорбления, политические лозунги и ссылка, которая уже не открывалась.

Вера сделала скриншоты.

Потом нашла еще один обрывок. Комментарии под новостью о пожертвовании.

«Благотворительница, ага. Спросите, как она с людьми разговаривает».

«Да она полгорода когда-то держала за горло».

«Не связывайтесь с Буровой. Старуха с гнильцой».

«У нее дом проклятый, хах».

Последний комментарий был с улыбкой и двумя восклицательными знаками.

Вера скопировала все в отдельный файл.

Фактов было мало. Слухов — тоже мало. Но слухи держались за одну линию: Аграфену не любили. Не как богатую неприятную старуху, которой завидуют соседи. Иначе писали бы про жадность, про прислугу, про деньги, про родственников. Здесь писали осторожнее. Обрывками. Так, что даже в комментариях люди не хотели ничего писать прямо.

Она открыла документы Мельникова еще раз.

Аграфена Матвеевна Бурова. Веселена Бурова. Ольга Бурова.

Три имени стояли рядом. Мельников выстроил их, как бухгалтерскую проводку: мать, дочь, внучка. Дебет, кредит, остаток.

Раньше у Веры уже были чужие имена.

Колдунья Аделаида. Ведьма Ада. Ведающая Вера. Мастер Вера.

Все они держались на вывеске, телефоне, сайте, кабинете, чужих ожиданиях и ее голосе. Любое имя можно было закрыть. Стереть страницу. Выкинуть сим-карту. Сменить кабинет. Отрастить челку. Надеть линзы. Стать обычной женщиной в очереди.

Ольга Бурова не закрывалась.

У Ольги был паспорт, свидетельство о рождении, билет, умершая мать, мертвая бабка, адрес в Красноярске и дом в «Соснах». Ольга ехала в город, где ее уже ждали документы, нотариус, Мельников и люди, которые знали Аграфену по страху, слухам или деньгам.

Аделаида была работой.

Ольга становилась обстоятельством.

Вера закрыла ноутбук и пошла в комнату собирать вещи.

Чемодана у нее не было. Был мягкий дорожный саквояж, купленный три года назад для поездки в Казань на двухдневный семинар по таргетингу. Семинар оказался бесполезным, саквояж — удобным.

Она достала его с верхней полки шкафа. На пол вместе с ним упал пустой пакет из химчистки и старый шарф. Вера подняла шарф, повесила обратно, пакет скомкала и выбросила.

Собирать вещи оказалось труднее, чем должно было быть.

Красноярск в прогнозе был холоднее Москвы. Не катастрофически, но достаточно, чтобы московское пальто показалось сомнительным. Вера достала второй свитер. Потом убрала. Потом положила обратно. Черные брюки. Джинсы. Две водолазки. Белье. Носки. Зарядка. Аптечка. Зубная щетка. Крем. Косметичка.

Глухое черное платье колдуньи Аделаиды висело в шкафу отдельно.

Вера посмотрела на него и закрыла дверцу.

В Красноярске ей не нужна была Аделаида. Там она должна играть женщину, которая не играет ведьму.

Она снова открыла шкаф и достала простое темное платье. Без кружев, без театральной тяжести, без ведьминского намека. Положила в саквояж. Потом вынула: слишком похоже на похороны. Еще раз посмотрела и вернула обратно.

Вещи быстро потеряли смысл. Девушка стала выбирать не то, в чем ей будет удобно, а то, что не вызовет лишних вопросов. Брюки должны выглядеть достаточно дорого и при этом не привлекать внимания. Водолазка — закрывать шею. В саквояже постепенно росла чужая жизнь, собранная из ее собственных вещей.

Вера остановилась у стола и посмотрела на свой диплом. Он стоял на нижней полке, за книгами и коробкой с документами. Помедлив, она достала красную книжку.

Бухгалтерский учет, анализ и аудит.

Настоящая фамилия. Настоящий вуз. Специальность, по которой она могла бы работать, если бы смогла представить себя изо дня в день в обычном офисе за обычной отчетностью.

Отчим радовался этому диплому больше нее. Он тогда принес торт, обычный магазинный с белыми розами из крема. Сказал, что теперь у нее будет нормальная профессия. Нормальная зарплата. Нормальная жизнь.

Вера поставила диплом обратно.

Нормальная жизнь раньше казалась ей наказанием. Восемь часов за компьютером. Зарплата два раза в месяц. Чужие счета. Начальство. Обед в контейнере. Вечером продукты, дома стирка, сериал, сон.

Теперь в этом было что-то роскошное.

Выйти утром на работу. Считать чужие счета. Ошибиться в акте сверки, получить замечание, исправить. В шесть вечера зайти за гречкой, сыром и туалетной бумагой. Вернуться домой. Снять обувь. Не проверять, не стоит ли под окнами машина Мельникова. Не читать ночью про мертвую ведьму из Красноярска. Не лететь в город, где люди могут решить, что опасное лучше убить.

На телефоне высветилось напоминание о вечернем клиенте.

«Семейное проклятие. 19:00».

Вера открыла календарь и посмотрела на запись.

Женщина перевела предоплату два дня назад. В сообщениях было много восклицательных знаков, слово «родовая» повторялось шесть раз, фотография свекрови пришла без просьбы и с подписью: «Посмотрите ей в глаза».

Еще вчера это было работой.

Сегодня выглядело как плохая пародия на то, во что Веру втянули.

Она написала коротко: «Прием отменяется по срочным личным обстоятельствам. Предоплату верну в течение дня».

Палец завис над отправкой.

Возврат денег означал нормальное завершение. С клиентами так не поступали без причины. Клиенты цеплялись. Спрашивали. Обвиняли. Умоляли. Иногда писали: «Вы же обещали».

Вера отправила сообщение и тут же перевела деньги обратно.

Потом отменила еще трех человек на ближайшие дни. Одной написала, что заболела. Второй — что уехала. Третьей не стала объяснять ничего, только вернула предоплату.

Сайт колдуньи Аделаиды остался открытым во вкладке.

Черный фон. Золотые буквы. «Снятие негатива». «Диагностика судьбы». «Работа с родовыми программами». Фотография ее рук над хрустальным шаром. Отзывы благодарных клиентов. Кнопка записи.

Вера смотрела на это дольше, чем собиралась.

Аделаида была дешевой по сравнению с Аграфеной Буровой. Не по деньгам. По риску.

Сайт можно было удалить за три минуты.

Она открыла панель управления, ввела пароль и остановилась.

Удалять было рано. Оставлять — глупо. Мельников уже показал, что прежняя жизнь Веры Сергеевны Мироновой лежит у него в папке. Закрытый сайт не отменил бы ни переводов, ни переписок, ни женщин, которым можно было правильно объяснить, как надо себя чувствовать.

Вера просто выключила запись.

На странице появилась серая строка: «Прием временно не ведется».

Временно.

Слово выглядело по-издевательски.

К вечеру квартира вся стала чужой от раскрытых шкафов, стопок одежды и разложенных бумаг. Вера несколько раз проверила документы. Паспорт Ольги. Свидетельство о рождении. Копия паспорта Веселены. Билет. Телефон. Зарядка. Банковская карта. Наличные.

Паспорт Веры Сергеевны Мироновой она держала в руках дольше всего.

Мельников сказал завтра брать только паспорт Ольги.

Только.

Она положила свой паспорт в ящик стола. Закрыла. Через минуту открыла и переложила глубже, под старые договоры аренды, гарантийный талон на чайник и папку с медицинскими анализами.

Жест был бессмысленным. Но оставлять паспорт на виду показалось более плохим решением.

В девять вечера Вера снова открыла ноутбук и набрала: «Бурова Аграфена слухи».

Почти ничего нового.

Старая женщина с тяжелым характером. Меценатка. Особняк в «Соснах». Дочь пропала. Родни нет. Дом большой. В прислугах не задерживаются. В городе говорят, что лучше не принимать от нее подарков. Кто-то однажды написал, что Бурова «помогала так, что бы потом всю жизнь помнили».

Вера скопировала и это.

Потом набрала: «Красноярск Сосны Бурова».

Поиск выдал риелторские объявления, новости про элитный поселок, чужие фамилии, фотографии домов, тексты о престижной локации, охране, сосновом бору и берегу Енисея.

Буровой почти не было.

Мертвые богатые люди умели исчезать из интернета лучше живых мошенниц.

Вера закрыла ноутбук ближе к полуночи.

Саквояж стоял у двери. Не полный и не пустой. Рядом лежало пальто, шарф, перчатки. На столе — папка с бумагами от Мельникова. На тумбочке — телефон с будильником на два пятьдесят. Еще один будильник на три. Третий на три десять.

Она умылась, сняла макияж и снова увидела в зеркале разноцветные глаза.

Левый — зеленый. Правый — темно-карий.

В кабинете Аделаиды эти глаза работали на паузу. Клиенты начинали говорить тише, путались, смотрели дольше, чем прилично. В Красноярске эти глаза должны были стать доказательством. Не красоты. Не странности. Крови.

Контейнер с линзами лежал на полке.

Вера открыла его, проверила раствор и закрыла.

В Красноярске она не сможет надеть их в аэропорту. Не сможет надеть перед нотариусом. Не сможет надеть перед Мельниковым. Не сможет надеть перед людьми, которые будут искать в ее лице Аграфену Бурову.

Но контейнер она все равно положила в косметичку. На всякий случай.

Потом достала обратно и переложила в боковой карман сумки. Ближе к руке.

Перед тем как лечь, Вера еще раз посмотрела на билет.

Домодедово. Ранний вылет. «Сибирские авиалинии». Бизнес-класс. Красноярск.

Бумага была обычная. Плотная, с черным текстом и цветастой обложкой. Никакой магии. Никакой крови. Никаких старых ведьм. Только маршрут, время, фамилия пассажира и место в салоне.

Ольга Веселеновна Бурова.

Вера выключила свет и легла на спину.

За стеной соседский ребенок кашлянул во сне. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. По батарее прошел короткий металлический щелчок.

Москва оставалась на месте. Квартира, стены, лестничная клетка, запах вареной капусты на первом этаже, серый двор, магазин за углом, метро, клиенты, сайт, диплом бухгалтера, паспорт Веры Сергеевны Мироновой в ящике стола.

Все это еще было здесь.

Но в три тридцать утра за ней должна приехать машина.

И утром в Домодедово на посадку должна была пройти уже не колдунья Аделаида. Не Вера Миронова с серыми линзами и обычным лицом.

Ольга Бурова.

Законная внучка старой ведьмы.

В бизнес-классе Вере понравилось не кофе, не столовые приборы и не плед, а то, что на нее не смотрят.

В экономе смотрели бы. Не обязательно пристально, просто от тесноты: чужое колено, чужой локоть, чужой пакет под ногами, чужое лицо. Все слишком близко и потому поневоле становится частью перелета.

В этом же отделении салона самолета пассажирам выбелено пространство: широкие кресла, свободные проходы. Все занимаются собой и не делают из соседей историю.

У мужчины, севшего через проход от кресла Веры, с собой оказались дорогой ноутбук модной марки, тонкие очки в золотой оправе и пальто, сданное стюардессе без малейшей благодарной суеты.

Женщина на переднем кресле быстро сняла туфли, надела мягкие дорожные носки и закрыла глаза маской для сна. Вера заметила ее руку с дизайнерским кольцом без камня, не украшение, а знак привычки к хорошим вещам.

Девушка не стала убирать на полку свою сумку с документами. Поставила у ног так, чтобы носком ботинка чувствовать ее бок. Если бы стюардесса попросила задвинуть глубже, пришлось бы послушаться, но стюардесса не попросила. Она принесла воду, положила салфетку, уточнила насчет завтрака и назвала Веру Ольгой Веселеновной так буднично, что возразить было бы невежливо.

— Завтрак, пожалуйста, после взлета, — сказала Вера.

И услышала свой голос. Он был нормальный, без паузы в середине, без излишней сухости, без особой осторожности.

Самолет тронулся, побежал, тяжело оторвался от полосы, и Москва провалилась вниз мутными кварталами, мокрыми дорогами, крышами торговых центров и складов. Несколько минут все дрожало: крыло, вода в стакане, тонкая перегородка впереди. Потом дрожь ушла. В салоне стало ровно и скучно. Люди раскрыли ноутбуки, достали планшеты, опустили спинки кресел. Никто не выглядел так, словно наблюдает на нею.

Завтрак поставили на столик после того, как погасло табло с ремнями. Омлет, сыр, фрукты, булочка под салфеткой, масло в крошечной упаковке, кофе в белой фарфоровой чашке. Вера посмотрела на поднос с профессиональным недоверием к удачно разложенным предметам. Так же она когда-то раскладывала на столе свечи, карты и украшения из дешевого серебра: не ради красоты, а чтобы человек, войдя, уже получил половину ответа. Удобный мир бизнес-класса тоже умел раскладывать реквизит.

Она отломила булочку. Теплая. Масло под ножом не ломалось, а послушно намазывалось. Кофе оказался хорошим, без привкуса картона. Омлет не пах разогретой резиной.

Вера ела и думала, что богатство, наверное, начинается не с мехов и не с машин, а с исчезновения мелких неудобств. Не надо спрашивать, сколько стоит вода. Не надо считать, можно ли взять кофе. Не надо раздражаться на чужой рюкзак у себя под ногами. Не надо доказывать, что имеешь право сидеть именно здесь, а не у прохода.

У Ольги Буровой оказался доступ к богатству. И если Мельников не соврал, для нее вскоре будут доступны не только билеты в бизнес-класс.

Вера не стала доставать бумаги, не стала еще раз читать фамилии, даты и адреса. Слишком много повторений превращали подготовку в панику. Она помнила главное: дом, участок, счета, имущество. Красноярск. Бурова. Старуха, которую боялись достаточно долго, чтобы даже после ее смерти продолжать соблюдать приличия.

Мельникову нужна была статуэтка. Здесь, над облаками, эта часть сделки выглядела особенно странно. Не страшно, до страха еще надо было долететь, увидеть дом, людей, ключи, нотариуса, слишком вежливые лица. Странно. Человек вроде Мельникова не должен был строить такую конструкцию ради каменной жабы с монетой во рту, но Вера не обязана понимать чужую цену, чтобы воспользоваться своей частью богатого наследства.

Найти. Отдать. Забрать остальное.

Формула была наглой, поэтому понравилась.

Вера медленно размешала кофе, хотя сахар не добавляла. Ложка тихо ударилась о стенку чашки. Один раз, другой. Мужчина через проход поднял глаза, не на нее — на звук, и снова вернулся к экрану.

Найти. Отдать. Забрать остальное.

Если получится, можно будет перестать быть Аделаидой не потому, что прижали, а потому, что стало невыгодно. Сайт оставить висеть с сухим объявлением о прекращении практики. Кабинет закрыть, реквизит выбросить, но не весь, часть еще может пригодиться. Клиентов отсеять: истеричным вернуть деньги, опасных успокоить, глупых не трогать, они сами отстанут. Московскую квартиру оставить на пару месяцев как запасной выход, потом решить. Не бегать, не прятаться по дешевым углам, не начинать заново с чужих форумов и объявлений.

Прорвусь, подумала Вера.

Слово оказалось простым и грубым, без красивой подкладки. Как раз подходило.

Прорвусь, получу, разберусь.

Она не стала продолжать даже в голове. Такие мысли портились от подробностей, как подделки от слишком яркой лампы. Но подробности все равно лезли сами: нормальная квартира, не обязательно в Москве, деньги на счетах, новая брендовая одежда без ожидания распродажи, лучшие врачи без очереди, возможность не отвечать людям, которые пишут после полуночи и требуют срочного чуда за старую цену.

Отчиму тоже можно будет переводить деньги на старость. Понемногу, аккуратно: «появилась бухгалтерия на удаленке», «заказчик заплатил вперед», «мне так спокойнее». Он поверит не до конца, но ему и не надо будет верить до конца. Достаточно, чтобы брал.

Эта добавка в пользу отчима сделала расчет на предстоящую аферу приличнее.

Вера поймала себя на этом оправдании, но не стала открещиваться. Приличие, даже приставленное сбоку, полезно. Люди охотнее делают рискованные вещи, если могут объяснить их не только жадностью. Она знала это по клиенткам, которые приходили возвращать мужей «ради детей», хотя дети давно просили, чтобы папа просто перестал орать в прихожей и ушел.

Она закрыла глаза на несколько секунд.

Не для сна. В салоне было слишком спокойно, а спокойствие сейчас больше мешало, чем помогало. Вера слышала, как стюардесса спрашивает кого-то о напитках, как мягко закрывается багажная полка, как пальцы мужчины через проход стучат по клавишам. Она не различала слов, но общий порядок салона давил надежнее любого уговора: летим, обслуживаем, завтракаем, работаем, прибываем по расписанию.

Девушка открыла глаза и посмотрела на свое отражение в темном краю иллюминатора. Стекло возвращало бледное лицо, волосы, собранные назад в простой хвост, разные глаза. Без линз они не выглядели ни красивыми, ни страшными, а удобными для Роли Ольги Буровой. Дешевый природный документ, который не надо было ламинировать, подделывать, заверять у нотариуса. Люди любят внешние совпадения. Им кажется, что природа не может работать на мошенницу.

Может. Еще как может.

— Ольга Веселеновна, вам кофе обновить?

Вера повернулась после небольшой паузы. На этот раз задержка была не от испуга, она просто успела забыть, что теперь это ее имя.

— Да, — ответила она. — Спасибо.

Стюардесса долила кофе. Пар поднялся между ними тонкой полосой, спрятал на секунду руку с кофейником, край чашки, белую салфетку. Потом исчез.

Вера взяла чашку и снова коснулась носком сумки. На месте. Опасность никуда не делась. Документы оставались чужими, имя тоже, а глаза приходилось прятать или показывать в зависимости от того, кем она должна была быть в следующую минуту. Но рядом со всем этим появилась графа доходов, и сумма в ней обещала быть такой, что ради нее стоило не падать в обморок раньше провала. Красноярск ждет Ольгу Бурову, и он ее получит.

В доме Гордеевых завтракали обычно поздно.

Владислав Аркадьевич не любил утренней суеты в комнатах, где потолки уходили вверх на два этажа, а звук каблуков по мрамору отдавался на весь дом. Сначала звонки, распоряжения, короткие разговоры с управляющими клиник, сообщения от тех, кому позволено писать до девяти. Потом кофе и завтрак в семейном формате, если в этот день требовалось, чтобы семья выглядела семьей.

Сегодня требовалось.

Столовая была слишком велика для трех человек и слишком продумана, чтобы это казалось ошибкой. Высокие окна зала выходили на сосновый бор. Между окнами стояли узкие зеркала в темном дереве, новые, но сделанные так, чтобы гости спрашивали, не старинные ли. Вдоль одной внутренней стены тянулся камин из черного мрамора, широкий, неглубокий, с чугунной решеткой и тяжелым экраном, на котором листья и птицы сплетались в узор без просветов. Второй камин, поменьше, был в соседней гостиной, видимой через открытую арку. Там огонь еще не разжигали, но поленья уже лежали: береза к березе, темная кора к темной коре, словно и дрова в этом доме проходили сортировку.

На буфете стоял серебряный кофейник, тонкие чашки, фарфор с серо-синим ободком. В глубокой стенной нише на полке — хрусталь, муранское стекло, несколько старых склянок без этикеток и плоская шкатулка из темного дерева. Все, что прислуга не трогала. На каминной полке лежал гладкий серый камень с вырезанной на нем датой «1628», рядом — бронзовый нож для бумаги, слишком тяжелый для бумаги и слишком хорошо отполированный для украшения.

Возле камина, на ковре, располагался огромный черный немецкий дог. Артур не спал. Он лежал с вытянутыми передними лапами, массивной головой на уровне сиденья стула, и следил за комнатой так, как и положено хорошо обученной собаке: не глазами, а всем телом. На Инну Сергеевну он не реагировал, Аркадия признавал как часть мебели дома, но стоило Владиславу Аркадьевичу сдвинуть чашку, как пес едва заметно повернул ухо.

Хозяином пес считал только одного человека и не видел причин скрывать это от остальных.

Участок у Гордеевых был большой, ухоженный, с дорожками, которые зимой чистили раньше, чем снег успевал стать частью пейзажа. Но до берега Енисея отсюда было далеко. Формально дом тоже стоял в «Соснах», как и дом Буровой, но поселок давно привык к внутренним расстояниям, которые не измерялись метрами. Дом Аграфены стоял у самой воды, отдельно от остальных дорогих участков. Рядом с ней никто не стремился селиться вплотную: богатые люди тоже умели ценить заборы, пустые просеки и лишние повороты дороги, если на соседнем участке жила старая ведьма Бурова.

Поэтому, Гордеевы выбрали другое место: сухой высокий участок, хороший ровный подъезд, близкая охрана, лес вокруг дома, отсекающий хозяев от последствий чужих привычек. В конторе риэлторов поселка это называли вкусом. Владислав Аркадьевич считал это здравым смыслом.

— Самолет сел? — спросила Инна Сергеевна.

Она не смотрела в телефон. Телефон лежал рядом с чашкой, экраном вниз, как вещь, которую не пригласили участвовать в разговоре.

Инна Сергеевна и дома выглядела так, что могла принять гостей за пять минут и не поправить перед зеркалом ничего, кроме, возможно, застежки на браслете. Густые светлые волосы низко уложены, лицо — гладкое, холодное, сохранившее не только редкую красоту, но и породу. Возраст не смягчил ее черты, только убрал все лишнее. Высокие скулы, спокойный рот, светлые глаза под тяжелыми веками, кожа, за которой ухаживали не из страха старости, а из уважения к хорошему оружию. На ней был дорогой светлый домашний костюм, тонкая цепочка белого золота и кольцо с молочным камнем, которое не подходило к завтраку, но подходило к дому.

Аркадий проверил время.

— Через сорок минут. Если без задержки.

Он был похож на отца сильнее, чем хотел бы признать, и моложе, чем полезно человеку с такой внешностью. Темные волосы, правильный овал лица, прямой нос, четкий рот, синие глаза, которым пациенты в клинике начинали доверять раньше, чем успевали дочитать договор. В свои тридцать лет Аркадий прекрасно понимал, что его красота работает убедительнее диплома, но пока не научился ею утомляться. В белой рубашке, без галстука, с часами Patek Philippe на запястье он выглядел как хирург между двумя операциями, которому временно разрешили посидеть за семейным родительским столом.

Владислав Аркадьевич поднял чашку и сделал уверенный глоток.

— В Красноярске задержки редко спрашивают нашего разрешения, — проговорил он. — Но сегодня, думаю, обойдется.

У отца и сына была одна порода лица, только у Владислава Аркадьевича красота давно перестала просить подтверждений. В пятьдесят с лишним он сохранял то, что у большинства мужчин его возраста распадается: подтянутую фигуру, прямую спину, точеный профиль, темные волосы с серебром у висков, холодный взгляд и рот, не предназначенный для лишних объяснений. В молодости его, вероятно, считали очень красивым. Теперь считали влиятельным, и это было точнее.

Он пил кофе без сахара. Завтрак перед ним почти остыл: кусок красной рыбы, яйцо, зелень, два тонких ломтика хлеба. Владислав Аркадьевич никогда не ел быстро и никогда не клал себе на тарелку много. Даже посуда у него выглядела как документ, в котором не должно быть лишних строк.

— Мельников ее встретит? — спросила Инна.

— Разумеется, — ответил Владислав. — Аграфена поручила ему наследственное дело семьи Буровых. Старой ведьме нужен был человек, который одинаково понимает бумаги, завещания, нотариусов и то, что не стоит доверять нотариусам. Мельников для такой работы подходит идеально.

Аркадий легко усмехнулся.

— Адвокат с чернокнижными привычками.

— Адвокат с чернокнижной выучкой, — поправил Владислав. — Привычки бывают у любителей. Мельников не любитель.

Артур поднял голову, посмотрел на Владислава, поймал его сигнал и снова опустил морду на лапы. Не от скуки, а после разрешения не вмешиваться. В доме Гордеевых даже собака понимала разницу между напряженным разговором и приказом хозяина.

Инна взяла чашку, но не отпила.

— Он выполнит поручение Аграфены?

— Выполнит, — сказал Владислав. — Вопрос в том, сколько времени внучка старухи будет слышать только его объяснения. Первый голос рядом с наследницей часто становится для нее мерой всех остальных.

— Мельников не род, не кровь и не Красноярск, — возразил Аркадий.

— Именно. Поэтому он особенно был удобен покойнице, — ответил отец. — Его нельзя вписать в городские семьи, но можно поставить между внучкой и городом. Для первых дней этого достаточно.

Инна отпила кофе. Серебряная ложка лежала рядом с чашкой нетронутой: сахар в этом доме держали для гостей и для тех домашних, кому еще не объяснили, что некоторые послабления портят вкус.

— Ты называешь ее девочкой, словно ей шестнадцать.

— Для дома Буровой ей может быть сколько угодно, — сказал Владислав. — Для города она появилась сегодня утром.

На столе между столовыми приборами лежала тонкая папка. Не досье, так Гордеевы подобные бумаги не называли. Досье собирают на чужих, а Буровы, даже после смерти Аграфены, оставались им не совсем чужими. В папке были: распечатка информации рейса, сведения от нотариуса, копия уведомления о наследстве, несколько старых фотографий Веселены Буровой, снимок внучки и краткая справка по Мельникову, которую Владислав Аркадьевич даже не стал перечитывать. Про Мельникова он и так знал достаточно. В вот про Ольгу Веселеновну Бурову — меньше, чем хотел бы.

В доме Гордеевых это считалось не недостатком сведений, а нарушением порядка. Они всегда знали, кто в городе с кем спит, кому сколько должен, чей ребенок учится не в той школе, чей брат проиграл квартиру, и кто из средних и нижних семей держит на чердаке книги, которые лучше было бы сдать добровольно. Эти знания вслух властью не называли. Вслух говорили: связи, клиника, старые договоры, наблюдательность. Иногда — ответственность рода.

Инна придвинула к себе снимок внучки.

— Фото неудачное.

На снимке молодая женщина смотрела чуть мимо камеры. Лицо обычное, не ухоженное так, как ухаживали за лицами в клиниках Гордеевых, но глаза эту обычность портили. Левый — светлый, зеленый, правый — темный, карий. Даже плохая печать не смогла сделать их неприметными.

— Зато глаза удачные, — ответил ее муж. — Аграфена и после смерти сумела поставить подпись там, где ее увидят даже слепые.

Аркадий взял снимок, посмотрел внимательнее, чем раньше, и положил обратно.

— Похожа?

— На Веселену — в отдельных чертах, — сказал Владислав. — На Аграфену — глазами точно. Этого хватит, чтобы все старые семьи приняли ее появление всерьез.

— Они и так примут, — заметила Инна. — «Бурова» не та фамилия, которую в Красноярске можно встретить пожатием плеч.

В столовой стало тихо. За окнами качались сосны. На подъездной дорожке человек в серой куртке убирал опавшие ветки с такой тщательностью, словно от чистоты гравия зависел исход наследственного дела. В доме Гордеевых любили, когда от них зависело многое, а выглядело так, что все просто идет своим порядком.

— Старуха молчала все эти годы, — продолжила Инна. — Мы молчали. Нотариус молчал. Даже те, кто любил рассказывать после третьей рюмки про Аграфену в молодости, молчали, если разговор заходил о наследниках. А теперь внучка приезжает открыто, с Мельниковым и документами.

— Аграфена и свою смерть оформила так, чтобы город долго разбирал последствия, — сказал Владислав.

Аркадий посмотрел на мать с легким интересом.

— Ты говоришь как ее поклонница.

— Нет, — возразила Инна. — Я говорю как женщина, которая прожила рядом с этой фамилией достаточно лет и не считает старых ведьм сентиментальными бабушками.

Она положила снимок обратно, совместив его ровно с краем папки.

— Поэтому мы тоже не будем сентиментальными, — сказал Владислав.

Он повернулся к сыну.

— Ты встретишься с ней. Не у нотариуса, там будет Мельников, а он любит слушать лишнее. Лучше после. Повод найдется: город, дом, вопросы безопасности, клиника, старые знакомства семей. Не спеши с любезностью. Пусть сначала поймет, что в Красноярске с ней говорят не все, а только те, кто имеет право говорить.

— Понял.

Аркадий ответил без недовольства, без привычного сыновнего «я сам знаю», которое у мужчин его возраста часто заменяет мысль. В этом он выгодно отличался от Игоря, своего среднего брата. Аркадий мог хотеть своего личного, не отцовского, но умел не спорить с выгодой, если выгода была достаточно крупной.

— Нам нужна не благодарная наследница, — продолжил Владислав. — Благодарность быстро проходит. Нам нужна связка, которую не разорвут через месяц после оформления бумаг.

Аркадий прямо посмотрел на отца.

— Ты имеешь в виду брак?

— Брак, — подтвердил Владислав. — И дети. Без детей это будет красивый жест, а не новая линия.

Инна медленно поставила чашку.

— Ты говоришь так, словно девушка уже согласилась рожать в наших интересах.

— Я говорю, что у нее есть могущественная фамилия, огромное наследство, совсем нет своих людей в городе. И еще у нее необходимость быстро понять, кому верить, — ответил ее муж. — Все остальное зависит от того, кто окажется рядом в первые недели.

Аркадий не улыбался. В разговоре о браке он был не женихом, а представителем семьи, которому поручали сложные переговоры. Это Инне нравилось больше, чем юношеское тщеславие, но меньше, чем осознанная осторожность.

— Буровы и Гордеевы, — сказал Аркадий. — Кровь и имущество.

— Две самые сильные колдовские линии Сибири, — продолжил Владислав. — У Буровых остались старая кровь, дом, деньги, земля и страх, который до сих пор работает лучше большинства договоров. У нас — клиники, городские связи, управляемые семьи средних и нижних, деньги, тоже сильная кровь. Если Ольга станет твоей женой, ее наследство не растворится. Оно войдет туда, где ему место.

— В наш дом, — сказал Аркадий.

— В нашу систему, — поправил Владислав. — Дом — это просто стены.

Артур снова повернул ухо. Владислав опустил руку на стол, и пес замер.

— Ребенок от Аркадия и внучки Аграфены, — задумчиво сказала Инна. — Вот что ты хочешь получить.

— И не один, — уточнил Владислав. — Один наследник — слабая конструкция.

Инна не возразила. Лицо осталось спокойным, но взгляд задержался на глазах мужа.

— Тогда тем более нельзя начинать с давления. Женщина может выйти замуж по расчету, по страху, по усталости, по одиночеству, по желанию отомстить или спрятаться. Но если она решит, что ее заранее поставили на место матки при фамильном сейфе, она начнет сопротивляться даже выгоде.

— Поэтому с ней будет говорить Аркадий, а не я.

— Аркадий красив, воспитан и привык получать доверие до того, как его заслужил, — согласилась Инна. — Это полезно. Но женщина, приехавшая в чужой город к дому мертвой ведьмы, может оказаться внимательнее наших пациенток.

Аркадий слегка улыбнулся.

— Я умею разговаривать с женщинами, мама.

— Именно поэтому я и предупреждаю.

Владислав спокойно посмотрел на жену.

— С будущими активами особенно полезно разговаривать вежливо.

— С будущими женами полезно разговаривать так, чтобы они не услышали слово «актив» слишком рано, — возразила Инна.

Аркадий снова взял снимок. На этот раз долго не отпускал.

— Она из Москвы, — сказал Владислав. — Москвичи считают, что региональные правила написаны мелким шрифтом и не обязательны. Объясни ей обратное. Но аккуратно. Без лекций.

— Ей нужно показать не правила, а выгоду, — не согласилась Инна. — Правила она почувствует сама, как только войдет в дом Буровой и увидит, сколько людей считают ее появление своим делом или своей проблемой.

— Выгоду она должна увидеть тоже быстро, — ответил муж. — Защита семьи. Четкое место в городе. Доступ к тем, кто умеет без шума решать проблемы. Муж, который не испугается фамилии «Бурова» и не продаст ее интересы первому московскому посреднику.

Аркадий положил снимок в папку.

— Я не буду делать ей предложение в первый день нашего знакомства.

— В первый день ты должен стать человеком, к которому ей захочется обратиться во второй, — сказал Владислав. — Этого достаточно.

Инна положила ложку на блюдце. Тихий звук в высокой столовой прозвучал отчетливо.

— Аркадий, но у тебя есть Лена.

Имя прозвучало негромко, но столовая отреагировала на него: мужчины одновременно сделали вид, что ничего особенного не произошло.

Артур поднял голову. Владислав не посмотрел на него, и пес не опустился обратно. Остался следить. Воспитанная собака в доме колдунов быстрее прислуги учится распознавать интонации, после которых люди начинают двигаться слишком осторожно.

Аркадий откинулся на спинку стула.

— Мы это обсуждали.

— Нет, — сказала Инна. — Вы с отцом это закрывали. Обсуждать — другое.

Владислав не вмешался. Он взял нож и аккуратно сдвинул крошку с края тарелки. Жест был небольшой, едва заметный, но Аркадий его увидел. Инна тоже.

— Лена знает правила, — сказал Аркадий.

— Лена знает те правила, которые ей было выгодно считать правилами, — ответила Инна. — Она со школы рядом с тобой. Сначала как девочка из подходящей семьи, потом как девушка, которую все видели рядом, потом как женщина, которой никто прямо не обещал брака, потому что обещанное пришлось бы выполнять или нарушать вслух.

— Я ей ничего не обещал.

Инна посмотрела на сына без раздражения. Раздражение было бы уступкой. Она не была мягче мужа. Это часто не понимали те, кому она позволяла говорить с собой только о погоде, благотворительных ужинах, ремонте холла и новых аппаратах для шлифовки кожи. Но, в отличие от Владислава, она не считала женские обиды мелкими только потому, что мужчины не умеют их правильно взвесить. Женская злость может годами жить под маникюром, улыбкой, беременностью, новой квартирой, чужими детьми и хорошим тоном. Инна знала это без всякой романтики. Просто по опыту.

— Мужчины слишком любят эту фразу. Она кажется им чистой. На самом деле от нее просто пахнет чужой работой: кто-то другой потом объясняет женщине, почему годы ее жизни теперь не считаются.

Аркадий отрицательно качнул головой, не соглашаясь с матерью.

— Это не договор.

— Конечно, — сказала Инна. — Поэтому и опасно.

Владислав наконец поднял глаза от тарелки.

— Лена не будет проблемой.

— Она уже проблема, если о ней надо думать, — сказала Инна.

— Лена из средней семьи, еще ее прабабка была только нижней ведьмой, — ответил Владислав. — Ее мать умна ровно настолько, чтобы понимать границы. Им невыгоден скандал.

— Скандал — это когда бьют посуду в гостиной, — сказала Инна. — Умные женщины редко тратят фарфор. Они ждут, где треснет чужая выгода.

Аркадий помолчал. На его лице отразился расчет, к которому добавили новую строку.

— Я поговорю с ней.

— И не как с пациенткой после операции, когда она уже заплатила, лежит под нашими капельницами и боится признаться, что ей больно.

Аркадий усмехнулся.

— Мама.

— Я не про жалость, Аркадий. Жалость вообще плохой советчик. Я про технику безопасности.

В этом словосочетании в доме Гордеевых было больше смысла, чем в большинстве семейных наставлений. Техника безопасности касалась не только операционных, договоров и старых предметов, которые нельзя ставить на солнечный подоконник. Она касалась людей. Особенно ведьм, которым слишком долго позволяли надеяться.

— Я поговорю, — повторил Аркадий.

Владислав дождался, пока они закончат, и вернул разговор туда, где ему было место.

— Твоя связь с Леной не должна выглядеть как препятствие. Для Ольги — тем более. Если внучка Буровой выросла вне семей, у нее будет естественное недоверие к любым готовым ролям. Это снизит цену нашего предложения.

— Она не получит от меня предложения в первый же день, — повторился Аркадий.

— Она должна понять, что предложение возможно, раньше, чем кто-то другой объяснит ей, почему оно опасно.

Инна снова взяла документы из папки.

— А если она не такая простая, как кажется по этой справке?

— Тем лучше, — сказал Владислав. — Простые люди плохо держат большие наследства. Их приходится вести за руку. Они пугаются и начинают искать мораль там, где нужна воля и сила. Если Бурова умная, с ней можно работать.

— А если она похожа на Аграфену не только глазами?

Владислав слегка улыбнулся.

— Тогда Аркадию придется быть убедительнее.

Инна не ответила улыбкой. Перед ней лежала фотография девушки, которая сейчас летела через полстраны в Красноярск. Для Гордеевых фамилия Буровой была частью городской истории. Для самой наследницы город был чужим.

— Она может быть напугана, — сказала Инна. — Одна, после смерти бабки, с чужим адвокатом рядом. И вокруг люди, которые знают о ее семье больше, чем она сама.

— Напуганные люди быстрее ищут опору.

— Именно поэтому не стоит первым же движением показывать, что за помощь придется платить.

Аркадий снова посмотрел на фотографию. На этот раз задержался на лице дольше. Профессиональная привычка хирурга сработала автоматически: взгляд разбирал черты отдельно, замечал пропорции, искал то, что можно изменить без грубого следа.

— Я не буду ее загонять.

— И не надо, — ответил Владислав. — Она должна сама решить, что ей нужна помощь. Твоя задача — оказаться рядом в подходящий момент.

Инна провела пальцем по краю папки.

— Только помощь должна быть удобна прежде всего ей. Если мы слишком явно устроим все под себя, она это заметит.

Владислав с одобрением посмотрел на жену. Он ценил Инну именно за такие поправки: не мягкие, не добрые, а точные там, где мужская самоуверенность может не заметить грязный след.

— Учтем, — сказал он.

Телефон Аркадия коротко завибрировал. Он посмотрел на экран.

— Рейс сел.

Владислав не потянулся к своему телефону. Инна перевернула свой экраном вверх, но тоже не взяла.

Несколько секунд никто не говорил.

Артур поднялся с ковра и подошел к Владиславу, остановился у его кресла, положив голову рядом с подлокотником. Гордеев опустил руку и коротко коснулся черной гладкой шерсти. Артур замер. Не ластился, не просил. Просто занял место при хозяине.

За окнами неподвижно стояли сосны. А далеко по поселку начиналась та часть «Сосен», куда люди не любили ездить без причины. Там, на берегу Енисея, стоял дом Буровой. — Хорошо, — сказал Владислав. — Пусть город посмотрит на внучку. Аркадий убрал телефон. — А потом? — А потом, — сказал Владислав, — она должна увидеть, кто в этом городе умеет быть полезным. Инна поднялась первой. — Только не забудьте, что полезность не всегда вызывает благодарность. Владислав посмотрел на жену снизу вверх. — Благодарность переоценивают. — Тогда хотя бы не дайте ей повода для обиды, — ответила Инна. — Аркадий тоже встал. Он взял со стола снимок Ольги Буровой, посмотрел еще раз и положил обратно в папку. Разные глаза на плохой печати выглядели как фамильная отметка, которую Аграфена оставила городу вместо объяснений.

— Я буду в клинике до обеда, — сказал он. — Потом освобожусь.

— Освободись раньше, Мельников прямо с самолета повезет ее к нотариусу, — ответил Владислав. — Мне не нравится, когда первый день целиком достается чужому человеку.

— Он выполняет поручение Аграфены, — напомнила Инна.

— Именно, — ответил Владислав. — А мертвым ведьмам не стоит уступать времени больше, чем они уже забрали при жизни.

Инна ничего не сказала.

Аркадий поправил часы на запястье, привычным движением проверяя то, что не нуждалось в проверке. Потом взял смартфон и вышел из столовой.

Артур не пошел за ним. Пес остался возле Владислава, и в этом было больше семейной расстановки сил, чем во всех словах, сказанных за завтраком. Сын мог быть наследником, лицом сети клиник пластической хирургии, будущим хозяином городских договоров и колдовских семей. Но дом, собака, утренний порядок, тяжелые камины, склянки за стеклом и тишина под высокими потолками принадлежали Владиславу Аркадьевичу.

Инна остановилась у окна. Из столовой не было видно Енисея. Гордеевы специально жили так, чтобы не видеть воду каждое утро. Но сегодня она ясно представила другой дом: темные окна, сосны у забора, холодный берег, машину Мельникова у ворот и женщину из московского самолета, которой уже успели придумать место за несколькими столами.

В этом городе редко ждали человека просто так.

Обычно ждали будущую родню, будущую добычу или будущую проблему.

Инна посмотрела на свое отражение в стекле: светлые волосы, спокойное лицо, кольцо с молочным камнем у горла. Потом — на папку, оставленную на столе.

— Лена быстро не смирится, — задумчиво проговорила она.

Владислав поднял глаза на жену.

— Тогда ей помогут, медленно.

Инна чуть улыбнулась. Без тепла.

— Главное — не перепутать медленно с поздно.

У Лопатиных на кухне пахло кашей, молоком и дымом. Дым тянулся от служебной формы Артема, хотя она висела в прихожей за закрытой дверью. Марина говорила, что это уже часть семейного имущества: вместе с ипотекой, детскими рисунками на холодильнике и пакетом для мусора под раковиной. Артем каждый раз обещал отнести куртку в химчистку. Потом случался выезд, дежурство, чужая кухня, чужой гараж, чужая проводка, которая решила умереть вместе с огнем, и куртка снова пахла так, словно в квартире ночевал маленький пожар.

Миша сидел за столом в своей любимой пижаме с динозаврами и ковырял ложкой рисовую кашу с молоком. На планшете без звука шевелился мультфильм, Марина разрешила на десять минут, потому что утро уже треснуло по всем швам, а до детского сада оставалось меньше часа. Ребенок был босой, с вихром на затылке, с серьезным лицом человека, который твердо решил отделить изюм от всего остального в каше. Светлые волосы у него пошли в Марину, только лежать красиво не соглашались ни при каких обстоятельствах. Глаза были отцовские, серо-зеленые, внимательные и упрямые даже над тарелкой каши. От Марины ему достался широкий рот и привычка выражать недовольство всем лицом целиком, от Артема — подбородок, который даже в его пять лет обещал проблемы.

— Не выбирай, — приказала Марина. — Ешь вместе.

Миша вздохнул.

— Изюм мокрый.

— Каша тоже мокрая.

— Каша должна.

Марина строго посмотрела на сына поверх кружки. У нее было лицо, которому улыбка шла слишком легко, и поэтому Марина редко пользовалась улыбкой без необходимости: светлые волосы, собранные наспех, ясные серо-голубые глаза, высокий лоб. Открытые черты, от которых родители первоклассников поначалу ждали мягкости, но быстро понимали ошибку. В тридцать она выглядела моложе своих школьных отчетов и родительских собраний. Это Марину раздражало. Люди охотнее спорили с женщиной, которая казалась солнечной, пока она не начинала говорить с ними голосом учительницы, уже видевшей все варианты детского вранья и большую часть взрослого.

Артем улыбнулся, но тут же убрал улыбку, когда жена перевела взгляд на него.

На столе между ними лежал телефон. Экран был темным. До этого он дважды загорался: сначала сообщение от сослуживца, потом короткая строка из семейного чата Лопатиных, где двоюродная тетка, обычно писавшая про давление, рассаду и скидки на сахар, сообщила, что самолет из Москвы сел. Внучка Буровой приехала.

Фраза была короткая, а кухня после нее стала тесной.

Марина не стала повторно открывать чат. Она и так знала, что там начинается: кто встретил, кто видел машину, правда ли Мельников, куда повезли, будет ли первым нотариус, почему Гордеевы молчат, кто поедет к дому у Енисея якобы случайно. В Красноярске любили делать вид, что новости распространяются сами, хотя каждый в нужный момент держал смартфон в руке.

— Миш, — сказала она, — доедай. Потом зубы.

— Я изюм есть не буду.

— Изюм тоже надо есть.

— Он как жук.

— Жуки полезные, — вмешался в разговор жены с сыном Артем.

Миша удивленно посмотрел на отца.

— Ты ешь жуков?

— На службе всякое бывает.

Марина со стуком поставила кружку на стол.

— Артем.

— Все, молчу.

Миша снова уткнулся в кашу. Дети быстро принимают странности взрослых, если странности не мешают им вытаскивать изюм из каши.

Марина встала, прошла к окну и поправила занавеску. На подоконнике стояли три горшка с толстянкой, стакан с карандашами и маленькая стеклянная банка с солью. Банку поставила мать Артема, когда Миша родился. Марина тогда спросила зачем. Свекровь ответила: «Пусть стоит». С тех пор банка стояла. Соль слежалась, крышка потемнела, но выбросить ее никто не решался.

Соль на окне. Красная нитка, пришитая к подкладке зимней куртки. Старые ключи в коробке из-под печенья. Черный пояс от дедовой дубленки. Две фотографии, которые не вешали на стену, но и не убирали далеко. Марина раньше злилась на эти вещи, считала их семейным хламом с претензией на силу. Потом родился Миша, и она сама поставила у порога маленькую миску с солью перед первым выходом с ребенком в поликлинику. Молодая ведьма быстро научилась не смеяться над защитой, даже самой слабой.

Смех вообще плохо сочетался с Лопатиными.

— Ты сегодня дома? — спросила Марина.

— До обеда. Потом надо будет в часть, — ответил Артем. — Если раньше не дернут.

— Сегодня дернут всех.

— Возможно.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно для человека, который спал после последней смены только три часа и теперь смотрел на собственную кухню так, словно выбирал, что успеет вынести из огня первым.

Марина вернулась к столу.

— Мне не нравится это «возможно».

— Мне тоже многое не нравится.

— Артем.

Муж посмотрел на сына.

— Миш, сходи выбери футболку. С машинкой или с ракетой.

— Я кашу не доел.

— Оставь.

Миша быстро соскользнул со стула. Ложка звякнула о тарелку, босые пятки прошлепали по коридору. Вскоре из детской комнаты донесся звук выдвигаемого ящика, потом падение чего-то мягкого.

Марина дождалась, пока ребенок уйдет достаточно далеко, и только тогда сказала:

— Не смей делать вид, что все под контролем.

Артем откинулся на спинку стула. На нем была простая темная футболка, спортивные штаны, влажные после душа светлые волосы. В тридцать два он выглядел человеком, которого жизнь несколько раз била по лицу без личной неприязни, просто по ходу службы: крепкая шея, широкие плечи, светлая щетина, упрямый рот, нос с едва заметной неровностью, серо-зеленые глаза под тяжелыми веками. Красивым его можно было назвать только после паузы, сначала замечались сила, усталость и привычка не отходить от опасного места, если там еще кто-то остался. Сегодня это было особенно заметно.

— Под контролем ничего нет, — признал он. — Но есть понимание порядка действий.

— Это разные слова для одного самообмана.

— Нет. Самообман — это сказать, что ведьмы Буровы к нам больше не имеют отношения.

Марина нервно сжала пальцы на спинке стула. Она была учительницей младших классов и привыкла к детским голосам, жалобам родителей, отчетам, потерянным шапкам, дракам из-за дорогих маркеров и фразам «он первый начал». В школе она умела говорить так, что третьеклассники переставали спорить. Дома это удавалась хуже. Старые родовые договоры не укладывались в расписание, их нельзя было вынести в родительский чат и закрыть голосованием.

— Веселена сбежала тридцать лет назад, — сказала она.

— Да.

— Аграфена умерла.

— Да.

— Ольга выросла в Москве. Она может вообще не знать, кто такие Лопатины.

— Ей расскажут.

— Кто?

— Мельников. Гордеевы. Нотариус. Любая тетка с телефоном и семейной памятью до десятого колена. Все знают про контракт.

— Все знают слова, — не согласилась Марина. — Не все знают, что они значат.

— Для нас это хуже.

Артем взял ложку и провел черенком по краю стола, словно выравнивал невидимую линию. На среднем пальце у него темнел старый след от ожога, на запястье — тонкий шрам, про который Марина никогда не спрашивала. В семье Лопатиных хватало шрамов с понятными объяснениями и с такими, где объяснение только мешало спать.

— Раб Лопатин при Буровой должен быть обязательно, — сказал он. — Это знает весь город. Если Ольга войдет в дом Аграфены, ей очень быстро объяснят, как Лопатины связаны со старой фамилией. Спрятать сам контракт нельзя. Спрятать можно только Мишу.

Марина резко повернулась к нему.

— Значит, ты все-таки что-то решил.

— Я решил давно.

— Ты решил один.

— Нет, Марина. За нас решили раньше.

Она хотела ответить, но из комнаты донеслось Мишино бормотание: он разговаривал с ящиком, с футболками или с динозавром на пижаме. Марина выждала, пока голос снова ушел в невнятное напевание.

— Истинный раб Ольги Буровой — Миша, — сказала она одними губами.

Артем посмотрел на дверь и тоже приглушил голос.

— По договору — да.

Слово «раб» на этой кухне каждый раз звучало чем-то чужим, как принесенный с улицы грязный снег. Им хотелось не пользоваться. Его хотелось заменить: связанный, должник, человек рода, старое обязательство. В городе так и делали, когда говорили при посторонних. «Лопатины при Буровых», «старая служба», «родовой долг». Красивые слова не меняли главного: если Бурова отдавала приказ нужному Лопатину, тот исполнял. Не из уважения. Не из страха. Просто исполнял. Не мог не исполнить.

— Ты будешь изображать его? — спросила Марина.

— Буду.

— И ты думаешь, получится?

— Должно.

— Должно — плохое слово.

— Другого нет. В городе знают только общий контур договора. Ведьмы Буровы, колдуны Лопатины, древний контракт, должны быть хозяйка и ее раб. Тонкости никто не любит. Гордеевы знают больше остальных, но и они не читали этот договор. Им достаточно увидеть взрослого Лопатина рядом с Ольгой и решить, что все идет по старому порядку.

— А если Мельников что-то раскопал?

— Мельников может знать многое. Но он не Лопатин и не Бурова. И он из Москвы. Он не будет лезть в наши красноярские дела.

Марина медленно села напротив.

— Не говори загадками.

— Я говорю, как могу.

— Говори проще.

Артем кивнул.

— Если Ольга прикажет мне, я исполню. Все увидят то, что ожидают увидеть: Бурова распоряжается Лопатиным. Если она не увидит Мишу, не назовет его, не попросит, не велит, не поставит его в ситуацию, где он услышит от нее указания, у нас остается шанс.

— Поверье.

— Да.

— Не правило.

— Да.

Марина закрыла глаза. В семье Лопатиных это называли поверьем, потому что слово «надежда» звучало слишком голо. Если истинный раб ни разу не услышит приказ от своей Буровой, рабство не пойдет дальше по поколениям. Если соответствующая Бурова проживет и умрет, ни разу не получив послушания от правильного Лопатина, линия действия родового контракта сорвется. Так говорила свекровь. Так говорил Павел Лопатин. Так было записано на обороте старой фотографии, где чернила расплылись от воды или от чьих-то пальцев.

Никто не знал, правда ли это.

Но когда у человека есть ребенок, даже семейный миф становится инструкцией.

— А если поверье врет? — спросила Марина.

— Тогда мы хотя бы не сами подведем его под приказ внучки Аграфены.

Труба под раковиной коротко щелкнула. На лестничной площадке хлопнула два раза соседская дверь: сначала по-взрослому, потом по-детски, со звуком мелких шагов, ринувшихся следом. Обычный дом, обычное утро, люди уходят на работу и в сад, лифт скрипит между этажами. В такие минуты особенно трудно было поверить, что в аэропорту Емельяново сел самолет с женщиной, которая может одним словом сделать жизнь Миши продолжением родовой рабской истории.

— Мама знает, — сказала Марина.

— Твоя?

— Да. И не надо придумывать тараканов в подъезде, насекомых, простуду, ремонт батареи. Она знает про контракт. Не детали, но достаточно. Я скажу ей правду: Мишу надо держать у нее, потому что приехала Ольга Бурова.

— Она согласится?

Марина посмотрела на него так, что Артем замолчал.

— Она заслуженная учительница, ведьма в десятом поколении и моя мать. Конечно, она согласится. И если надо, сама придумает, почему Мише нельзя ходить в сад и почему его никто не видит во дворе.

— Хорошо.

— Не хорошо. Просто у нас еще один взрослый человек вместо одной глупой лжи.

Артем принял это молча.

Марина перевела взгляд на банку с солью. В детстве мать учила ее завязывать узел на нитке так, чтобы ребенок с температурой наконец уснул. Получалось через раз. Потом Марина выросла, стала презирать семейные полуспособности, как и мать когда-то, поступила в педагогический, вышла замуж за пожарного, у которого в роду оказался семейный договор с ведьмами Буровыми. И как-то незаметно снова начала держать в доме соль, нитки, старые булавки и слова, которые произносила только шепотом, потому что громко они звучали смешно даже для нее.

Смешное иногда было единственным, что оставалось между ее ребенком и бедой.

— Твой отец был рабом Аграфены, — проговорила Марина.

Артем кивнул.

— Был.

— А ты должен был перейти к Веселене.

— Да.

— Павел поэтому так поздно женился?

Артем медленно положил ложку на стол.

— Ты знаешь.

— Я хочу, чтобы ты сказал это вслух.

Он посмотрел на дверь коридора. Миша в комнате снова что-то уронил, потом сам себе строго сказал: «Аккуратнее». Артем дождался тишины.

— Отец не собирался заводить детей. Вообще. Он думал, что на нем все и закончится. Аграфена рано или поздно умрет, Веселена уедет, а Лопатины просто перестанут рождаться. Не красиво, зато чисто.

— И потом появилась твоя мать.

— Она появилась задолго до этого и была его любовницей много лет. Все знали, только делали вид, что не знают. Он не женился, потому что не хотел детей. Она соглашалась, потому что любила или потому что привыкла, я не знаю. А потом забеременела.

— Почти в сорок пять.

— В сорок четыре.

— После стольких лет.

— Да.

Марина смотрела на него.

— Ты думаешь, что это сделала Аграфена.

— Я знаю, что отец так думал.

— А ты?

Артем усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Я родился. Мне трудно быть беспристрастным.

Марина не улыбнулась.

— Она могла?

— Аграфена? Она многое могла. Сделать так, чтобы женщина на излете фертильности забеременела от нужного мужчины, — не самое страшное из того, что про нее известно.

— Твой отец женился.

— Да, сразу же, как узнал про беременность. Мать потом рассказывала, что он пришел с кольцом, документами и таким лицом, словно подписывает акт о приемке пожара после тушения. Свадьбу не играли, просто тихо расписались в ЗАГСе. Через полгода родился я.

— И Веселена успела дать тебе свои приказы до побега.

— Успела. Ей было около двадцати пяти, когда она сбежала. Мне — почти три. Мать говорила, я уже бегал по дому как щенок. Веселена приезжала к Аграфене редко, но, когда приезжала, меня ставили рядом. Не как человека. Как часть порядка. Принеси, подай, стой здесь, не трогай, иди за мной. Взрослая Бурова говорит маленькому Лопатину, что делать, а он послушно исполняет. Никто не считал это событием.

— А договор считал…

— Договору хватило одного слова.

Марина медленно провела ладонью по столешнице, стирая крошки в одну линию.

— Она понимала, что делает?

— Веселена? Она выросла в доме Аграфены. Там нельзя было совсем не понимать. Но одно дело знать, что Лопатины служат Буровым, и другое — думать о трехлетнем мальчике как о следующем рабе по договору. Думаю, ей было все равно. Она уже тогда собиралась бежать от матери.

— И все равно приказывала.

— В доме Буровой все делалось через приказ. Дверь открыть, чашку принести, собаку отвести, книгу не трогать, голову опустить. Для нее это был воздух.

Марина еще раз посмотрела на дверь коридора. Миша в комнате что-то напевал, слов было не разобрать.

— Потом она сбежала…

— Потом она сбежала. Веселена исчезла, не отдав мне приказа следовать за ней, а отец служил Аграфене до самой своей смерти. Моя связь осталась необорванной, но без госпожи рядом.

— И теперь появилась дочь Веселены.

— Внучка Аграфены, — поправил Артем. — Бурова, для которой по счету выходит Миша.

Марина вздрогнула от этой простой фразы. Не от неожиданности, она сама считала эти годы не хуже него. Просто вслух арифметика становилась грубее.

— Ты хочешь стать для нее ошибкой в счете.

— Да.

— Взрослый Лопатин, который все время рядом.

— Да.

— Чтобы никто не стал искать маленького.

— Чтобы никто не стал искать истинного раба.

Они помолчали.

Из комнаты послышался голос:

— Мам! Где футболка с ракетой?

Марина прикрыла на секунду глаза.

— Во втором ящике, справа!

— Там свитер!

— Под свитером!

Шуршание продолжилось.

Артем наклонился вперед.

— Слушай меня. Если Ольга Бурова отдаст приказ мне, город увидит то, что должен увидеть. Лопатины опять при Буровых. Старый договор проснулся, но держится на взрослом. На мне. Это плохо, но это можно выдержать. Я знаю, что делать с приказом. Как тянуть время, где лучше выполнять буквально, где нужно перехватывать.

— А если она случайно скажет что-нибудь Мише?

Артем промолчал.

Марина сама ответила:

— Тогда ваше семейное поверье уже не поможет.

Тишина после этой фразы стала такой плотной, что даже Миша в детской комнате, кажется, перестал шуршать. Потом радостно крикнул:

— Нашел!

Марина заставила себя выдохнуть.

Артем встал, налил воды из чайника в чашку, хотя чайник давно остыл. Не выпил. Просто подержал чашку в руках.

— Она не должна увидеть Мишу, — сказал он.

— Это я уже поняла.

— И не должна услышать его имя от чужих.

— Поэтому я позвоню маме.

— Сейчас?

— Через пять минут. Сначала он оденется.

— Марина.

— Что?

— Скажи ей без смягчений.

— Я не ты. Я умею говорить с женщинами без служебного героизма.

Он хотел возразить, потом передумал.

План был плохой. Все их планы на этот день были плохими, потому что хорошие надо было начинать пять лет назад, до рождения Миши, или тридцать лет назад, до побега Веселены, или еще раньше, когда Павел Лопатин решил, что его род нужно прекратить, а Аграфена решила иначе.

— А ты? — спросила Марина.

— Я поеду к дому Буровой, когда позовут.

— А если не позовут?

— Сделаю так, чтобы позвали.

— Зачем?

— Чтобы она увидела меня раньше, чем кто-то вспомнит про Мишу.

Марина смотрела на него долго.

— Ты хочешь сам пойти ей под руку.

— Да.

— Скажешь ей, что ты ее раб по договору?

— Только если без этого не обойтись. Сначала буду просто полезным. Привезти, открыть, вынести, показать щиток, проверить камины, найти ключи, отогнать любопытных. Что угодно. Пусть город видит: при Буровой должен быть Лопатин, и рядом есть взрослый Лопатин.

— Ты не обязан.

Артем поставил чашку.

— Ольге Буровой — действительно, нет.

— Ему — да.

Он кивнул в сторону комнаты.

Сын выскочил в коридор в футболке с ракетой, надетой задом наперед.

— Я сам оделся!

Марина посмотрела на вырез под горлом.

— Вижу. Иди сюда, космонавт.

Миша подошел, поднял руки. Марина сняла и развернула футболку, потом поймала за подбородок и быстро поцеловала в лоб. Ребенок фыркнул.

— Мам, я большой.

— Большие тоже умываются. И зубы чистят.

— Пап, скажи.

Артем подошел, присел перед сыном.

— Большие умываются быстрее маленьких.

Миша подумал.

— Я быстрее тебя.

— Проверим.

Ребенок умчался в ванную. Вода зашумела слишком сильно, поэтому Марина крикнула сыну, чтобы не открывал на полную.

Артем остался на корточках еще секунду. Потом поднялся.

— Видишь? — сказала Марина тихо. — Он не знает, что сейчас ты решаешь за него.

— Поэтому и решаю.

— Когда-нибудь он спросит зачем.

— Пусть спросит взрослым.

Марина не ответила.

В ванной что-то упало. Пластиковый стаканчик, судя по звуку. Миша сказал сам себе: «Ничего», с интонациями Марины. В обычный день она бы рассмеялась. Сегодня только провела ладонью по своим светлым волосам и пошла поднимать стаканчик.

Артем остался на кухне один. Он взял телефон и открыл сообщение тетки: «Самолет сел. Мельников встречает. Говорят, глаза как у старухи».

Ниже уже шли отклики: вопросы, восклицательные знаки, чужая радость от того, что страшное событие не касается их дома. Артем убрал чат с экрана, не отвечая.

Потом открыл контакты, нашел номер начальника караула. Подумав, нажимать на вызов не стал. Рано. Сначала сад, Марина, Миша. Сначала убедиться, что ребенок уедет из района, где любая ведьма могла вспомнить, что давно не видела Лопатиных.

На столе осталась тарелка с кашей. Изюм лежал отдельно, влажной темной кучкой у края.

Артем взял ложку, собрал изюм обратно в кашу, все отнес и выкинул в мусор, поместив тарелку в раковину. Вода ударила по фарфору, расплескалась на край мойки. Он машинально вытер лужицы полотенцем.

Из ванной донесся голос Марины:

— Артем, носки!

Он открыл сушилку, достал первые попавшиеся детские носки. Один с синим носком, другой с зеленым. Посмотрел, хотел заменить, потом оставил. Сегодня Миша мог пойти в разных носках. Пусть это будет самая заметная странность дня.

Когда Марина вернулась, он уже стоял у двери с носками в руке.

— Я отвезу вас к твоей матери после сада, — сказал он.

— Лучше прямо сейчас к ней.

— Сад пропустить?

— Сегодня — да.

Артем посмотрел на нее.

— Миша спросит почему.

— Скажу, бабушка соскучилась и испекла блины. Это не ложь, если я попрошу ее испечь блины.

— Логично.

— Я учительница. У нас вся жизнь держится на формулировках.

Она взяла телефон и набрала мать. Ждала недолго.

— Мама, Ольга Бурова все-таки прилетела, — сказала Марина без приветствия.

На том конце молчали несколько секунд.

— Да, — сказала Марина. — Та самая. Миша сегодня к тебе. Нет, не после сада, сейчас. Да, Артем привезет. Дверь никому не открывать, в окно не выставлять, во двор не выпускать. Если будут спрашивать — температура. Если будут свои — тоже температура. Мам, пожалуйста, без разговоров в подъезде.

Она слушала. Напряжение из лица постепенно ушло, но мягкости не прибавилось. Мать, по-видимому, отвечала правильно, но с претензиями.

— Спасибо, — сказала Марина. — И соль у двери обнови.

Она сбросила вызов.

— Что сказала? — спросил Артем.

— Сказала: «Наконец-то вы додумались».

— Похоже на нее.

— Еще сказала, что у нее блины будут через двадцать минут.

— Ведьма.

— Слабая, но быстрая.

Миша вылетел из ванной с мокрым рукавом и торжествующим видом.

— Я быстро!

— Очень, — сказала Марина. — Теперь носки.

Он взял носки, посмотрел на разные цвета.

— Они разные.

— Это мода, — возразил отец.

Миша недоверчиво прищурился.

— В саду скажу, что папа разрешил.

— Сегодня не сад, — сказала Марина. — Сегодня к бабушке.

Миша замер с одним носком в руке.

— Почему?

— Блины.

Ребенок подумал ровно столько, сколько требовалось порядочному человеку, чтобы сменить жизненные планы ради блинов.

— С вареньем?

— Если попросишь нормально.

— Я нормально прошу.

— Вот у бабушки и проверим.

Марина отвернулась к окну. На стекле отражалась кухня: стол, чашки, ребенок с носками, Артем в темной футболке, сама Марина — бледная, с рукой на занавеске. Обычная семья в обычной квартире.

Если не знать, какие слова нельзя произносить при ребенке.

Если не знать, что в город приехала женщина с фамилией Буровой.

— Мы справимся, — сказал жене Артем.

Марина посмотрела на его отражение, потом повернулась к настоящему лицу.

— Мы не справимся, если начнем врать себе.

— Тогда не будем.

— Ты ей не принадлежишь.

Артем взял со стола ключи от машины.

— Но это надо будет сыграть.

— Сыграть можно не все.

— Поэтому Миши рядом со мной не будет.

Из коридора сын крикнул:

— Я готов!

Он стоял в кроссовках, один шнурок развязан, зато с рюкзаком. Ракета на футболке смотрела правильно, вверх, но носки были разные, волосы снова торчали на затылке.

Марина подошла, завязала шнурок, слишком крепко дернула узел.

— Не больно?

— Нет.

— Куртку.

Миша начал одеваться, рука попала не в тот рукав. Артем молча помог сыну.

Перед выходом Марина задержалась у кухонного стола. Взяла банку с солью, открыла, достала щепотку и провела тонкую белую линию у порога.

Миша тут же заметил.

— Это зачем?

— Муравьи, — пояснила Марина.

— У нас нет муравьев.

— Вот поэтому и нет.

Миша спорить не решился, только шмыгнул носом.

Артем открыл дверь: с лестничной площадки на Лопатиных пахнуло холодом и чужим завтраком. Миша шагнул первым, подпрыгивая на месте.

— Пап, а вечером ты от бабушки меня заберешь?

Артем посмотрел на Марину.

— Постараюсь.

— А если пожар?

— Тогда мама.

— А если у бабушки блины закончатся?

— Тогда придется спасать бабушку.

Миша засмеялся.

Все трое вышли из квартиры. Артем закрыл дверь на два оборота, потом еще раз дернул ручку. Ключ в замке провернулся туго, как всегда. На секунду задержал ладонь на двери. Марина увидела и поняла, что он ставит охранный знак.

— Пойдем, — сказала она.

Они пошли к лифту. Красноярск уже встречал кровь рода Буровых. А здесь, на лестничной площадке обычного многоквартирного дома, Лопатины пытались сделать так, чтобы у этой наследницы старой ведьмы как можно дольше был только один раб. Ненастоящий.

Саквояж Веры появился на багажной ленте одним из первых. Она едва успела выйти из самолета, дойти до места выдачи, встать у металлического бортика и подумать, что задержка багажа была бы настоящим подарком. Потерянный саквояж дал бы ей стойку розыска, усталую сотрудницу аэропорта, бумажный бланк, право раздражаться нормальной пассажирской злостью. Можно было бы говорить не о Буровой, не о наследстве, не о мертвой Аграфене Матвеевне, а о ремне, бирке и том, что в сумке лежат личные вещи.

Ее багаж выехал третьим. Темный, мягкий, с чуть помятым боком, он послушно лежал на ленте и медленно приближался к ней, успев привыкнуть к новому имени на посадочном талоне. Вера быстро сняла его за ручку.

Мельников обнаружился у выхода из зоны прилета. Он не ходил, не смотрел на табло, не держал телефон у уха. Просто находился в стороне от людей с цветами, таксистов и встречающих родственников. Темное пальто, кожаная папка в руке, перчатки. Рядом с ним стоял молодой парень лет двадцати пяти. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный, с лицом, которое легко забылось бы, если бы не разбитая когда-то переносица. Черная, без логотипов, кожаная куртка. Белые чистые кроссовки.

— Ольга Веселеновна, добрый день. — проговорил Мельников.

Вера ответила, не удивившись такому обращению.

— Добрый день, Антон Игоревич.

Парень в черной куртке взял из ее рук саквояж и развернулся к выходу.

— Кирилл, — с опозданием пояснил Мельников. — Водитель.

Кирилл кивнул, не оборачиваясь, и пошел дальше. Вера старалась не отстать. Адвокат шел рядом.

На улице оказалось холодно и мокро. Не так, как в Москве. Там мокрота расползалась по одежде, залезала в волосы, оставляла на коже неприятную городскую жирную пленку. Здесь холод был суше, резче, с запахом бетона, табака, топлива и снега.

У дверей аэропорта все выглядело обычным: трое мужчин курили, женщина в белой куртке пыталась удержать тележку с двумя чемоданами, а дальше, у перехода, водитель маршрутки ругался с охранником, требующим убрать машину.

На ближайшей парковке они подошли к большому черному внедорожнику Range Rover. Новый, высокий, полностью тонированный, с ровным чистым блеском посреди грязного мокрого снега. Кирилл убрал саквояж в багажник и открыл заднюю дверь.

Вера села справа, положив на колени сумку с документами. Мельников обошел автомобиль и сел слева от девушки. Двери мягко закрылись, отсекая шум аэропорта. В машине пахло новой кожей, холодным воздухом и чем-то дорогим, нейтральным, как в кабинетах, где не должно оставаться запаха посетителей.

— К Гольцу, — приказал водителю Мельников.

Эту фамилию Вера помнила хорошо. Гольц Павел Андреевич. Нотариус. Наследственное дело Буровой. Адрес был в одной из справок, между копией свидетельства о смерти Аграфены Матвеевны и коротким списком красноярских фамилий, которые Мельников счел нужным дать ей без объяснений. В ее московской квартире это имя было частью бумаги. Теперь к нему ехали.

Кирилл кивнул и выехал с парковки.

Всю дорогу Вера смотрела в окно. Сначала за стеклом шла дорога: широкий мокрый асфальт, белая разметка, отбойники, одинаковые выгнутые фонари, парковочные знаки и здание аэропорта, быстро оставшееся позади. Потом дорога выпрямилась, и вокруг стало пусто. Поля, темные лесополосы, редкие домики в стороне, длинные серые скаты крыш, низкие сопки на горизонте. Машин было мало, и черный Range Rover шел по трассе быстро и ровно.

Потом пустота начала заполняться. Пошли заправки, склады, боксы, вывески, мокрые остановки, люди в темных куртках. Серые дома подступали кусками: здесь девятиэтажка, там торговый центр, дальше гаражи, за ними снова открытое место и черная линия леса по холму. Красноярск не складывался в открытку. Он показывался частями, грубо и буднично: дорога, снег у обочины, красные огни светофоров, трубы, много воздуха между зданиями и горбатый темный край сопок за всем этим.

Москва встречала чужаков богатыми фасадами, пробками, огнями, шумом и уверенностью, что без нее никак нельзя. Красноярск выглядел так, словно ему все равно, какое впечатление он производит.

Потом между домами открылся Енисей. Он не мелькнул синей лентой, как это делают реки на картинках. Он лежал широкой темной холодной водой, и город стал ниже. На ближнем берегу тянулась набережная, дальше виднелась полоска островной поверхности, мостовые опоры, длинные пролеты, уходящие к другому берегу. За рекой стояли дома, развязки, серые кварталы, а выше — сопки, лесистые, темные, с неровной линией по небу.

Вода не просто украшала Красноярск. Она делала его отличным от других городов.

Нотариальная контора находилась в старом трехэтажном здании со светлым оштукатуренным фасадом. Первый этаж занимали аптека, салон оптики, маленькая кофейня и юридическая фирма с выцветшей вывеской. Отдельная дверь, находящаяся сбоку, вела к нотариусу. Табличка была темная, строгая, без позолоты и лишней помпезности: «Нотариус. Гольц П.А.».

Кирилл притормозил у здания, дождался, пока от тротуара отъедет белая машина, и поставил Range Rover на освободившееся место.

Вера взяла сумку с документами. Саквояж Кирилл даже не достал из багажника, и это оказалось понятнее любых объяснений. К нотариусу они заходили не устраиваться, не ждать и не обсуждать планы. Подписать, получить, ехать дальше.

В приемной нотариуса было тепло. Слишком тепло после улицы и машины. Пахло кофе, бумагой и полированной мебелью. За стойкой сидела молодая женщина в сером платье, с гладко убранными волосами и маленькими серьгами с белым жемчугом. На стойке лежали календарь, телефон, несколько ручек в тяжелой подставке и хрустальная вазочка с конфетами.

Секретарь подняла глаза и кивнула.

— Антон Игоревич.

Приветствие прозвучало вежливо, но без улыбки.

Потом секретарь посмотрела на Веру: лицо, глаза, сумка в ее руках.

Вера знала этот взгляд. Так смотрели на хрустальный шар и череп, стоявшие на столе колдуньи Аделаиды, клиенты. Они не просто видели предмет, а сверяли увиденное с ожиданием.

— Павел Андреевич вас ждет, — добавила молодая женщина.

Кабинет нотариуса оказался просторным и темным от дорогой солидной мебели. Большой стол, шкафы с папками, толстые книги за стеклом. На столе стоял тонкий монитор, развернутый в сторону нотариуса, и лежала плоская клавиатура.

Рядом с окном стоял высокий сейф. На подоконнике — фикус с мясистыми блестящими листьями, в тяжелом горшке. Вера посмотрела на растение дольше, чем на сейф. В кабинете все было ухожено с одинаковой сухой добросовестностью: бумаги, дерево мебели, растение.

Павел Андреевич Гольц поднялся из-за стола.

Невысокий, сухой, лет пятидесяти. Седые волосы аккуратно подстрижены, костюм темно-синий, красный галстук без рисунка. Узкое лицо, тонкие губы, светлые прозрачные глаза. На правой руке — кольцо из матового металла, простое и неприятно старое на вид.

— Антон Игоревич, — сказал он.

— Павел Андреевич.

Мужчины обменялись рукопожатием. Гольц сделал это так, как человек касается предмета, который обязан взять по процедуре, хотя не хотел бы держать дольше необходимого. Адвокат вел себя так, словно этого не заметил.

Потом нотариус повернулся к Вере.

Он не стал улыбаться. Не произнес ничего лишнего для найденной наследницы, вокруг которой уже четыре месяца шло наследственное дело. Просто посмотрел: лицо, глаза, снова лицо. На глазах девушки его взгляд задержался.

— Ольга Веселеновна, — наконец сказал Гольц.

Не вопросом.

— Павел Андреевич.

— Прошу.

Вера села в кресло напротив стола. Сумку поставила на колени. Мельников сел рядом, немного сбоку.

Гольц вернулся за стол.

— Ваши документы.

Она достала паспорт на имя Ольги Буровой, свидетельство о ее рождении, копию документов о смерти Веселены и те листы, которые Мельников велел держать сверху. Выложила все перед собой, затем подтолкнула к нотариусу.

Гольц надел очки. Проверял он долго: фотография, номер, дата выдачи, печати. Все это время Вера смотрела на его руки. Сухие пальцы. Ровные ногти. Часы на темном ремешке. Кольцо. Руки человека, который привык не торопиться.

Никакой магии не происходило. Не гас свет. Не холодело в комнате. Не шевелились бумаги. Нотариус не произносил формул и не касался кольцом печатей. После московской свечи, горевшей вниз головой, это отсутствие зрелища выглядело странным.

Потом нотариус придвинул клавиатуру, набрал серию и номер паспорта и ввел в систему. Проверка выглядела до смешного обычной: не свеча, не перстень, не черный камень, а государственная база, которая должна была подтвердить, что документ, выданный на имя Буровой Ольги Веселеновны, существует.

Ответ появился быстро. Гольц сверил экран с паспортом и посмотрел на Веру.

— Документы соответствуют материалам наследственного дела. Я признаю их действительными.

Мельников молчал. Вера тоже.

— Я задам несколько вопросов, — продолжил нотариус. — Отвечайте в пределах того, что вам действительно известно.

Это было сказано очень мягко. Вера не поверила. У людей, которые умеют задавать нужные вопросы, мягкость заменяет нажим.

— Вы ранее бывали в Красноярске?

— Нет.

— С Аграфеной Матвеевной Буровой лично встречались?

— Нет.

— Ваша мать поддерживала с ней связь?

— Нет.

Гольц записывал коротко, не поднимая головы.

— Веселена Павловна рассказывала вам о семье?

Вера на секунду опустила взгляд на край стола. На полировке обнаружилась тонкая царапина. Единственная заметная неровность во всем кабинете.

— Мать не любила говорить о Красноярске.

— О причинах отъезда она говорила?

— Нет.

— Об Аграфене Матвеевне?

— Только имя. Фамилия. Что ее мать осталась в Красноярске. Что у них плохие отношения.

Гольц поднял глаза.

— И все?

Вера выдержала паузу. Не долгую. Достаточную, чтобы ответ не показался выученным.

— Последние годы мать болела. Я знаю только то, что осталось в документах и ее отказ рассказывать больше.

Гольц посмотрел на нее еще несколько секунд.

Вера не добавила ничего.

Добавлять было опаснее, чем молчать. В кабинете Аделаиды она не раз вытягивала клиентов именно на своем правильном молчании. Человек произносил безопасную фразу, пугался паузы и начинал объяснять. В объяснении всегда появлялась щель. Через нее потом можно было зайти куда угодно.

Гольц не стал объяснять за нее. Он сделал пометку в своих записях и проговорил:

— Это ожидаемо.

Вера почувствовала, как внутри что-то облегченно сдвинулось: ничего не пришлось защищать.

— В обычной части процедуры препятствий нет, — сказал Гольц. — Но дело Аграфены Матвеевны не относится к простым.

— Павел Андреевич, — тихо произнес Мельников.

Гольц сначала молча дописал строку в своем листе, закрыл папку и только потом посмотрел на адвоката.

— Антон Игоревич, я помню ваши замечания к завещательным распоряжениям Аграфены Матвеевны.

— И?

— Они останутся при вас.

Мельников слегка улыбнулся.

— Вы не считаете их существенными?

— Я считаю существенным дело, которое веду. А ваши замечания — полезными. Иногда.

Последнее слово Гольц произнес ровно. Так ровно, что оно почти совсем не отличалось от вежливости.

Внезапно секретарь за дверью что-то уронила. Звук получился короткий и глухой.

Вера сидела неподвижно. Она не поняла, о каких замечаниях шла речь. Поняла другое: Мельников здесь не главный. Его слушали, пока это помогало делу. Остальное оставляли при нем.

— Сейчас нужно подать заявление о принятии наследства, — сказал Гольц. — Текст подготовлен.

Он достал лист и развернул к ней.

Вера взяла бумагу. Обычный плотный лист нотариального бланка. Черный печатный текст. Никакого запаха старой ведьмы, никакой тайной отметки, никакого предупреждения. Государство разговаривало своим языком: гражданка такая-то, умерла тогда-то, наследник такой-то, прошу принять.

Я, Бурова Ольга Веселеновна…

Вера читала медленно.

В самолете она много думала о деньгах Аграфены. Деньги были абстрактными и потому терпимыми. Их можно было мысленно делить, прятать, переводить отчиму, превращать в новую жизнь. Заявление о принятии наследства сделало все настоящим.

Гольц положил перед ней ручку. Металлическую, тяжелую, с темной вставкой у колпачка.

Вера расписалась: О. В. Бурова.

Рука не дрогнула. Это ей понравилось.

Гольц забрал лист, проверил подпись и поставил печать. Штамп опустился с глухим коротким звуком. Потом нотариус расписался сам.

Вера смотрела на край стола. До этой минуты ее роль держалась на паспорте, билете и Мельникове. Теперь к ней добавился нотариальный лист. Бумага ушла в папку, папка — в дело, дело — в порядок, который не интересовался, насколько хорошо человек спал ночью и свое ли имя вывел внизу страницы.

— Заявление принято, — сухо подвел итог Гольц.

Мельников ответил раньше, чем Вера придумала что сказать в ответ:

— Ольга Веселеновна хотела бы уже сегодня поселиться в доме Аграфены Матвеевны.

Вера посмотрела на паспорт, до сих пор лежавший рядом с нотариусом.

С момента прилета она хотела только одного: чтобы кто-нибудь, не связанный с Мельниковым, с Буровой и с Красноярском, назвал ее настоящим именем и спросил что-нибудь простое. Например, не замерзла ли она. Или есть ли у нее бронь в гостинице.

— Это ожидаемо, — кивнул Гольц.

Он не уточнил, действительно ли она этого хочет.

— Ключи у вас? — задал новый вопрос Мельников.

— Те, что Аграфена Матвеевна передала мне по акту.

— Остальные?

— Если остальные существуют, они будут указаны в ее описи имущества и найдутся в доме. Я отвечаю только за то, что принято на хранение.

Гольц поднялся и подошел к сейфу. Ввел код, повернул ключ, потом нажал что-то сбоку, под узкой металлической крышкой. Сейф открылся с маленькой задержкой, проверяя, достаточно ли оснований.

Нотариус достал металлическую коробку. Не старинную. Не красивую. Обычную серую коробку с потертым углом. Поставил на стол, открыл.

Внутри лежала связка ключей. Несколько современных, два длинных старых, один маленький плоский, электронный брелок и пластиковая бирка с выцветшим адресом.

Вера посмотрела на ключи. Они были слишком обычными. Такими открывают калитку, дверь, подсобку, шкаф с инструментами. Пока дом Аграфены Матвеевны оставался адресом в бумагах, его можно было держать на расстоянии. Связка ключей расстояние убирала. У дома появился вес, зубцы и холодный металл.

Гольц закрыл коробку и нажал на вызов селектора.

— Я поеду с вами.

Молодая женщина из его приемной принесла журнал. Вера расписалась еще раз — за получение ключей. Вторая подпись далась легче первой.

Когда они вышли из помещения офиса нотариуса, Кирилл стоял на тротуаре рядом с внедорожником. Он открыл для Гольца переднюю дверь автомобиля. Нотариус сел, поставив коробку с ключами на колени, и пристегнулся.

Вера дождалась, пока Кирилл откроет дверцу и для нее, и села на прежнее место. Мельников разместился слева.

— В «Сосны», — приказал адвокат водителю, когда тот взялся за руль. — К дому Аграфены Матвеевны.

Кирилл кивнул, не оборачиваясь, включил поворотник, и машина мягко тронулась от тротуара.

Всю дорогу Вера почти не отрывалась от окна. Первые несколько кварталов за тонированным стеклом внедорожника шли дома старого центра, потом застройка стала выше и плотнее. Светлые фасады сменились многоэтажками и торговыми центрами. Снег на проезжей части растаял, но лежал вдоль бордюров и на газонах — серый у дороги, белее под деревьями и у стен. Люди, втянув головы в воротники, обходили лужи, ждали автобусы, переходили улицы. Машины теснились вдоль тротуаров, занимали карманы, дворы и места, которые парковочными не были ни при каких обстоятельствах, кроме желания конкретного владельца.

Гольц сидел молча. Иногда Вера видела край его профиля, когда он поворачивался к своему окну. Мельников тоже не разговаривал. Машина останавливалась на светофорах, снова трогалась, и город продолжал идти мимо: жилые дома, парковки, остановки, люди в темных куртках. Ничего, что стоило бы запоминать отдельно.

Постепенно пространство начало меняться. Дорога стала шире, дома отступили. Между строениями появились длинные участки, занятые деревьями, откосами, гаражами и подъездными дорогами. Застройка по-прежнему оставалась городской, но уже не выглядела сплошной стеной. В одном месте за многоэтажками открылся склон с голыми деревьями и белыми пятнами снега, дальше снова пошли дома. Несколько раз дорога поднималась, и ближайшие крыши оказывались ниже.

Красноярск не становился красивее или хуже. Он просто менялся быстрее, чем Вера успевала привыкнуть.

Потом многоэтажных домов стало меньше. Они еще появлялись впереди и по сторонам, но между ними все чаще попадались частные дома, длинные заборы и большие незастроенные участки. Здесь снег сохранился лучше. На открытых местах уже проступала мокрая земля, зато в тени лежали широкие белые полосы, особенно под деревьями и вдоль оград.

Появились сосны. Сначала несколько высоких стволов среди голых берез и кустов. Потом еще несколько — за забором, на склоне, между домами.

Застройка снова ненадолго уплотнилась. Прошли несколько жилых домов, магазин, парковка, остановка. Потом дорога ушла дальше, и домов опять стало меньше. Теперь между отдельными участками оставалось больше земли, а сами дома все чаще стояли в глубине, за деревьями и длинными подъездными дорожками. Некоторые можно было рассмотреть целиком. От других были видны только крыша и верхние окна над оградой.

Затем сосен стало заметно больше. Теперь они стояли не отдельными деревьями, оставленными между постройками, а целыми группами. Дорога оставалась мокрой и чистой, но за ее краями начинался почти зимний пейзаж: темные стволы, белая земля, серое небо.

Когда между деревьями показался Енисей, Вера сначала увидела только воду. Потом открылся берег и часть противоположного склона. Здесь река не была зажата мостами и городской застройкой. Несколько секунд она лежала внизу широкой серой полосой, затем ее закрыли сосны и дома.

Дальше частная застройка стала еще реже. За высокими оградами стояли большие дома, но от дороги их часто почти не было видно. Сначала шли ворота, потом деревья, потом, уже в глубине участка, появлялся фасад или крыша. Между соседними въездами оставалось все больше расстояния.

В салоне ничего не происходило, что требовало бы внимания Веры, поэтому она продолжала смотреть в окно.

Машина прошла еще несколько поворотов. Остались дорога, большие участки, длинные высокие ограды, сосны и снег под ними.

Вскоре между соснами показался въезд. Дорога расширилась перед небольшим зданием охраны и снова сузилась за шлагбаумом. Кирилл сбросил скорость, опустил стекло. Охранник вышел из будки и наклонился к машине.

— Куда?

— К Буровой. Мельников, Гольц, Бурова.

Охранник посмотрел на планшет у себя в руке, потом скользнул взглядом по салону. Проверка заняла меньше минуты. Он вернулся к будке, шлагбаум поднялся, и внедорожник поехал дальше.

За КПП почти ничего не изменилось. Те же сосны, снег под ними, высокие ограды. Только дорога стала еще уже, ровнее и тише. По краям не было припаркованных машин, грязных сугробов и случайных съездов, снег был аккуратно убран с проезжей части и лежал между деревьями. Через равные промежутки стояли уличные фонари, пока еще не включенные.

Дома попадались редко. Порой над оградой появлялась крыша, часть второго этажа, широкое окно между соснами. Иногда за воротами виднелась уходящая в глубину дорожка, а самого дома не было видно вообще. Один участок сменялся другим без привычной городской суеты: никаких машин на обочине, открытых гаражей, людей у калиток. Только ворота, деревья и расстояние.

Поселок не выглядел пустым. За оградами явно жили: внутренние дорожки были расчищены, в окнах горел свет. Вдали из-за деревьев показалась машина и скрылась за поворотом.

Кирилл ехал медленно. Тишину нарушал только звук шин по мокрой дороге. Даже Енисей исчез, закрытый лесом и участками.

Вера продолжала смотреть в окно и постепенно перестала ждать, что за очередным поворотом появится что-нибудь необычное. Здесь все было устроено так, чтобы с дороги было видно как можно меньше.

Через несколько минут заборы почти исчезли, оставив по обе стороны дороги длинные участки дикого соснового бора. Здесь трудно было понять, где кончается поселок и начинается просто лес. Дорога сделала еще один поворот и неожиданно пошла вдоль высокого глухого забора, сложенного из серого камня и сплошных темных металлических секций. За оградой ничего не было видно, кроме темных стволов и верхушек сосен.

Потом показались ворота — широкие, откатные, без украшений, из того же темного металла, почти сливавшиеся с забором. Рядом, между двумя каменными столбами, находилась калитка. В один из этих столбов оказались встроены домофон и камера, выглядевшая как маленький черный глазок на сером, в тон камня ограды, металле корпуса. Далеко за воротами и калиткой, между высокими корабельными соснами, виднелись верхний этаж и часть крыши большого дома.

До строения нужно было довольно долго идти по участку, и это расстояние Вере не понравилось. Даже для «Сосен», где каждый участок старательно прятался от соседнего, владение выглядело чересчур обособленным. Не богатым на показ, а убранным с глаз. Как вещь, которую не оставляют на столе, даже если стол стоит в закрытой комнате.

Кирилл сбросил скорость и плавно остановился. Вера поняла, что они приехали.

В салоне несколько секунд никто не двигался. Шины перестали шуршать, и тишина за стеклами стала заметной. Где-то высоко в соснах прошел ветер, и за оградой дрогнули и снова застыли верхушки деревьев. Камера на столбе повернулась и посмотрела прямо в лобовое стекло Range Rover. Но никаких звуков из домофона не последовало.

Гольц открыл коробку, которую всю дорогу держал на коленях, и некоторое время что-то там перебирал, звеня металлом о металл. В этом звуке слышалось что-то слишком домашнее для такого уединенного и почти дикого места. Наконец нотариус снял со связки два ключа и протянул Вере.

— Этот — от калитки, — сказал он. — А этот — от входной двери дома.

Ключи были разными. Один меньше, обычный, второй тяжелее, с широкой головкой. Вера взяла.

— Калитку не закрывайте. Мы должны видеть ваш вход в дом.

Девушка подняла глаза на Гольца. Это было сказано деловым тоном, очень сухо и прозвучало приказом.

Вера подождала несколько секунд. Никто ничего не добавил.

Гольц уже закрыл коробку и убрал руки на нее сверху: очевидно, дело, ради которого он приехал, закончилось выдачей ключей. Выходить он явно не собирался. Мельников тоже не двигался. Он глядел на нее спокойно и безучастно, как человек, заранее знающий порядок процедуры и не видящий ничего странного в происходящем.

Вера убрала в карман ключ от двери дома, оставив от ворот в левой руке. Правой рукой нажала на ручку дверцы и выбралась из машины. Дверца закрылась.

От автомобиля до калитки оказалось всего несколько шагов. Вера прошла их под ровный звук работающего двигателя, чувствуя спиной пустой взгляд камеры, снова поменявшей свое положение с легким жужжанием.

Ключ от калитки легко вошел в замок, повернулся без малейшего сопротивления. И ничего не произошло. Не загорелся индикатор. Не раздался сигнал. Калитка просто мягко открылась, когда Вера нажала на ручку и толкнула ее от себя.

За оградой начиналась широкая асфальтовая дорожка, выложенная по бокам черным камнем. Она уходила между соснами к дому, который с дороги почти полностью скрывали деревья. Теперь Вера увидела часть фасада, высокие окна и крыльцо. Участок оказался значительно больше, чем выглядел из машины. По обе стороны от дорожки лежал снег, под соснами белый, на открытых местах потемневший и просевший.

Вера переступила порог ограды, убрала ключ от калитки в карман и пошла к дому, оставив калитку широко открытой.

Дорожка от калитки к дому шла почти прямо, только слегка смещаясь между соснами, поэтому впереди все время оставались видны верхний этаж и часть крыши, а за спиной — открытый проем в ограде и черный внедорожник у дороги.

Первые несколько десятков шагов расстояние почти не меняло картину. Дом медленно поднимался между деревьями, машина позади так же медленно уменьшалась, мокрый асфальт и черный камень продолжались в обе стороны, связывая одно с другим.

Снег и лед с дорожки убрали, хвою смели, вода уходила между камнями бордюра и не собиралась под ногами. Сосны вокруг были старые, высокие, с тяжелыми ветвями далеко над головой. Их не высаживали для красоты и не выстраивали вдоль дорожки: дом появился позже и занял свободное место между деревьями, не пытаясь подчинить их правильному рисунку. В стороны от главной дорожки отходили другие, более узкие, но тоже заасфальтированные и обложенные черными камнями.

Справа показался розарий. Сначала несколько рядов кустов между соснами, затем — большая поляна целиком, разделенная узкими уже полностью каменными плитами дорожек. Розы обрезали и связали, основания закрыли перед морозами: над снегом остались темные колючие ветви и одинаковые укрытия, тянувшиеся до дальней стороны поляны. В октябре розарий выглядел строже, чем летом, когда цветы наверняка забирали все внимание на себя. Сейчас был виден его настоящий размер, расстояние между рядами, ровный рисунок дорожек и широкий фонтан в центре. Воду из чаши спустили, форсунки закрыли, камень вычистили. Тонкий снег лег по бортику и на дно, не успев скрыть темную влажную поверхность полностью.

За первым фонтаном дорожки сначала расходились вокруг кустов, потом сходились возле второго, еще большего размера. Он стоял ближе к соснам и не выделялся среди связанных укрытых кустов. Оба фонтана были подготовлены к зиме, как и весь розарий: ничего не осталось недоделанным или отложенным до следующего приезда.

Розарий занимал целую поляну, но за ним оставались деревья и следующие дорожки. Сад явно давно содержали тщательно, без попытки придать ему особенный вид к появлению наследницы. Розы просто закрыли в положенное время. Воду спустили до морозов. Дорожки очистили после снегопада.

Людей среди кустов не было видно. Никто не появился ни на одной из боковых дорожек, не вышел навстречу из-за деревьев, не прошел от дома к оранжерее. Участок не пустовал в обычном смысле: слишком многое здесь требовало постоянного ухода и слишком хорошо этот уход был заметен. Однако работа была закончена, а те, кто ее выполнял, исчезли, оставив после себя только ровные ряды укрытых роз, чистый камень и снег, на котором ничего не двигалось.

Главная дорожка продолжалась. Открытая калитка все еще оставалась за спиной на одной линии с домом, но внедорожник теперь казался небольшим черным пятном за оградой. Звук двигателя больше не доходил. Его постепенно забрали расстояние, сосны и плотная октябрьская тишина, в которой отчетливо слышались только шаги по мокрому асфальту и редкие капли, падавшие с ветвей в снег. Дом впереди становился крупнее, но пространства между ним и Верой по-прежнему хватало.

Постепенно сосны слева разошлись перед отдельным проездом. Он начинался у автомобильных ворот, шел в стороне от главной дорожки и выводил к гаражу — длинному зданию с тремя широкими воротами и большой асфальтированной площадкой перед ними. Тут снег тоже был убран. Машин снаружи не было, ворота гаража оставались закрытыми. Постройка не пряталась и не была замаскирована под часть сада, но находилась достаточно далеко от дома, чтобы не попадаться на глаза без необходимости. Между гаражом, розарием и главным фасадом оставили сосны и столько свободного пространства, что каждое место существовало отдельно и не мешало остальным.

В документах отапливаемый гараж на три машины занимал одну строку. Здесь к этой строке прилагались отдельный проезд, большая площадка и расстояние, позволявшее не видеть машины из окон дома. Вера успела оценить это, не останавливаясь. Деньги Аграфены Матвеевны проявлялись не в украшениях и не в желании поставить все дорогое поближе к воротам. Они были в земле, которую можно оставить свободной, в старых соснах, которые не пришлось вырубать ради еще одного строения, в возможности разнести дом, сад и гараж так далеко, как удобно хозяйке.

За гаражным проездом снова потянулись деревья. Справа блеснуло стекло, и постепенно открылась оранжерея: длинная, высокая, на каменном основании, с темными переплетами стен и крыши. Она стояла в стороне от главной дорожки, соединенная с ней отдельной каменной тропинкой. На внутренней стороне стекол строения собралась влага. За ней густо зеленели крупные листья, поднимались тонкие стволы, темнели кусты, которым сибирские осень и зиму полагалось переживать в другом климате. Снаружи лежал снег, а за стеклом сохранялись тепло и лето.

Вера шла достаточно близко, чтобы рассмотреть свободные проходы между растениями и зелень, поднимавшуюся почти до крыши, и она не заметила внутри ни одного человека. Оранжерея не выглядела заброшенной: стекла оставались чистыми, растения — ухоженными, на внутренней стороне равномерно оседал конденсат. Все необходимое продолжало работать. Тепло держалось, вода поступала, растения росли. Только садовника не было, и никто не вышел из двери, пока Вера проходила мимо.

Оранжерея осталась справа, но исчезла по частям. Еще долго между соснами блестела стеклянная крыша. Гараж так же оставался виден слева, розарий — позади, а впереди постепенно приближался дом. Все владение можно было охватить только во время движения. С одной точки открывалась часть сада, с другой — гараж, дальше — оранжерея и новые дорожки. Ничего не было выставлено вдоль центральной аллеи для человека, впервые вошедшего через калитку. Аграфена Матвеевна не собиралась поражать приезжих. Здесь устраивали пространство для жизни, в которой хозяйке не требовалось считаться с чужими взглядами и вкусом.

Чуть дальше земля справа начала плавно понижаться. Одна из боковых дорожек отделилась от главной, прошла между соснами и перешла в широкую каменную лестницу с темными металлическими перилами. За деревьями открылся Енисей. От дома река была скрыта склоном и соснами, но здесь серая вода появилась сразу большой, заняв просвет между стволами и продолжившись дальше вдоль участка. Лестница уходила вниз, к берегу. Снег со ступеней убрали так же тщательно, как с остальных дорожек.

Вера не стала сворачивать, и некоторое время река шла вместе с ней, то появляясь, то скрываясь за соснами справа. С этой стороны владение ничем не упиралось в соседскую ограду. За деревьями не поднимались чужие крыши, не виднелись окна и дорожки другого участка. Были склон, вода и широкое расстояние до противоположного берега. Земля Аграфены Матвеевны не просто находилась рядом с Енисеем. К реке можно было спуститься из собственного сада, не выходя к дороге и не проходя мимо чужих домов.

Пространство постепенно складывалось в единое целое. Все имело собственное место и нужное расстояние до остального.

По мере приближения к дому становилось заметным и другое. Владение не застыло из-за запустения. Здесь ничего не успело разрушиться, зарасти или потерять форму. В октябре сад просто перешел в свое зимнее состояние: розы закрыли, воду из фонтанов спустили, камень расчистили, тепло в оранжерее сохранили. Все было готово к следующему сезону, который должен наступить в обычный срок. Только хозяйка до него не дожила.

В документах у участка была площадь, у дома — этажность, у гаража и оранжереи — отдельные номера. Бумага ставила их рядом, одно под другим. Здесь между каждой строкой оставались сотни метров асфальта и камня, снега, деревьев и тишины.

Сосны впереди начали редеть. Главная дорожка стала шире, боковые ответвления остались позади. Дом больше не скрывался за стволами, хотя Вера пока видела его только общим объемом, без подробностей фасада. Перед ним лежала большая открытая площадка, такая же чистая и пустая, как остальные части владения.

С этого места дом уже можно было рассмотреть целиком. Он стоял на небольшом естественном подъеме, поэтому два этажа и мансарда казались выше, чем были на самом деле, а цоколь, открытый со стороны склона, добавлял к фасаду еще один уровень. Широкий основной объем уходил вправо и влево от входа, отдельные части немного выступали вперед, но не дробили дом на башенки и пристройки. Объемный камень нижнего этажа, гладкая облицовка и большие стекла соединялись спокойно, без желания доказать стоимость каждого квадратного метра. Высокие окна первого этажа начинались почти от пола, над ними шли более узкие окна второго, а в скатах крыши были прорезаны мансардные. Современные линии фасада смягчала высокая крыша с широкими выносами и темные деревянные рамы. Получался не новый коттедж из каталога и не старый особняк, который приспособили к удобствам, а дом, изначально построенный для человека, которому одинаково требовались пространство, тепло, хорошая техника и право окружать себя старыми вещами.

Ему было около двадцати лет, и возраст уже проступал в материалах. Камень возле цоколя потемнел от воды и снега, панели облицовки выцвели неравномерно, несколько оконных рам выглядели новее остальных. Медные отливы успели потерять первоначальный блеск, на ступенях крыльца по краям появилась гладкость, которую не делают на производстве. Что-то в доме меняли и обновляли, но не пытались каждый раз вернуть ему вид только что законченной стройки. Он прожил достаточно долго, чтобы сосны вокруг перестали казаться случайно оставленным лесом, а сам дом — посторонним предметом между ними.

Вера пересекла площадку. По мере приближения широкие окна поднимались все выше, и отражения в них менялись: сначала серое небо, потом верхушки сосен, затем ее собственная небольшая фигура на пустом пространстве перед крыльцом. За стеклом оставалось темно. Шторы не были задернуты, но снаружи рассмотреть комнаты не получалось, дневной свет ложился на окна плотным холодным слоем. На первом этаже угадывались только вертикальные линии рам, край светлой стены и темный прямоугольник мебели в глубине.

Крыльцо начиналось четырьмя широкими ступенями из черного камня. По сторонам стояли низкие прямоугольные светильники, вмонтированные в стену, выше, под глубоким навесом, темнела камера. Ступени очистили от снега, но на нижней осталась вода, принесенная с дорожки. Вера поднялась до середины и оглянулась.

Отсюда участок собирался в одну длинную перспективу. Главная дорожка проходила между соснами, дальше пересекала открытые пространства, которые она только что миновала, и заканчивалась прямоугольником распахнутой калитки.

За оградой стоял внедорожник. Машина уменьшилась настолько, что уже не выглядела большой, черный кузов почти сливался с темным металлом ворот и мокрыми стволами. Людей в салоне Вера уже не различала. Она знала, что Кирилл сидит за рулем, Гольц — рядом, Мельников — сзади, а на ее прежнем месте осталась только вмятина в кожаном сиденье. Между Range Rover и крыльцом лежали несколько минут пути, огромный участок и тишина, которая с этого расстояния окончательно забрала звук двигателя.

Вера отвернулась.

Входная дверь занимала почти всю стену под навесом. Темное дерево было собрано в широкие гладкие панели, без резьбы и декоративных накладок, по краю проходила узкая металлическая полоса. Ручка — длинная, матовая, холодная — начиналась выше обычного и заканчивалась почти у нижней трети двери. Сбоку находилась вторая камера, ниже — еще одна панель домофона и небольшое черное окно считывателя. Замочная скважина оказалась закрыта плоской металлической крышкой, которую пришлось сдвинуть ногтем.

Вера посмотрела на верхний угол двери, на стык между полотном и коробкой, на порог. Хороший замок, скрытые петли, камера, домофон, охранная система. На дереве не было свежих царапин, на металлической ручке — мокрых следов от чужой перчатки. Сквозь дверь не доносилось ни голосов, ни шагов. В одном из боковых окон прихожей горел маленький индикатор, вероятно принадлежавший сигнализации или отоплению. Все, что она умела проверять, выглядело исправным, закрытым и пустым.

Этого хватило бы у двери любой московской квартиры. Здесь, вероятно, оставалось то, что не проверялось взглядом на замок и камеру.

Вера достала тяжелый ключ с широкой головкой. Он вошел в скважину и повернулся туго, но ровно. Внутри двери один за другим сдвинулись несколько запоров. Звук был негромким, глубоким, хороший механизм не лязгал, а просто освобождал тяжелое полотно.

Она вынула ключ и взялась за ручку. Дверь плохо поддавалась. Вера потянула сильнее, почувствовала вес, затем скрытый доводчик принял движение, и створка наконец открылась. Из дома вышел теплый сухой воздух с запахом дерева, чистого камня и чего-то едва уловимого, похожего на воск. Он коснулся холодного лица, опустился под воротник пальто. Где-то внутри негромко работало отопление. Через несколько секунд в глубине щелкнуло реле, затем снова стало тихо.

Вера осталась на площадке крыльца, удерживая дверь рукой.

С порога была видна широкая входная зона. Темный камень пола крыльца продолжался внутрь, только теперь сухой и чуть светлее под дневным светом. Справа тянулась гладкая стена встроенных шкафов, слева стояла длинная скамья с кожаным сиденьем и низкая подставка для обуви. На ней ничего не было. В высокой металлической стойке у стены оставались один закрытый зонт и трость с тяжелой серебристой рукоятью. Дальше начинался холл, но без света он распадался на отдельные объемы: лестница, проемы, блеск стекла, светлое пятно окна в глубине.

Ни сигнализации, ни другого звука вслед за открывшейся дверью не последовало. Только отопление продолжало гнать теплый воздух, и с обуви на камень начали падать капли.

Вера подождала еще немного. Не двигалась вперед, не убирала руку с двери. Снаружи за ее спиной лежала площадка, затем длинная дорожка к калитке. Внутри был чужой дом, в котором несколько месяцев никто не жил и где при этом работали тепло, электричество, оранжерея, садовники и неизвестное количество систем. Обычная опасность выдает себя мелочью: движением воздуха за закрытой дверью, чужим запахом, тенью на стене, неправильно оставленной обувью, звуком воды или работающего телевизора. Здесь все признаки говорили, что дом пуст.

Рядом с дверью находилась панель выключателей. Вера протянула руку и нажала верхнюю клавишу. Свет появился сначала во входной зоне, затем дальше, в холле: под потолком загорелись длинные скрытые линии, на стенах — несколько теплых бра. Никакой торжественной люстры над дверью. Освещение просто показало пространство, которое в полумраке показалось девушке меньше.

Холл поднимался на высоту двух этажей. Прямо напротив входа начиналась широкая лестница из светлого камня с темными деревянными ступенями. Она шла вверх одним маршем, поворачивала на площадке и расходилась по второму этажу. Ограждение было современным — тонкий темный металл и стекло, — но поручень сделали из старого дерева, гладкого, почти черного от времени. На площадке между маршами стояли высокие напольные часы в тяжелом корпусе. Маятник двигался за узким стеклом, отсчитывая время с мягким двойным щелчком. Часы не подходили лестнице по возрасту и подходили по дизайну: их поставили туда, где они заняли нужное место, и остальное пространство подстроили вокруг.

Слева холл открывался в большую гостиную. Отсюда Вера видела часть низкого длинного дивана, несколько кресел, широкий камин из темного камня и окно почти во всю стену, выходившее на сосны. Над камином висела старая картина в глубокой раме — темная вода, низкое небо, крошечные человеческие фигуры у берега. Рядом с ней на светлой стене не было ни лепнины, ни других украшений. Справа за широким проемом начиналась другая комната, вероятно библиотека или кабинет: вдоль дальней стены шли книжные шкафы до потолка, перед ними стоял большой стол с тонкой современной лампой. За лестницей виднелся коридор и еще один светлый проем, откуда падал холодный дневной свет.

Вера переступила порог.

Камень под ногами оказался теплым, отопление работало. Дверь осталась открытой за спиной, и снаружи в дом входила узкая полоса серого октябрьского дня. От ее шагов по холлу расходилось негромкое эхо, обычное для большого помещения с настолько высоким потолком.

Часы продолжали громко отсчитывать секунды. Где-то далеко, возможно в кухне или технической комнате, коротко включился мотор и через несколько секунд остановился.

Вера прошла внутрь так, чтобы дверь уже оказалась позади, но до лестницы оставалось несколько метров. Вблизи дом перестал выглядеть интерьером, собранным для съемки. На темном дереве поручня были мелкие трещины, на камне возле входа — светлая полоса от многих лет шарканья обувью, один из углов кожаной скамьи чуть потерся. На консоли под зеркалом лежали закрытый футляр для очков, небольшая серебряная лупа и два письма в плотных конвертах. Их не убрали в ящик после смерти хозяйки, но и не оставили в беспорядке. Рядом стояла низкая бронзовая статуэтка женщины с птицей на руке, старая настолько, что металл на выступающих местах стал светлее.

В доме оказалось много вещей разного дизайна и возраста, но ни одна не пыталась перекричать остальные. Современная дорогая мебель стояла рядом с предметами, которые могли пережить нескольких владельцев. На узкой стене между гостиной и библиотекой висели еще две картины — зимний лес и натюрморт с темным серебром. В нише под лестницей находилась стеклянная витрина с фарфоровыми фигурами, небольшими каменными чашами и несколькими старинными часами. Книги в открытой части библиотеки были расставлены плотно, без декоративных пустот и одинаковых корешков, которые покупают метрами. Некоторые тома выглядели новыми, другие — старыми, в потемневшей коже. На столе стоял современный тонкий монитор, рядом лежала стопка бумаг под тяжелым каменным прессом.

Аграфена Матвеевна не превращала старые вещи в музей и не прятала технику ради сохранения стиля. Она пользовалась и тем и другим. Хорошее оставляла, удобное добавляла, остальному не находилось места.

Вера медленно повернулась, рассматривая холл. На стенах были пейзажи, натюрморты, одна небольшая картина с лошадьми, но ни одной семейной фотографии. На консоли, полках, каминной доске тоже не стояло рамок с лицами. Ни Веселены, ни молодой Аграфены, ни людей, которых можно было бы принять за родственников. В доме сохранились книги, письма, трость, очки, часы, растения в больших кадках, сложенный на кресле шерстяной плед. Семьи среди этих вещей не было.

Из гостиной виднелась еще одна часть дома. За диваном стоял длинный низкий стол, на нем — несколько книг, темная керамическая чашка и маленькая коробка из резного дерева. У камина лежала металлическая решетка, рядом в нише были сложены сухие поленья. Огонь не горел, но все необходимое для него оставалось на месте. За окнами неподвижно стояли сосны, и серый свет от них ложился на пол широкими холодными прямоугольниками.

Вера прислушалась еще раз.

Теперь она различала больше звуков, чем с порога. Тиканье больших часов. Почти неслышное движение воздуха в вентиляции. Единичные щелчки остывающего или нагревающегося дерева. Далекий гул еще какого-то оборудования, передававшийся через стены или трубы. Обычная работа большого дома, который не отключили после смерти хозяйки.

За открытой дверью по-прежнему была видна часть площадки и начало дорожки. Дальше между соснами темнел проем калитки. Вера могла выйти, запереть дверь и вернуться к машине. Ключ лежал в ее кармане, дорога оставалась свободной, никто не удерживал ее внутри.

Она сделала еще несколько шагов к середине холла. Теперь снаружи точно должно быть видно, что она вошла.

Вера постояла еще немного, давая тем, кто смотрел от калитки, время убедиться, что она вошла в дом. Потом вернулась к двери. Холл с включенным светом выглядел знакомым, хотя она провела в нем всего несколько минут: лестница, высокие часы, темные проемы гостиной и библиотеки, оставленные на консоли письма. Все на своих местах. Маятник продолжал двигаться, камень под ногами — отдавать тепло через подошвы обуви.

Девушка выключила свет. Скрытые линии под потолком погасли одна за другой, пока в глубине комнат не остались только серые прямоугольники окон. На крыльце Вера отпустила дверь, доводчик медленно потянул тяжелое полотно и закрыл его с негромким плотным звуком. Замок она решила не закрывать.

Замок Вера решила не закрывать. Она просто спустилась с крыльца и пошла обратно.

Путь занял меньше времени. Дом оставался за спиной, впереди постепенно увеличивались темный проем ограды и машина у дороги. Оранжерея прошла длинной влажной полосой стекла, затем между соснами открылся гараж, потом розарий с укрытыми кустами и пустыми чашами фонтанов. Вера уже знала, что находится за каждой боковой дорожкой, и участок больше не требовал ее внимания. Он остался таким же большим, тихим и ухоженным, просто теперь на другом конце стоял особняк, дверь которого открылась.

Звук двигателя вернулся раньше, чем люди в салоне стали различимы. Потом за лобовым стеклом показались Кирилл и Гольц, за боковым — темный силуэт Мельникова. Никто не вышел ей навстречу. Вера прошла через калитку, оставив ее по-прежнему открытой, и подошла к левой задней двери автомобиля.

Мельников открыл ее изнутри. Девушка села на свое место, положила сумку с документами на колени. Вместе с ней в теплый салон вошел запах снега и мокрой хвои.

Гольц повернулся. В кабинете он смотрел на нее долго: лицо, глаза, документы. Сейчас одного взгляда оказалось достаточно. Он не спросил, вошла ли она, не попросил показать ключ и не стал снова смотреть на дом. Только сухо кивнул. Потом поднял с колен серую коробку и протянул ее Вере между передними сиденьями.

— Это остальные ключи.

Вера приняла коробку обеими руками. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Внутри негромко сдвинулся металл.

— Здесь все подписано, — добавил Гольц. — Дом, гараж, оранжерея, хозяйственные помещения. Отдельные ключи от внутренних дверей тоже там.

Вера поставила коробку рядом с сумкой.

— Спасибо.

Гольц отвернулся к лобовому стеклу. Его плечи расслабились, а пальцы, всю дорогу крепко державшие за края коробку с ключами, спокойно легли на колени нотариуса.

— Мне надо возвращаться, — негромко проговорил он.

— Разумеется, — ответил Мельников. — Я останусь, мне еще нужно поговорить с Ольгой Веселеновной.

Адвокат посмотрел на водителя.

— Кирилл, достаньте ее вещи. Потом отвезите Павла Андреевича обратно и возвращайтесь.

Водитель вышел из внедорожника, не заглушив двигатель. Мельников открыл свою дверь. Вера тоже вышла, захватив с собой сумку и коробку с ключами. Холод, после теплого воздуха салона машины, снова забрался под воротник, мокрый резкий воздух обжег лицо.

Кирилл поднял крышку багажника и достал саквояж. Темный мягкий бок за время дороги не изменился, только ручка повернулась в другую сторону. В Москве Вера уложила туда одежду на несколько дней, косметичку, аптечку и зарядку. Теперь саквояж поставили на мокрый асфальт перед владением, в котором имелись два фонтана, оранжерея, гараж на три машины и двухэтажный дом с мансардой и комнатами, которых она пока не видела.

Гольц опустил стекло передней двери. Холодный воздух моментально проник внутрь, но нотариус, кажется, его не заметил.

— До свидания, Ольга Веселеновна.

— Всего доброго, Павел Андреевич.

На этом прощание закончилось. Ни напоминаний, ни новой проверки, ни осторожных вопросов о доме. Гольц сидел так, словно выполнил все, ради чего должен был приехать, и дальше его присутствие действительно не требовалось.

Кирилл закрыл багажник и отнес саквояж к калитке.

— Я вернусь часа через два, — сказал он адвокату.

Мельников коротко кивнул. И водитель вернулся за руль.

Когда Range Rover скрылся за поворотом, звук двигателя еще некоторое время оставался между соснами. Постепенно он стал тише, смешался с шумом мокрой дороги и, наконец, исчез. Вместе с ним пропало последнее живое движение в этой части поселка. За оградой лежал участок Аграфены Матвеевны — длинная дорожка, розарий, гараж, оранжерея, серый Енисей между деревьями и дом, который отсюда снова был виден только верхним этажом и частью крыши. Перед открытой калиткой стояли Вера и Мельников. Между ними на асфальте находился саквояж.

Мельников проводил машину взглядом, затем посмотрел на участок. Он не торопился. Папку держал в левой руке, правую убрал в карман пальто. Снег возле ограды успел подтаять, с сосен падали тяжелые капли, темный металл ворот блестел от воды. За открытой калиткой начиналась дорожка, по которой Вера уже дважды прошла без всяких последствий.

Девушка перехватила коробку в правую руку. Ключи внутри сдвинулись и негромко звякнули. Саквояж пришлось взять другой рукой, ручка показалась ей холодной и скользкой.

Вера переступила металлическую направляющую калитки, сделала несколько шагов и неожиданно поняла, что Мельников остался снаружи.

Он стоял на прежнем месте. Не возле каменного столба и не в стороне от прохода — прямо перед открытой калиткой, так близко, что для следующего шага ему требовалось только перенести ногу через узкую металлическую полосу в асфальте.

Вера поставила саквояж на землю и обернулась.

— Вы идете?

— Вы позволите мне войти?

Формулировка была слишком аккуратной для человека, который организовал ей фальшивые документы, привез из Москвы и запретил надевать линзы. Вера посмотрела на открытую калитку. Никакого замка, закрытой створки или другой видимой причины оставаться снаружи не было.

— Калитка открыта.

Мельников не двинулся.

Вода стекала с верхнего края ограды, собиралась на нижней перекладине и падала на асфальт через равные промежутки. Где-то далеко, со стороны реки, прошел ветер. Сосновые ветви качнулись, и на дорожку мягко посыпался снег. Дом оставался на месте, темный между стволами, с закрытой, но не запертой входной дверью.

— Я вижу, — сказал Мельников. — Но я просил вас не об этом.

Вера выпрямилась. Коробка оттягивала руку, внутри давили друг на друга ключи, для которых она пока не знала ни дверей, ни замков.

— Проходите, если вам нужно поговорить со мной.

Мельников снова остался на месте.

— Ольга Веселеновна, — мягко произнес он. — Мне необходимо ваше разрешение войти.

Вера посмотрела ему под ноги. Носки дорогих ботинок находились у самой границы участка. Еще несколько сантиметров, и он оказался бы внутри. Мельников мог сделать этот шаг раньше, пока Кирилл выгружал вещи и пока Гольц прощался. Вместо этого он дождался, когда Range Rover уедет, и попросил разрешения.

В памяти возникли фильмы, где вампир не мог войти в дом без приглашения. Обычно хозяин произносил нужную фразу, после чего до конца фильма жалел о собственной вежливости.

Вера никогда не считала кинематограф надежным источником сведений. До вчерашнего дня свечи в нем тоже горели только вверх.

— Как именно я должна это сказать?

Мельников чуть наклонил голову.

— Достаточно ясно выразить согласие.

— «Проходите» недостаточно ясно?

— В данном случае я предпочел бы не проверять оттенки смысла.

Он сказал это тем же тоном, каким мог бы обсуждать неточную формулировку в договоре.

Вера еще раз посмотрела на дорожку, уходившую к дому. Несколько минут назад она прошла через калитку, открыла входную дверь и вошла внутрь, не спрашивая ничьего разрешения. Гольцу этого оказалось достаточно, чтобы отдать остальные ключи и уехать. Мельников, которому из всего наследства требовалась одна вещь, теперь стоял за оградой и отказывался переступить линию без прямого разрешения.

Она перехватила коробку удобнее. Ключи снова сдвинулись, тяжело ударившись друг о друга.

— Я разрешаю вам войти на участок, Антон Игоревич.

Мельников выдержал короткую паузу. Потом осторожно переступил границу.

До дома они дошли молча. Мельников взял саквояж, Вера несла коробку с ключами, которая с каждым десятком шагов становилась тяжелее.

С сосен продолжал падать подтаявший снег, крупные капли разбивались об асфальт, о каменные бордюры и крышу оранжереи. Мужчина шел немного позади. Вера несколько раз слышала, как в его руке скрипит ручка саквояжа, и каждый раз вспоминала, как он стоял по другую сторону открытой калитки и не решался перенести ногу через узкую металлическую полосу.

Дом встретил их сухим теплым воздухом, запахом дерева и старого воска. Маятник двигался на лестничной площадке, за стенами ровно работало отопление, иногда в трубах проходила вода.

Вера включила свет в холле. Мельников поставил саквояж у встроенного шкафа, снял пальто и аккуратно повесил на свободный крючок.

В гостиной уже начинало темнеть. Серый свет еще держался в высоких окнах, но сосны за стеклом уже сливались в одну плотную стену.

Вера включила две лампы по обе стороны камина. Свет лег на темное дерево, старые рамы и гладкую обивку кожаных диванов, не добравшись до дальних углов. Камин был холодным. На широкой каменной полке стояли старые каминные часы, бронзовая птица и две фарфоровые вазы без цветов. Ни одной фотографии.

Коробку Вера поставила на низкий стол перед диваном. Ключи внутри сдвинулись, звякнули и затихли. Мельников сел в кресло напротив, положив папку на колени. Теперь он снова выглядел как адвокат, который пришел на деловую встречу и собирался уложиться в назначенное время.

Вера осталась стоять.

— Я здесь жить не буду, — сказала она.

Мельников поднял на нее глаза.

— Будете.

— В Красноярске достаточно гостиниц. Даже с учетом вашего внезапно проснувшегося стремления к экономии можно найти что-нибудь приличное.

— Дело не в деньгах.

Вера посмотрела на него. После дороги, нотариуса, участка и дома этот ответ даже не удивил.

— Я могу приезжать сюда днем.

— Нет.

Она все-таки села, на дальний край дивана. Мебель оказалась мягкой, но спина все равно не расслабилась. За стеной ровно работало отопление. Из холла доходил маятник: два сухих удара, пауза, снова два. Дом был большой, теплый, исправный. Именно поэтому оставаться в нем одной казалось Вере особенно неправильным.

— Мне было бы спокойнее в гостинице, — возразила девушка. — Там есть люди. Ресепшен. Камеры. Возможность позвонить и пожаловаться, если в стене проявится покойная хозяйка.

— Считается, что Аграфена Матвеевна умерла.

— Я помню.

Мельников пропустил замечание.

— До окончания шестимесячного наследственного срока осталось меньше двух месяцев. За это время вы должны найти статуэтку.

— Я помню.

— Судя по вашему желанию поселиться в гостинице, не совсем.

Мельников говорил спокойно. Не как человек, которому пришлось ждать у калитки разрешения войти. Внутри дома он снова стал тем адвокатом, который заранее решил, где Вере жить, что надевать и каким именем подписывать бумаги.

— Гольц заканчивает опись, — продолжил он. — Потом будет составлен окончательный свод наследуемого имущества. Статуэтка не должна в него попасть.

— А если попадет?

— Возникнут сложности.

— У кого?

— У меня.

— Наконец-то.

Мельников пропустил это мимо.

— Вы видели часть первого этажа. Здесь есть второй, мансарда и цоколь. Несколько кладовых, встроенные шкафы, закрытые комнаты. Отдельно гараж, оранжерея и хозяйственные постройки. Аграфена Матвеевна собирала старые вещи больше полувека. Она могла оставить статуэтку среди других статуэток, убрать в ящик с документами, завернуть в ткань и положить в коробку, которую никто не открывал двадцать лет. Участок тоже придется проверить.

— Вы думаете, старая ведьма закопала жабу среди роз?

— Я думаю, что она могла положить ее куда угодно.

— А вы уверены, что она вообще здесь?

— Да.

— Откуда?

— Это не имеет значения.

Ответ был коротким и закрытым. В Москве Вера научилась узнавать такие ответы: за ними всегда находилась информация, которой с ней не собирались делиться, и давление не помогало. Мельников не прятал слабое место. Он просто ставил на нужную дверь еще один замок.

— Значит, неполные два месяца я должна открывать чужие шкафы, перебирать вещи мертвой женщины и искать среди них каменную жабу.

— Не обязательно каменную.

— Вы говорили, что она из нефрита.

— Предположительно.

— Это сильно облегчает задачу.

— Поэтому вам придется торопиться.

Вера откинулась на спинку дивана. Диван оказался удобным. Аграфена Матвеевна могла быть ведьмой и мертвой проблемой целого города, но мебель покупала хорошую.

— Поэтому вы останетесь здесь и начнете сегодня. В гостинице вы будете ежедневно терять время на дорогу. Потом обнаружите, что устали, замерзли, хотите поесть или нашли более приятное занятие. Здесь у вас не будет необходимости каждый раз принимать решение, ехать или нет. Вы уже будете на месте.

— Продуманная система содержания работника.

— Ваша доля наследства должна компенсировать неудобства.

Вера решила не тратить силы. Гостиница исчезла из доступных вариантов так же, как до нее исчезли отказ от поездки, собственный паспорт и серые линзы. Она перевела взгляд на темные окна. Снаружи отражалась гостиная: две лампы, пустой камин, диван и кресло с Мельниковым. За отражением стояли сосны. Между ними медленно исчезал остаток дня.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда расскажите, что произошло у калитки.

Мельников не спросил, о чем она. Снял перчатки и положил на папку.

— На владении стоит защита.

— Я уже догадалась. Люди редко требуют официального приглашения, когда можно просто войти.

— Свободный доступ есть у двух родов. У ведьм Буровых и у колдунов Лопатиных. Остальным требуется разрешение Буровой.

— Прямое?

— Лучше прямое. Подобные вещи плохо относятся к приблизительным формулировкам.

Это объясняло, почему «проходите» его не устроило. Мельников не капризничал. Он подбирал слова, которые должны были сработать вместо ключа.

— А если человек не знает правил и просто заходит?

— Получает предупреждение.

— Какое?

— Удар молнией.

Адвокат не улыбался. В гостиной ничего не изменилось. Тикали часы. На стекле окна снаружи медленно собиралась очередная капля.

— Вы называете электрический разряд предупреждением?

— Если после него человек способен уйти, да.

В комнате было тепло, но Вера машинально потерла ладони. Дорожка от калитки к дому снова появилась перед глазами: мокрый асфальт, черный камень, кусты роз под снегом, высокие сосны. Она прошла по ней дважды, не подозревая, что неправильного человека там могло ударить током.

— А если не способен?

— Тогда ему не повезло.

— А если способен, но решит продолжить?

— Второго предупреждения не будет. Защита остановит его окончательно.

— Убьет?

— Парализует.

Слово прозвучало буднично. Мельников мог с тем же выражением лица сообщить, что на втором этаже неисправен замок.

— Насовсем?

— Пока человека не вынесут за границу владения.

— А кто его может вынести?

— Тот, кто имеет право войти. Бурова, Лопатин или человек с действующим допуском.

— А если никто не придет?

Мельников посмотрел на нее спокойно.

— Паралич не отменяет потребность в воде и тепле.

Вера несколько секунд слышала только часы в холле.

— Он остается в сознании?

— Да.

— Лежит на дорожке, все понимает и ждет, пока умрет от жажды или холода?

— Защиту ставили не для удобства нарушителя.

Вера посмотрела на каменную площадку перед холодным камином. Аграфена прожила здесь двадцать лет. Сидела в этой гостиной, смотрела в эти окна и знала, что любой посторонний, сделавший несколько неверных шагов, останется лежать среди ее роз. Возможно, именно поэтому дорожки были такими чистыми.

— Вы колдун?

— Нет.

— Тогда кто?

— Чернокнижник.

Вера знала это слово по собственному сайту. Оно хорошо работало в заголовках: «Осторожно, чернокнижник», «Как снять воздействие чернокнижника», «Почему нельзя самостоятельно возвращать черный приворот». Под ним можно было разместить фотографию свечи, несколько абзацев бессмысленного текста и кнопку платной консультации. Значение слова определялось просто: страшный мужчина, который берет дороже обычной гадалки.

— И чем чернокнижник отличается от колдуна?

— Колдун рождается с силой. Она может быть родовой или личной, сильной или слабой, но она у него есть. У чернокнижника своей силы нет.

Вера посмотрела на его перстень с черным камнем.

— А свеча?

— Подготовленная формула.

— Можжевельник?

— Перстень, текст и заранее проведенный ритуал.

— Телефон, который перестал работать?

— То же самое.

Мельников говорил об этом буднично. Свеча горела вниз, ягода становилась живой веткой, телефон отключался. Но никакой «силы» у него, оказывается, не было. Только вещи, правила и знание, как ими пользоваться.

— То есть вы обычный человек, который научился колдовать по книгам.

— Упрощенно — да.

— А колдунам книги не нужны?

— В сложных случаях тоже нужны. Но если колдун ошибется в мелочи, сила может вытянуть действие. Если ошибусь я, ритуал не сработает.

— Успокаивает.

— Вас это не касается, пока вы выполняете инструкции.

Вера оставила эту фразу без ответа.

— Защита дома считает вас чужим?

— Да. Для нее чернокнижник опаснее обычного человека и ничем не лучше постороннего колдуна.

— А Гольц колдун?

— Да. Из средней семьи.

— Вы назвали его семью средней?

— Она и есть средняя.

— Значит, есть еще верхние и нижние?

— Разумеется.

Теперь манера нотариуса окончательно стала понятна. Гольц разговаривал с Мельниковым без открытого хамства, но каждый раз оставлял между ними маленькое расстояние. Он родился внутри системы, которую адвокат изучил по книгам и научился использовать. Для Гольца это, по-видимому, не делало Мельникова равным. Всего лишь полезным человеком, который слишком много знает и потому требует осторожности.

— Вот почему он смотрел на вас слегка сверху, — сказала Вера.

— Павел Андреевич смотрит сверху на многих.

— Но на вас с удовольствием.

Уголок рта Мельникова едва заметно сдвинулся.

— Его семья занимает достаточно высокое положение, чтобы помнить о происхождении, и недостаточно высокое, чтобы забыть о нем.

Это прозвучало жестче любой обиды. Вера решила, что Гольц, возможно, был прав хотя бы в осторожности.

— Ладно. Гольц не мог войти. Вы не могли. Я не Бурова и не из Лопатиных. Почему ничего не случилось со мной?

Мельников сложил свои перчатки вместе, выровнял края и только после этого ответил:

— Потому что Аграфена Матвеевна была высокомерной женщиной.

— Защита тоже высокомерная?

— Защиту создают привычки владельца.

— Вы с ней хорошо знали друг друга?

— Лично мы не встречались. Несколько раз разговаривали по телефону. Дважды — по видеосвязи. Остальное я понял из ее писем, распоряжений и документов.

— И этого хватило, чтобы отправить меня вперед.

— Хватило, чтобы предположить.

За окном с ветки сорвался мокрый ком снега и тяжело упал на землю. Вера проводила его взглядом.

— Что именно вы предположили?

— Аграфена не стала бы каждый раз выходить к воротам ради уборщицы или садовника. Она не хотела бы каждый раз озабочиваться, можно ли впустить человека, который чистит бассейн, проверяет отопление или следит за растениями. Для нее подобные люди были частью хозяйства. Не гостями и не противниками.

— Обслуживающим инвентарем.

— Примерно.

Мельников оглядел комнату. Не как человек, впервые оказавшийся внутри, а как специалист, сверяющий результат с расчетом.

— Такой дом нельзя оставить без присмотра даже на неделю. Оранжерею — тем более. Уход требовался при жизни старой хозяйки и после ее смерти тоже. По идее, защита должна пропускать обычных людей, если они приходят работать и не пытаются причинить вред. Я рассчитывал, что человека без магии она не сочтет угрозой.

Вера медленно повернулась к нему.

— Меня.

— Вас.

— Потому что я обычная.

— Потому что для защиты вы безопасны.

— Настолько безопасна, что меня приняли за прислугу.

— Зато не ударили молнией.

Он произнес это так, словно заявил очевидное преимущество выбранной схемы.

— Вы были уверены?

— Нет.

Ответ прозвучал неприятно откровенно.

Вера сначала даже не нашлась, что сказать. В Москве Мельников показал ей настоящую магию, собрал документы, подготовил паспорт, купил билет, организовал нотариуса и машину. Он выглядел человеком, который не начинает дело без готового результата. У калитки оказалось иначе. Все трое мужчин сидели в автомобиле и смотрели, как она идет к дому, потому что никто не знал, что произойдет.

— То есть это была проверка?

— Да.

— На мне?

— Другого подходящего человека у меня не было.

— Подходящего для удара молнии?

— Подходящего для роли наследницы.

— А если бы ваша догадка оказалась неверной?

Мельников на несколько секунд замолчал. Потом нехотя ответил:

— Тогда пришлось бы признать, что этот путь закрыт.

— Мне было бы очень приятно узнать об этом перед смертью.

— Первый разряд не обязательно смертелен.

— Великолепно. Значит, вы рассчитывали не на мою безопасность, а на исправность сердца.

— Я рассчитывал на устройство защиты.

Вера встала и подошла к окну. Стекло отдавало холодом. Снаружи уже зажглись низкие фонари вдоль дорожки. Их свет лежал на мокром асфальте отдельными бледными пятнами. Вера увидела себя там несколько минут назад: коробка в руке, дом впереди, трое мужчин за стеклами машины. Она шла медленно, осматривала розарий, гараж и оранжерею, боялась чужих глаз и даже не знала, что настоящая опасность ждала уже на первом шаге.

— Гольц знает? — спросила она, не оборачиваясь.

— Он знает, как должна работать защита.

— По его мнению.

— По его мнению, пройти свободно может только Бурова. Либо Лопатин, которого он знает в лицо.

— Поэтому он так успокоился.

— Да.

— И отдал ключи.

— Ваш вход на участок и в дом убедил его сильнее паспорта, государственных баз и прочих документов вместе взятых.

Вера повернулась к комнате. Мельников сидел на прежнем месте, свет лампы падал на его руки и папку, оставляя в тени лицо.

— Он ошибся в причине этого.

— Его вывод выгоден нам обоим.

— Выгоден вам.

— Если вы хотите получить наследство Аграфены, вам тоже.

Спорить с этим было трудно. Гольц видел самозванку несколько часов и уже перестал сомневаться.

— Он расскажет?

— Обязательно.

— Кому?

— Сначала своим. Потом другим семьям его круга. Гордеевым сообщит отдельно, скорее всего еще сегодня. Дальше новость уйдет вниз. К тем, кто слабее, к одиночкам, к чернокнижникам.

— У вас здесь все действительно разложены по полкам.

— Не все. Только те, кому важно, на какой полке они стоят.

— И завтра весь город будет знать, что дом признал внучку Аграфены.

— Не весь город. Нужная его часть.

Вера вернулась к дивану. Коробка с ключами лежала перед ней, тяжелая и молчаливая. Еще утром эти люди верили бумаге. Теперь у них появилось чудо, которого на самом деле не было. Настоящая магия только что помогла мошеннице убедительнее любой подделки.

— Тогда почему мое разрешение сработало на вас? — спросила она. — Если я для этой защиты всего лишь безопасная уборщица.

— Потому что доступ внутрь и право впустить конкретного человека — разные условия.

Вера ждала.

— Постоянный хозяйственный допуск позволяет обычным людям входить самим, — продолжил Мельников. — Но иногда им требуется привести того, кого защита автоматически не пропустит. Оценщика. Врача. Мастера, способного работать с защищенной системой. Колдуна, которого вызвали проверить старую вещь. Хозяйка могла отсутствовать, болеть или просто не желать спускаться ради каждого такого человека.

— И прислуга выдавала временный пропуск.

— По всей видимости.

— Поэтому вам понадобились точные слова.

— Я не знал, достаточно ли будет обычного «проходите». У старых защит буквальное понимание речи считается достоинством.

Теперь связь стала Вере абсолютно ясной. Аграфена не наделяла прислугу правом принимать колдунов на чай. Она оставила хозяйственный механизм: человек, которому позволено находиться внутри, мог провести нужного специалиста. Мельников использовал это право, хотя он не знал наверняка, существует ли оно.

— В этом вы тоже не были уверены?

— Нет.

— Но шагнули.

— Я стоял достаточно близко к границе, чтобы при необходимости отступить.

— После молнии.

— После первого срабатывания.

— Если бы оно вас не убило.

— Именно.

Вера посмотрела на него дольше, чем требовалось. Чужим телом Мельников рисковал легко. Своим — только когда мог заранее поставить ботинок у самой границы и рассчитать движение назад.

— Почему вы дождались, пока Гольц уедет?

— Павлу Андреевичу незачем было видеть, что я проверяю ваше право приглашать посторонних.

— Да. Он мог бы засомневаться.

— Он уже получил доказательство, которое хотел. Не стоило предлагать ему новое.

В этом Мельников был собой больше, чем во всех разговорах о магии. Не скрыть факт целиком, а вовремя убрать лишнего свидетеля. Не солгать, а не дать человеку увидеть вопрос, который тот еще не догадался задать.

В гостиной стало темнее. Лампы теперь освещали уже не отдельные предметы, а два небольших круга внутри большой комнаты. Вера посмотрела на часы над камином. Было еще не поздно, но октябрьский день за окнами закончился.

— Лопатины, — сказала она. — Почему им защита разрешает входить?

Мельников взял перчатки с папки, переложил на подлокотник.

— Потому что около четырехсот лет назад один из их предков очень дорого заплатил за услугу ведьмы Буровой.

— Чем?

— Собой и всеми мужчинами своей семьи, которые должны были родиться после него.

Вера нахмурилась.

— Это фигура речи?

— Нет. Он заключил договор. С того дня мужчины Лопатины принадлежат ведьмам Буровым.

— Принадлежат как родственники, слуги или имущество?

— Как рабы.

Слово осталось между ними. Вера уже успела увидеть огонь, горевший вниз, живую ветку в собственной ладони и узнать про защиту, убивающую человека за неправильный вход. Но рабство показалось самым нелепым. Слишком человеческим. Для него не требовались ни свечи, ни молния, ни мертвая ведьма. Достаточно было одного предка, решившего расплатиться теми, кто еще не родился.

— Настоящие рабы?

— Настоящие.

— Ошейники, ремни, плетки, связывание, горячий воск? Четыреста лет назад людям тоже требовалось как-то развлекаться.

Мельников посмотрел на нее поверх своих сложенных лодочкой рук.

— Насколько мне известно, секс к этому договору отношения не имел.

— Как-то скучно.

— Они выполняют приказы. Сопровождают, защищают, возят, носят вещи, занимаются всем, что поручит Бурова. И не могут отказаться без последствий.

— Каких?

— Болезненных.

— Вы можете говорить точнее?

— Могу. Но вам достаточно знать, что прямой отказ настоящей Буровой вызывает откат. Сильную боль, судороги, иногда повреждения внутренних органов. Чем жестче сопротивление, тем тяжелее последствия.

Вера посмотрела на свои руки. Сегодня ими подписывали чужое имя, открывали чужую калитку и входную дверь. Завтра ими, возможно, придется показывать взрослому мужчине, куда поставить ее чемодан.

— Аграфена пользовалась договором?

— Постоянно.

— И как обращалась со своим Лопатиным?

Мельников на секунду задержал взгляд на холодном камине.

— В молодости — плохо. Если была не в духе, могла избить Павла Лопатина или заставить его ползти на коленях. Иногда при людях.

— Все-таки плетки.

— Не обязательно. Я уже сказал: сексуального смысла в этом не было. Аграфена Матвеевна просто любила причинять боль.

— Очень важное уточнение.

— Это вы начали с веревок.

Мельников впервые за разговор выглядел раздраженным. Вера решила считать это маленькой победой.

— А к старости она стала добрее?

— Относительно. Похоже, у нее стало меньше сил. Пара пощечин прилюдно. Иногда тростью по ногам.

Вера кивнула.

— Возраст принес умеренность.

Мельников не улыбнулся.

— Павел Лопатин умер два года назад. После этого Аграфена почти не выходила из дома и редко нуждалась в постоянном сопровождении. Артем по факту еще не служил ведьме Буровой.

— Артем — сын Павла?

— Да.

— И теперь должен служить наследнице Аграфены?

— Да. Для окружающих — вам. Для города вы — Бурова.

— Он обрадуется?

— Сомневаюсь.

Вера откинулась назад. На короткое мгновение ей захотелось рассмеяться. Утром она боялась, что не сумеет изобразить богатую наследницу. К вечеру выяснилось, что к богатой наследнице прилагается потомственный раб.

— Что вы собираетесь ему сказать?

— Что наследная ведьма Бурова приехала и требует к себе наследного раба.

— Я никого не требую.

— Это не имеет значения.

— А если я откажусь его принимать?

— В Красноярске знают о договоре Буровых и Лопатиных. Не во всех подробностях, но достаточно. Наследница приехала, дом ее пропустил, а Лопатин не появился рядом — это вызовет вопросы.

— Поэтому мне нужен раб для убедительности...

— Вам нужен человек, которого все ожидают увидеть при Буровой.

— И что я должна с ним делать?

— Пользоваться разумно. Он знает город, умеет водить, может помочь с вещами, с участком, с бытовыми вопросами. Воспринимайте его как нанятого помощника.

— Нанятого кем?

— Договором.

— Очень удобный работодатель.

Мельников немного подался вперед.

— В одном вы должны быть особенно осторожны. Не отдавайте приказов, от которых нормальный человек захотел бы отказаться.

Вера посмотрела на него.

— Потому что Артем сможет?

— Да.

— И никакого отката не будет?

— Вы не Бурова. Для вас их договор не подействует.

— И он поймет, что я не настоящая наследница.

— И тогда у вас появится проблема, которую нельзя прикрыть документами.

Мельников говорил без угрозы. Но Вера уже поняла, как легко одно ее неверное слово может стать опасностью.

— То есть я должна приказывать ему только то, что он и так согласится сделать.

— Вы умеете подводить людей к нужному действию, не заставляя их прямо.

Он напомнил о ее роли колдуньи Аделаиды без презрения, как о полезной квалификации.

— Не унижайте его. Не требуйте ничего опасного, незаконного или откровенно бессмысленного. Просите отвезти, принести, показать, помочь. Формулируйте так, чтобы он исполнял распоряжение по обычным причинам.

— А со стороны это должно выглядеть как подчинение.

— Именно.

В кабинете Аделаиды Вера продавала клиенту решение, которое тот уже был готов принять сам. Здесь требовалось делать то же самое: отдавать только те приказы, которым Лопатин мог подчиниться добровольно, и позволять окружающим приписывать согласию магическую причину.

— Когда он придет?

— После моего звонка.

— Сегодня?

— Возможно. Если не успеет — утром.

Вера посмотрела на темное стекло. Где-то в городе жил Артем Лопатин, взрослый мужчина с собственной жизнью, который с детства готовился на роль раба ведьмы Буровой. И теперь ей требовалось обращаться с ним так, чтобы он не заметил отсутствия рабства.

— То есть я обязана изображать хозяйку.

— Да.

— И одновременно не доводить до момента, когда раб может сказать «нет».

— Да.

— Прекрасная роль.

— Вы справитесь.

— Вы говорите это каждый раз, когда не собираетесь помогать.

Мельников промолчал.

— Вы сказали, что Гольц сообщит Гордеевым, — вспомнила Вера. — Кто они?

Адвокат взял папку с колен и положил на стол. Видимо, разговор приближался к последней части.

— Настоящие хозяева Красноярска.

— Обычная администрация в курсе?

— Обычная администрация занимается обычным городом.

— А Гордеевы?

— Колдовскими семьями.

— Вы назвали их верхними?

— Я не называл.

— Но они верхние.

— Вы быстро учитесь.

Он сказал это без похвалы.

— Гордеевы держат местный порядок с момента основания города. С середины семнадцатого века. Через них проходят старые договоры, споры между семьями, разрешения, признание новых людей, наказания за нарушения. Они не владеют обычным Красноярском. Но среди ведьм и колдунов мало кто принимает серьезные решения, не учитывая их позицию.

— Буровы тоже учитывали?

— Нет.

— Почему?

— Потому что могли себе позволить.

Вера ждала продолжения.

— Если бы ведьмы Буровы захотели управлять всем городом, колдунам Гордеевым пришлось бы уступить, — пояснил Мельников. — Конечно, не сразу. Сначала была бы долгая война. Многие бы погибли. Но в конце Гордеевы все равно легли бы под Буровых.

— Опять рабство?

— Власть.

— В этом городе формулировки подозрительно легко переходят одна в другую.

— Буровым многое было неинтересно. Они предпочитали собственные владения, договоры и людей. Управлять городом — работа. Аграфена Матвеевна не любила работать ради чужого порядка.

Вера оглядела гостиную. Дом на берегу, участок, оранжерея, гараж, старые вещи, защита с молнией, потомственный раб. Ведьма не хотела управлять городом. Ей хватало своего небольшого государства.

— Гордеевы ее ненавидели?

— Отношения были сложнее.

— Разумеется.

— В молодости у Аграфены Матвеевны был роман с отцом нынешнего главы семьи.

Вера посмотрела на него.

— Бурный?

— По местным рассказам — очень.

— С тем самым Гордеевым, которому, если что, пришлось бы под нее лечь?

— Тогда они нашли более приятный способ договориться.

— А потом?

— Потом она его бросила.

— И он простил?

— Не знаю. Он давно умер.

— И теперь Гордеевых интересует внучка женщины, которая унизила их прежнего главу…

— Их интересует само возвращение ведьмы Буровой. Старая история, возможно, добавит личного оттенка, но решения там принимают не из-за обиды за покойного родственника.

— Кто сейчас главный?

— Владислав Аркадьевич Гордеев.

Имя было в том московском списке. Тогда оно ничего не означало. Теперь за ним стояли четыре века местного порядка и семья, которой почти пришлось лечь под ведьм Буровых.

— Чего они захотят?

— Сначала понять вас. Что вы знаете, чего хотите, собираетесь ли оставаться в Красноярске и насколько зависите от меня. Потом предложат помощь.

— И где ловушка?

— В том, что помощь Гордеевых редко остается просто помощью.

Мельников поднялся. Вера сначала не поняла причину, потом на столе коротко завибрировал его телефон. Он посмотрел сообщение.

— Кирилл вернулся.

За окнами уже окончательно стемнело. В дорожных фонарях падал редкий мокрый снег. Свет выхватывал отдельные ветви, край розария и блестящую поверхность асфальта.

Мельников убрал смартфон.

— С Гордеевыми держитесь вежливо. Не спорьте из принципа и не соглашайтесь из благодарности. Ничего не обещайте. Если будут настаивать, сошлитесь на незнание местных правил и необходимость разобраться с наследством.

Адвокат взял папку и перчатки. В холле надел пальто, застегнул его до середины и проверил, плотно ли закрыта папка. Вера все это время стояла рядом. Из гостиной сюда доходил теплый свет, дальше начиналась высокая лестница и второй этаж, которого она еще не видела.

— Я позвоню Лопатиным по дороге, — сказал Мельников. — Будьте готовы принять Артема.

— Как помощника.

— Как Лопатина. Для него и для остальных это не одно и то же.

Вера открыла входную дверь. Холод вошел в холл, лег на каменный пол и добрался до рук. Вдали, за деревьями и оградой, были видны высокие фары внедорожника.

Мельников вышел на крыльцо.

— Сегодня начинайте искать, — сказал он. — Не откладывайте до завтра.

— Я еще не знаю, где здесь спальня.

— Найдете. Заодно проверите второй этаж.

— Я еще не ела.

— Это дом старой нелюдимой ведьмы. Проверьте холодильник и кладовки. Уверен, что съедобное найдется. А завтра поручите Лопатину привести свежее.

— Вы предусмотрели все.

— Не все. Поэтому я буду звонить.

Он спустился по ступеням и пошел к калитке. Вера осталась в дверях. С этого места дорожка просматривалась почти целиком: бледные фонари, черные стволы сосен, мокрый камень, фигура Мельникова с папкой в руке. Он прошел мимо боковой дорожки к гаражу, дальше мимо темного розария. У границы участка шаг не замедлил. Для выхода правильные слова не требовались.

Мельников переступил металлическую направляющую, открыл заднюю дверь машины и сел. Range Rover тронулся, фары прошли по ограде, по стволам и на короткое мгновение осветили открытую калитку. Потом автомобиль скрылся за поворотом.

Девушка стояла на крыльце все время, пока между соснами не исчез звук двигателя.

Вера поняла, что калитка осталась открытой. С крыльца открывался вид на узкий просвет в глухой ограде владений старой ведьмы. Девушке это не понравилось: магическая защита могла пропускать людей по правилам, которых она не знала, а обычный замок хотя бы подчинялся ключу.

Вера вернулась в холл за теплой одеждой. Идти до калитки в одной водолазке было бы глупо. Ключ от калитки обнаружился в кармане, куда она его убрала при первом входе на участок. Девушка надела пальто, взяла свой смартфон и снова вышла. Входную дверь прикрыла за собой, не запирая: доводчик принял тяжелое полотно и мягко поставил на место.

На дорожке ожидаемо было чисто и пусто. Вера уже дважды проходила ее в обе стороны и теперь не тратила внимание на участок. Шел мокрый снег, редкий и почти незаметный, пока не попадал в круг уличного фонаря.

У калитки девушка остановилась и выглянула за ограду: ни фар, ни движения. Услышав жужжание, подняла голову: камера. Она не знала, работает ли привод автоматически. В дорогих системах наблюдения техника давно умела сопровождать движение без помощи человека. Это не исключало возможности, что ее изображение в эту же минуту не находилось перед чьими-то глазами.

Вера толкнула створку от себя и захлопнула тяжелую дверь калитки. Ключ так же легко, как днем, повернулся, и ручка замка перестала нажиматься. Она проверила ее еще раз, уже без необходимости, и пошла обратно.

Теперь девушка смотрела не по сторонам, а вверх. Под навесом крыльца темнела камера, которую Вера заметила еще при первом осмотре. Сбоку от входной двери находилась вторая. С калитки человек попадал на участок, затем на главную дорожку, потом под два объектива возле дома. Между ними наверняка были другие точки наблюдения. Аграфена слишком тщательно закрыла владение, чтобы оставить большую часть пути к дому на добросовестность посетителя.

Возле крыльца Вера оглянулась. Отсюда калитка все еще видна между деревьями, но разглядеть рядом человека уже не получилось бы. Темная фигура легко смешается со стволами сосен и выйдет к дому раньше, чем станет различима из окон. Это ей не понравилось.

Девушка открыла входную дверь и вошла, закрыв за собой замок. Тяжелый рычаг плавно повернулся, сдвинув последовательно все запоры. Вера и здесь проверила ручку, сняла пальто, наконец то разулась и вынула из кармана ключ от калитки. Затем оживила экран смартфона. Телефон показал наличие мобильной связи и активный доступ в Интернет.

Сообщений от адвоката не было. По идее, он уже должен был поговорить с Лопатиным. Но мог решить, что Вере достаточно узнать о приезде Артема только когда тот окажется у двери особняка старой ведьмы. Девушка успела понять: информация у Мельникова всегда выдавалась по принципу лекарств: ровно столько, чтобы пациент не умер до следующего приема и не почувствовал себя самостоятельным.

Вера прошла в гостиную. За высокими окнами совсем стемнело: отдельные участки дорожки то появлялись в свете фонарей, то исчезали. Отсюда можно было увидеть человека, только приблизившегося к дому вплотную. Для своевременного предупреждения этого явно не хватало.

Она прошла в библиотеку. Современный тонкий монитор, замеченный ранее ею на столе, не вписывался в книги и старые вещи обстановки. Вера коснулась мыши. Экран проснулся и показал поле для пароля.

Она не стала вводить первое, что пришло в голову. После трех неверных попыток техника обычно либо блокирует доступ, либо начинает задавать проверочные вопросы. Аграфена Матвеевна мертва, а изображать ее внучку перед компьютером труднее, чем перед нотариусом.

Вера погасила экран. Очевидно, система наблюдения продолжала работать независимо от личного компьютера старой ведьмы. Когда следовало, камера у калитки поворачивалась, наружное освещение включалось. Значит, где-то находилось оборудование, которое не отключили после смерти хозяйки и к которому имели доступ люди, обслуживавшие дом.

За лестницей начинался коридор, до которого раньше Вера не дошла. Свет включился, когда она приблизилась, открыл гладкие стены, темный пол и несколько дверей. Слева обнаружилась кухня, блестевшая в полумраке металлом встроенной техники.

Дальше коридор приводил к лестнице, спускающейся в цоколь. Вера остановилась перед первой ступенькой и прислушалась. Снизу шел ровный шум работающей техники, который наверху терялся. Здесь он разделялся на несколько звуков: вентиляция, котел, еще какое-то оборудование. Никаких голосов.

Она включила фонарь на телефоне, хотя лестница была освещена, и спустилась.

Цоколь оказался сухим, теплым и устроенным с той же дорогой аккуратностью, что и остальной дом. Только здесь от пространства не требовалось производить впечатление. Светло-серые стены, матовый мягкий пол, закрытые панели, за которыми проходили коммуникации. В стенах длинного коридора двери почти не выделялись, пока Вера не подходила достаточно близко, чтобы увидеть ручки и небольшие таблички.

Первая открытая комната оказалась прачечной. Под длинной мраморной столешницей стояли две мощные стиральные машины и, отдельно, — сушка. Рядом находились глубокая мойка с краном, шкафы и гладильная система. Свободного места между техникой оставалось больше, чем расстояние между кухней и спальней в московской квартире Веры.

Она задержалась у двери лишь на секунду. В прачечной не было ни камер, ни человека, способного их смотреть.

Следующее помещение занимали хозяйственные запасы. Одинаковые коробки, упаковки фильтров, лампы, средства для уборки. Все разложено так, чтобы работнику не приходилось спрашивать хозяйку, где лежит нужное. После смерти Аграфены сюда продолжали приходить. Иначе порядок давно начал бы распадаться хотя бы по мелочам.

Эта мысль не понравилась Вере сильнее, чем одиночество в огромном пустом доме. Мельников говорил об обычных людях, которых колдовская защита пропускала. Он не назвал их имен, не сообщил расписания и не объяснил, кто теперь отменяет визит уборщицы или техника. Любой обычный человек мог открыть служебную дверь, спуститься в цоколь и обнаружить вместо старой хозяйки девушку, которую никогда до этого не видел.

Вера оглянулась. Коридор оставался пустым.

Закрытые технические двери она не трогала. Небольшие таблички, судя по изображенным на них картинкам, обозначили помещения, где находились отопление и водоподготовка. Дом был теплым, вода в трубах шумела, следовательно, эти устройства не требовали ее участия. Вскрывать их ради любопытства означало добровольно заменить одну неизвестность несколькими дорогими неисправностями.

Вера пошла дальше по коридору. За поротом шум вентиляторов усилился, а воздух стал прохладнее. В конце коридора показалась неплотно прикрытая дверь, от которой через щель падал холодный белый свет.

Вера подошла и остановилась, не касаясь ручки. Она прислушалась и подождала несколько секунд. В кабинете Аделаиды такая пауза позволяла заранее услышать клиента, которого охрана пропустила в коридор раньше времени. Люди поправляли сумки, проверяли телефон, двигали стул, меняли дыхание. Тот, кто собирался устроить скандал, обычно начинал готовиться к нему заранее.

За этой дверью ничего человеческого не двигалось. Девушка решилась и нажала ручку.

Комната оказалась большой и заметно холоднее коридора. Вдоль стены разместились, спиной ко входу, два рабочих места. На одном столе компьютер работал, над ним на кронштейнах располагались три огромных включенных монитора. Второе рабочее место было оснащено системным блоком, монитором и клавиатурой с мышью, но все было выключено. Рядом, на отдельных стеллажах, находились МФУ и закрытые лотки для бумаги. Еще Вера заметила у дальней стены высокий шкаф с сетевым оборудованием, где за перфорированными дверцами мигали рядами зеленые и красные индикаторы.

Кабели — убраны, столешницы — очищены, кресла — задвинуты. Здесь не проводили вечера и не пили кофе. Здесь проверяли систему и оставляли работать дальше.

Вера вошла, оставив дверь приоткрытой.

На трех работающих мониторах шло изображение с камер. Первый экран показывал дорогу, ворота и калитку. Ракурс был знакомым: изображение поступало из того самого серого корпуса на столбе. Закрытая створка, мокрый асфальт, металлическая направляющая. За оградой — никого.

На втором мониторе участок был собран из нескольких ракурсов. Главная дорожка, поворот возле гаража, открытое пространство у розария, крыльцо. Камеры перекрывали друг друга: человек, исчезнувший за соснами в одном окне, должен был появиться в следующем.

Третий экран показывал гараж, оранжерею и сторону дома, обращенную к склону к реке. За стеклом оранжереи темнели растения. Ворота гаража были закрыты. Ни на одной дорожке не было движения.

Изображений с внутренних камер дома Вера не увидела.

Она отодвинула кресло рабочего места с работающим системным блоком и села. Мышь лежала справа, интерфейс оказался обычным и понятным: выбор камеры, время, шкала архива. Никаких паролей программа не потребовала. Этот компьютер не выключали и, вероятно, не предполагали, что до него может добраться посторонний человек.

Вера открыла запись с крыльца и вернула изображение на несколько минут назад.

Мельников вышел из двери. Темное пальто, папка в руке, спокойное лицо человека, завершившего деловую встречу. Следом в проеме появилась сама Вера — без пальто, в серой водолазке. Она осталась у порога, пока он спускался по черным ступеням крыльца.

Со стороны сцена выглядела иначе. На записи Мельников не оставлял ее одну в доме, где защита могла убить человека, а старые договоры продолжали действовать. Он просто уходил от Ольги Буровой. Та стояла на крыльце дома и провожала адвоката, который приехал обсудить условия наследства.

Камера не записывала звук. Или Вера пока не нашла эту функцию.

Она переключилась на дорожку к выходу. Мельников прошел весь участок один, не оглянулся и не замедлил шага у калитки. Затем появился в кадре внешней камеры, вышел за ограду и сел в Range Rover. Машина уехала. После нее на дороге никто не остался.

Вера просмотрела соседние камеры за тот же промежуток. Гараж, оранжерея, боковые дорожки. Ни Кирилл, ни Мельников не вернулись другим путем. Никакой второй машины возле участка не появилось.

Девушка вернула прямую трансляцию. Все ракурсы снова показывали пустой периметр. Закрытую калитку. Мокрые дорожки. Освещенное крыльцо.

Вера откинулась на спинку кресла. Теперь она знала, что снаружи действительно никого нет.

На втором столе обнаружился обычный блокнот в темной твердой обложке. Вера заметила его случайно. Он прятался между монитором и лотком для бумаги, прижатый к стене, и явно относился к оборудованию так же, как запасной кабель или инструкция к принтеру.

На первой странице аккуратным почерком было написано название домашней сети. Ниже — пароль. Дальше шли учетные записи и пароли к ним, настройки МФУ и камер, данные для доступа к Wi-Fi, телефон и электронная почта компании, обслуживавшей систему. Рядом с некоторыми строками стояли даты. Отдельные пароли были перечеркнуты, другие вписаны новой ручкой и иным почерком. Несколько коротких примечаний касались замены карт памяти, резервного копирования и обновления программного обеспечения.

Никаких колдовских формул старой ведьмы. Никаких сведений о жабе с монетой во рту. Только записи человека, которому однажды надоело искать специалиста каждый раз, когда техника требовала пароль или кодовое слово.

Вера перелистала блокнот до конца. Последние страницы оставались чистыми.

Она нашла в блокноте нужную запись и подключила свой смартфон к домашней Wi-Fi сети. Интернет появился быстро и заработал быстрее мобильного. Потом девушка включила второй компьютер, дождалась поля входа и ввела учетные данные из того же блокнота.

Система приняла пароль и пустила на рабочий стол. Значков мам оказалось немного: стандартный браузер, текстовый редактор и электронные таблицы, программа для просмотра сканов документов, пустая папка, приложение МФУ. Никаких личных фотографий, переписки или файлов с именем Аграфены. Компьютер предназначался для работы тех, кто обслуживал дом, и не обещал ничего интереснее таблицы с расходниками.

Вера открыла браузер в приватном режиме. Привычка осталась от Аделаиды. Клиентам казалось, что колдунья узнает прошлое по пламени свечи и линиям на ладони. На самом деле большую часть сведений давали открытые страницы соцсетей, фотографии с геолокацией, поздравления родственников и старые объявления. Люди охотно выкладывали в Интернет все, что потом называли тайной.

Вера открыла на телефоне заметки и написала фамилию:

«Гордеевы».

Ниже оставила несколько пустых строк. Должности. Родство. Лица. Репутация. Отсутствующие сведения.

Мельников успел назвать их хозяевами города, но не дал ни одной фотографии. С фамилиями работать было неудобно. Фамилия не входила в комнату, не смотрела в глаза и не задавала вопросы. Человек — входил.

Первым Вера набрала полное имя Владислава Аркадьевича. Поиск первой записью выдал сеть клиник «Клиодна».

Официальный сайт открылся быстро и выглядел так, как должны выглядеть сайты, на которых не показывают цены до личной консультации. Много светлого пространства, крупные фотографии врачей, операционные без единого лишнего предмета, отдельные палаты с мебелью, напоминающей хорошие гостиницы. Пластическая хирургия. Реконструктивная хирургия. Омоложение. Современное оборудование. Международные методики. Конфиденциальность.

Карта филиалов занимала отдельную страницу. Красноярск стоял первым, дальше шли другие крупные города: Новосибирск, Омск, Тюмень, Барнаул и Иркутск. У каждого отделения имелись собственные врачи, операционные, стационар и фотографии здания. Центральная клиника располагалась в Красноярске и выглядела достаточно большой, чтобы внутри потерялся кабинет Аделаиды вместе со всем его этажом московского здания.

Вера просмотрела раздел «О нас».

«Клиодна» выросла из одной красноярской клиники. Потом открылись филиалы. Затем учебный центр, программы обмена, международные конференции, благотворительные проекты и реконструктивные операции для людей, получивших тяжелые травмы. На фотографиях сотрудники стояли в одинаковой медицинской форме, оборудование блестело, пациентам обещали безопасность, естественный и длительный результат, сопровождение на всех этапах.

Слово «премиальный» почти не использовалось. В этом не было нужды. Его заменяли: отдельный вход, персональная медсестра, палаты с гостиной зоной и фотографии зданий, возле которых не парковались случайные машины.

Вера вписала в заметки: «Клиодна. Сеть клиник по всей Сибири. Пластика, реконструкция, омоложение. Центральная — Красноярск». Потом дописала: «Очень большие деньги».

На сайте фамилия Гордеевых встречалась постоянно. Владелец. Генеральный директор. Главный врач центральной клиники. Благотворительный фонд. Попечительский совет. Ссылка на интервью. Ссылка на деловой форум. Ссылка на официальное сообщество во «ВКонтакте».

Мельников назвал их хозяевами скрытого города. Обычному Красноярску Гордеевы тоже были хорошо знакомы. Их фамилия стояла рядом с руководителями региона, владельцами крупных компаний, директорами музеев и главами медицинских учреждений. Они открывали филиалы, покупали оборудование, финансировали лечение и появлялись на мероприятиях, куда Веру не пропустили бы даже с приглашением, если бы она пришла в своей обычной одежде и со своим паспортом.

Владислав Аркадьевич смотрел с главной страницы раздела о руководстве.

Фотография была официальной: темный костюм, белая рубашка, нейтральный фон. Подтянутый мужчина с прямой спиной, темными волосами, уже заметно тронутыми серебром у висков. Точеный профиль, четкая линия рта, глубокие синие глаза.

Вера расширила фотографию. Глава семейства колдунов Гордеевых оказался обладателем той мужской красоты, которую возраст не уничтожил, а перевел в другое качество. В молодости такое лицо, вероятно, заставляло женщин безоглядно влюбляться. Теперь оно заставляло людей выбирать правильные слова. В нем осталось что-то от главного героя старого фильма, только романтическая часть закончилась задолго до появления титров.

Следующий снимок был сделан на открытии филиала. Владислав стоял среди врачей, чиновников и людей с одинаковыми торжественными улыбками. Никто не теснился. Пространство вокруг него возникло само: половина шага — справа, чуть больше — слева.

На другой фотографии он сидел на деловом форуме. Микрофон, бутылка воды, табличка с фамилией. Остальные участники поворачивались к нему, хотя мужчина говорил с другого конца стола.

Владислава ставили в центр не фотографы. Центр сам переходил туда, где он был.

Вера записала должность и открыла несколько интервью. Из них складывалась правильная история: красноярская клиника, развитие сети, требования к врачам, обучение за границей, инвестиции в оборудование. Владислав говорил о медицине как человек, который сам не держит скальпель, но решает, у кого он будет в руке и сколько будет стоить инфраструктура вокруг.

В благотворительных публикациях его называли меценатом. В деловых — одним из заметных предпринимателей региона. В медицинских — основателем сети. Ни один текст не позволял предположить, что этот же человек разбирает споры между колдунами и решает, кого признавать в скрытой части города.

Интернет вообще плохо показывал главное. Зато прекрасно объяснял, почему Гордееву не приходилось повышать голос.

Вера сохранила две ссылки и перешла к Аркадию.

Его страница находилась в разделе врачей. Главный врач центральной клиники. Пластический и реконструктивный хирург. Обучение и практика в Италии, Франции и Соединенных Штатах. Международные конференции. Профессиональные публикации. Сложные операции после травм и ожогов. Ниже стоял список сертификатов, членств и программ, названия которых звучали убедительно даже для человека, не способного отличить одну хирургическую ассоциацию от другой.

Фотография врача занимала почти половину экрана. Темные волосы, правильный овал лица, прямой нос, четко очерченный рот. Аркадий унаследовал цвет глаз отца, но у последнего синий был темнее и холоднее. Сходство с Владиславом было очевидным и при этом не буквальным. Отец выглядел окончательной версией семейного древа. Аркадий — той же породой в возрасте, когда мужчине еще дозволяют красоту и принимают за хорошее качество характера.

На сайте пластической клиники лицо старшего сына Гордеевых выглядело почти недобросовестной рекламой. Пациент мог решить, что подобный результат тоже входит в стоимость операции.

Вера открыла блок видео-интервью.

Аркадий сидел в светлом кабинете, говорил спокойно, не делал лишних движений и смотрел на собеседницу так, словно в этот момент она была единственным человеком в комнате. Вопросы задавала журналистка, но через несколько минут создавалось впечатление, что разговор ведет он. Голос мужественный и ровный. Ответы короткие, понятные, без желания демонстрировать профессиональные термины.

На фотографиях из операционной лицо почти полностью закрывала маска. Оставались глаза и привычка смотреть прямо. На конференции он стоял у экрана с медицинскими снимками, в официальном сообществе «Клиодны» во «ВКонтакте» объяснял разницу между эстетической и реконструктивной хирургией, в другом ролике разговаривал с пациенткой после операции.

Комментарии под видео были длиннее самого сообщения. Женщины благодарили за результат, внимание и спокойствие. Одна писала, что после первой консультации перестала бояться. Другая отдельно упомянула, что Аркадий Владиславович помнил подробности разговора, состоявшегося несколько месяцев назад.

Вера не сомневалась, что помнил. Такая память была частью работы. Пациент платил за операцию и за ощущение, что его лицо не стало одним из десятков.

Она вернулась к официальной фотографии.

Аркадий, как и его отец, напоминал человека с афиши старого французского фильма: слишком правильные черты, темные волосы, синие глаза и выражение, которому зритель заранее приписывает глубину. Лица такого типа выгодно смотрелись в полумраке и плохо сочетались со словом «безопасность».

Владислав выглядел как человек, которому решения уже принадлежат. Аркадию их, вероятно, отдавали добровольно и еще благодарили за возможность отдать.

Вера зачем-то открыла третью фотографию, хотя первые две позволяли запомнить лицо достаточно хорошо. Полюбовавшись некоторое время лицом молодого колдуна, она все-таки свернула это изображение.

В заметках появилось: «Аркадий — старший? Главврач. Хирург. Италия, Франция, США. Очень красив. Похож на отца». После короткой паузы Вера убрала слово «очень». Потом вернула. Врать самой себе смысла не было.

Инна Гордеева отдельной страницы на сайте не имела, зато регулярно попадала на фотографии рядом с мужем. Благотворительные вечера, выставки, сбор средств для детского отделения, другие городские мероприятия. Несколько снимков нашлись через официальные сообщества во «ВКонтакте».

Густые светлые волосы, высокие скулы, спокойный рот. Серо-голубые глаза под тяжелыми веками. Лицо гладкое и холеное. Та благородная посадка головы, которая привлекает взгляды, даже если женщина просто стоит.

На большинстве фотографий Инна улыбалась, но выражение почти не менялось, и понять по снимку, хорошо ли ей здесь, было невозможно.

Вера приблизила одну фотографию. Что-то в профиле показалось ей знакомым. Через несколько секунд она вспомнила известную европейскую актрису: те же светлые волосы, четкие линии лица, похожая манера держать голову.

На одном снимке Инна стояла рядом с Владиславом. На другом — между мужем и Аркадием. Вера несколько секунд рассматривала общие фотографии, пытаясь понять, почему взгляд каждый раз возвращается именно к ней.

Инна не выглядела женой владельца сети, которую пригласили поддержать мужа. Она не поддерживала композицию. Она была ее отдельным центром.

Вера записала: «Инна. Благотворительность, культурные проекты. Серо-голубые глаза. Видит больше, чем показывает».

Последнюю часть пришлось стереть. Это было уже не фактом, а реакцией на лицо. Но реакция тоже имела значение, особенно если с этим лицом предстояло разговаривать.

С официальными страницами все было понятно. Они демонстрировали ту семью, которую Гордеевы согласились показывать: Владислав строил сеть, Аркадий оперировал, Инна занималась благотворительностью. На фотографиях трое выглядели так, словно над их одеждой, выражениями и расстоянием между людьми работал отдельный и очень дорогой стилист.

В списке Мельникова имен было больше.

Вера вернулась к интервью Владислава. В одном тексте упоминались трое сыновей. Старший продолжил медицинское направление. Младший учится за границей. Средний в статье не назывался.

Она открыла поиск по сочетанию фамилии и слова «сын».

Результаты привели в старые новости, подписи под фотографиями и официальное сообщество «Клиодны». Аркадий подтверждался легко. Его имя стояло рядом с отцом много лет: выпуск, зарубежная стажировка, возвращение в Красноярск, назначение главным врачом.

По Николаю материалов выдано было меньше, зато все они были свежими. Игорь возникал между братьями, как пропущенная строка.

Вера открыла «ВКонтакте», потом несколько старых публикаций. Один семейный снимок был прикреплен к материалу о юбилее сети. Подпись перечисляла Владислава, Инну и трех сыновей. Аркадий стоял рядом с отцом. Игорь — чуть в стороне. Николай был еще ребенком и держался возле матери.

Все-таки, действительно, три сына.

Вера добавила в заметки: «Аркадий — старший. Игорь — средний. Николай — младший».

Дальше официальные источники почти перестали помогать.

Она перешла в «Одноклассники». Сеть встретила ее поздравительными картинками, мигающими значками и страницами людей, которые не считают открытый семейный альбом личной угрозой. Вера нашла пожилую женщину с нужной фамилией, потом еще одну страницу, принадлежавшую, судя по комментариям, давней знакомой семьи Гордеевых. Фотографии были старые, часть подписей отсутствовала, даты иногда определялись только по возрасту детей и качеству снимка.

Но лица сохранились.

Инна с маленьким мальчиком на руках. Рядом Владислав, еще почти без серебра в волосах. Аркадий лет десяти стоял прямо и смотрел в объектив с серьезностью человека, которому заранее объяснили, что семейная фотография тоже правильная обязанность.

Игорю было около пяти. Темно-русые волосы, светлая кожа, серо-голубые глаза. Он держался за руку Инны и смотрел не на фотографа, а куда-то за его плечо.

На другом снимке братья сидели на ступенях. Аркадий снова смотрел прямо. Игорь, уже подросток, повернул голову в последний момент. Высокие скулы, тонкая линия носа, выразительный рот. Красота была менее правильной, чем у старшего брата, и от этого сильнее цепляла взгляд. В лице чувствовалось напряжение, оно явно не соглашалось оставаться в выражении, которое ему предложили.

Он был отчетливо сыном Инны. Ее глаза, скулы, рот, посадка головы. Только материнское холодное спокойствие у него еще не установилось. На каждой фотографии что-то сопротивлялось: взгляд уходил в сторону, плечо разворачивалось из общего ряда, улыбка появлялась позже остальных или не появлялась вовсе.

Аркадий знал, для чего стоит перед камерой. Игорь уже тогда хотел выйти из кадра.

Вера нашла фотографию с семейного праздника. Игорю около двенадцати. Потом снимок в пятнадцать лет: темная рубашка, волосы чуть длиннее, чем на детских фотографиях, та же светлая кожа и серо-голубые глаза. Он смотрел прямо, но выражение не имело ничего общего с покорностью фотографу. Даже на плохом снимке с жесткой вспышкой Игорь был заметно красив. В другой семье это могло стать редким преимуществом. У Гордеевых красота выдавалась всем детям вместе с фамилией и потому не считалась отдельным достижением.

После подростковой фотографии след Игоря обрывался.

Вера перебрала варианты имени, добавила отчество, Красноярск, фамилию матери, название клиники. Нашла старые результаты, чужих людей и несколько закрытых страниц. Ни актуальной фотографии. Ни профессии. Ни места работы. Ни интервью. Ни взрослого профиля, который можно было уверенно связать с семьей.

Средний сын существовал. Интернет подтверждал детство и отказывался сообщать, что было дальше.

Вера записала: «Игорь. Последние открытые фото — примерно 15 лет. Взрослых данных нет».

Она не стала придумывать причину. Люди исчезали из открытого доступа по множеству обычных причин. Меняли фамилию, закрывали страницы, уезжали, не любили фотографироваться или имели родственников, способных убрать лишнее из поиска. У Гордеевых возможностей для последнего было достаточно.

Узнать взрослого Игоря по этим снимкам Вера вряд ли бы смогла. Остались отдельные признаки — глаза, скулы, линия рта, — но за десять лет лицо меняется сильнее, чем людям нравится думать. Особенно если человек сам не хочет, чтобы его находили.

Николай, напротив, из семейной жизни не исчезал.

Сейчас ему четырнадцать, и он учится в Швейцарии. Это нашлось в недавнем интервью Владислава, где вопрос о детях занимал всего несколько строк. Старший работает в клинике. Средний живет своей жизнью. Младший учится за границей и должен приехать домой, в Красноярск, на каникулы.

Владислав упомянул, что через неделю они с Инной летят к сыну на школьное мероприятие. Фраза стояла между разговором о новом филиале и планами сети, без попытки показать особую родительскую теплоту. Тем убедительнее выглядела.

На открытых страницах нашлись фотографии с семейных каникул. Николай рядом с Инной. Николай между родителями. Николай с братьями на более старом снимке. Светлые волосы, светлая кожа, тонкие черты, высокие скулы и серо-голубые глаза. Еще один сын Инны, тоже пока без ее холодной завершенности.

В одном поздравлении родственница писала, что ждет его домой. В другом обсуждали даты каникул. На фотографии со школьного мероприятия в Швейцарии Инна стояла среди других родителей, одетая проще, чем на благотворительных вечерах, но все равно заметная. Под снимком Владислав коротко ответил на поздравление сыну.

Мальчика отправили учиться в другую страну, но не убрали из семейного расписания. Родители ездили к нему, знали даты школьных событий, строили планы на каникулы. Николай присутствовал в их жизни даже тогда, когда находился далеко.

Вера вернулась к общей фотографии и увеличила ее.

Теперь сходство раскладывалось легко.

Аркадий весь во Владислава. Те же темные волосы, синие глаза, правильные черты и привычка занимать место так, как будто оно предназначается только ему.

Игорь и Николай похожи на Инну, и оба разные. Один — напряженный, уже в детском возрасте пытающийся отвернуться от камеры. Второй — мягкий, еще не научившийся закрывать лицо спокойной улыбкой, как у матери.

Вера посмотрела на свои заметки.

«Владислав — власть.

Инна — холодное спокойствие.

Аркадий — доверие и соблазн.

Игорь — сопротивление.

Николай — еще незаконченная красота».

Она стерла последние пять строк. Слишком похоже на записи колдуньи Аделаиды после расклада карт. Вместо них оставила должности, возраст, родство и ссылки.

Но вывод никуда не исчез.

Гордеевы были неприлично богаты внешностью. У каждого она работала по-разному. Владислав заставлял соблюдать дистанцию. Инна не позволяла понять, что думает. Аркадий создавал ощущение личного внимания и мог получить доверие раньше, чем заслуживал. Игорь даже на старых фотографиях отказывался удобно помещаться в семейную картину. Николай пока выглядел самой мягкой версией этой породы.

Следующей Вера набрала фамилию Лопатина. Поисковик предложил несколько страниц однофамильцев, страницу строительной фирмы и публикацию регионального управления МЧС. Фотография в выдаче была маленькой, но имя совпадало полностью: Артем Павлович Лопатин.

Вера открыла ссылку.

Новость рассказывала о вручении ведомственных наград сотрудникам пожарно-спасательных подразделений. Обычный официальный текст: должности, звания, номера приказов, несколько общих фраз о мужестве и профессионализме. Артем Лопатин значился капитаном внутренней службы, заместителем начальника караула пожарно-спасательной части. Тридцать два года.

Она внесла сведения в заметки и вернулась к статье.

На фотографии награжденные стояли в два ряда перед знаменем. Артем находился с краю, в темной форме, с наградой на груди. Короткие темно-русые волосы, широкие плечи, крепкая шея. Лицо сильное, немного грубоватое: тяжелее в нижней части, с чуть неровным носом и упрямой линией рта. Серо-зеленые глаза на официальном снимке казались светлее из-за вспышки.

Красивым его сделали не правильные черты. Скорее общее впечатление мужчины, которому его лицо никогда не мешало и потому не требовало отдельного внимания.

На групповой фотографии Артем выглядел хуже, чем мог бы. Форма сидела слишком жестко, свет падал прямо, выражение соответствовало моменту вручения награды: торжество следовало переждать, не испортив снимок.

Вера увеличила текст под фотографией.

Награду он получил за действия при пожаре в жилом доме. Возгорание произошло ночью, подъезд и верхние этажи быстро заполнились дымом. Караул проводил эвакуацию и поиск людей в квартирах. Лопатин руководил действиями части звена, несколько раз заходил в задымленную зону, помогал выводить жильцов и участвовал в выносе пострадавших.

Формулировки были сухими. «Организовал». «Обеспечил». «Действовал в условиях ограниченной видимости». «Проявил решительность».

За каждой стоял человек, который добровольно входил туда, откуда остальные пытались выйти.

Вера перешла на сайт пожарно-спасательной части, потом в официальное сообщество управления МЧС во «ВКонтакте». Там нашлась более ранняя публикация о том же пожаре. Несколько фотографий были сделаны уже после тушения.

На одной Артем стоял возле машины без шлема, в расстегнутой боевой куртке. На лице остались копоть и след от ремня каски, волосы намокли и прилипли ко лбу. Он смотрел в сторону, слушая человека за пределами кадра. Усталость убрала с лица официальную неподвижность и сделала его заметно привлекательнее. Здесь грубоватые черты складывались правильно. Неровный нос, упрямый рот, серо-зеленые глаза, тяжелый подбородок. Никакого желания понравиться фотографу. Фотограф, вероятно, вообще в этот момент интересовал его меньше всего.

Рядом стояли другие пожарные. Один что-то объяснял, второй пил воду, третий снимал перчатки. При этом взгляд невольно возвращался к Артему. Не из-за формы или роста. Люди вокруг обращались к нему, ждали ответа, поворачивались, когда он говорил.

На записи из дома Владислава Гордеева слушали, потому что решения принадлежали ему. Здесь Артема слушали в ситуации, где неверное решение могло стоить кому-нибудь жизни.

Вера снова посмотрела на должность: заместитель начальника караула.

Мельников предложил ей раба ведьм Буровых как водителя, носильщика и человека для мелких поручений. На экране был мужчина, которому во время пожара подчинялись другие взрослые мужчины, и который сам заходил в огонь и дым искать людей.

Слово «раб» рядом с этой фотографией выглядело особенно мерзко.

Вера открыла городские новости. Местное издание пересказывало происшествие живее официального сайта. Жильцов выводили по лестнице, часть людей оказалась отрезана дымом, одному из пострадавших потребовалась медицинская помощь. В комментариях благодарили пожарных. Кто-то написал фамилию Лопатина отдельно. Еще один человек утверждал, что Артем вынес его пожилого соседа из квартиры.

Достоверность комментария проверить было нельзя, но общая картина не менялась.

Вера записала:

«Артем Павлович Лопатин, 32.

Капитан внутренней службы.

Заместитель начальника караула.

Награда за спасение людей».

Ниже добавила: «На работе руководит людьми».

Последнюю строку оставила.

Она проверила открытые страницы самого Артема. Личного профиля с нужными данными не нашлось. Несколько закрытых страниц подходили по имени и городу, но фотографии отсутствовали. Зато фамилия появилась в комментариях под школьной публикацией и вывела на Марину Дмитриевну Лопатину. Девичья фамилия — Щеглова.

Сайт школы открылся с третьей попытки. На первой странице висели объявления, расписание родительских собраний и фотографии недавнего праздника. В разделе педагогов находилась Марина Лопатина, учитель начальных классов.

Фотография была свежей. Светлые волосы чуть ниже плеч, высокий лоб, ясные серо-голубые глаза и широкий живой рот. Открытое лицо, очень подвижное, плохо приспособленное к неподвижным официальным снимкам. Даже здесь улыбка получилась непостоянной, возникая за секунду до щелчка камеры и моментально изменяясь.

Внешне Марина оказалась мягче мужа. Это впечатление продержалось до первого видеоролика со школьного праздника.

Она стояла перед группой первоклассников, поправляла положение детей, одновременно отвечала кому-то из родителей и следила, чтобы мальчик в заднем ряду перестал размахивать бумажным флажком. Голос в записи почти не различался, но в нужный момент мальчик опустил руку. Марина продолжила улыбаться, не повысив голоса и не прервав разговор.

Родители, вероятно, сначала видели светлые волосы, ясные глаза и открытую улыбку. Дети быстрее узнавали строгую учительницу.

Вера открыла публикации текущего учебного года. Марина была на фотографии с нынешним классом, проводила открытый урок, участвовала в школьном празднике и стояла рядом с поделками учеников на выставке. Никакого «работала раньше». Она продолжала преподавать сейчас.

На личной странице во «ВКонтакте» записей было немного: несколько школьных публикаций, фотографии природы, поздравления коллег. Семейные снимки полностью закрыты. Вера нашла фотографию Артема и Марины на городском мероприятии. Он был без формы, в темной куртке. Марина стояла рядом, положив ладонь ему на плечо. Здесь она улыбалась заметно шире, чем на официальных фотографиях. Сходство со светловолосой актрисой, которую Вера пыталась вспомнить, стало полным: широкий рот, живая мимика, знакомые линии лица. Лопатина могла быстро рассмеяться и так же легко прекратить смех, когда ситуация переставала быть смешной.

Вера записала:

«Марина Дмитриевна Лопатина, урожденная Щеглова.

Учитель начальных классов. Работает и сейчас».

Потом перешла к семейным связям.

Страница старшей родственницы нашлась в «Одноклассниках». Женщина носила фамилию Щеглова, регулярно поздравляла Марину и хранила открытыми альбомы за много лет. Названия отличались простотой: «Наши», «Лето», «Свадьба дочки», «Мишенька», «Праздники».

Первым Вера открыла свадебный альбом.

Артем в темном костюме выглядел так, что было понятно — форма пожарного ему привычнее. Галстук сидел правильно, рубашка была белой, волосы аккуратно подстрижены, но в каждой фотографии чувствовалось терпение человека, согласившегося выполнить длинную последовательность неизвестных ему обрядов ради женщины рядом.

Марина была в простом светлом платье, без тяжелой юбки и лишних украшений. Улыбалась почти на всех снимках. На одном смеялась, запрокинув голову, Артем тоже улыбался и смотрел на нее, хотя фотограф находился с другой стороны.

В следующих альбомах появились обычные семейные фотографии. Дача или загородный дом. Стол с едой. Артем в футболке, заметно шире в плечах, чем на свадьбе. Марина с собранными волосами. Зимняя прогулка. Поездка к воде. Ничего, что позволило бы заподозрить старый колдовской договор.

У этих людей была нормальная жизнь, которую они не строили на показ, но и не скрывали особенно тщательно.

Потом появился Миша. Вера сначала увидела младенца на руках у Марины, затем маленького мальчика в зимнем комбинезоне, потом фотографию с детского праздника. Подписи и поздравления позволяли определить возраст.

Пять лет.

Светлые волосы, как у матери. Серо-зеленые глаза Артема. Широкий рот Марины и упрямый подбородок отца. На одном снимке Миша сидел у Артема на плечах и держал его за волосы. Артем морщился, но не пытался освободиться. На другом мальчик стоял возле матери с бумажной короной на голове и выражением человека, которого заставили участвовать в сомнительном мероприятии.

Еще одна фотография с награждения Артема нашлась в альбоме старшей родственницы. Артем был в форме, Марина — в светлом платье, Миша стоял между ними и держал отца за два пальца. Награда блестела на груди. Мальчик смотрел не на камеру, а вверх, на Артема.

Вера увеличила изображение ребенка.

Лицо было обычным детским лицом. Еще не сложившимся, открытым, с круглыми щеками и слишком серьезным взглядом для фотографии, для которой взрослые явно просили улыбнуться. Через минуту он мог рассмеяться, заплакать или потребовать мороженое.

Мельников не упомянул ни Марину, ни ребенка.

Он сообщил, что Артем принадлежит Ольге Буровой по старому договору, словно речь шла об отдельном мужчине без семьи, работы и людей, которые ждут его вечером. Жена и сын не меняли условий контракта, поэтому для адвоката не имели значения.

Вера пролистала еще несколько снимков.

Миша в детском саду среди других детей. Миша держит маленькую лопату возле снежной горки. Миша спит в машине, прижавшись щекой к ремню детского кресла. Обычный ребенок, существование которого никак не сочеталось со словом «рабство», пока не вспоминалось, что семейные договоры всегда передаются детям.

Очевидная схема складывалась сама.

Сейчас зависимость лежала на Артеме. Когда-нибудь, после него, могла перейти к Мише. Так, вероятно, и существовал договор поколениями: одна семья рождала хозяев, вторая — тех, кто им подчинялся.

Вера не знала правил. Возможно, наследование требовало смерти предыдущего Лопатина. Возможно, совершеннолетия следующего. Возможно, определенного возраста Буровой. Мельников не посчитал нужным объяснить. Но пятилетний мальчик на фотографии уже стоял в очереди за долгом, к которому не имел отношения.

Она посмотрела на Артема.

На официальном снимке — капитан внутренней службы. На фотографии после пожара — усталый мужчина с копотью на лице. В семейном альбоме — муж, позволивший жене поправлять ему ворот рубашки, и отец, носивший ребенка на плечах.

Скоро он придет в этот дом и будет вести себя как человек, обязанный выполнять ее распоряжения.

Если Мельников говорил правду.

Вера вернулась к заметкам и добавила родственные связи:

«Жена — Марина Дмитриевна, учительница.

Сын — Михаил, 5 лет, детский сад».

Палец задержался над экраном.

«Зависимость потом перейдет к ребенку».

Эту строку она не стерла. Поставила рядом вопросительный знак.

Работа Аделаиды научила ее отличать подтвержденный факт от удобной догадки. Факт: у Артема есть пятилетний сын. Факт: Мельников назвал родовой договор. Все остальное пока оставалось предположением.

Но приятнее от правильной классификации не становилось.

Вера закрыла семейный альбом и вернулась к общей выдаче. Попробовала поискать совместные упоминания фамилий Лопатин и Бурова.

Поиск дал немногое. Ссылка вела на короткую заметку в старой городской хронике. Заголовок сообщал о похоронах Павла Олеговича Лопатина, заслуженного работника пожарной охраны Российской Федерации.

Вера открыла публикацию.

Павел Олегович много лет служил в пожарной охране, имел ведомственные и государственные награды. К моменту смерти был вдовцом. Единственный взрослый сын продолжил семейную профессию и тоже служил пожарным. Имя Артема в заметке не скрывали.

Ниже размещалось несколько фотографий с кладбища. Мужчины в форме. Венки. Люди в темной одежде. Артем возле могилы — молодой и легко узнаваемый.

На одной из фотографий обнаружилась Аграфена Матвеевна Бурова. Подпись объясняла ее присутствие. Известная красноярская меценатка помогла семье покойного с организацией похорон, оплатила место на кладбище и дорогой памятник. После церемонии быстро уехала, отказавшись отвечать на вопросы журналистов.

Вера увеличила снимок. Аграфена стояла чуть в стороне от остальных, опираясь на трость. Темная одежда, седые волосы, прямая спина. Лицо фотограф поймал неудачно, но сомнений не оставалось. Артем находился в нескольких шагах и в сторону Буровой не поворачивался.

Вера вернулась к выдаче. Рядом обнаружились еще две публикации. Одна почти дословно пересказывала официальную заметку. Вторая принадлежала местному изданию, в котором отсутствие проверенных сведений обычно компенсировали намеками.

Автор интересовался, какие именно отношения связывали Аграфену Бурову с покойным Павлом Лопатиным. Прямого ответа в тексте не было. Зато сообщалось, что Павел с молодых лет помогал Буровой по хозяйству, выполнял различные поручения и оставался рядом с ней десятилетиями. Женился он очень поздно, почти в шестьдесят лет. Даже после брака продолжал регулярно приезжать в дом «старой подруги» и помогать ей во всех домашних делах. Кавычки вокруг «старой подруги» выполнили работу целого абзаца.

Дальше автор напоминал, что после смерти жены Павел снова проводил у Буровой особенно много времени. Теперь же она взяла на себя расходы на его похороны и памятник, хотя родственницей ему не является.

Ничего прямо не утверждалось. Читателю просто раскладывали факты в удобном порядке и позволяли самостоятельно выбрать объяснение.

Комментарии оказались откровеннее статьи. Одни называли Павла многолетним содержанцем богатой женщины. Другие уверяли, что он был доверенным человеком Буровой и знал о ее делах больше всех остальных. Кто-то намекал на роман, начавшийся еще в молодости и переживший позднюю женитьбу Павла. Несколько человек защищали покойного: помогал давней подруге, она отблагодарила его семью, а народ ищет грязь там, где ее нет.

Вера просмотрела даты.

Павел и Аграфена оказались почти ровесниками. Познакомиться могли еще в молодости. Потом он десятилетиями приезжал к ней, женился почти в шестьдесят, продолжил помогать после свадьбы, овдовел и снова оказался рядом. Со стороны это действительно выглядело достаточно двусмысленно, чтобы городская хроника не смогла пройти мимо.

Только Вера знала объяснение, которое никому из комментаторов не пришло в голову.

Павел не был ни тайным любовником, ни альфонсом, ни особенно преданным помощником. Он принадлежал Буровой по договору, о существовании которого обычные люди не знали. Все, что происходило между семьями, они объясняли единственным доступным способом.

Долгую службу приняли за роман. Позднюю женитьбу — за доказательство этой связи. Оплаченные похороны — за последнюю благодарность богатой женщины человеку, который всю жизнь находился рядом.

Вера сохранила ссылку и добавила в заметки: «Павел Олегович Лопатин — отец Артема. Заслуженный работник пожарной охраны. Вдовец. Много лет помогал Аграфене. Женился почти в 60. После свадьбы продолжал ездить к ней. Аграфена оплатила похороны, место и памятник».

Рядом поставила вопросительный знак, потом убрала.

Эти сведения подтверждались публикациями. Вопрос оставался только в их настоящем смысле. Первая совместная заметка о Буровых и Лопатиных не доказывала магию. Она показывала то, как старый договор выглядел в обычной жизни. Люди видели многолетнюю зависимость, но не могли назвать ее настоящим именем и поэтому придумывали грязное.

Вера закрыла публикацию.

Официально колдовские семьи Красноярска существовали как другие люди.

Владислав Гордеев — предприниматель и меценат.

Аркадий — известный хирург.

Инна — красивая женщина с благотворительными проектами и безупречной осанкой.

Игорь — юноша, исчезнувший из открытых фотографий.

Николай — четырнадцатилетний школьник, к которому в Швейцарию регулярно летают родители.

Артем — пожарный, награжденный за спасение людей.

Марина — учительница младших классов.

Миша — пятилетний ребенок с бумажной короной и упрямым подбородком.

Павел — заслуженный пожарный, десятилетиями помогавший Аграфене Буровой, пока окружающие гадали, что связывало их на самом деле.

Ни колдунов. Ни рабов. Ни городских договоров.

Интернет не подтвердил ни одного слова Мельникова о магии. Он сделал хуже: подтвердил людей и последствия, к которым эти слова относились.

Пока фамилии звучали в гостиной из уст адвоката, они оставались частью чужой схемы. «Гордеевы». «Лопатины». «Хозяева города». «Раб». Слова можно было положить в папку, закрыть и отложить до утра.

У лиц так не получалось.

Вера снова открыла фотографию Артема после пожара. Несколько мгновений смотрела на человека в мокрой боевой куртке, которому другие пожарные давали право говорить. Потом переключилась на семейный снимок. Марина держала сына за плечи, Артем стоял рядом.

Если он действительно подчинялся Буровым, то скоро в дом придет не раб. Придет конкретный мужчина, которого давний предок заранее лишил права отказаться.

Вера закрыла фотографию.

На телефоне остались заметки с должностями, возрастом, родственными связями и ссылками. Они выглядели сухо и безопасно. В них не помещались ни копоть на лице Артема, ни улыбка Марины, ни детская рука, державшая отца за два пальца.

Она сохранила файл, закрыла все вкладки и приватное окно. История браузера в приватном режиме не сохранялась, но Вера все равно проверила список последних документов и очистила недавние загрузки. Никаких фотографий на компьютере не оставила.

Потом все выключила. Монитор погас. Системный блок коротко зашумел и затих. В комнате стало темнее, хотя три экрана видеонаблюдения продолжали светиться.

Вера повернула кресло к ним. Дорога оставалась пустой. Калитка — закрытой. На центральной дорожке никого. Розарий, гараж и оранжерея лежали в своих прямоугольниках, освещенные фонарями и холодным светом камер. Постоянный компьютер видеонаблюдения она не тронула.

Теперь девушка знала лица людей, от которых зависел успех ее авантюры. И знала, что один из них имеет право войти на участок, и считает, что не имеет права развернуться и уйти.

Вера еще некоторое время сидела перед мониторами видеонаблюдения. Потом поднялась с кресла. На столе остались темный блокнот, выключенный монитор, клавиатура и мышь, которыми, судя по отсутствию следов на клавишах и кнопках, пользовались нечасто.

Постоянный компьютер видеонаблюдения работал. За стеклом сетевого шкафа мерцали индикаторы, ровно шумело охлаждение. Система продолжала записывать пустые дорожки участка, закрытые ворота и мокрый снег, постепенно переходивший в дождь.

Вера вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой так же, как нашла.

В коридоре цокольного этажа свет включился по всей ближайшей секции. За спиной остался равномерный гул оборудования. Дальше слышались другие звуки: вентиляция, слабое движение воды, короткий запуск насоса. Дом не спал и не прятал ничего живого в стенах. Он просто продолжал работать после смерти хозяйки: греть комнаты, очищать воду, поддерживать воздух и сохранять записи с камер. И теперь Вера знала, откуда доносится большая часть шума. Это успокаивало.

Она прошла мимо прачечной и кладовой. Одинаковые коробки стояли ровными рядами, полотенца лежали сложенными по размеру, на полках не было пыли. Кто-то следил за домом и после смерти Аграфены: менял фильтры, проверял оборудование, пополнял расходные материалы. Имена и расписание этих людей Вера пока не знала. Эту проблему предстояло решить позже, когда появится возможность задавать вопросы.

Лестница вывела ее в холл. Здесь горели только скрытая подсветка у ступеней и два светильника возле консоли. Саквояж по-прежнему стоял возле встроенного шкафа. Коробка с ключами лежала на консоли. За время, проведенное Верой внизу, ничего не изменилось.

Девушка подошла к входной двери и потянула ручку. Тяжелая створка не поддалась. Рычаг замка оставался опущенным, ригели — выдвинутыми.

Она проверила дверь еще раз. Действие было бессмысленным, но полезным. После него вход можно было временно вычеркнуть из списка неизвестной опасности.

Вера вернулась к саквояжу, подняла и направилась наверх. Колеса тут же ударились о нижнюю ступень лестницы, поэтому багаж пришлось нести в руке. К середине подъема он стал заметно тяжелее, хотя утром в московской квартире весил ровно столько же.

Тогда внутри лежали лишь вещи для поездки. Теперь — ее настоящая жизнь, которую нельзя показывать людям, ожидающим Ольгу Бурову. Одежда Веры Мироновой. Документы Веры Мироновой. Серые линзы, способные за несколько секунд превратить наследницу с глазами старой ведьмы в обычную московскую женщину.

На втором этаже свет зажегся прежде, чем Вера окончательно поднялась на его площадку.

Широкий коридор уходил вглубь, затем поворачивал. Светлые стены, темные двери, узкие консоли. Современный интерьер продолжался и здесь. Старинные вещи использовались по одной, как акценты, которым позволяли существовать в новом пространстве: маленькая картина между дверями, фарфоровая фигурка на полке, часы в деревянном корпусе.

Дом не пытался выглядеть старше своих двадцати лет. Просто хозяйка принесла в него вещи, которые пережили несколько предыдущих поколений.

Вера поставила саквояж возле первой двери и нажала на ручку.

Эта гостевая спальня оказалась оформлена в теплых светлых оттенках: топленое молоко и беж. Большая кровать с мягким изголовьем стояла между двумя тумбочками из натурального светлого дерева, покрытого лаком. Покрывало цвета льна было натянуто ровно, без единой складки. Возле окна находилось кресло с высокой спинкой, рядом — круглый столик с тонкой столешницей. На стене висел небольшой зимний пейзаж в старой темной раме.

Все остальное было современным: встроенный шкаф, большое настенное зеркало в пол, тонкие светильники возле кровати, розетки на удобной высоте. Комната выглядела дорогой без очевидных доказательств цены. Хорошие материалы, правильные расстояния, никаких случайных предметов.

Вера подошла к окну. Оно выходило на оранжерею. Стеклянная крыша поблескивала под фонарями, отдельные секции были покрыты мокрым снегом. Внутри темнели растения. Боковая дорожка появлялась между соснами, исчезала и поворачивала к гаражу.

Центральной дорожки и основного крыльца отсюда видно не было.

Вера открыла встроенный шкаф. Пустые плечики висели на одинаковом расстоянии, на верхней полке лежали два сложенных пледа. Запаха закрытой комнаты не чувствовалось.

Ванная разместилась за отдельной дверью. Светлый камень, широкая раковина, просторная стеклянная душевая с тропическим душем. На полотенцесушителе висели два больших махровых полотенца, на столешнице — запечатанные флаконы с шампунем и гелем дорогой итальянской марки. Вера открыла кран. Холодная вода пошла первой, горячая появилась через несколько секунд.

Гостевая комната была полностью готова к приезду нежданного гостя.

Вера закрыла воду, забрала саквояж и вышла.

Вторая спальня находилась ближе к лестнице. Здесь цвета были холоднее. Графитово-серая кровать, такие же стены, прикроватные тумбочки из дорогого сорта дерева. У изножья стояла багажная скамья, обитая плотной серой тканью. На консоли — небольшая белая ваза, пустая, но слишком тяжелая на вид, чтобы ее могли случайно опрокинуть.

Над кроватью висела старая картина с темным лесом и медведями. Ее рама была потерта по углам, но полотно недавно реставрировали: краски выглядели лучше, чем дерево вокруг.

Вера раздвинула шторы. Из окна открывались центральная дорожка и часть крыльца. Калитку закрывали сосны, зато человек, направлявшийся к дому, должен был пересечь несколько освещенных участков. Лица отсюда не рассмотреть. Движение — вполне.

Мокрый камень отражал фонари. Дальше между деревьями оставались темные промежутки, но к самому крыльцу незаметно подойти было трудно.

Вера проверила шторы. Плотные полотнища полностью закрывали окно, под ними висела прозрачная ткань, почти не мешавшая обзору из темной комнаты.

Ванная комната оказалась немного меньше первой, но удобнее расположена. Большая душевая, две раковины, зеркало во всю стену. В закрытом ящике лежали новые зубные щетки, одноразовые бритвы и несколько упаковок мелочей, которые обычно обнаруживали в гостинице люди, забывшие дома половину косметички.

Встроенный шкаф был пуст. На багажной скамье саквояж Веры поместился бы целиком.

До лестницы оставалось несколько шагов. Хозяйская часть начиналась дальше, за поворотом коридора.

Вера оставила багаж возле кровати, но пошла к третьей комнате.

Та оказалась самой большой из трех. Серо-голубой текстиль, мебель из теплого ореха, мягкое кресло у окна. На консоли стояли старые часы под стеклянным колпаком. Они не шли, стрелки застыли на двадцати минутах девятого. Над изголовьем висела картина с летним берегом.

Окно выходило в сторону Енисея. Днем отсюда, вероятно, была видна вода. Сейчас между соснами лежала только темная глубина, в которой изредка появлялись бледные отражения. Стекло возвращало комнате ее собственный свет и лицо Веры: растрепанные волосы, ярко-зеленый левый глаз, темно-карий правый, при таком освещении почти черный.

Эта комната понравилась ей больше остальных. Но выбирать ее не следовало. Вид в сторону реки бесполезен. Центральная дорожка и крыльцо оставались с другой стороны дома. К тому же, эта спальня находилась дальше всех от лестницы и ближе всех к отдельной хозяйской части. Для отдыха, конечно, она подходила лучше. Но для ночей в незнакомом месте — хуже.

Вера выключила свет и вернулась во вторую спальню.

Выбор получился практичным. Из окна просматривался подход к крыльцу. Лестница рядом. Ванная собственная. До дальнего конца коридора оставалось достаточно пространства, чтобы ночью не прислушиваться к каждому звуку из хозяйской части дома.

Она поставила саквояж на скамью и расстегнула молнию. Сверху лежала одежда, приготовленная на утро. Под ней — косметичка, домашние брюки, мягкая футболка, белье, зарядное устройство. Вера достала только то, что понадобится до следующего дня.

Остальное оставила внутри.

Раскладывать вещи по шкафам было рано. Документы утверждали, что дом принадлежит Ольге Буровой. Для Веры это пока оставалось формулировкой в бумагах, а не ощущением. Занять полки означало признать, что она действительно собирается здесь жить, хотя завтра утром все еще могло измениться из-за одного вопроса, заданного не тем человеком.

Одежду на следующий день она положила на кресло. Косметичку отнесла в ванную. Зарядку включила возле кровати и проверила значок на экране телефона.

Саквояж оставила открытым. Это было не заселение. Только устройство на одну ночь.

Вера вышла в коридор и пошла вглубь дома. Свет вовремя включался перед ней и медленно гас за спиной. После гостевых комнат пространство становилось все более пустым. Исчезли картины, между дверями увеличились расстояния. У поворота стояла очередная узкая консоль с бронзовой хищной птицей. За ней коридор заканчивался отдельной дверью.

Хозяйская часть.

Вера остановилась в нескольких шагах. Оставить ее до утра было разумно. Статуэтку сейчас она искать не собиралась. И за дверью за одну ночь не могло произойти ничего, что требовало бы ее немедленного вмешательства.

Но закрытая часть незнакомого дома продолжала существовать в голове девушки именно потому, что оставалась закрытой. За вечер Вера уже осмотрела некоторые комнаты первого этажа, спустилась в цоколь, нашла систему наблюдения и выбрала место для ночлега. Дальше по коридору оставалась дверь, за которой не требовалось ничего искать. Достаточно было понять, куда она ведет.

Ручка оказалась гладкой и холодной, без замочной скважины. Вера нажала вниз, надавила, и дверь неожиданно легко открылась.

Девушка не вошла, только приоткрыла шире створку и нашла выключатель возле косяка.

Загорелся мягкий свет.

Комната оказалось большой. Широкая современная кровать стояла изголовьем к светлой стене. Темная мягкая панель из кожи крокодила занимала почти всю ее ширину. Покрывало лежало ровно, у изножья — аккуратно сложенный шерстяной плед.

По обе стороны кровати находились узкие консоли и подвесные светильники. Справа открывался проход в гардеробную, где в полумраке угадывались закрытые шкафы. Дальше была видна часть ванной: светлый камень, стеклянная перегородка, край длинной столешницы.

Никакой старой кровати с резьбой. Никакого балдахина, тяжелых шкафов или кружевных покрывал. Никаких черных свечей или черепов. Спальня принадлежала богатой пожилой женщине, жившей в современном доме, а не музейному образу старой ведьмы.

Личных вещей осталось немного. На ближайшей тумбочке лежали очки в тонкой золотой оправе. Рядом стояла темная керамическая чашка и небольшая резная коробка. На второй — электронная книга и старые часы в деревянном корпусе.

Эти вещи меняли комнату сильнее любой фотографии. Гостевые спальни могли принадлежать кому угодно. Здесь высота столика, положение очков и чашка возле кровати были рассчитаны на одну женщину. Аграфена могла протянуть руку и взять их привычным движением.

Вера осталась на пороге.

Никто не сказал, где умерла Аграфена Матвеевна. В нотариальной конторе это не имело значения. Там были дата смерти, документы, имущество и порядок вступления в наследство. Мельников говорил о статуэтке, Гордеевых и Лопатине. Место, где старая женщина провела последние минуты, не требовалось ни для одной из его инструкций.

Теперь перед Верой была ее кровать. Аграфена почти не выходила из дома. Значит, могла умереть именно здесь. Ночью. Утром. В постели или в кресле у окна, которого с порога не было видно. После этого кто-то вошел, вызвал врача, оформил необходимые бумаги, а потом вернул спальне порядок. Покрывало расправили. Чашку оставили на месте. Очки положили возле кровати.

Вера не верила в призраков. За годы работы Аделаидой она видела слишком много людей, готовых заплатить за разговор с умершими. И ни один покойник так и не появился, чтобы облегчить ей задачу. Все ответы приходилось придумывать и проговаривать самой.

Представлять покойницу было гораздо легче. Обычное человеческое тело, которое нужно обнаружить, осмотреть, увезти. Комнату после этого проветривают, моют, кровать снова застилают. Следов может не остаться, но знание никуда не девается.

Вера могла войти. Открыть ящики, посмотреть гардеробную, заглянуть в ванную. Дверь не была заперта, и никто не запрещал наследнице осматривать имущество.

Только сегодня в этом не было необходимости. Она запомнила видимое с порога: кровать, консоли, тумбочки, проход к гардеробной, часть ванной. Этого хватало, чтобы дверь перестала быть неизвестной.

Вера выключила свет. Комната медленно погрузилась в темноту: несколько секунд в глазах сохранялись светлая стена и темное изголовье. И наконец осталась только полоса света из коридора. Потом девушка вышла и осторожно закрыла дверь спальни мертвой ведьмы, придерживая ручку так, чтобы язычок замка не щелкнул слишком громко.

Вера знала, что обязательно вернется сюда. При дневном свете откроет все комнаты и проверит все шкафы. Но сейчас ей не хотелось рассматривать место, где могла лежать мертвая Аграфена Матвеевна.

Вера вернулась к выбранной гостевой спальне. Саквояж лежал на багажной скамье открытым, на кресле висела свежая одежда на следующий день, возле кровати заряжался телефон.

Из окна по-прежнему была видна пустая дорожка. Фонари погасли, мокрые сосны не двигались. На крыльце никого не было.

Вера переоделась в мягкие темные брюки и тонкую футболку. Водолазку и брюки, в которых она приехала, сложила на краю багажной скамьи рядом с открытым саквояжем. Кресло уже занимала одежда, приготовленная на утро, и смешивать чистые вещи с теми, в которых она провела дорогу, посетила нотариуса и несколько часов ходила по чужому дому, не хотелось. Ее обычная домашняя одежда дала телу девушки физическое облегчение.

Смартфон она положила в карман. Мельников мог позвонить в любой момент, а ходить по незнакомому дому без единственного собственного средства связи и фонаря было бы глупо.

Вера вышла в коридор и направилась к лестнице.

Свет включался перед ней отдельными участками и через некоторое время задержки медленно гас. За спиной постепенно темнели двери гостевых комнат, поворот к спальне Аграфены и бронзовая птица на узкой консоли. Дом снова сокращался до того пространства, в котором находилась девушка: несколько метров пола, стеклянное ограждение, темные ступени и отражения светильников в больших окнах. Было слышно, как через равные промежутки времени напольные часы делали мягкий двойной щелчок.

Вера спустилась в холл первого этажа дома. В окнах отражалась лестница, поэтому участок за ними казался темнее, чем было на самом деле. Снаружи мокрый снег почти закончился. Осталась мелкая вода, стекающая по стеклу, и которую внутренний свет дома превращал в редкие серебряные линии.

Кухню Вера запомнила, когда искала путь в цоколь: светлый проем за лестницей, металлические поверхности, край большого острова. Тогда она прошла мимо, занятая камерами. Теперь свернула туда.

Помещение оказалось больше, чем виделось из коридора. Кухня занимала отдельную широкую зону и продолжалась буфетной, скрытой за простенком.

Матовые фасады из темного дымчатого дуба чередовались со шкафами теплого серо-коричневого оттенка. Большой остров из темно-серого камня с белыми прожилками стоял посередине, оставляя вокруг достаточно места, чтобы несколько человек могли готовить, ни разу не столкнувшись плечами.

В столешницу острова была встроена черная стеклянная панель Wolf. На противоположной стене находились духовые шкафы той же марки, автоматическая кофеварка и большая мойка с высоким смесителем. Два высоких холодильника Sub-Zero из матовой темной стали занимали почти всю стену возле входа в буфетную. Рядом располагалась посудомоечная машина, спрятанная за мебельным фасадом.

Вера знала эти названия. Некоторые клиентки Аделаиды успевали между жалобами на неверных мужей сообщить стоимость кухни, гардеробной и ручек на шкафах. Богатые люди часто особенно подробно рассказывают о цене вещей, когда хотят доказать, что деньги для них ничего не значат.

Здесь цену не подчеркивали. Техника просто была дорогой, удобной и рассчитанной на долгую работу у взыскательной хозяйки.

Старинные вещи оставались в меньшинстве. Небольшие часы в серебряном корпусе стояли на дальней полке. Над низким буфетом висела старая картина с натюрмортом: фрукты и темный кувшин. На столешнице лежало большое овальное серебряное блюдо, пустое и недавно отполированное.

Вера включила верхний свет. Одновременно загорелась подсветка под шкафами. Камень острова стал почти черным, сталь холодильников отразила кухню размытыми пятнами. Никаких оставленных чашек, крошек, упаковок или случайно забытого полотенца. Кухню не заперли после смерти хозяйки. Ее вымыли, освободили и подготовили к долгому отсутствию людей.

Вера подошла к первому холодильнику и потянула тяжелую ручку. Внутренний свет не загорелся. Полки оказались пустыми и сухими. Стеклянные ящики вымыты, дверные карманы сняты и поставлены внутрь. Не пахло ни продуктами, ни моющим средством, ни привычным холодом. Температура почти не отличалась от комнатной. На панели управления не светился ни один знак. Морозильные отделения тоже были чистыми, без инея и следов воды. Дверцы оставили немного приоткрытыми с помощью небольших ограничителей, чтобы внутри не появилась сырость.

Второй холодильник оказался таким же.

Вера немного разочаровано закрыла тяжелую дверь. Включать два огромных агрегата ради пустых полок не имело смысла.

Автоматическая кофеварка находилась на удобной высоте. Рядом стоял закрытый шкаф. Внутри обнаружились чашки, небольшие стаканы, сахар в запечатанной упаковке и несколько пакетов сухих сливок. На нижней полке лежали две пачки зернового кофе.

Вера достала одну. Упаковка не была вскрыта. Срок годности позволял пользоваться кофе еще несколько месяцев. Вторая пачка оказалась такой же свежей.

Она проверила емкость кофеварки. Пустая, чистая. Контейнер для зерен тоже вымыли и оставили открытым.

Первое открытие за весь вечер, которое не требовало оценки риска, сомнений и дополнительных сведений.

Утром будет нормальный кофе.

Мысль порадовала сильнее, чем можно было ожидать после нотариуса, нового дома и нескольких часов поиска чужих биографий. Все остальное существовало пока в сложных формулировках. Кофе был кофе. Его можно было засыпать в машину, нажать кнопку и получить понятный результат.

Вера поставила пачку на место. Сейчас готовить кофе она не стала. По московскому времени вечер только начинался, организм не собирался спать и без бодрящего напитка. Если добавить еще чашку, к утру Красноярска она будет бодрой, раздраженной и неспособной быстро соображать в разговоре с Мельниковым или Лопатиным.

Девушка закрыла кофейный шкаф и перешла в буфетную.

За дверью оказалось узкое помещение со стеллажами и дополнительной рабочей поверхностью. На полках стояли банки и упаковки, расставленные по видам. Запасов было немного, но их явно оставили намеренно: то, что не портилось без холодильника и могло пригодиться в пустом доме.

Мясные консервы. Грибы. Белая фасоль. Молодая кукуруза. Растительное масло. Соль. Несколько банок со специями.

Вера взяла первую банку и проверила срок годности. Потом осмотрела крышку, шов и дно. Металл был ровным, без ржавчины и вмятин, крышка не вздулась. Она проверила вторую. Затем грибы, фасоль и кукурузу.

Клиенты Аделаиды иногда приносили ей домашние настойки, пироги, банки варенья и однажды копченую рыбу, которую пришлось выбросить вместе с пакетом. Вера давно усвоила, что слова «совершенно свежее» чаще всего произносит человек, сам не уверенный в результате. Здесь никто ничего не обещал, поэтому проверять приходилось самостоятельно.

Банки были фабричными, нераспечатанными и достаточно свежими. Масло стояло в темной бутылке, срок годности тоже не вышел. Соль оставалась сухой. Специи пахли нормально даже через закрытые крышки.

Вера выбрала самые маленькие упаковки. Оставлять открытые банки без работающего холодильника не хотелось, включать один из двух огромных устройств ради половины порции фасоли — тем более.

Она отнесла продукты на остров.

С посудой проблем не возникло. В одном из нижних ящиков лежали сотейники и кастрюли, выстроенные по размеру. В другом — ножи, лопатки, открывалки и приборы. Все было чистым, тяжелым и неудобно хорошего качества. Сотейник в руке весил столько, сколько обычно весит вещь, которую покупают один раз и потом передают вместе с домом по наследству.

Вера поставила его на панель Wolf. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять управление. Сенсорные обозначения проявились после прикосновения. Она выбрала нужную зону и включила слабый нагрев.

Панель моментально отреагировала.

Мясо в банке оказалось плотным и без подозрительного запаха. Вера выложила его в сотейник, разделила лопаткой и дождалась, пока жир начнет плавиться. Потом добавила грибы. Фасоль и кукурузу откинула в небольшое сито.

Оставалась вода.

Возле смесителя большой мойки обнаружился отдельный узкий кран. Подобные ставят для питьевой воды, поэтому Вера открыла нижний шкаф. Внутри находилась система, занимавшая почти все свободное место: несколько фильтрующих модулей, накопительная емкость, трубки с маркировкой, небольшой электронный блок. Индикатор горел зеленым. На корпусе одного из фильтров была наклейка с датой последнего обслуживания.

Фильтры поменяли месяц назад. Но Вера все равно сначала дала воде несколько минут просто течь. Потом набрала в чистый стакан, посмотрела на свет: прозрачная. Поднесла к лицу: запаха хлора, металла или затхлости не почувствовала.

Девушка осторожно сделала маленький глоток. Вода оказалась холодной и безвкусной, как и положено отфильтрованной жидкости.

Она опять наполнила стакан, промыла фасоль и кукурузу и вернулась к сотейнику.

Мясо уже нагрелось. Вера добавила грибы, фасоль и кукурузу, немного соли и черного перца. Никакого рецепта у блюда не существовало. Оно собиралось по принципу достаточной съедобности: горячее, сытное и без риска провести первую ночь в доме Аграфены возле унитаза.

Через несколько минут кухня наполнилась запахом еды. Он изменил помещение сильнее света. До этого здесь была дорогая кухня, подготовленная к отсутствию людей. Теперь на панели стоял сотейник, на камне лежала открывалка, возле мойки сохло сито, а в стакане оставались следы воды.

Наконец Вера убрала нагрев и попробовала. Получилось лучше, чем она ожидала, и хуже, чем получилась бы нормальная еда из свежих продуктов. Фасоль не разварилась, кукуруза сохранила сладость, мясо осталось мягким. Грибы почти не чувствовались.

Кухня со всей техникой, каменным островом и встроенными шкафами, вероятно, стоила дороже ее московской квартиры вместе с мебелью. Но консервы на ней оставались обычными консервами.

Вера переложила еду в глубокую тарелку и села за остров. Идти в столовую не хотелось. Стоящий там длинный стол рассчитан на другое количество людей и другие блюда. Здесь удобнее: вокруг кухонное оборудование, телефон в кармане, через проем виден вход в холл.

Она ела медленно. За день произошло слишком много, а тело, в отличие от мыслей, потребовало самого простого — тепла, воды, пищи и покоя. После нескольких ложек ушла слабость, которую Вера до этого принимала за усталость от поиска информации.

Телефон лежал рядом экраном вверх. Сообщений от адвоката по-прежнему не было.

Вера посмотрела на темное окно кухни. В стекле отражались шкафы, остров и ее фигура с тарелкой. За отражением оставались сосны. Снаружи дом должен смотреться ожившим: свет горит, на кухне кто-то двигается, системы работают.

Перед глазами ненадолго вернулись найденные фотографии. Холодный Владислав. Слишком красивый Аркадий. Светлая Инна и ее холодная улыбка. Игорь, который еще подростком стремился выйти из семейного кадра. Николай возле матери.

Потом — Артем после пожара с копотью на лице. Смеющаяся Марина с ладонью на его плече. Миша, державший отца за два пальца и смотревший вверх.

Лица не требовали новых выводов. Они просто мешали снова превратить услышанное от Мельникова в бездушную схему. Это мешало расслабиться.

В доме Аграфены нашлось почти все, кроме свежей еды. Завтра этот вопрос Вере придется решать. Самой ехать в магазин, заказывать доставку или просить Артема — каждый вариант имел последствия.

В первом случае нужно было выезжать из дома, который она еще толком не знала, и разбираться с транспортом. Во втором — открывать калитку незнакомому человеку и объяснять, куда нести заказ. Последний был самым простым и самым неприятным.

Просить раба купить продукты. Фраза звучала так, словно Мельников придумал ее специально, чтобы проверить, насколько быстро Вера привыкнет к положению хозяйки.

Вера доела и отнесла тарелку к мойке.

Остатков не было. Небольшие банки она использовала целиком и вымыла, чтобы запах не оставался в мусоре. Сотейник залила водой, потом отмыла вручную. Ради одной тарелки запускать посудомоечную машину показалось ей таким же неразумным, как включать один из огромных холодильников ради пачки сухих сливок. Затем девушка вытерла остров, промыла сито и лопатку, вернула масло, соль и специи в буфетную.

Кухня почти вернулась в прежнее состояние. Только вымытый сотейник на решетке и стакан возле мойки показывали, что здесь кто-то ужинал.

Вера проверила время на телефоне. Красноярск опережает Москву на четыре часа. По местному времени день уже заканчивался. В Москве до сна оставалось еще несколько часов, и тело пока соглашалось именно со столицей: никакой сонливости, только усталость, которая может легко исчезнуть после чая, душа или бессмысленного чтения новостей в телефоне.

Позволять ей исчезать не стоило. Утром мог позвонить Мельников. Лопатин тоже вряд ли станет сверяться с московским временем, прежде чем появится у ворот этого дома. Вера понятия не имела, во сколько в Красноярске обычно принято начинать день, но проверять это, проспав до полудня, не хотелось.

Она выключила свет над рабочей зоной кухни. Под шкафами осталась тонкая полоса подсветки, и помещение стало больше: темный дуб, камень острова, сталь холодильников. Подумав, девушка погасила и ее.

Из темной кухни Вера вышла в полумрак холла. У входной двери остановилась и снова проверила замок. Рычаг оставался опущенным. Вера взялась за ручку, потянула на себя, потом повторила сильнее. Дверь держала.

Она прошла по первому этажу, проверяя освещение. Гостиную оставила темной, в коридоре погасила часть светильников. В холле сохранила два и подсветку лестницы. Полностью затемнять пространство вокруг себя Вера не собиралась. Дом был слишком большим, чтобы ночью, проснувшись от жажды или собственного воображения, искать выключатель на незнакомой стене.

Напольные часы снова щелкнули. Звук разошелся по холлу, поднялся к площадке второго этажа и вернулся сверху слабым отражением.

Вера уже поставила ногу на первую ступень лестницы, когда вспомнила о камерах. Можно было, конечно, решить, что одного осмотра достаточно. Ворота закрыты, дверь заперта, за несколько часов никто на участок не вошел. Но теперь система наблюдения была единственной вещью в доме, которая позволяла проверять происходящее снаружи, не подходя к окнам и не гадая, что скрывается между соснами. Раз уж возможность имелась, не воспользоваться ею перед сном было бы неправильно.

Вера развернулась и снова пошла за лестницу.

Свет включался впереди по мере движения. В цоколе по-прежнему было прохладнее, чем наверху. Воздух пах сухим бетоном, чистым бельем из прачечной и едва заметным теплом работающей техники. Из-за закрытых дверей доносился ровный гул оборудования, уже знакомый и потому почти неразличимый.

В компьютерной комнате три монитора продолжали светиться. Вера села перед ними.

На первом экране за оградой лежала мокрая дорога. Фонарь вытягивал на асфальте длинное желтое отражение. Калитка оставалась закрытой, створки ворот стояли на месте. На втором камера смотрела на центральную дорожку и крыльцо. Свет у входа горел, мокрый камень блестел, между укрытыми розами и темными чашами фонтанов никто не проходил. На третьем оставались гараж, оранжерея и боковая часть участка. В стеклах отражались фонари, дальше начинался спуск к Енисею, но и там движение отсутствовало.

Вера переключила несколько камер, задержалась на изображении калитки, потом вернула прежнюю сетку. Система работала ровно. Время в углах экранов менялось одновременно, архив продолжал запись. Ничего не пропадало, не дергалось и не требовало объяснений.

Участок был пуст. В прошлый раз ей пришлось отматывать запись назад, чтобы убедиться, что после отъезда Мельникова здесь действительно никого не осталось. Теперь для спокойствия хватило нескольких минут перед мониторами.

В спальне все оставалось так, как Вера и оставила: одежда на утро лежала на кресле, рядом с саквояжем на свободном краю багажной скамьи — снятые водолазка и брюки. За несколько часов комната не успела стать своей, но хотя бы перестала выглядеть совершенно чужой. У вещей появились места, у телефона — зарядка, у Веры — кровать, в которой предстояло провести ночь.

Она подключила смартфон к зарядному шнуру и еще раз посмотрела на экран. Сеть работала. Сообщений от Мельникова не было.

Девушка достала из саквояжа чистое белье и направилась в ванную. Там сняла одежду, повесила ее на крючок и забралась на поддон душевой кабины. Горячая вода пошла с задержкой на пару секунд.

Только стоя в душе, Вера почувствовала, насколько утомительным оказался для нее этот день. В самолете он начинался хорошо: бизнес-класс, хорошая еда, ощущение, что впереди может оказаться нечто большее, чем кабинет Аделаиды и очередная клиентка, которой потребовалось снять порчу с мужа. Потом были аэропорт, Мельников, незнакомый водитель, Красноярск за окном, нотариус, дом, договор, камеры и несколько часов чужих жизней на экране.

Вера вымыла тело и волосы, воспользовавшись средствами из запечатанных флаконов марки Leonor Greyl, и еще некоторое время стояла под горячими струями, не торопясь выключать воду.

Усталость постепенно отделилась от напряжения. Напряжение осталось. Заодно появились тяжелые ноги, затекшая шея и совершенно обычное желание лечь.

Вера вытерлась огромным мягким махровым полотенцем, оделась и подошла к зеркалу. В отражении ее лицо выглядело уставшим. Мокрые волосы стали совсем черными и прилипли к вискам. Левый глаз оставался ярко-зеленым, правый — темно-карим.

Серые линзы все еще лежали в косметичке. Здесь они ей пока не требовались.

Вера вернулась в комнату. На телефоне поставила будильник на шесть часов утра по местному времени. Подумала и добавила второй, на срабатывание через десять минут.

Четыре часа разницы никуда не делись. Утром организм, скорее всего, попытается доказать, что его обманули, но это уже будет, при наличии хорошего натурального кофе, не проблема.

Шторы Вера решила закрыть не полностью. Между плотными полотнищами остался узкий просвет. Отсюда была видна часть центральной дорожки и свет ближайшего фонаря. Калитку окно не захватывало, крыльцо тоже уходило в сторону, но, если кто-то пройдет между соснами перед домом, движение будет заметно.

Дверь спальни запереть не получилось, на ней оказалась обычная ручка без замка, даже внутреннего. Вера задержала ладонь на рычаге, потом отпустила. Если кто-то сумеет пройти через ворота, калитку, участок и запертую входную дверь, отсутствие замка на спальне вряд ли станет для него проблемой.

Она выключила верхний свет, оставив лампу возле кровати. Комната уменьшилась до нескольких предметов: светлого края одеяла, кресла с приготовленной одеждой, багажной скамьи и узкой полосы окна между шторами.

Вера легла.

Матрас оказался удобным. Подушка пахла чистым бельем. В комнате было тепло.

Где-то далеко в трубах дома прошла вода. Через несколько секунд включилась вентиляция, потом снова остался только ровный фон, который днем Вера, скорее всего, вообще не заметила бы.

Теперь эти звуки не требовали ее проверки. Она уже видела технические помещения, знала, где работает оборудование, и успела убедиться, что дом способен производить достаточно шума без участия покойной хозяйки.

Спать все равно не хотелось. В Москве вечер еще продолжался. Там люди только возвращались домой, ужинали, смотрели сериалы, ругались в переписке и откладывали сон на потом. Вера много лет жила по тому же расписанию, и одного перелета оказалось недостаточно, чтобы тело признало Красноярск убедительным аргументом в пользу раннего отхода ко сну.

Она погасила лампу. В темноте полоска между шторами стала ярче. Фонарь освещал мокрую дорожку. Свет лежал на камне, цеплял нижние ветви сосен и дальше исчезал.

В цоколе продолжали работать три монитора. На них оставались дорога, ворота, калитка, дорожки, крыльцо, гараж, оранжерея и остальная внешняя часть участка. Человек, который подойдет к дому снаружи, должен был хотя бы ненадолго попасть в один из кадров.

Внутри камеры, по-видимому, отсутствуют. Нечему показывать хозяйскую спальню, шкафы, библиотечные полки, кладовые и еще несколько помещений, двери которых Вера пока не открывала. Нечему показывать и статуэтку жабы с монетой во рту.

Первый будильник Вера выключила, не просыпаясь. Смартфон замолчал, комната погрузилась в неподвижность, и несколько минут ей казалось, что все в порядке. Потом где-то на границе сна появилось неприятное ощущение, что она забыла сделать что-то важное. Оно росло медленно, не складываясь в мысль, пока аппарат не завибрировал на тумбочке из-за второго будильника.

Вера открыла глаза и увидела светлый потолок, который показался ей слишком высоким. Девушка некоторое время смотрела вверх, не понимая, где находится, потом перевела глаза и увидела край плотной шторы, серое кресло с одеждой, приготовленной с вечера, открытую крышку саквояжа на багажной скамье и все вспомнила: Красноярск, дом Аграфены, скоро должен приехать Лопатин.

На экране телефона было шесть десять. По московскому времени — два часа ночи.

Вера перевернулась на живот и обняла подушку, закрыв глаза. Тело не считало четыре часа разницы во времени условностью и не собиралось признавать, что ночь закончилась только потому, что так решили цифры на смартфоне. Голова казалась тяжелой, во рту пересохло, мышцы отзывались вчерашней дорогой и несколькими часами напряжения, которое окончательно почувствовалось только после сна.

Но лежать дальше ей было нельзя. О времени появления Артема ни он, ни адвокат сообщить не потрудились.

Вера снова открыла глаза, села на кровати и некоторое время оставалась так, пока комната не перестала медленно двигаться вокруг нее. Волосы, вымытые перед сном, высохли сами и теперь длинными черными прядями лежали по плечам и спине. С правой стороны лица они заметно примялись. На кресле напротив висела одежда, которую она вчера специально приготовила для первого утра в доме Аграфены.

Вера посмотрела на нее и решила, что до одежды еще нужно дожить. Сначала кофе.

Она сунула ноги в тапочки, взяла телефон и вышла в коридор в том, в чем спала: мягких темных брюках и тонкой футболке.

По дороге вниз девушка ни разу не остановилась. За ночь дом не стал знакомым, но основные расстояния уже запомнились. Лестница, холл, проход за ней, кухня.

Кухня осталась в том же состоянии, в котором она оставила ее вечером. Возле мойки высох сотейник. Стакан стоял рядом. Два холодильника темнели отключенными металлическими плоскостями. Каменный остров выглядел пустым и слишком большим для одного человека.

Вера включила свет над рабочей поверхностью и занялась кофеваркой.

Зерна с сухим шорохом пересыпались в контейнер. Машина некоторое время молчала, потом внутри заработала мельница. В утренней тишине звук показался Вере слишком громким. Она стояла рядом, опираясь ладонью о столешницу, и смотрела в окно. Сосны за стеклом были мокрыми и почти черными. Между стволами лежал бледный свет. Ни движения, ни человека на дорожке.

Когда кофеварка закончила работу, девушка взяла чашку и села за каменный остров.

Первый глоток оказался слишком горячим. Она поставила кофе перед собой и оживила экран смартфона со вчерашними записями: фамилии, должности, родственные связи, несколько вопросов, на которые пока не было ответов. Вера пролистала их до Артема Лопатина и остановилась. Вчера ей было важно узнать, кто придет. Сегодня нужно стало другое: что делать, когда он придет.

Она открыла новую строку записей. Посмотрела на мигающий курсор и набрала: «С Артемом». Ниже появилось первое «не». Вера помедлила и решительно удалила весь текст.

Тут кофе начал действовать, и к ней вернулись те вопросы, которые прошедшей ночью получилось временно отложить.

Вчера Вера почти не думала о том, как именно собирается вести себя дальше. Не было времени. Аэропорт сменился дорогой, дорога — офисом нотариуса, затем этим домом, Мельниковым и поиском информации. Она реагировала на происходящее по мере того, как оно возникало.

До сих пор этого хватало. У Гольца были документы и заранее сложившаяся картина происходящего. Мельников сидел рядом. В доме никого не оказалось. В интернете можно было закрыть вкладку, если найденное становилось слишком неприятным.

Дальше так не получится.

Вера отпила кофе и попыталась представить Лопатина у входной двери этого дома.

Фотография после пожара пришла в голову первой. На ней был конкретный человек с копотью на лице, потными волосами и привычкой слушать того, кто находился за пределами кадра. В воображении он не хотел превращаться в удобного собеседника. Можно было придумать, что он скажет, но тогда пришлось бы заранее придумать и самого Артема, а вчерашний поиск уже показал, насколько плохо фамилии и несколько фактов заменяют живого человека.

Вера погасила экран и отложила телефон подальше от чашки.

Поздороваться она сможет без подготовки. Все остальное зависело от первой минуты. От того, с чем Лопатин войдет в дом, как посмотрит, что скажет и станет ли вообще говорить.

Заранее подготовленные реплики здесь не помогут.

На актерских курсах Вера однажды получила сцену, которую долго не могла сыграть. Текст был простой, партнер — знакомый, ничего сложного в самой ситуации не было. Она должна была по роли скрывать страх и все занятие старалась: держала спину прямо, следила за голосом, медленно поворачивала голову и делала паузы там, где, как ей казалось, уверенный человек должен был молчать.

Преподаватель смотрел некоторое время, потом остановил прогон и спросил:

— Чего вы хотите от партнера в этой сцене?

Свой ответ она давно забыла. Вопрос остался.

Девушка подняла чашку, но пить не стала, задумавшись: чего она хочет?

Ответ, возникший первым: не быть раскрытой.

И тут же: имущество старой ведьмы. Дом. Участок. Земля. Деньги. Вещи. Не чудесное богатство, обещанное Мельниковым. Конкретные активы, у которых есть стоимость и содержание.

Вера умела считать. По специальности она не работала ни дня, но красный диплом от этого не исчез. Цифры всегда становились понятными, когда переставали быть лишь мечтой.

Вчера наследство оставалось где-то вдали, за нотариусом, адвокатом, покойной старухой. Утром оно впервые встало перед Верой без всего остального. Если она доведет дело до конца, этот дом можно будет продать. Землю — тоже. Деньги станут ее деньгами.

Да, статуэтку заберет Мельников. Но остальное останется у Ольги Буровой.

Вера провела пальцем по гладкому краю чашки.

Мысль была не новой. Ради этого она и села в самолет. Но до сих пор в ней оставалась оговорка, которую Вера не замечала, пока не перестала ее делать.

Если все получится, и она вообще продержится достаточно долго.

Теперь ей захотелось не просто продержаться, а забрать. Дом, в котором она не собиралась жить. Деньги, которых еще не видела. Право самой решить, что делать со всем, что оставила Аграфена.

После этого Артем Лопатин перестал быть только угрозой разоблачения. Вчера вечером, читая о нем, Вера старалась понять, кто должен прийти в дом. Сейчас этого оказалось мало. Лопатин был первым человеком, на котором придется проверить не легенду, подготовленную Мельниковым, а собственное поведение. Документы здесь не помогут. Мельников рядом сидеть не будет. Если Вера начнет суетиться, оправдываться или слишком старательно демонстрировать, что ее совершенно не волнует человек, обязанный ей подчиняться, исправлять впечатление придется уже после того, как оно появится.

Она снова открыла фотографию Артема после пожара. На маленьком экране лицо выглядело более темным. Вера увеличила снимок, потом уменьшила обратно. Рассматривать дальше не имело смысла. Вчера она поняла про него все, что можно было понять без личного знакомства.

Мужчина на фотографии не выглядел ни робким, ни удобным. Это, пожалуй, было единственным, чему Вера верила без оговорок.

Она заблокировала телефон.

Перед таким человеком особенно легко ошибиться в одну из двух сторон. Начать давить, чтобы установить нужное расстояние. Или, наоборот, стараться показать, что никакой опасности для него нет.

Оба варианта требовали от Веры слишком многого. В первом пришлось бы изображать силу, которой у нее нет. Во втором — объяснять собственные намерения человеку, который о них не спрашивал.

Вера медленно отпила кофе.

Она не знала, как Артем относится к договору. Знала только то, что договор существует и что Мельников вчера напомнил о нем взрослому мужчине, который из-за этого должен был оставить свою обычную жизнь и явиться к наследнице ведьм Буровых. Одного этого хватало, чтобы не ждать благодарности. Но и враждебность была пока только предположением.

Вера слишком долго зарабатывала на чужих предположениях, чтобы теперь добровольно попасться в собственные.

Артем придет — тогда и станет видно.

До его появления следовало решить другое: каким должно быть первое впечатление от Ольги, чтобы человек не захотел проверять второе.

Вопрос был неприятно практичным.

Вера поставила чашку и посмотрела на серый участок за окном. Между стволами ничего не двигалось. Мокрая дорожка исчезала за соснами, потом снова появлялась ближе к гаражу.

Вчера она искала камеры, потому что не хотела узнавать о чужом появлении, когда человек окажется уже возле крыльца.

С людьми проблема была похожей. Опаснее всего становился момент, который замечаешь слишком поздно. Вопрос, за которым стоит не любопытство. Или пауза, в которой собеседник уже что-то решил. Или изменившееся после самой обычной фразы лицо.

В кабинете Аделаиды Вера научилась следить именно за такими мелочами. Клиентка могла час говорить о порче и ни разу не произнести действительно важного до тех пор, пока Вера случайно не называла знакомый город, возраст или обстоятельство. Иногда хватало одного слова. Человек замирал на долю секунды и дальше уже можно было не гадать, куда смотреть.

С красноярскими колдунами должно быть сложнее. И одновременно проще. Они сами знали, что значит фамилия Буровых.

Мельников сказал играть на чужой трусости. Раньше эти формулировки раздражали. Но этим утром Вера увидела в них не совет запугивать, а разрешение ничего не выдумывать.

Человек всегда приносит с собой собственный страх. Достаточно его не отобрать.

Она вспомнила Гольца. Не отдельные вопросы, их смысл уже был понятен. Моменты между ними. Как нотариус смотрел на нее. Как осторожно возвращался к тому, что хотел узнать. Как гораздо легче принимал молчание, чем это сделал бы обычный человек при оформлении обычного наследства.

Тогда она считала каждую свою паузу возможной ошибкой. Возможно, зря. Для Гольца молчание Ольги Буровой уже что-то означало до того, как Вера успевала вложить в него смысл.

С Лопатиным могло быть так же. Если он спросит что-то обычное и после ответа изменится в лице, надо будет запомнить не лицо, а ответ. Если начнет объяснять то, о чем его не спрашивали, не перебивать. Если услышит угрозу там, где ее не было, прежде чем исправлять впечатление, стоит понять, почему именно он решил, что в опасности.

Вера сделала очередной глоток кофе.

Это было уже ближе к работе колдуньей. Но одной привычной работы не хватало. Аделаида могла меняться вместе с клиентом. В этом и состояло ее преимущество. Одна женщина видела строгую колдунью, другая — понимающую, третья — почти равнодушную. Они редко встречались между собой и не сравнивали впечатления.

В Красноярске будут сравнивать. Лопатин поговорит с кем-то еще. Гольц — тоже. Гордеевым вообще, вероятно, не придется спрашивать напрямую: им сообщат.

Наследница не могла каждый раз становиться удобной версией для конкретного собеседника. У нее должно было быть что-то постоянное. Не характер настоящей Ольги. Его Вера не знала и узнать не могла. Нужна позиция, из которой она будет разговаривать.

Вера посмотрела на пустую чашку и поняла, что выпила кофе, почти не заметив.

Она поднялась, поставила чашку под кофеварку и нажала кнопку еще раз. Машина начала готовить вторую порцию. В темном стекле верхних шкафов отражалась кухня. Длинный остров. Свет рабочей зоны. Светлое пятно футболки. Лицо без косметики. Черные волосы, примятые после сна.

Вера задержала взгляд на собственном отражении.

На курсах предлагали искать для роли внешнюю или внутреннюю опору в уже знакомом образе. Не копировать актера. Не перенимать голос и мимику. Взять одну понятную вещь, которую тело сумеет удерживать без постоянных объяснений.

Тогда Вера относилась к этому скептически. Но сейчас полноценная роль ей и не требовалась. Нужна была только настройка. Что-то достаточно простое, чтобы вспомнить перед сложным разговором и не заниматься собой каждую секунду.

Первой возникла Снежная королева.

Но этот образ прожил недолго. Холодность удобна, пока человек сидит на троне среди льда и не нуждается в окружающих для решения обычных бытовых вопросов. Вера представила, как тем же тоном спрашивает у Лопатина, где ближайший нормальный магазин, и отказалась от идеи.

Кроме того, абсолютный холод тоже привлекает внимание. Людям хочется проверить, действительно ли человек ничего не чувствует.

Злая королева мачеха подходила еще меньше.

Она вспомнила гладкое неподвижное лицо, холодную красоту и то выражение, с которым в подобных историях обычно рассматривают яблоко, кубок или человека, еще не знающего, что его уже решили убрать.

Нет.

Так можно было существовать несколько минут в кадре. Возможно, час на сцене. В обычной жизни человек с постоянным выражением готовности кого-нибудь отравить быстро начинал привлекать больше внимания, чем требовалось Вере.

Вера отвернулась от своего отражения и вернулась к острову с новой чашкой.

Следующей вспомнилась Серсея.

Образ возник легче, чем предыдущие. Вера хорошо помнила женщину, рядом с которой люди заранее думали, прежде чем открыть рот. Это было полезно. Почти то, что требовалось.

Почти.

В Серсее слишком многое начиналось с ожидания удара. Разговор еще не успевал стать опасным, а она уже знала, с какой стороны придет предательство. Любая чужая просьба могла оказаться ходом, любое несогласие — началом войны. Серсея слишком многое защищала и еще больше ненавидела.

Вера так жить не собиралась. Она не хотела управлять Красноярском, отнимать у Гордеевых влияние и выяснять, кто первым должен склонить голову. Ей требовалось пройти через город, оформить наследство и оставить после себя как можно меньше причин для продолжения знакомства.

Серсея внимательно смотрела на всех. Вера хотела иметь возможность не смотреть вообще.

Она отпила кофе.

Следующей пришла Дейенерис, но образ оказался сложным.

Наследница, которая возвращается за утраченным правом, подходила слишком хорошо, чтобы отбросить этот образ, не обдумав. В этом было то самое движение, которого Вере недоставало: не просьба дать чужое, а уверенность, что чужие люди слишком долго распоряжались тем, что принадлежит тебе.

Но дальше вокруг Дейенерис начинали собираться люди. Их нужно было убеждать. Вести. Освобождать, даже если они сами еще не успели понять, что нуждаются в освобождении.

Вера представила Красноярск, ожидающий от нее новой жизни. Она не собиралась ничего менять и никого освобождать. Если город сумеет прожить без нее и после окончания наследственного дела, это будет лучшим вариантом для обеих сторон.

Образ Малефисенты задержался дольше остальных.

Здесь не требовалось никаких армий. Сила существовала сама по себе и не нуждалась в длинных речах. Можно быть спокойной, даже вежливой, не превращая вежливость в приглашение приблизиться.

Вера уже почти остановилась на этом, когда поняла, что именно ее смущает. Весь образ продолжался из прошлого и имел надлом. Предательство. Потеря. Жизнь после того, как с человеком сделали то, что его сломало и чего он не простил.

Ольге Буровой такое прошлое повредило бы. Она приехала в город, который знал ее фамилию и ждал от нее чего-то своего, но точно не надлома. Чем меньше выдуманной биографии Вера добавит к этому ожиданию, тем безопаснее.

Второй кофе показался горячее первого. Вера подула на поверхность, хотя от этого почти ничего не изменилось.

В темном стекле шкафа снова поймалось ее отражение. Черные волосы лежали тяжелыми небрежными прядями. Правая сторона по-прежнему примята. Вера машинально провела по ней ладонью, выпрямляя. И вспомнила Хелу. Точнее, ее волосы — длинные, чёрные, прямые. Потом появилось лицо Кейт Бланшетт в гриме и чёрно-зелёный костюм.

Совпадение было небольшим, случайным, но помочь могло. Вере не пришлось бы представлять себя совершенно другим человеком. Достаточно убрать из отражения домашнюю футболку и собственное выражение лица девушки, которую разбудили в два часа ночи по внутренним часам.

Еще несколько секунд Вера смотрела на темное стекло, примериваясь.

Образ держался. Не целиком, конечно. Рога, мечи, мертвые армии и семейные разборки скандинавских богов никакой пользы не приносили. Но Хела стояла перед теми, кого считала временными хозяевами собственного дома, и само их присутствие воспринимала как досадное нарушение порядка. Ей не приходилось убеждать себя, что Асгард принадлежит ей по праву. С этого старшая дочь Одина начинала.

Вера медленно вернулась к острову. Она поставила чашку на столешницу, но сама садиться не стала.

Вот здесь ролевая модель начинала работать.

Вера слишком долго смотрела на наследство со стороны человека, которому его должны разрешить получить. Формально это было даже разумно: оформление не закончено, чужие документы могут проверить, Мельников способен в любой момент сообщить очередную неизвестную подробность или в принципе подставить. За последние сутки понятная осторожность незаметно для нее самой превратилась в привычку считать любого более осведомленного человека потенциальным экзаменатором.

А ведь экзамен существовал только до тех пор, пока Вера сама соглашалась его сдавать.

Она села и сделала глоток.

Хела не выглядела той, которая при каждом новом лице заново решает, имеет ли право находиться там, куда пришла.

Вот что Вере требовалось удержать.

Не надменность. Не уверенность в собственной силе. Даже не право на наследство само по себе, с ним еще предстояло разбираться официально. Способность не считать любой чужой вопрос проверкой, которую необходимо пройти.

До сих пор Вера делала это автоматически. Клиент Аделаиды мог задать неожиданный вопрос, и она моментально начинала искать, где находится опасность и как лучше ответить. Это было частью работы. Очень полезной. Иногда единственной, что спасала от ошибки.

Но здесь такая привычка могла выдать ее быстрее незнания.

Человек спрашивает — и Вера уже торопится доказать, что знает ответ. Человек молчит — и она начинает искать, чем вызвана пауза. Смотрит дольше обычного — значит, что-то заметил и понял. В результате, каждый раз собеседник получал от нее больше данных, чем успевал потребовать.

Хела в похожей ситуации сначала посмотрела бы на самого человека. Вера вспомнила фильм и рисунок роли: спокойный поворот головы, короткая задержка перед ответом, выражение лица, в котором чужая уверенность ничего не решала.

Ей не нужно полностью копировать Кейт Бланшетт. Достаточно изменить порядок своего поведения. Сначала понять, что происходит. И только потом испугаться, если для страха действительно найдется причина.

Мысль оказалась настолько непривычной, что Вера несколько секунд просто сидела с чашкой в руках.

Она снова представила Артема у двери. На этот раз он ничего не говорил заранее. Просто стоял.

Вера тоже.

Если он спросит о том, чего она не знает, сам вопрос еще не означает, что он поймал ее на лжи. Если скажет что-то странное, надо дать ему договорить. Начнет давить — прежде чем защищаться, надо понять, чего и зачем он хочет добиться.

Вопрос преподавателя с актерских курсов неожиданно вернулся и в другой форме.

Чего хочет человек напротив?

Собственная цель у Веры уже была. Теперь оставалось не забывать, что она есть и у остальных.

Вот тут Аделаида оказывалась полезнее любой скандинавской богини.

Клиенты редко приходили только за тем, что произносили вслух. Женщина спрашивала, вернется ли муж, а на самом деле хотела услышать, что любовница хуже нее. Другая просила снять порчу, потому что признать собственную ответственность за ошибки было страшнее любой магии. Третьей требовалось разрешение сделать то, что она давно хотела.

Вера научилась не принимать первую фразу собеседника за весь разговор. С Лопатиным придется делать то же самое.

Смотреть. Слушать. Не спешить отдавать ему ответ раньше, чем станет ясно, на какой вопрос он действительно пришел. И если ее пауза заставит его сказать больше, тем лучше.

Вера сделала еще один глоток.

Теперь образ Хелы из фильма «Тор: Рагнарек» перестал требовать дальнейшего разбора. От него осталось ровно то, что было нужно: внутренняя точка состояния, из которой чужой человек еще не становился судьей только потому, что вошел в комнату и знал больше.

Все остальное Вера умела сама.

Она посмотрела на свое отражение в темной поверхности шкафа. Никакой богини смерти там, конечно, не проявилось. Только невыспавшаяся девушка с разными глазами, растрепанными волосами и второй чашкой кофе.

Вера успела подумать, что с Лопатиным проверить найденную модель поведения придется раньше, чем ей хотелось бы.

Свет возник на противоположной стороне кухни без предупреждения. Сначала по камню острова скользнул холодный прямоугольный отблеск. Вера увидела его краем глаза и замерла с чашкой у губ. Только потом повернула голову.

Одна из темных дверец верхнего ряда больше не была дверцей. Еще секунду назад черная поверхность ничем не отличалась от соседних фасадов, теперь на ней медленно разъезжались створки автомобильных ворот. Никакого сигнала перед этим она не услышала. Ни звонка, ни уведомления, ни щелчка замка. Просто экран ожил именно тогда, когда на участок кто-то въезжал.

Вера медленно опустила чашку на каменную поверхность острова.

Ракурс был знакомым. Ночью тот же участок она видела на одном из мониторов в цоколе: ограда, часть дороги, край калитки. Значит, у системы наблюдения имелся как минимум еще один вывод, спрятанный прямо на кухне. В выключенном состоянии экран сливался с фасадом настолько хорошо, что накануне Вера несколько раз проходила рядом и ничего не заметила.

Сейчас это открытие почти не заинтересовало. Вера просто смотрела.

За воротами показался темно-синий капот. Достаточно новая Toyota RAV4. Автомобиль пересек линию ограды и исчез из кадра. Через секунду изображение сменилось. Теперь камера показывала дорогу между соснами. Мокрый камень, темные стволы, крыша машины. Toyota появилась в верхней части экрана, прошла под камерой и двинулась к гаражу.

Вера поставила чашку на столешницу, стараясь сделать это тихо, хотя человек в машине все равно не мог ее услышать.

Еще одно переключение. Площадка возле гаража. Машина свернула на нее и остановилась. Затем открылась водительская дверь и из автомобиля выбрался мужчина.

Артем Лопатин. Фотографии из Интернета позволили Вере его узнать, но на них не было того, что появилось сейчас. Реальный рост. Тяжесть фигуры. Короткое движение плеч, когда он выпрямился. На снимках лицо занимало большую часть кадра, здесь человек существовал целиком и от этого выглядел иначе.

Артем закрыл дверь, но не пошел к дому. Секунду или две он стоял возле машины, глядя в сторону главного фасада.

Вера почувствовала, как пальцы сильнее сжали край столешницы. Окна кухни не выходили на гараж напрямую. Она понимала, что мужчина не может увидеть ее, тем более так хорошо, как камера показывала его самого. Но все равно замерла.

Наконец Лопатин сдвинулся с места. Следующее изображение на мониторе показало его фигуру на боковой дорожке. Между посетителем и домом оставалось меньше сотни метров.

Вера впервые с начала утра отчетливо почувствовала, насколько вокруг нее тихо. Работала только кофеварка, уже перешедшая в почти неслышный режим ожидания. За окнами не было ветра. В трубах ничего не шумело.

На экране реальный настоящий мужчина шел к ней. Не фотография. Не фамилия в поисковой строке. Не изображение человека, которое можно закрыть вместе со вкладкой.

Вера резко встала.

Нормальная одежда осталась в спальне на кресле. Подняться по лестнице, переодеться, быстро провести щеткой по волосам. Даже если Лопатин успеет к двери раньше, несколько минут ожидания ничего не изменят.

Она сделала быстрый шаг к выходу из кухни и вдруг поняла, что делает ровно то, от чего только что решила отказаться.

Лопатин еще не подошел к двери. Ничего не спросил. Даже не увидел ее. А Вера уже решила, какой он хочет ее увидеть, и собралась бежать наверх, чтобы этому воображаемому ожиданию соответствовать.

Смешно. Но на деле ничего смешного в этом не было. Если так будет происходить с каждым человеком, никакой придуманной модели образа Хелы не хватит.

Вера медленно вернулась к каменному острову.

Лопатин приехал без предварительного согласования времени. В дом, будущей хозяйкой которого считал внучку старой ведьмы. На встречу с Ольгой Веселеновной Буровой.

Это все, что действительно произошло.

Вера посмотрела на монитор. Артем снова исчез за краем кадра. Теперь следующей должна включиться камера у крыльца.

Подниматься наверх нельзя.

Решение не принесло спокойствия. Наоборот. Пока Вера собиралась переодеться, у неё был план: лестница, спальня, одежда, зеркало. За этими понятными действиями можно было спрятать ожидание. Теперь оставалось только идти к двери.

Девушка взяла свой смартфон с каменной столешницы и убрала в карман.

Монитор показал площадку перед крыльцом, и посетитель снова вернулся в кадр.

Теперь пора.

Вера вышла из кухни.

В холле было темнее, чем на кухне. Утренний свет лежал на полу бледными полосами, между ними оставались серые тени. Где-то за стеной продолжало работать оборудование дома. Ровный низкий гул, который ночью мешал понять, пусто ли внутри, теперь только подчеркивал пустоту дома.

До входной двери было недалеко, и Вера медленно пошла к ней. Через несколько шагов кухня осталась за спиной вместе с экраном.

Вера слышала собственные шаги. Тихие. Обычные. Ровные. Ей очень хотелось идти быстрее, но она не ускорилась. Через секунду захотелось, наоборот, замедлиться, чтобы успеть еще раз подумать, что сказать первым.

Этого она тоже не сделала. Первая фраза должна быть его.

До двери оставалась пара шагов, когда электронный звонок подал музыкальный сигнал. Вера вздрогнула и узнала: Камиль Сен-Санс, «Пляска смерти».

Вера открыла дверь. На крыльце стоял Артем Лопатин, и камера, действительно, показывала его неправильно. Рост, широкие плечи, тяжесть фигуры — все было видно и на экране. Не хватало общего впечатления. Вблизи наследственный раб ведьм Буровых выглядел крепче и старше, чем на найденных в Интернете фотографиях, и сейчас занимал почти весь дверной проем.

И еще он был заметно привлекательнее, чем на снимках. Короткие русые волосы намокли под мелким холодным дождем. На сильном, немного грубоватом лице чуть неровный нос и тяжелый подбородок не мешали друг другу, а упрямая линия рта казалась естественным продолжением всего остального.

Серо-зеленые глаза мужчины на секунду задержались на лице Веры, скользнули по спутанным волосам, домашней футболке, мягким брюкам, тапочкам и снова поднялись к глазам.

Под этим взглядом девушка не тронула волосы и не попыталась придать своему виду хоть какой-то порядок.

— Ольга Веселеновна.

Голос оказался низким, с легкой хрипотцой. Артем не поздоровался, не извинился за ранний визит и не спросил, разбудил ли ее. Просто назвал имя.

— Артем Павлович.

В тон ответила Вера, потом отступила, освобождая проход.

— Проходите.

Он вошел, не дожидаясь более прямой разрешительной формулировки. Право Лопатиных на доступ во владения ведьм Буровых для него не было темой, которую требовалось отдельно подтверждать.

Пока Вера закрывала дверь, Артем расстегнул куртку. На правой руке показалось широкое обручальное кольцо. На фотографиях рядом с Мариной оно терялось среди лиц, одежды и семейной обстановки. Здесь тусклая металлическая полоска золота бросилась ей в глаза и осталась единственной деталью, которую Вера предпочла бы не замечать.

Лопатин снял куртку и повесил на свободный крючок. Под ней оказался темно-серый свитер, плотно сидевший в плечах. В форме он выглядел жестче, на снимке после пожара — живее. Обычная одежда не смягчала ни лицо, ни фигуру. Она только убирала обстоятельства, на которые можно было бы списать первое впечатление.

Артем оказался по-мужски красив всем сразу: ростом, телом, спокойной и уверенной манерой двигаться.

Вера отметила это и отвернулась.

— Пройдемте на кухню.

Девушка пошла первой.

Утренний свет лежал на полу холла бледными полосами. Камень между ними оставался серым и холодным. Маятник на лестничной площадке отсчитывал секунды знакомым двойным щелчком, за стенами ровно и тихо гудело оборудование дома.

Шаги Артема звучали позади девушки. Тяжелее ее собственных, но без спешки. Он не приближался и не отставал, не оглядывал помещения с любопытством гостя и не пытался показать, что хорошо знает дорогу. Просто шел следом.

На кухне монитор уже погас и снова стал одной из темных дверец верхнего ряда. На каменном острове ожидаемо стояла чашка с недопитым кофе.

Вера остановилась у своего прежнего места.

— Кофе будете?

Артем посмотрел на кофеварку.

— Нет, спасибо.

Она указала на стул напротив.

— Тогда садитесь.

Он сел. Вера вернулась к своей чашке и сделала глоток. Кофе успел остыть, но еще оставался теплым.

Артем положил руки на край острова. Короткие ногти, несколько старых светлых шрамов на пальцах. У человека, работающего в пожарной части, шрамы могли появиться от чего угодно. Вера не стала придумывать для каждого отдельный пожар.

Он молчал.

Вера тоже.

Раньше она предложила бы кофе еще раз, спросила о дороге или заметила, что не знала точного времени его появления. Любая из этих фраз позволила бы на несколько секунд вернуть ощущение контроля. Но сегодня образ Хелы не позволил. Артем Лопатин должен был начать разговор первым.

Мужчина наконец заговорил.

— Антон Игоревич Мельников позвонил вчера вечером. Сказал, что вы приехали, остановились здесь и ждете меня.

Значит, адвокат, как и обещал, связался с ним по дороге. Вера отпила кофе, не комментируя.

— Сегодня утром мне позвонил Моисей Иванович Гольдберг. Управляющий центральным отделением банка «Енисейский Дом». Вас ждут к девяти тридцати.

— Что будут оформлять?

— Текущий счет и кредитную линию до завершения наследственного дела.

Он пересказал полученное объяснение точно, не пытаясь придумать неизвестные ему подробности.

— Что мне нужно взять с собой?

— Только паспорт. Все остальное им передал нотариус.

— Во сколько выезжаем?

Артем посмотрел на часы.

— Через час.

Он не спросил, успеет ли она собраться, и не предложил ждать столько, сколько понадобится. Назвал время, оставлявшее нормальный запас на дорогу.

— Поедем на моей или возьмем одну из машин Аграфены Матвеевны?

Вера видела гараж только снаружи. Три широких воротных проема, длинное здание за соснами, большая площадка. Мельников упоминал автомобили среди имущества, не уточняя количества и моделей.

— Сначала посмотрим на автомобили.

Артем кивнул.

Ни одного вопроса о Веселене. Ни слова о старом договоре, Аграфене или собственном положении. Он приехал сообщить о назначенной банком встрече и отвезти ее. Пока все происходило в пределах обычного утра, если не считать того, что мужчина напротив должен был считать себя связанным с ней древней кабалой.

Вера допила кофе и поднялась.

— Подождите здесь. Я переоденусь.

— Хорошо.

Она вышла из кухни.

На лестнице захотелось оглянуться. Проверить, остался ли Артем сидеть, куда посмотрел после ее ухода и не встал ли, едва она скрылась за дверью. Но девушка не обернулась.

В спальне Вера переоделась в чистые темные брюки и тонкую серую водолазку. Подошла к зеркалу, расчесалась и быстро уложила волосы, потом нанесла тон, тушь и немного помады. В зеркале отражалась женщина, собравшаяся в банк. Строгая одежда, аккуратный макияж, черные волосы, разные глаза. Никакой новой роли. Для официальной встречи она привела себя в порядок так же, как делала это в Москве перед любой поездкой, где требовались документы и подпись. Только разные глаза при дневном макияже стали заметными, а серые линзы остались в косметичке.

Затем девушка взяла сумку, проверила лежащий во внутреннем кармане паспорт на имя Ольги Буровой и спустилась.

Артем остался на кухне. Когда Вера вошла, он сидел на том же месте, но уже смотрел не на остров, а в окно. Услышав шаги, повернул голову и поднялся. Мужской взгляд коротко прошелся по ее одежде. Его лицо не изменилось, впрочем, он и не обязан был показывать все, что думал.

— Идемте, — сказала она.

На улице Лопатин быстро повернул к боковой дорожке. Вера пошла следом.

Дождь почти закончился. С сосен продолжала падать вода, на каменной дорожке лежали темные мокрые пятна. Под деревьями сохранялись серые края снега. Холодный воздух пах хвоей и землей.

Гараж стоял ниже основного дома, частично скрытый соснами. Темная облицовка, три широких воротных проема, отдельная дверь сбоку. Возле стены осталась припаркованная Toyota Артема.

Когда они приблизились, над боковым входом включился свет, и замок сам сработал на открытие. Вера отметила, что Артем не доставал пульт и не подходил к панели управления.

Лопатин молча открыл дверь и пропустил девушку вперед.

Гараж оказался глубоким и теплым. Ровный бетонный пол, закрытые шкафы, верстак, стойки с инструментами, комплекты шин в одинаковых чехлах. Ни коробок, оставленных до весны, ни старых канистр, ни случайного садового инвентаря. Даже здесь имущество Аграфены существовало в порядке, который пережил хозяйку.

Гараж был рассчитан как минимум на четыре машины, но дальнее место оставалось свободным. В остальных трех секциях стояли автомобили.

Первый — белоснежный Jeep Grand Cherokee. Высокий, тяжелый, с черной решеткой и надписью Summit Reserve на боку. Рядом — серебристая BMW седьмой серии, длинная и низкая на фоне внедорожника. Темно-коричневая Toyota Camry занимала третье место и на фоне двух других выглядела скромно, хотя на обычной московской парковке скромной ее никто бы не назвал.

Все машины были чистыми. На полу не осталось ни луж, ни пыли от шин. На стене напротив висели закрытые металлические шкафы, стойка с инструментами и аккуратно смотанные шланги.

Девяностосемилетняя старуха оставила после себя гараж, который больше подходил мужчине с привычкой читать автомобильные журналы.

Вера прошла вдоль ряда и вернулась к BMW. Серебристый кузов отражал потолочные светильники ровными белыми полосами.

— Аграфена Матвеевна сама их выбирала?

Артем подошел к настенному шкафу с ключами.

— Сама.

— Все три?

— Все. Grand Cherokee купила последним.

Вера перевела взгляд на белоснежный внедорожник.

— Неожиданный выбор.

— Она любила мощные и быстрые машины. Сама водила почти до восьмидесяти. Потом перестала, но выбирать за себя все равно никому не позволяла.

В его голосе впервые появилась личная интонация, не относившаяся ко времени, документам и дороге. Так говорят о привычке человека, с которой хорошо знакомы и которую давно перестали считать странной.

— Возраст Аграфена Матвеевна предпочитала во всем, кроме автомобилей, — добавил Лопатин.

Вера посмотрела на Toyota Camry.

Между молодой Аграфеной на старой черно-белой фотографии и девяностосемилетней женщиной, оставившей после себя этот дом и участок, появилась еще одна. Уже пожилая, но все еще самостоятельно садившаяся за руль мощной машины и не позволявшая окружающим выбирать за нее что-нибудь маленькое, удобное и подходящее возрасту.

Это новая подробность ничего не объясняла про ведьм, Веселену и старые договоры. Но все-равно понравилась Вере.

— Jeep для зимы и плохих дорог, — продолжил Артем. — BMW — для официальных поездок по городу. Camry для особых случаев, когда Аграфена Матвеевна не хотела привлекать внимание.

Он посмотрел на Веру.

— Сами поведете или мне сесть за руль?

Водить Вера умела. Отчим давал ей свою старенькую AUDI A3, когда нужно было отвезти его к врачу, привезти крупную покупку или съездить на дачу. С московским движением она справлялась. Незнакомый город тоже не был непреодолимой проблемой.

Проблемой был любой человек, который попросит предъявить документы. Водительское удостоверение лежало в ее саквояже на втором этаже дома. Настоящий документ. На имя Веры Сергеевны Мироновой. Фотография ее лица в серых линзах, с настоящей датой рождения, настоящей подписью. Она взяла его на всякий случай, чтобы не остаться в случае разоблачения совсем без документов.

— Поведете вы.

Артем не стал переспрашивать.

— Так на какой поедем?

Вера еще раз посмотрела на автомобили.

Внедорожник подходил к сезону. Camry привлекала меньше внимания. BMW нравилась больше.

— На BMW.

Удовольствие от выбора пришло очень легко. Без расчета, без проверки формулировки и без попытки понять, какой ответ от нее ожидают. Ей предложили три машины. Она захотела BMW.

Артем кивнул и взял нужный комплект ключей. Потом открыл заднюю правую дверь выбранного девушкой автомобиля, и Вера села. Дверь закрылась мягко и почти беззвучно.

Салон оказался светлым и просторным. Мягкая кожа, блестящее дерево, матовый металл, большие погасшие экраны. Между задним сиденьем и передним креслом оставалось столько места, что пассажиру сзади не приходилось учитывать существование собственных коленей. Девушка почувствовала легкий запах ароматных палочек, кажется, сандаловых.

Ни одной личной вещи Аграфены. Ни пледа, ни очков, ни лекарств, ни старого чека в кармане двери. Машину очистили от человека и сохранили как имущество.

Артем занял водительское место, настроил кресло и зеркала, пристегнулся. Затем несколько секунд разбирался с приборами. BMW отозвалась тихим запуском двигателя.

Центральные ворота гаража поднялись вверх и автомобиль выехал на площадку, где мокла машина Лопатина.

До внешних автомобильных ворот они ехали между соснами. Здесь створки ограды также разошлись заранее. Вера заметила и не смогла понять, делал ли Лопатин для этого что-то специально, или ворота реагировали на их движение автоматически.

Первые несколько минут они оба молчали.

Поселок постепенно сменился городом. Сосны отступили, появились новые дома, магазины, автомойки, заправки. Машин становилось больше. На мокром асфальте лежали длинные отражения светофоров, у бордюров темнел старый снег.

Вчера Красноярск проходил за окном Range Rover впервые и весь. Широкие дороги, сопки, мосты, Енисей, незнакомые районы. Теперь отдельные части начали повторяться. Длинный подъем. Полоса серой воды между зданиями. Светлые дома на склоне. Остановка, возле которой люди втягивали головы в воротники и смотрели в телефоны.

BMW отделяла Веру от улицы лучше Range Rover Мельникова. За стеклами почти не было слышно шин и сигналов. Только тихий шум вентиляции и редкие щелчки поворотника.

Артем вел спокойно, не проверяя возможностей машины, но и не обращаясь с ней так, словно один лишний нажим на педаль способен снизить стоимость наследства. Руки уверенно лежали на руле, обручальное кольцо на безымянном пальце иногда попадало в свет.

Он не задавал вопросов.

Вера некоторое время ждала, что комфортное для нее молчание все-таки прервется. Артем мог спросить о доме, о первой ночи, о Москве, Веселене или ее планах после оформления наследства. Любой вопрос выглядел бы естественно. Но ни одного не последовало.

К третьему светофору девушка обнаружила, что уже несколько минут не готовит ответы заранее. Рядом с Лопатиным можно было просто ехать.

Это не делало его для Веры безопасным, но заметно облегчало дорогу.

Центральное отделение «Енисейского Дома» находилось на улице Карла Маркса, в современном здании из светлого камня и стекла. Название занимало узкую полосу над входом. Ни курсов валют, ни рекламы вкладов, ни фотографий счастливых семей с ключами от квартиры. Банк не пытался понравиться людям, случайно оказавшимся рядом.

Артем свернул во внутренний проезд. Шлагбаум поднялся после считывания номера BMW. Под навесом для VIP клиентов уже стояло несколько автомобилей, разделенных широкими свободными промежутками.

Припарковавшись, Артем вышел и открыл Вере дверь автомобиля. Девушка вышла.

Снаружи здание выглядело дорогим. Внутри дороговизна стала элитной и солидной. Светлый натуральный камень, панели из темного дерева, матовый металл. Ровное освещение, при котором лица не казались ни особенно красивыми, ни больными. Сотрудники принимали клиентов за отдельными столами. Никто не стоял с талоном и не смотрел на электронное табло.

Разговор за ближайшим столом уже через несколько шагов превращался в движение губ, содержание которого оставалось между сотрудником и клиентом.

Их ждали. Молодая женщина у входа в закрытую зону явно узнала Лопатина и догадалась, что приехала Ольга Бурова. Она поздоровалась с обоими по имени-отчеству и открыла дверь.

Дальше начинался коридор с серым шерстяным ковром и матовыми стеклянными перегородками. Вдоль стены стояли кожаные кресла, низкие столики, бутылки воды и чистые стаканы. Ожидающих не было. Здесь богатство выражалось отсутствием необходимости видеть чужое ожидание.

Моисей Иванович Гольдберг встретил их, стоя у входа в свой кабинет.

На вид ему было около шестидесяти. Высокий, сухощавый, с короткими седыми волосами и узким гладко выбритым лицом. Тяжелые верхние веки придавали взгляду легкую усталость, которой не было в движениях. Тонкие очки в металлической оправе. Темно-серый костюм, белая рубашка, однотонный красный галстук.

Он выглядел человеком, который давно перестал удивляться суммам и продолжал внимательно относиться к подписям.

— Ольга Веселеновна.

Управляющий протянул руку.

— Я Моисей Иванович Гольдберг.

Вера протянула свою в ответ. На среднем пальце правой руки управляющего находился большой мужской перстень с черным тусклым камнем.

Та же тяжелая оправа. Та же матовая поверхность, почти не отражавшая свет. Точно такой перстень Мельников повернул камнем вверх перед тем, как сухая ягода можжевельника стала в ладони живой веткой.

После легкого пожатия Гольдберг отпустил ее пальцы.

Совпадение могло означать общий инструмент. Принадлежность к одной школе, организации или кругу. Могло — прямую связь между двумя мужчинами.

Выбирать версию было рано.

Вера подняла взгляд на лицо управляющего. Если он заметил ее внимание к перстню, то ничем этого не показал.

— Артем Павлович.

— Моисей Иванович.

Мужчины обменялись рукопожатием. Они точно были знакомы. Большего короткое приветствие не сообщало.

Кабинет Гольдберга продолжал общий дизайн помещений банка. Большое окно, серый ковер, стол из темного дерева. Два кресла напротив и третье немного сбоку. Закрытые шкафы. Низкий столик с водой. На светлой стене — одна неброская картина в откровенно старой раме. Ни одной лишней папки на виду.

Гольдберг указал на ближайшее кресло.

— Ольга Веселеновна, присаживайтесь. Разговор касается ваших личных финансов. Артем Павлович останется?

Вера повернула голову.

Лопатин стоял немного позади. Услышав вопрос управляющего, он не сделал движения ни к двери, ни к столу.

— Да, он останется.

Артем занял боковое кресло. Отсюда он слышал разговор, но не мог читать документы, лежащие перед Верой.

Гольдберг сел за стол.

— Паспорт, пожалуйста.

Вера передала ему паспорт Ольги.

Управляющий открыл первый разворот, посмотрел на фотографию, потом на Веру. Взгляд задержался на глазах немного дольше, чем на остальных чертах, и вернулся к документу. Гольдберг ввел данные в компьютер, сверил их с информацией на экране.

Перстень несколько раз оказался рядом с паспортом. Черный камень выглядел обычно и непримечательно.

Банк проверял Ольгу через государственные базы. Магия сидела за тем же столом, но не заменяла процедуру.

Это было Вере уже знакомо, но спокойнее не становилось.

Наконец Гольдберг вернул документ девушке.

— Определенная часть денежных средств Аграфены Матвеевны размещена в нашем банке. До завершения наследственного дела они остаются в составе наследственной массы. Распоряжаться ими вы пока не можете.

Голос был тихим и точным. Ни одной особой интонации человека, собирающегося сообщить молодой наследнице о крупном состоянии ее бабки.

— Поэтому, исполняя волю покойной, банк открывает вам текущий счет и предоставляет возобновляемую кредитную линию. После перехода депозитов на ваше имя задолженность и начисленные проценты будут погашены из этих средств. Временную карту вы получите сегодня. Именные будут изготовлены позднее.

Перед Верой легла открытая папка. И Гольдберг начал объяснять структуру пакета документов.

— Здесь договор банковского обслуживания, индивидуальные условия кредитной линии, тарифы, распоряжение на погашение задолженности и заявления на выпуск карт.

Вера слушала, одновременно просматривая страницы.

Опись находилась в начале. Количество документов и приложений совпадало. Она перешла к таблице индивидуальных условий.

На сумме лимита взгляд задержался.

Цифра была значительно больше всех денег, которыми Вера когда-либо могла распоряжаться одновременно, и заметно меньше состояния, под которое банк согласился открыть линию еще до завершения наследственного дела. Это объясняло происходящее: Аграфена оставила достаточно, чтобы «Енисейский Дом» не считал свои кредитные риски серьезными.

Вера продолжила читать.

Проценты начислялись только на использованную сумму. Комиссии за невыбранный остаток не было. Ставка зависела от учетной ставки Банка России с небольшой маржой. Досрочное погашение разрешалось без ограничений. Отдельное распоряжение позволяло банку закрыть задолженность и начисленные проценты после перехода депозитов на имя Ольги без дополнительного оформления документов.

Гольдберг закончил очередное объяснение раньше предыдущего. Через страницу перестал расшифровывать банковские термины. Потом просто передвинул к Вере следующее приложение и дождался, пока она дочитает.

Вера отметила перемену и не стала сообщать, что у нее красный диплом экономического вуза. Реальное знание не нуждалось в легенде. Оно работало само.

Девушка проверила паспортные данные, номера счетов, сроки, основания для изменения кредитной ставки. Просмотрела тарифы на переводы и снятие наличных, порядок блокировки карты, условия срочного перевыпуска. Вернулась к распоряжению о погашении и сверила реквизиты с основным договором.

Текст был обычным банковским текстом. Длинным, осторожным и написанным так, чтобы учреждение предусмотрело больше вариантов, чем клиент. Банк оставлял себе достаточно прав, но не прятал их среди рекламных обещаний. Здесь не требовалось знать семейные правила, привычки Аграфены и распределение сфер влияния внутри скрытого Красноярска. Цифры не интересовались ее фамилией или ведьминской силой. Условия либо совпадали, либо нет. Подпись создавала обязательство независимо от того, чье имя выводила рука.

Впервые после прилета Вера находилась внутри жизни Ольги Буровой и действительно понимала, что делает.

Артем молчал и почти не двигался.

В какой-то момент Вера подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он смотрел не на документы, которые с бокового кресла все равно находились слишком далеко. На нее.

Через секунду Артем перевел глаза к окну.

Вера не стала гадать, что именно привлекло его внимание. Скорость чтения. Сумма. Само ее намерение прочитать договор целиком. Любой ответ принадлежал бы ей, не ему.

Она вернулась к последнему приложению. В кредитном договоре обязанность предоставить подтверждение вступления в наследство возлагалась на заемщика. В приложении банк обязался запросить сведения самостоятельно.

Вера вернулась к страницам основного текста договора, сверила номера пунктов и подняла глаза.

— Здесь два порядка уведомления. В договоре подтверждение должна предоставить я. В приложении номер десять банк получает его от нотариуса.

Гольдберг перестал говорить. Посмотрел сначала на одну страницу, потом на вторую. Поправил на переносице очки

— Оба порядка действуют. Мы направим запрос Павлу Андреевичу сами. Ваша обязанность сохранена на случай задержки ответа или изменения процедуры.

— Срок задержки определен?

— Пять рабочих дней после выдачи свидетельства.

Вера нашла соответствующее приложение. Там действительно стояло пять дней.

— Тогда понятно.

Она дочитала последнюю страницу.

— Когда будут готовы именные карты?

— В течение пяти рабочих дней.

— Их доставят в «Сосны»?

— Да. Время согласуют непосредственно с вами.

— После оформления наследства мне потребуется приезжать еще раз?

— Только если вы захотите изменить структуру счетов или условия обслуживания. Погашение кредита произойдет без вашего присутствия.

Других вопросов не было.

Гольдберг подал ручку. Вера подписала договор, индивидуальные условия, распоряжение и заявления.

Бурова Ольга Веселеновна.

Имя повторялось на каждой странице. Вчера оно существовало только в паспорте и наследственном деле. Теперь у Ольги появлялись банковский счет, кредитная линия, карта и будущая история операций.

Чужая личность с каждой подписью сливалась с личностью Веры Сергеевны Мироновой.

Гольдберг проверил документы, подписал со своей стороны и открыл нижний ящик стола.

Он достал плоский темный конверт.

Внутри лежала временная карта. Матовая, без имени, с небольшим серебристым знаком банка.

— Она начнет действовать после активации.

Код пришел на телефон. Вера установила пароль, придумала пин-код и вошла в приложение.

На главном экране появился доступный лимит.

Та же цифра, которую она только что прочитала в договоре, на экране смартфона выглядела менее настоящей. Несколько знаков, способных исчезнуть после одного звонка человека, знающего, что Ольга Бурова находится не там, где должна.

Но пока они были там.

Девушка заблокировала экран.

Деньги принадлежали банку. Счет — Ольге. Погашение зависело от депозитов Аграфены.

Для обычных расходов Вере не нужно обращаться к Мельникову. Эта мысль ей понравилась. У кредитной линии имелись ставка, срок и порядок закрытия. Их можно было прочитать, посчитать и выполнить. Адвокат же сообщал условия по одному и всегда оставлял за собой следующее. Банковский договор был понятнее.

Гольдберг передал Вере ее экземпляры документов. Перстень снова оказался рядом с ее пальцами. На этот раз Вера не задержала взгляда на камне.

— Именные карты будут доставлены по адресу дома, — сказал управляющий. — С вами свяжутся заранее.

— Хорошо.

Вера убрала документы и карточку в сумку.

— Благодарю.

— Банк заинтересован в продолжении отношений с семьей Буровых.

Фраза прозвучала без любезности. Как еще один пункт договора, отсутствующий на бумаге.

— Это я уже поняла.

Гольдберг поднялся.

Встреча закончилась без поздравлений с будущим наследством, предложений немедленно обсудить управление состоянием и осторожных вопросов о планах Ольги. Гольдберг проводил их до двери кабинета и передал дальнейшее сопровождение к выходу из банка женщине в сером, ожидавшей за дверью.

На улице дождь закончился. После банковской тишины город показался Вере чересчур громким: шины по мокрому асфальту, двери машин, шаги по камню, короткий сигнал на ближайшем перекрестке, голоса людей.

Артем открыл перед девушкой правую заднюю дверь BMW. Вера села, положила на колени папку с документами, затем проверила во внутреннем кармане сумки паспорт и только что полученную пластиковую карту.

Когда Лопатин занял водительское место, он спросил:

— Домой?

Вера задумалась: в доме старой ведьмы имелось почти все, кроме свежей еды.

— Мне нужен приличный торговый центр с хорошим продуктовым магазином.

— Есть «Планета».

— Тогда туда.

Артем выехал со стоянки и быстро перестроился в левый ряд. Он не спросил, что она собирается покупать и требуется ли помощь. Просто изменил маршрут.

Вера достала телефон и снова открыла банковское приложение. Цифры остались на месте. Она тут же его закрыла. Проверять сумму каждые пять минут было таким же признаком бедности, как детально рассказывать цену каждого элемента кухни и потом уверять, что деньги ничего не значат.

BMW остановилась на светофоре. За окном стояли многоэтажные дома, офисные здания, вывески кафе. Люди шли по тротуару, обходя мокрые участки. К остановке подъехал автобус, двери открылись, выпустили нескольких пассажиров и приняли новых.

Никто в Красноярске не знал, что в серебристой дорогой машине едет женщина, которой банк только что выдал десять миллионов под наследство ведьмы.

Торговый центр «Планета» появился впереди огромным стеклянным объемом. Несколько уровней парковки, широкие въезды, потоки машин, расходившиеся по указателям. Артем свернул под крышу и нашел место недалеко от входа. Вера на всякий случай запомнила обозначение сектора, указанного на ближайшей колонне. Привычка, полезная в любом городе и при любом наследстве.

Внутри здания оказалось тепло и шумно. Музыка из магазинов смешивалась с голосами. Везде пахло кофе, выпечкой и парфюмерией. Люди шли навстречу, останавливались возле витрин, везли детские коляски и держали пакеты. Лопатин шел рядом, он не остался у входа, изображая водителя, чья работа закончилась на парковке. Просто держался чуть сбоку, не мешая проходу. После пустого дома Аграфены и банка, где имя Ольги Буровой знали еще до официального представления, обычная толпа вернула девушке правильный масштаб происходящего. Здесь Вера опять стала одной из многих.

В продуктовом магазине она взялась было за тележку, но Артем перехватил ручку.

Продуктов требовалось на несколько дней, Вере предстояли поиски статуэтки, и каждый день ездить за продуктами было бы глупо, особенно при наличии двух огромных холодильников. Свежий хлеб, яйца, сливки, сыр, овощи, зелень, фрукты, мясо и рыба. Что-нибудь готовое, если будет лень готовить.

Привычка смотреть на ценники никуда не исчезла. Рука по-прежнему иногда тянулась к более дешевой упаковке прежде, чем Вера успевала решить. В одном случае она оставляла ее. В другом возвращала на полку и брала то, что нравилось больше.

Возле клубники Вера остановилась. Небольшая прозрачная коробка стоила слишком дорого даже для ягод, привезенных в Красноярск в октябре. Раньше она посмотрела бы на цену, перевела ее в несколько обычных покупок и поставила обратно. Ягоды выглядели хорошо, и Вера решительно положила коробку в тележку.

Артем ничего не советовал. Просто держал тележку, пока Вера выбирала. Один раз достал с верхней полки упаковку, на которую она посмотрела, но не смогла дотянуться.

На кассе Вера выложила на ленту набранные продукты. Терминал показал сумму, Вера приложила карту и ввела пин-код. Обработка платежа заняла пару секунд, потом на экране появилось зеленое подтверждение.

Кассир отдала чек и потянулась к товарам следующего покупателя.

Все. Никакого нового договора. Никакой проверки глаз. Никакого Мельникова возле плеча. Бурова Ольга Веселеновна только что купила продукты, которые вечером будет есть Вера Миронова. Это понравилось девушке сильнее десяти миллионов на экране.

Затем Вера начала раскладывать продукты по пакетам. Артем взял два самых тяжелых раньше, чем Вера успела закончить. Потом забрал третий. Ей оставил легкий, с хлебом, зеленью и ягодами. Вера не стала спорить, только согласно кивнула.

Когда они вышли из продуктового магазина в широкую галерею, слева потянулись витрины одежды, справа — косметика, обувь и украшения. Людей стало значительно больше. Приходилось обходить семьи с детьми, группы подростков и женщин, остановившихся посреди прохода ради разговора, который никак нельзя продолжить у стены.

Неожиданно в кармане пальто Веры зазвонил ее смартфон.

Незнакомый номер. Красноярский код.

Вера переложила пакет в другую руку и ответила:

— Да.

— Ольга Веселеновна?

Мужской голос. Приятный, спокойный, уверенный. Не похожий на голос человека, который сомневается, тому ли он позвонил и имеет ли право продолжать.

— Слушаю.

— Аркадий Владиславович Гордеев беспокоит.

Вера остановилась. Артем сделал еще два шага, заметил, что она отстала, и тоже остановился. Пакеты остались в его руках.

В памяти девушки возникла фотография. Темные волосы, синие глаза, правильное лицо первого любовника из старого французского фильма. Теперь у лица появился голос. И он подходил к этому образу слишком хорошо.

— Понимаю, что звоню без предупреждения, — продолжил Аркадий. — Я хотел бы с вами познакомиться.

— Сегодня?

— Да. Через час вам будет удобно выпить кофе в «Вертикали»? Я не займу у вас много времени, у меня самого сегодня весь день расписан.

Ни ссылки на Аграфену. Ни делового предлога. Ни попытки представить встречу случайностью. Аркадий Гордеев позвонил сам и открыто приглашал на встречу.

— А где находится «Вертикаль»?

— В Первой башне, на двадцать пятом этаже.

Название ничего ей не говорило.

— Одну минуту.

Вера опустила телефон и повернулась к Артему.

— Мы за час до «Вертикали» в Первой башне успеем?

Тот ответил:

— Успеем. Отсюда недалеко. Даже с пробками и парковкой потребуется минут тридцать.

На названии кафе его лицо не изменилось. Только пальцы на ручке одного пакета перехватили пластик выше, потому что прежняя петля начала растягиваться под весом.

Вера снова поднесла телефон к уху.

— Хорошо. Через час.

— До встречи, Ольга Веселеновна.

— До встречи, Аркадий Владиславович.

Разговор закончился, и Вера вернула смартфон в карман.

Артем повернулся в сторону парковки. Не спросил, зачем Гордееву встреча, не предложил объяснить, кто он такой, и не стал предупреждать о семье, которую Вера знала пока только по чужим фотографиям и найденным сведениям.

Вера двинулась следом.

Через несколько шагов в стекле ближайшей витрины появилось ее отражение. Темное пальто было расстегнуто, под ним виднелась светло-серая водолазка. Черные брюки, обычные ботинки, сумка, купленная несколько лет назад на распродаже. Рядом за стеклом стоял манекен в темно-зеленом платье, длинном светлом жакете и туфлях, стоимость которых не уместилась бы на ценнике без пробела между разрядами.

Вера замедлила шаг.

Аркадий Гордеев вырос в семье, где подобные вещи не покупали ради одной встречи. Их заказывали, надевали и забывали, сколько они стоят. Он сам на фотографиях носил костюмы так, словно хороший крой являлся личной особенностью его тела, а не работой портного.

На карте лежало достаточно денег. До встречи оставался почти час. Можно было зайти, выбрать платье, купить обувь, попросить продавца подобрать сумку. В торговом центре имелось все необходимое, чтобы за сорок минут превратить аккуратно одетую москвичку в женщину, которую пустят в любое дорогое кафе без вопроса о брони.

Вера остановилась. Платье в витрине было красивым. Темно-зеленым, простым с первого взгляда, с мягкой линией плеч и узким поясом. Такое легко принять за универсальную вещь, пока не попробуешь подобрать к нему пальто, обувь, сумку, украшения и собственную манеру стоять.

Одного платья всегда мало.

Дорогая одежда не существует отдельно. Она требует привычки не поправлять ее каждые несколько минут, не искать отражение, не бояться задеть сумкой стену, не смотреть на ценник дольше, чем на вещь. Требовала знания марок, тканей, посадки и тех мелочей, которые богатые женщины называли вкусом, хотя большую часть вкуса им покупали временем и воспитанием.

За час Вера могла приобрести комплект. Двадцать девять лет жизни Ольги Буровой в него не входили.

Она вгляделась в собственное отражение.

Водолазка сидела хорошо. Брюки были чистыми и подходили по фигуре. Пальто не выглядело дешевым, пока рядом не стояла витрина магазина, где одна пуговица могла стоить как вся ее кухня. Волосы уложены. Макияж обычный. И глаза старой ведьмы должны забрать внимание красноярского колдуна раньше ее одежды.

И главное — Гордеевы ничего не знали о жизни Ольги. Богатой была Аграфена Матвеевна. Веселена сбежала из Красноярска после разрыва с матерью. Она могла жить в большой квартире, в съемной однокомнатной, на деньги Аграфены или на собственную зарплату. Могла покупать дочери дорогие вещи. Могла считать их бессмысленной тратой. Поэтому, Ольга Бурова вовсе не обязана уметь одеваться как женщина, выросшая в доме Аграфены.

Зато срочно купленное платье потребовало бы сложных усилий от самой Веры. Следить, правильно ли она его носит. Помнить марку. Понимать, что должно быть надето сверху. Играть еще одну женщину поверх той скандинавской богини, которую она уже изображала.

Слишком много работы ради получасового кофе с мужчиной, который сам напросился на встречу.

Лопатин продолжал спокойно стоять в нескольких шагах от Веры. Не торопил и не спрашивал, собирается ли она заходить в этот магазин. Принять решение это не помогало.

Девушка еще раз посмотрела на темно-зеленое платье и решилась: на встречу с Аркадием она придет так, как есть. Хела одобрила бы именно это.

Вера отвернулась от витрины и поправила пакет в правой руке. Тонкие ручки успели впиться в пальцы, она перехватила их ближе к узлу, одновременно подставив ладонь под дно. Коробка с клубникой перестала давить на хлеб, зелень осталась лежать сбоку.

Артем ждал в нескольких шагах, удерживая три пакета. Он не посмотрел ни на витрину, ни на Веру с вопросом, который пришлось бы предупреждать ответом. Когда она подошла, просто развернулся в сторону парковки.

Они продолжили путь.

Галерея после продуктового магазина казалась еще многолюднее. Покупатели выходили из боковых проходов, останавливались возле витрин, пропускали детей и внезапно вспоминали о магазине, оставшемся за спиной. Артем держался немного впереди, время от времени смещаясь, чтобы оставалось место и для Веры. Со стороны это выглядело естественно: высокий мужчина с занятыми руками выбирал удобную траекторию, а не изображал охранника при важной женщине.

Путь до парковки занял несколько минут. За стеклянными дверями музыка торгового центра сменилась ровным гулом вентиляции. Пахло сыростью, резиной и выхлопными газами. Машины медленно двигались между рядами, свет потолочных ламп скользил по крышам и лобовым стеклам.

Артем открыл багажник BMW и поставил внутрь первый тяжелый пакет. Второй лег рядом, третий — ближе к краю. Затем Лопатин забрал у Веры ее покупки, осторожно опустил их на свободное место и передвинул один из тяжелых пакетов глубже, чтобы тот не завалился на хлеб и клубнику.

Крышка багажника закрылась.

— Теперь к Первой башне? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

Артем открыл дверь автомобиля и Вера села на заднее сиденье. Мягко прикрыв за девушкой дверь, Лопатин занял место за рулем, запустил двигатель и вывел BMW с парковки.

В машине Вера поставила сумку рядом с собой и достала телефон только для того, чтобы проверить время. До встречи оставалось сорок три минуты.

Открывать фотографии Аркадия не имело смысла. Вера уже знала, как он выглядит на официальных снимках, как говорит во время интервью и какую должность занимает. Знала, что он старший сын Владислава Гордеева, главный врач центральной клиники сети «Клиодна», пластический и реконструктивный хирург, много учившийся и практиковавшийся за границей.

Эти сведения описывали человека приблизительно так же, как нотариальные документы описывали дом старой ведьмы Буровой. Площадь, этажность, материалы, количество комнат. Ни звука шагов, ни запаха, ни ощущения, возникающего, когда входная дверь закрывается за спиной.

Ей требовался живой Аркадий Гордеев. Основное все равно выяснится только при встрече: рост, движения, манера смотреть, привычка ждать ответа или требовать его без паузы.

И то, что никакая фотография показать не могла: поймет ли верхний колдун, что перед ним женщина без силы.

Вера заблокировала экран и положила телефон в сумку.

Артем вел спокойно. Не пытался демонстрировать водительское мастерство и не проверял, сколько можно выжать из двигателя BMW. За тонированными окнами двигался Красноярск. Мокрые улицы, машины, остановки, светлые дома на склонах. На перекрестках в лужах лежали красные и зеленые отражения. В просвете между зданиями на несколько секунд появилась широкая серая вода, потом ее закрыл новый дом.

Лопатин молчал. И Вера была за это благодарна. Любой его вопрос потребовал бы ответа, а сейчас все ее внимание относилось к встрече, причину которой она не знала.

Аркадий позвонил сам. Не передал приглашение через отца, секретаря или Мельникова. Не назвал деловой причины. Просто предложил выпить кофе.

Что именно молодому колдуну могло понадобиться от Ольги Буровой?

Конечно, это могло означать обычную вежливость. Представитель главной семьи города позвонил внучке Аграфены, пригласил выпить кофе, чтобы убедиться, что она существует, и вернуться к собственной жизни.

Могло — что угодно другое.

Вера не могла позволить себе отказаться от этой встречи. Настоящая Ольга Бурова, сильная ведьма, выросшая вдали от Красноярска, могла не захотеть знакомиться с Гордеевыми. Ей не пришлось бы при этом думать, как воспринимается каждое ее слово. Но Вера не знала, насколько спокойно они отнеслись бы к такому нежеланию. Отказ легко принять за враждебность, страх, презрение или попытку что-то скрыть. Любая версия точно потребовала бы их дальнейшего действия.

Согласие на встречу в кафе было для Веры самым безопасным способом понять, зачем Аркадий позвонил и что собирается делать. Заранее защищаться от неизвестного невозможно. Оставалось смотреть, слушать и не торопиться объяснять то, о чем ее не спросили.

Но Вера боялась этой встречи. Она не знала всех привычек людей, для которых магия была такой же обычной частью жизни, как банковская карта или автомобиль. До сих пор никто не требовал, чтобы Ольга проявила силу. Что, если он сделает что-то понятное любой ведьме и будет ждать ответного действия, а она даже не заметит момента, в котором ошиблась.

Девушка посмотрела на собственные руки и поняла, что пальцы намертво сцепились на коленях. Она заставила себя расслабиться.

Хела не сжималась бы перед встречей с мужчиной, который сам попросил о совместном кофе. Не нуждалась бы в его расположении, не боялась бы недовольства и не пыталась заранее угадать каждое слово. Ей хватило бы спокойствия, точности и уверенности в том, что чужой интерес еще ничего не дает его владельцу. Вере придется изобразить хотя бы это.

Дорога по городу действительно заняла не более получаса. Первая башня поднималась стеклянной темной плоскостью, возвышаясь над соседними домами. Артем свернул к центральному входу и остановился там, где разрешалась короткая высадка.

Вера посмотрела на время. До встречи оставалось немногим больше двадцати минут.

Артем повернул голову, чтобы встретиться с девушкой взглядом в салонном зеркале заднего вида.

— Я на парковку, Ольга Веселеновна?

— Да, так будет правильно. Я позвоню, когда можно будет подъезжать. Спасибо, Артем Павлович.

— Хорошо.

Вера вышла. BMW сразу же отъехала и скрылась за поворотом к подземной парковке.

Внутри здания оказалось тепло и светло. Сквозь высокие стеклянные двери продолжали непрерывно входить люди, принося с улицы влажный холод. В просторном холле стояли стойки ресепшн и охраны, в зоне ожидания — несколько мягких кресел и рекламные указатели. Никто не посмотрел на Веру как на кого-то важного. Мужчина у турникетов на входе мельком отметил ее лицо и перевел внимание на следующего посетителя. Здесь она снова стала одной из многих женщин, вошедших в деловой центр.

Настенные таблички подтвердили, что кафе «Вертикаль» находится на двадцать пятом этаже здания. Вера выбрала нужное направление и прошла к лифтам.

Кабина двигалась мягко и быстро, без толчков и шума. Вместе с Верой поднимались мужчина с кожаной папкой и две молодые женщины. Одна продолжала переписываться в телефоне, вторая рассматривала в блестящей металлической стене свое отражение. На восемнадцатом этаже они вышли. Мужчина покинул кабину на двадцать втором. Последние три этажа Вера поднималась одна.

На двадцать пятом двери разошлись в небольшой холл с темным каменным полом и сплошной стеклянной стеной. За ней находилась «Вертикаль».

Кафе оказалось меньше, чем ожидала Вера. Около двенадцати столов, большие окна, темное дерево, камень и мягкий свет, который не пытался изображать вечер посреди дня. Между столами оставили столько пространства, что посетителям не приходилось слышать чужие разговоры или учитывать положение соседнего стула. В обычном московском кафе на той же площади поместили бы раза в полтора больше людей.

Хостес посмотрела на вошедшую женщину. Первый взгляд был обычным, профессиональным. Затем внимание остановилось на глазах.

— Ольга Веселеновна?

— Да.

— Аркадий Владиславович предупредил. Столик уже готов. Прошу.

— Спасибо.

Аркадий заказал заранее стол, сообщил персоналу, кого ждать, и дал описание, для которого не потребовалась фотография. Лицо Ольги могло выглядеть как угодно. Разных глаз оказалось достаточно. Как минимум, организовывать встречи молодой Гордеев умел.

Вера прошла за хостес через зал. Предложенный столик стоял у самого панорамного окна. Через прозрачное стекло был виден весь центр города: крыши, улицы, машины, дальние кварталы, серые сопки. Между домами попадались отдельные полосы света, которые могли быть водой, мокрыми крышами или стеклянными фасадами.

Вера села, выбрав кресло, обращенное ко входу.

Хостес положила перед ней меню.

— Официант подойдет через пару минут.

— Хорошо.

Служащая кафе заучено улыбнулась и отошла.

Девушка открыла карту напитков. Часть названий больше напоминала описание десерта, а цены объяснили свободное пространство между столами лучше любого дизайнера. Здесь платили за пустоту. Кабинет Аделаиды создавал дистанцию шторами, свечами, запахом трав и плохо освещенными углами. В «Вертикали» ее покупали вместе с кофе.

Несколько дней назад Вера даже не стала бы рассматривать подобное место. Теперь у Ольги Буровой имелась карта с лимитом, который позволял заказать кофе, не переводя сумму в продукты, коммунальные платежи и количество поездок на метро.

Вскоре подошел официант.

— Что-нибудь принести до прихода Аркадия Владиславовича?

— Раф с кедровым пралине, пожалуйста.

— Десерт?

— Нет, спасибо.

Напиток принесли в широкой светлой чашке. К двойному эспрессо добавили кедровое пралине, апельсиновую цедру и немного морской соли. Пралине почувствовалось первым. Цедра подходила к кофе лучше, чем Вера ожидала. Соль оставалась на языке отдельно и дольше всех остальных вкусов. Эспрессо же совсем потерялся под молоком и сладостью.

Вера попробовала еще раз.

Соль была лишней.

Когда официант снова проходил рядом, она подняла руку.

— Я могу сразу рассчитаться?

— Конечно.

Он принес терминал. Вера достала карту на имя Ольги Буровой, приложила к экрану и дождалась подтверждения. Чек убрала в сумку вместе с картой. Теперь она могла уйти в любой момент, не дожидаясь официанта и не обсуждая с Аркадием, кому следовало платить.

До назначенного времени встречи еще пятнадцать минут. Вера сделала второй глоток: соль осталась лишней.

Вера положила руки на подлокотники и постаралась расслабиться. В кафе время от времени входили люди. Каждый раз хостес немного поворачивалась, и взгляд Веры поднимался сам. Аркадия среди них не было. Пара средних лет. Молодая женщина в светлом костюме. Двое мужчин с одинаковыми дорогими портфелями.

Она не пыталась представить разговор. Гордеев сам попросил о встрече. Сам выбрал место. Сам позвонил. Поэтому, говорить будет он. Она только ответит на вопросы. Вежливо, точно и без сведений, которых не спрашивали. Паузы оставит тому, кто их создал. Грубить не станет. Симпатию изображать тоже.

Хела сформулировала бы проще: «Мне от тебя ничего не надо. Ты хотел со мной встретиться. Я пришла. Говори.»

На очередной минуте ожидания смартфон коротко завибрировал. Вера посмотрела на оживший экран: рекламное сообщение от банка «Енисейский Дом». Она его сбросила и снова подняла глаза на вход.

В кафе вошел мужчина в длинном темном пальто. Хостес улыбнулась ему иначе, чем предыдущим посетителям, но через секунду повела к столу в другой части зала.

Вера сделала очередной глоток рафа.

На пятнадцатой минуте ожидания захотелось проверить макияж в камере телефона. Она не стала. Потом — поправить волосы. Руки остались на чашке.

Ровно в назначенное время хостес снова повернулась ко входу. Вошел высокий молодой мужчина, снял пальто и передал его сотруднице гардероба.

Вера вгляделась и моментально узнала Аркадия Гордеева. Фотографии передали лицо колдуна достаточно точно. При этом живой человек оказался крупнее любого изображения. Не только выше. В нем было больше движения, пространства между шагами, уверенности тела, которое никогда не приходилось прятать или извинять одеждой.

Темный дорогой костюм подчеркивал плечи, узкие бедра и длинные ноги. Тонкая белоснежная рубашка была без галстука, зато с одной расстегнутой сверху пуговицей. Волосы после улицы немного потеряли идеальную гладкость, и только это сделало лицо наследника Гордеевых менее похожим на тщательно выверенную фотографию на сайте клиники.

Аркадий спросил что-то у хостес, потом улыбнулся ее ответу, выпрямился и посмотрел в зал.

На короткое мгновение Вере польстила мысль, что именно к ее столику сейчас пойдет через все кафе этот красивый мужчина. Ровно до тех пор, пока она не вспомнила, к кому он действительно пришел: к Ольге Буровой. Веры Мироновой для него не существовало. Внимание колдуна принадлежало чужой фамилии, глазам Аграфены и молодой ведьме, которую он ожидал увидеть на ее месте.

Аркадий двинулся к ее столику, и Вера поняла: фотографии не передавали главного.

Рост можно было указать цифрами. Ширину плеч — увидеть под пиджаком. Правильные черты лица — увеличить на экране. Но снимки не сообщали, как он движется, как держит голову и насколько естественно принимает внимание окружающих.

Аркадий шел через зал, и первая мысль Веры оказалась простой и совершенно бесполезной: таких мужчин не бывает.

Так мог выглядеть только главный герой лучших старых французских романтических фильмов. Тот, ради которого героиня нарушала обещания, бросала подходящего жениха и ехала в чужой город, еще не зная, что как именно сценарист испортит ей дальнейшую жизнь.

Живой Аркадий был значительно красивее любой своей фотографии. Темные волосы, синие глаза, правильное лицо, прямой нос, четкий рот. Хорошо сшитый костюм не делал его дополнительно красивым. Только подтверждал, что человек с такой внешностью с детства жил среди вещей, которые не исправляли недостатки владельца просто потому, что таких недостатков нет.

Женщины за соседними столиками провожали Гордеева глазами. Одна прервала фразу на половине слова и замолчала. Мужчина напротив нее сделал вид, что ничего не заметил.

Аркадий шел спокойно. Он не оглядывался и не проверял, смотрят ли на него.

Вера глядела на приближающегося мужчину и чувствовала, как внутри появляется желание и тяжелеет низ живота: ее тело отреагировало раньше, чем разум успел напомнить, что перед ней колдун, которому что-то надо от наследницы ведьм Буровых.

Когда до стола осталось несколько шагов, взгляд Аркадия задержался на глазах Веры. Потом быстро прошелся по ее лицу, волосам, серой водолазке, фигуре, снова поднялся. Движение было почти незаметным. Он не остановился, выражение лица осталось безупречным, только на долю секунды застыло.

Вера слишком долго жила за счет чужих ожиданий, чтобы не узнать момент, когда они сталкиваются с действительностью. Так клиентка впервые видела Аделаиду и спешила скрыть, что представляла кого-то старше, величественнее и дороже.

Аркадий ожидал более красивую женщину. Причина была не в одежде. Темно-зеленое платье из витрины ничего бы не изменило. Да, свое разочарование он убрал так быстро, что большинство людей не заметило бы его вовсе. Но Вера заметила. И испытала болезненную зависть.

У Аркадия есть внешность, которую замечают в любом зале, сильная семья, деньги, образование, профессия, будущее, заранее приготовленное место в мире. Он вырос среди людей, для которых его жизнь имела значение еще до того, как он успел что-либо сделать.

Она же росла там, где место освобождалось только после того, как кто-то слабее отступил. Ей приходилось самой придумывать, кем стать, чтобы ее впустили, заплатили, не выгнали. Это не делало ее сильнее или лучше. Просто у Гордеева с детства была дверь и ключ, а она всю жизнь училась проходить внутрь под чужим именем.

И Вера вдруг захотела, чтобы этот красивый мужчина прошел мимо.

Аркадий остановился возле ее столика. Вживую его глаза оказались еще ярче, чем на фотографиях: глубокий, насыщенный синий цвет. Темный костюм и светлая рубашка выглядели обычной одеждой рабочего дня. Элитные часы на запястье, но никаких видимых логотипов, ни одной детали, выбранной ради того, чтобы окружающие догадались о цене.

— Ольга Веселеновна.

Он протянул руку. Вера осталась сидеть и протянула свою.

— Аркадий Владиславович.

Девушка ответила на рукопожатие. Его ладонь оказалась теплой и сухой, давление — ровным, движение — коротким. Он не задержал пальцы, не накрыл их второй рукой и не превратил приветствие в способ показать власть. Но чужое имя, произнесенное его голосом, моментально убило все остатки физического желания, вернув страх.

Перед ней стоял не просто идеально красивый мужчина, только что шедший через весь зал под женскими взглядами. Верхний колдун. Гордеев. Человек, который пришел к Ольге Буровой и мог стать смертельно опасным для Веры Мироновой при одной ее неверной реакции.

Он навязывал ей свое присутствие, хотя сам этого не понимал. Она же не могла отказаться так, как отказала бы настоящая ведьма.

Красота осталась. Вера по-прежнему видела ее и одновременно хотела, чтобы Аркадий отошел, забыл встречу и больше никогда не набирал номер Ольги.

Мужчина отпустил ее руку и сел напротив.

— Надеюсь, не заставил вас ждать.

— Нет.

Его взгляд остановился на чашке.

— Уже успели сделать заказ?

— Да.

— Удачно?

Вера снова попробовала раф. Напиток успел немного остыть, и соль теперь чувствовалась сильнее.

— Вполне.

Аркадий посмотрел на нее еще секунду, потом, не открывая меню, повернулся к подошедшему официанту.

— Двойной эспрессо и воду, пожалуйста.

Официант кивнул и ушел. За соседним столом негромко звякнула ложка. Внизу, далеко под стеклом панорамного окна кафе, машины медленно поворачивали на перекрестке.

— Успели увидеть город?

— Немного.

— Что понравилось?

— Енисей.

— Сильная река.

Он сказал это без рекламной гордости красноярца, ожидающего, что приезжая женщина обязана восхититься. Просто согласился.

Воду и эспрессо принесли быстро. Аркадий поблагодарил официанта, сделал глоток воды и поставил стакан справа от чашки.

— Вы остановились в доме Аграфены Матвеевны в Соснах?

— Да.

— Значит, будем соседями.

Вера не спросила, где именно стоит дом Гордеевых. Соседство в «Соснах» могло означать что угодно: ближайший участок или пятнадцать минут на машине. Аркадий тоже не уточнил и не поинтересовался, понравился ли ей дом. Тема закончилась там же, где началась.

Аркадий взял чашку с кофе.

— Я рад, что вы согласились встретиться.

— Нам стоило познакомиться.

— Согласен.

Эспрессо он пил без сахара. Небольшими глотками, не торопясь, хотя встреча явно была назначена между другими его делами.

Вера ждала. Знакомство понадобилось Аркадию. Пусть сам выбирает, куда оно пойдет дальше.

Он выдержал ее молчание без заметного неудобства.

— Вам не нужна помощь, чтобы разобраться в делах Аграфены Матвеевны?

— Разве она ставила о них в известность Гордеевых?

Вопрос прозвучал спокойнее, чем Вера чувствовала себя внутри.

Аркадий слегка качнул головой.

— Нет, это было бы не в ее характере. Но мы хотя бы знаем, к кому обращаться за конкретными ответами. Ваш Лопатин знает еще меньше. После смерти его отца Аграфена Матвеевна не стала привлекать Артема к своим делам. Не хотела, по-видимому, на старости лет привыкать к новому человеку.

«Ваш Лопатин» прозвучало очень буднично.

Вера опустила чашку на блюдце.

В речи колдуна Артем уже находился при ней. Не нужно объяснять, почему взрослый Лопатин возит наследницу Буровой, носит ее пакеты и ждет на парковке. Аркадий назвал это так же естественно, как дом в Соснах. Вера получила еще одно подтверждение обязательности наследственного договора рабства.

При этом о делах Аграфены Аркадий не сообщил ничего определенного. Только сказал, что Гордеевы знают людей, способных отвечать. Удобная помощь: сначала Ольга Бурова расскажет, что именно есть в документах ее бабки, потом Гордеевы найдут нужного человека.

— Благодарю, но пока я справляюсь.

— Понимаю.

Аркадий сделал очередной глоток кофе.

iPhone, лежавший возле его руки экраном вниз, подал короткий сигнал. Аркадий перевернул аппарат, отключил напоминание и снова положил на стол.

— Простите. Через полтора часа у меня сложная операция. Вынужден следить за временем.

Вопрос вырвался раньше, чем Вера успела решить, стоит ли его вообще задавать.

— Вы сами будете оперировать?

— Да.

Сайт сети клиник сообщал то же самое. Но сайт мог сообщать все, что хорошо выглядело в разделе о руководстве. Напоминание на телефоне, короткая проверка времени и полтора часа до операции — это уже часть реального дня.

— Я удивилась, когда узнала, что вы хирург. Владислав Аркадьевич ведь сам не врач?

— Нет. Он всегда занимался только бизнесом.

— Вы могли пойти тем же путем.

— Мог.

Аркадий вернул чашку на блюдце.

— Но мне хотелось уметь все делать самому, а не только приказывать.

Ответ прозвучал без улыбки. Не как заготовленная фраза для интервью, хотя журналисты наверняка спрашивали об этом не один раз.

Вера взглянула на его руки. Длинные пальцы, коротко подстриженные ногти. Никаких колец. Часы на левом запястье. Руки человека, который через полтора часа будет держать инструменты внутри чужого лица.

— Но вы же и главврач? Как удается совмещать?

— Я не один. Административную часть частично ведут заместители. Операционные дни в расписании ставят заранее, остальное приходится выстраивать вокруг них.

— И сложные операции тоже оставляете себе?

— Не все. Те, в которых действительно нужен именно я.

Аркадий не изображал единственного человека, на котором держится клиника. В его ответе существовали заместители, другие хирурги и работа, которую можно передать.

Вера перестала следить за количеством своих вопросов.

— Много пришлось учиться?

— Достаточно. Это же медицина. Университет, ординатура, специализация, потом США, Италия, Франция — нужны были дополнительные программы и практика.

— И на этом обучение закончилось?

— Нет. В хирургии это вообще никогда не заканчивается.

Вера едва заметно подняла брови.

Аркадий, заметив это, пояснил:

— Методы меняются. Оборудование меняется. Иногда то, чему тебя учили пять лет назад, сегодня считается лишней травмой для пациента.

Он говорил спокойно, но в голосе впервые появилось что-то помимо вежливого внимания к собеседнице. Не теплота. Интонация человека, которому тема разговора наконец то начала нравиться.

В кабинете Аделаиды старое считалось надежным уже потому, что было старым. Чем древнее ритуал, тем меньше клиент решался спросить, почему он не сработал. Если обещанного результата не было, всегда находилась причина: сопротивление или повторное проклятие. Ошибка не отменяла способ. Она продавала следующий сеанс.

Аркадий же должен был отказываться от того, чему научился, если новый метод причинял пациенту меньше вреда.

— Давно вы вернулись в Россию?

— Пять лет назад. До этого возвращался между программами и продолжал оперировать уже здесь.

— То есть вы не хотели уехать насовсем?

— Нет. Я уезжал учиться конкретным вещам, а не искать другую жизнь.

Никакой речи о родной земле, семье или долге. Он ездил за тем, чего не умел, и возвращался работать.

Следующий вопрос возник сам.

— Что вам нравится в работе настолько, чтобы все это совмещать?

Аркадий на несколько секунд отвел взгляд к окну. Потом снова посмотрел на нее.

— Результат.

Вера ждала продолжения.

— Его нельзя заменить правильными словами. Человек либо сможет нормально жить снова, либо нет.

Он взял в руки стакан с водой, но пить не стал.

— Когда после операции пациент перестает каждый день вспоминать о том, что ему мешало, значит, мы сделали то, что должны были.

Вера почувствовала, как внутри что-то болезненно сдвинулось.

У Аделаиды результат заменяли именно правильные слова. Муж не вернулся — чужая воля оказалась сильнее. Деньги не появились — канал все еще очищался. Болезнь не отступила — проклятие сидело глубже, чем показала первая диагностика. Каждый провал можно было назвать промежуточным этапом, назначить новый ритуал и получить следующую оплату.

Аркадий не мог объяснить неудачную операцию недостаточной верой пациента в силы хирурга. Человек либо снова говорил, ел, закрывал глаз и узнавал себя в зеркале, либо нет.

Он возвращал людям лица. Она продавала защиту от проклятий, которых не существовало.

Уважение к молодому Гордееву появилось раньше, чем Вера успела его остановить.

Она по-прежнему видела все, что досталось Аркадию раньше любых усилий. Деньги на обучение. Возможность ездить в США, Италию и Францию. Семейную сеть клиник. Оборудование. Команду. Место, куда можно вернуться после каждой программы. Ему не приходилось выбирать между ординатурой и оплатой квартиры, искать подработку или соглашаться на занятие, которое быстрее даст деньги.

Дорога к настоящей профессии существовала для него с самого начала.

Но пройти за Аркадия ее никто не мог. Владислав Аркадьевич мог оплатить обучение, открыть нужную дверь, дать сыну место в клинике и назначить главным врачом. Он не мог выучить вместо него анатомию, удержать его руки во время операции, принять решение у операционного стола и годами продолжать учиться.

Вера завидовала возможностям Аркадия и одновременно вынуждена была уважать то, что он с ними сделал. Это раздражало сильнее, чем если бы Гордеев оказался пустым красивым наследником.

Вера посмотрела на свою чашку.

Мельников владел ритуалами и артефактами, но работал адвокатом. Гольц был колдуном и нотариусом. Гольдберг носил такой же черный перстень, что и Мельников, и управлял банком. Артем происходил из колдовской семьи, связанной древним договором, и служил в пожарной части.

Все встреченные ею люди с доступом к магии имели обычные профессии. Вера не понимала, что именно могла колдовская сила и где заканчивались ее возможности. Конечно, сами колдуны понимают это гораздо лучше ее. Возможно, поэтому и не пытаются заменить ею образование, документы, деньги, врачей и государственные базы.

Вера подняла глаза на Аркадия и увидела, что он смотрит на нее внимательнее, чем в начале разговора. Хотя красивее за это время она точно не стала, и его разочарование ее внешностью никуда не делось.

Гордеев не спросил, почему ее заинтересовала его деятельность. Не предложил показать клинику, операционную или результаты своей работы. Не стал рассказывать истории, рассчитанные на восхищение. Он просто запомнил.

Вере это особенно не понравилось.

Аркадий посмотрел на часы. Жест не выглядел попыткой закончить скучную встречу. Напоминание прозвучало, операция действительно приближалась.

— Мне нужно ехать.

— Я понимаю.

Вера не добавила, что разговор оказался интересным. Не сказала, что ей жаль, и не предложила продолжить его позже.

Мужчина сам сделал следующий шаг.

— Я хотел бы увидеть вас снова.

Вера молчала.

До этой фразы их встречу еще можно было считать семейной вежливостью. Гордеев пришел посмотреть на новую Бурову, предложил помощь и мог больше не возвращаться.

Ее внешность действительно разочаровала молодого колдуна. Однако это ничего не остановило.

Мельников предупреждал, что Гордеевы попытаются использовать неопытную наследницу. Узнать, что осталось у ведьм Буровых, получить доступ к их делам и имуществу, поставив рядом своего человека. Возможно, именно это и начинается: кофе, соседство, удобный канал для «конкретных ответов». Никакого давления, просто их наследник постоянно оказывается рядом с ведьмой Буровой. В покое Ольгу они оставлять не собирались.

Аркадий выдержал паузу.

— Завтра после трех я свободен. Пообедаем?

— У меня дела. Но позвоните завтра утром.

— Хорошо.

До следующего утра Вере надо будет решить, что опаснее: следующая встреча или отказ, способный вызвать вопросы.

Каждый час рядом с Аркадием увеличивал вероятность ошибки. Он мог ждать от нее знаний, реакций или проявлений силы, которой у Веры нет. Мог заметить отсутствие того, что у ведьмы Буровой должно быть так же очевидно, как разные глаза.

Был и другой риск.

До этой встречи план Веры не включал людей, желающих продолжать знакомство. Наследница старой ведьмы должна отдать Мельникову статуэтку, оформить и продать все имущество, затем улететь в Москву и там исчезнуть. Ведь Ольга существовала в только предметах, от которых можно избавиться. Паспорт сжечь, карту выбросить. Вещам все равно, почему владелица перестала ими пользоваться. Но человеку, ожидающему следующего разговора, — нет. И чем ближе к Ольге попытается быть Аркадий, тем труднее Вере будет закрыть чужую личность и исчезнуть без лишних вопросов и поисков.

Отказать ему, сославшись на грубость или навязчивость, Вера не могла. Аркадий спокойно принял отказ от помощи, и не потребовал ответа на приглашение прямо сейчас, оставив ее решение до утра. Его интерес был опаснее открытого давления именно своей аккуратностью. И Вера уже ненавидела его за то, что он не собирается просто допить кофе и забыть Ольгу.

Аркадий поднял руку, привлекая официанта.

— Счет, пожалуйста. И включите в него заказ Ольги Веселеновны.

Служащий кафе подошел с терминалом.

— Заказ Ольги Веселеновны уже оплачен.

Аркадий несколько удивленно посмотрел на Веру. Потом оплатил свой эспрессо и воду.

Терминал подтвердил операцию. Официант принял чаевые, благодарно улыбнулся, и ушел.

Гордеев встал.

— Я провожу вас до автомобиля?

— Спасибо, не стоит.

— Жаль.

Он принял отказ Веры спокойно.

— Я позвоню утром.

— Хорошо.

Аркадий протянул руку. Второе рукопожатие оказалось таким же: теплая сухая ладонь, ровное давление, никаких лишних секунд.

— До свидания, Ольга Веселеновна.

— До свидания, Аркадий Владиславович.

Он забрал пальто и вышел из кафе.

Вера осталась сидеть. Через стеклянную перегородку было видно, как Аркадий подошел к лифтам. Нажал кнопку. Пока ждал, посмотрел на телефон. Двери одной из кабин открылись, он вошел и исчез.

Только после этого она почувствовала, как опускаются плечи. Дыхание стало глубже. Больше не требовалось удерживать Хелу, следить за руками Аркадия, его голосом, взглядом и каждой паузой.

Смотреть на Гордеева было приятно. Но его отсутствие рядом оказалось приятнее. Красота осталась фактом. Физическое притяжение исчезло еще во время приветствия, когда мужчина превратился в колдуна, пришедшего к Ольге Буровой, чтобы использовать.

Вера решила пока не звонить Артему. Он находился на подземной парковке. Аркадий тоже спускался вниз и вполне мог выйти на тот же уровень. Если BMW начнет двигаться к выезду одновременно с его машиной, состоится встреча, которой бы ей не хотелось.

Девушка посмотрела на часы.

Одна минута.

На столе остывал остаток рафа. Теперь вкус стал еще приторнее. Кедровое пралине забило кофе окончательно, соль проступила сильнее.

Две минуты.

В кафе вошли новые посетители. Хостес проводила их к дальнему столику. Возле лифтов никого не было.

Три.

Этого должно было хватить, чтобы Аркадий спустился, дошел до машины и начал выезжать. Вера подождала для надежности еще немного. Потом взяла сумку, вышла из кафе и спустилась на первый этаж.

В холле она встала у высокого окна сбоку от дверей, откуда были видны часть подъездной площадки и поворот от подземного выезда.

Из-под здания появился черный автомобиль. Прошел мимо входа и влился в поток. Вера не знала, принадлежала ли машина Аркадию. Следом выехала белая. Потом темно-синяя.

Прошло еще две минуты.

Только тогда Вера достала телефон и позвонила Артему.

Он ответил с первого же гудка.

— Я закончила. Можно подъезжать.

— Хорошо.

Вера убрала телефон и вышла наружу.

Холодный воздух ударил в лицо. Возле входа высаживали пассажиров две машины, третья ждала чуть дальше. Люди входили и выходили, охранник по-приятельски разговаривал с водителем дальнего автомобиля.

Серебристая BMW появилась из подземного выезда меньше, чем через одну минуту.

Артем остановился напротив Веры и вышел открыть заднюю дверь.

Она села. Лопатин вернулся за руль.

— Домой?

— Да, пожалуйста.

BMW тронулась. За окном снова пошел Красноярск. Мокрые улицы, светофоры, люди у остановок. В багажнике лежали продукты.

Артем не спросил, как прошла встреча. Не поинтересовался, что хотел Гордеев и почему Вера провела наверху дольше получаса. Просто встроился в поток и повел машину в сторону Сосен.

Девушка тоже молчала, глядя в окно автомобиля.

Лопатин находится рядом с ней только из-за договора. Он не выбирал Ольгу и не хотел принадлежать Буровой. Когда афера закончится, исчезновение хозяйки вернет ему собственную жизнь. Перед отъездом достаточно будет дать понять, что Ольга уезжает окончательно, возвращаться не собирается, искать ее не нужно и распоряжений больше не будет. Он не станет преследовать и только обрадуется.

Опасным Артем окажется только в том случае, если раньше времени поймет, что за отказ исполнять ее распоряжения никакого отката нет. Эту часть Вера могла контролировать и поэтому не боялась.

Аркадий пришел добровольно. Сам предложил помощь. Сам захотел следующую встречу. И просто так отступать не собирался. И с этим Вере придется что-то делать.

По мере удаления от центра движение стало свободнее. Многоэтажные дома остались позади, дорога сузилась, между оградами снова появились сосны. Мокрые стволы темнели почти до черноты, под деревьями лежал вновь выпавший снег. На обочинах он успел впитать дорожную грязь, а в глубине участков оставался чистым и рыхлым. Вера запомнила дорогу и узнала поворот к поселку раньше, чем увидела КПП.

Охранник за стеклом поднял голову, посмотрел на серебристую BMW и открыл шлагбаум. Артему не пришлось останавливаться или называть адрес. Он только сбросил скорость, дождался, пока перекладина поднимется достаточно высоко, и проехал на территорию Сосен.

Дальше пошли знакомые фонари, высокие заборы и редкие крыши, видимые между деревьями. Снег приглушил краски и скрыл границы газонов, за темными оградами поселок казался еще тише, чем утром. Шины BMW мягко шуршали по мокрому асфальту.

Перед машиной автомобильные ворота участка Аграфены разошлись сами. Лопатин так же, как и утром при выезде, не потянулся ни к телефону, ни к панели на приборной доске. Автомобиль плавно пересек металлическую направляющую, и створки начали закрываться практически за багажником. Сквозь заднее стекло Вера увидела, как за ними исчезает дорога поселка, участок отрезал себя от остального мира.

На развилке Артем не повернул к гаражу, а повел машину по главной дорожке. Перед крыльцом дома развернулся и остановился так, чтобы багажник оказался ближе к ступеням. Потом вышел, обошел BMW и открыл Вере дверь.

После теплого салона холодный сырой воздух неприятно забрался под ее одежду. От мокрых сосен тянуло хвоей, от каменных ступеней — снегом и водой. Девушка поднялась по ступеням, нашла в сумке ключ и открыла замок. Тяжелая створка подалась так же плавно, как и вчера. Из дома тут же вышло сухое тепло с уже знакомым запахом дерева, камня и воска.

Оставляя на темном полу прихожей влажные следы обуви, Вера сняла пальто, повесила его во встроенный шкаф и на несколько секунд задержала ладонь на теплой деревянной дверце. После города, магазина, Первой башни и разговора с Аркадием тишина дома ощущалась почти родной.

Пока Вера раздевалась, Лопатин занес первые два пакета с продуктами и поставил их на каменный остров кухни. Пластик негромко зашуршал по гладкой поверхности. Затем он вернулся к машине.

В холле снова проступили обычные звуки дома: ровный гул оборудования за стенами и едва слышное движение воздуха в вентиляции. На лестничной площадке маятник напольных часов отмерил очередную секунду ставшим уже привычным двойным щелчком. Звук ушел вверх, под высокий потолок, и растворился среди темного дерева, камня и пустых пролетов. Дом не молчал, он жил тихой технической жизнью, обходившейся без людей.

Вера дошла до кухни, включила свет над рабочей зоной и посмотрела на принесенные покупки. Лампы освещения вытянули на темном камне резкие тени от пакетов. Из одного виднелась упаковка яиц, рядом лежали сливки и сыр. Во втором находились мясо, рыба и упаковки готовой еды.

Артем, вернувшись с оставшимися пакетами, поместил их рядом с первыми. На рукавах его куртки блестели мелкие капли растаявшего снега.

Теперь остров уже не выглядел слишком большим для одного человека: закупленные Верой продукты заняли половину темного камня. Яркие этикетки и прозрачные упаковки смотрелись на строгой кухне немного странно, зато впервые придавали ей вид места, где действительно собирались жить, а не только осматривать чужое имущество.

Два высоких холодильника Sub-Zero из матовой темной стали занимали почти всю стену возле входа в буфетную. Они по-прежнему оставались выключенными. Вера вчера открывала оба: пустые сухие полки, снятые дверные карманы, ограничители, не позволявшие створкам закрыться до конца. Сейчас темные металлические поверхности отражали освещенный остров и две человеческие фигуры мутными вытянутыми пятнами.

— Артем Павлович, включите, пожалуйста, один.

Он подошел к ближайшему Sub-Zero и открыл тяжелую дверь. Несколько секунд осматривал внутреннее пространство, затем вынул ограничитель и поставил на место дверные карманы, сложенные на нижней полке. Пластик входил в крепления с сухими негромкими щелчками. Двигался Лопатин уверенно, но без вида человека, который прежде занимался именно этим холодильником. Просто понимал, как устроена техника.

После этого он опустился на корточки и снял узкую вентиляционную панель у пола. За ней находились розетка и аккуратно уложенный сетевой шнур. Артем размотал его, вставил вилку и вернул панель на место. В абсолютной чистоте за решеткой не было даже пыли, холодильник отключили не случайно и не наспех, а подготовили к долгому простою.

Кнопки управления находились на внутренней кромке. Артем нажал несколько из них. На табло загорелись цифры, внутри появился белый свет, резко яркий после пустой темной камеры. Затем за металлической стенкой что-то тихо щелкнуло и начал нарастать ровный гул. К привычным звукам дома добавился еще один — бытовой и уютный.

— Температуру поставить обычную, +5 градусов? — уточнил он у Веры.

— Да.

Девушка открыла первый пакет. Пластиковые ручки стянулись вокруг ее пальцев, упаковки мяса и рыбы, лежащие внизу, отдавали прохладой.

Холодильник еще оставался теплым, но продукты требовалось куда-то убрать. Она стала передавать Лопатину упаковки и говорить, куда именно разместить, а он ставил их на полки, четко выполняя ее инструкции. В небольшом пространстве перед открытой дверцей им приходилось двигаться по очереди: Вера доставала покупки с острова, Артем принимал их и поворачивался к холодильнику.

Сливки и сыр заняли среднюю полку. Яйца Артем поместил в дверцу, в специальный бокс. Мясо и рыбу Вера отправила ниже, в морозильное отделение. Готовые контейнеры разместились рядом. Овощи и зелень легли в широкие стеклянные ящики фреш-зоны. Прозрачные полки постепенно заполнялись, и белый внутренний свет уже не падал в пустоту.

Коробку с клубникой она сама поставила отдельно. Ягоды пережили магазин, дорогу до Первой башни, подземную парковку и встречу с Аркадием. Под прозрачной крышкой они выглядели вызывающе яркими на фоне белого пластика и стали. Было бы обидно закончить все раздавленным желе.

Хлеб, часть фруктов и овощей остались на острове. Вера заглянула в буфетную, нашла там свободную корзину и перенесла все, кроме хлеба, туда. В буфетной пахло сухим деревом и пустыми шкафами, и звук ее шагов был глуше, чем на кухне. Когда она вернулась, Артем собирал пустые пакеты один в другой, расправляя скомканный пластик короткими движениями.

Кухня постепенно менялась. Утром на острове стояла только недопитая чашка кофе. Теперь в холодильнике лежала еда, на столешнице — хлеб, в воздухе смешались запахи зелени, фруктов и нового пластика. На камне остались мелкие капли воды с упаковок и несколько прилипших листиков укропа. Дом все еще оставался чужим, но пустым уже не выглядел.

Артем закрыл дверцу холодильника. Уплотнитель мягко втянул ее в раму. Белый свет исчез, на внешней поверхности снова остались только размытые отражения кухни. За стальной дверью продолжал работать компрессор.

Вера посмотрела в окно. За стеклом уже начинало темнеть, и собственное отражение проступало поверх участка. Оранжерея скрывалась за соснами, но внутри нее продолжали жить растения, которые не пережили бы сибирскую зиму без постоянного ухода. Дорожки оставались чистыми, техника в цоколе работала, камеры следили за участком. Все это требовало людей, которые знали, куда войти, что проверить и чего не касаться.

— Кто сейчас занимается домом? — спросила она. — Уборкой, садом, оборудованием.

— До вашего приезда все продолжали работать по прежнему расписанию.

— А теперь?

— Аграфена Матвеевна оставила посмертное распоряжение: сохранить график обслуживания, пока в доме не поселится ее наследница. Теперь без вашего специального вызова никто не приедет.

Вера облегченно выдохнула. Она уже успела представить противоположное: однажды утром услышит шаги в холле и обнаружит человека, вошедшего по старому хозяйственному допуску. Даже безобидная уборщица, внезапно появившаяся в спальне или кабинете, могла задать вопрос, на который она не хотела бы отвечать.

— Как мне с ними связываться?

Артем подошел к одной из низких тумб возле входа в буфетную, выдвинул верхний ящик и достал небольшой блокнот в темно-зеленой обложке. Он лежал там среди нескольких запасных ключей, упаковки батареек и сложенных гарантийных талонов, как обычная хозяйственная вещь.

Лопатин положил его на остров перед Верой и раскрыл. Обложка оказалась мягкой, потертой на углах, по краям шла тонкая серая полоса от множества прикосновений.

На страницах ровными столбцами шли фамилии, имена и телефоны. Разделы были отмечены небольшими выступающими закладками: уборка, сад, розарий, оранжерея, отопление, электрика, водоподготовка, камеры. В некоторых местах значилось по несколько человек. Рядом с фамилиями стояли короткие пояснения: что именно человек обслуживал, в какие дни обычно приезжал, можно ли звонить в случае срочной аварии.

— Здесь те, кто обслуживал участок и дом, — пояснил Лопатин. — Выбираете нужный раздел и звоните.

Вера перелистнула несколько страниц. Бумага тихо шуршала под пальцами. Большая часть записей была сделана одним почерком. Несколько номеров позже заменили, рядом появились короткие пометки и новые фамилии. Блокнотом пользовались долго и не считали его вещью, которую следует прятать вместе с важными документами. Огромный дом и участок управлялись через обычную записную книжку.

Это странным образом успокаивало. За каменными фасадами, магической защитой и старинными договорами все равно находились люди, которым можно позвонить и объяснить, что сломалось.

— Они знают, что теперь должны ждать моего звонка?

— Знают.

— Все?

— Им сообщили.

Кто именно сообщил, Артем не уточнил. Вероятно, та же система людей, которая за одно утро успела известить нужную часть города о приезде наследницы Буровой. По-видимому, в Красноярске такие новости расходятся без объявлений и официальных писем: нужные люди просто оказываются осведомлены к нужному времени.

Вера закрыла блокнот, но задержала ладонь на обложке. Теплая от ее руки кожа чуть прогнулась под пальцами.

Посмертное распоряжение Аграфены напомнило ей хозяйскую спальню. Там тоже все осталось слишком аккуратным. Кровать была застелена, вещи убраны, в комнате не чувствовалось ни больницы, ни долгой болезни, ни смерти. Словно оттуда кто-то вышел и распорядился, чтобы после него ничего не трогали.

— Аграфена Матвеевна умерла здесь?

Артем отвел взгляд к холодильнику, словно проверял, закрыта ли дверь. Ровный гул техники на несколько секунд оказался единственным звуком между ними.

— Этого никто не знает.

Вера решила, что он говорит о точной комнате или времени.

— Ее нашли не в доме?

— Ее вообще не находили там, где она умерла.

Лопатин помолчал. По его лицу нельзя было понять, считал ли он произошедшее страшным, привычным для Буровых или просто не предназначенным для обсуждения.

— В Красноярске есть похоронный дом «Последняя пристань». Им владеет Семен Григорьевич Костин. Утром он пришел открывать заведение и обнаружил в главном зале гроб.

Вера молчала и ждала. Пауза затянулась, и Артем был вынужден продолжить:

— В нем лежала Аграфена Матвеевна. Уже одетая, уложенная, накрашенная и подготовленная к похоронам. К стоявшей рядом крышке прикрепили ее посмертные распоряжения.

На мгновение кухня с продуктами, хлебом и работающим холодильником стала казаться особенно теплой и обыденной. Тем резче возникал перед глазами холодный пустой зал похоронного дома, в котором утром появился гроб. Готовый. Оставалось только закрыть крышку.

Холодильник работал ровно и тихо. Цифры на внутренней панели уже показывали температуру ниже комнатной.

— Кто принес гроб?

— Не известно.

— Ночью там никого не было?

— Костин утверждает, что не было.

— Камеры?

— Записи ничего не дали.

Ответы не объясняли случившееся и не оставляли места, за которое можно было бы зацепиться обычной логикой.

Вера посмотрела на зеленую обложку под своей ладонью.

Даже собственную смерть Аграфена организовала так, чтобы окружающим достался только конечный результат. Готовое тело, готовый гроб, готовый список действий. Ни болезни, ни места смерти, ни человека рядом в самый последний момент. Все личное исчезло, осталась одна безупречно исполненная процедура.

— Костины колдуны? — решила уточнить она.

Артем ответил с небольшой задержкой:

— Да.

— Верхняя семья?

— Нет.

Он явно не собирался продолжать. Вера подняла бровь и осталась ждать, не отводя взгляда.

После короткой паузы Лопатин все же добавил:

— Костины состоят с нами в родстве. Дальнем.

— Их считают средней семьей?

— Да.

Нежелание Лопатина продолжать прозвучало сильнее самого ответа. Артем не скрывал факт, но и не хотел превращать родственные связи в тему для подробного разговора. Его плечи оставались расслабленными, однако голос стал суше, а взгляд задержался где-то за спиной Веры.

Она запомнила фамилию: Костины.

Тело Аграфены оказалось у людей, связанных с Лопатиными. Это могло быть частью расчета старой ведьмы. Могло ничего не означать, кроме доверия к конкретному владельцу похоронного дома. В этом городе родство, служба и положение семьи переплетались слишком тесно, чтобы первое объяснение обязательно оказалось верным.

Решать было рано. Любая версия пока оставалась догадкой.

Артем достал свой телефон. В тишине кухни едва слышно щелкнула кнопка разблокировки. Вера решила, что он собирается проверить время, но мужчина открыл контакты и нажал вызов.

В ее сумке зазвонил смартфон. Резкая мелодия нарушила устоявшийся гул дома. Вера вынула аппарат. На экране появился незнакомый красноярский номер.

— Это мой, — пояснил Артем. — Сохраните. Чтобы связываться напрямую.

Она занесла номер в контакты. Сначала набрала «Артем Лопатин», потом добавила отчество. Пальцы на секунду задержались над экраном. В телефоне Ольги Буровой появился первый человек, который не был банком, нотариусом, адвокатом или Гордеевым.

— Еще что-нибудь от меня нужно? — спросил Артем.

— Надо понять, как нам дальше договариваться.

Он ждал продолжения. Телефон уже исчез в кармане, руки снова стали свободными.

— У вас ведь, насколько я понимаю, есть служба. То есть я не могу каждый раз рассчитывать, что вы свободны?

— Сегодня я взял отгул.

Значит, утренний визит, банк, магазин и поездка к Аркадию заняли день, который Лопатину пришлось освобождать заранее. Вера вспомнила официальную фотографию, награду и должность заместителя начальника караула. Мельников предлагал ей этого человека как водителя, носильщика и помощника по дому. На работе Артем руководил людьми, которые входили в горящие здания.

Здесь же он стоял возле острова и ждал, понадобится ли ей от него что-нибудь еще.

— А дальше? — спросила она. — Мне придется ездить в город. Возможно, появятся дела по дому, которые я сама не решу. Но я не знаю вашего графика.

— Если нужно, чтобы я был здесь постоянно, оформлю отпуск.

Он сказал это без недовольства и без особой готовности к самопожертвованию. Как рабочий вариант, который следовало рассмотреть, если Бурова решила, что Лопатин должен находиться рядом каждый день. За словами не чувствовалось ни предложения, ни просьбы — только готовность выполнить принятое за него решение.

— Нет, — сказала Вера. — Отпуск брать не надо.

Артем ждал.

— Я буду звонить заранее. Накануне. Вы скажете, когда свободны, и мы договоримся. Надеюсь, ничего особо срочного у меня не возникнет.

— Хорошо.

Он не напомнил, что обязан приехать независимо от собственных планов. Не спросил, что именно Вера считает срочным. Просто принял предложенный порядок. От этого разговор выглядел совсем обычным, как договоренность двух людей, которым иногда предстоит согласовывать время, если забыть, что один из них по древнему договору принадлежал другой.

— Сегодня больше ничего не нужно, — продолжила она. — Завтра тоже приезжать не надо.

Артем коротко кивнул.

— Понял.

— И спасибо. За банк, магазин и все остальное.

На его лице ничего заметно не изменилось. Благодарность он принял так же, как остальные слова: услышал, не стал преуменьшать сделанное и не ответил, что это его обязанность. Только взгляд на короткое мгновение опустился к острову, где лежали сложенные пакеты и зеленый блокнот.

— Тогда я поеду?

— Да.

Лопатин прощально кивнул и направился к выходу из кухни.

Вера посмотрела ему вслед и неожиданно вспомнила: «ваш Лопатин». Слова Аркадия вернулись вместе с его спокойным голосом, блеском стекла за спиной и ощущением, что молодой Гордеев вкладывал в это определение больше, чем она успела понять.

Мельников говорил, что Гордеевы держат Красноярск с момента основания города. Через них проходят старые договоры, споры, разрешения и наказания. Все колдовские семьи учитывают их позицию. Кроме Буровых.

Она сделала несколько шагов вслед Лопатину и позвала:

— Артем Павлович.

Он остановился возле проема в холл и повернулся. Свет кухни падал ему на лицо сбоку, оставляя вторую половину в тени.

— Мельников сказал, что через Гордеевых проходят дела колдовских семей города. Они могут отдавать распоряжения Лопатиным?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро и твердо. Даже паузы для раздумья не последовало.

— Почему?

— Лопатины принадлежат Буровым. Гордеевым мы не подчиняемся.

Вера уже знала эти слова по отдельности. Лопатины. Принадлежат. Буровым. Но услышанные от самого Артема, они снова сложились во что-то более грубое, чем любые объяснения Мельникова. В тихом доме, среди новых продуктов и ровного гула холодильника, древняя формула прозвучала особенно просто.

Взрослый мужчина с женой, ребенком, работой и людьми, которые подчинялись ему во время пожара, спокойно исключал собственную семью из власти Гордеевых на том основании, что она принадлежала другой семье.

— И Гордеевы с этим согласны?

Артем развернулся к Вере уже всем телом. За его спиной темнел высокий холл, и маятник часов продолжал отсчитывать секунды.

— Согласия у них никто не спрашивал.

Вера продолжала держать взгляд на лице мужчины. Он выдержал его без напряжения, но уходить от ответа уже не пытался.

— Несколько столетий назад глава Гордеевых попытался причинить вред одному из Лопатиных. Ведьма Бурова его убила.

Слова прозвучали очень спокойно. Так можно было сообщить о случае, давно внесенном в семейную память и не требующем доказательств. Ни имя ведьмы, ни имя убитого он не назвал. Для Лопатиных значение имел сам установленный порядок: один Гордеев перешел границу, одна Бурова его остановила.

— Главу верхней семьи? — уточнила Вера.

— Тогдашнего старшего Гордеева.

— Из-за Лопатина?

Артем твердо посмотрел ей в глаза.

— Из-за своего Лопатина.

Разница заключалась в одном слове. Оно легло между ними тяжелее, чем вся рассказанная история.

Вера вспомнила столик в «Вертикали», синие глаза Аркадия и будничное «ваш Лопатин». Молодой Гордеев знал не только о договоре. Он знал границу, которую однажды его семье показали убийством. Знал и называл Артема принадлежащим ей, иной формулировки в этом городе не существовало.

— Что было потом?

— Больше этот вопрос не поднимался.

Маятник в холле снова щелкнул. Несколько столетий местного порядка уложились в одну попытку, один труп и эту короткую фразу. Гордеевы могли решать споры между семьями, признавать новых людей и наказывать за нарушения. Лопатиных они не касались. Потому что те принадлежали Буровым.

Вера посмотрела на пустые руки Артема. Утром он сидел напротив нее за островом, потом вез в банк, ждал, носил покупки, открывал двери. Теперь включил холодильник и собирался вернуться к собственной жизни до следующего ее звонка. В этой жизни были жена, маленький сын, служба, дежурства и люди, за которых он отвечал. Договор не отменял ничего из перечисленного и одновременно перечеркивал все.

А когда-то очень давно одна Бурова убила из-за своего Лопатина старшего Гордеева.

Это не делало договор менее рабским. Только показывало, что собственность ведьм Буровых никто не имел права трогать. Защита не давала Лопатину свободы. Но она запрещала другим колдунам и ведьмам приносить вред ему и его семье.

— Понятно, — медленно проговорила Вера. — Спасибо. Теперь вы точно можете ехать.

— До свидания, Ольга Веселеновна.

— До свидания, Артем Павлович.

Он вышел. Его шаги пересекли холл, потом послышался короткий шорох одежды возле входа, и тяжелая дверь закрылась с глухим мягким звуком.

Вера осталась на кухне. Дом затаился и притих. Еще несколько щелчков часов в холе, и снаружи заработал двигатель BMW. Звук прошел сквозь толстые стены приглушенной низкой вибрацией.

Темная дверца верхнего шкафа ожила холодным светом. Камера показала автомобиль, медленно отъезжающий от крыльца. Артем повел его по дорожке к гаражу. Изображение сменилось: мокрый камень между соснами, серебристая крыша, площадка перед воротами. Центральная секция гаража поднялась, и BMW въехала внутрь.

Экран погас прежде, чем ворота успели закрыться полностью. На дверце снова проступило слабое отражение освещенного острова.

Вера подошла к нему и положила смартфон рядом с темно-зеленым блокнотом. Два предмета лежали рядом: новый контакт и старый список людей, которых наследница Буровой имела право вызвать в этот дом. В контактах остался номер Артема Павловича Лопатина.

Через несколько минут экран снова включился. На этот раз от гаража отъехала темно-синяя Toyota. Фары на мгновение выхватили мокрые стволы и белые полосы снега у дорожки. Машина прошла между соснами, приблизилась к внешней ограде и исчезла за разошедшимися створками.

Выездные ворота закрылись и кухонный экран снова стал обычной черной дверцей.

Вера открыла холодильник. Уплотнитель нехотя отпустил тяжелую створку. Белый свет лег на заполненные полки, стеклянные ящики и коробку клубники. Внутри становилось все прохладнее, и на металлической задней стенке уже оседала едва заметная влага.

Она закрыла дверцу и осталась стоять перед темной сталью, слушая ровную работу компрессора, вентиляцию за стенами и далекие щелчки часов.

Дом снова принадлежал только ей.

Вера постояла перед холодильником еще несколько секунд, слушая, как за стальной дверцей набирается холод. На острове лежал темно-зеленый блокнот с телефонами обслуживающего персонала, рядом с ним — смартфон. В черных дверцах верхних шкафов отражались потолочные светильники.

Потом девушка отошла от включенного Sub-Zero, взяла смартфон и нашла номер Мельникова.

Перед соединением аппарат предложил выбрать линию. Одна сим-карта принадлежала Вере Сергеевне Мироновой и много лет принимала звонки клиентов колдуньи Аделаиды. Вторую она обнаружила в Москве среди бумаг, полученных от Мельникова: новый номер был оформлен на имя Ольги Веселеновны Буровой и находился в фирменном маленьком пластиковом конверте.

Для разговора с человеком, который знал обеих, Вера выбрала собственную симку.

Мельников ответил после третьего гудка.

— Да, Вера Сергеевна.

Он не поздоровался и не спросил, как прошел ее день. По голосу невозможно было определить, где он сейчас находится и чем занимался до ее звонка. Просто спокойный деловой тон занятого адвоката.

— Антон Игоревич, у меня появились к вам дополнительные вопросы. Или, скорее, необходимость в вашей консультации.

— Слушаю вас.

— По телефону это будет неудобно.

На другом конце линии возникла короткая пауза.

— Что именно вас не устраивает?

— Я хотела бы видеть ваше лицо, так будет проще. Вы не могли бы подъехать?

Произнести это получилось тверже, чем Вера ожидала. Дом, банковский счет и люди, принимавшие ее за Бурову, не сделали ее хозяйкой положения в общении с адвокатом. Но позволили хотя бы потребовать, чтобы Мельников перестал разговаривать с ней как голос из безопасного места.

— Это исключено, — ответил он. — Я уже вернулся в Москву.

Вера медленно отошла от острова.

Еще вчера он находился в Красноярске. Встретил ее в аэропорту, отвез к нотариусу и в дом Аграфены. О том, что его присутствие рядом с ней закончится сразу же после передачи ключей, Мельников предусмотрительно не сообщил.

— Быстро вы собрались.

— В Красноярске у меня пока нет дел, требующих личного присутствия.

У Веры имелось другое мнение о том, что именно требовало его присутствия, но адвокат не дал ей начать.

— Вы занялись поисками статуэтки?

Вопрос прозвучал буднично. Ни напоминания об их договоренности, ни угрозы, ни нажима. Мельников просто проверял исполнение поручения.

Вера посмотрела на темные окна. За стеклом между соснами лежал снег, а наружные фонари оставляли на нем бледные участки света. Дом был огромен. За прошедшие сутки она поверхностно увидела гостевые спальни, библиотеку, гостиную, кухню, цоколь с техническими помещениями и одну хозяйскую комнату. Поиском жабы с монетой во рту это можно было назвать только при большом желании.

— Начала, — ответила девушка.

Ложь прозвучала убедительно. Она не стала добавлять подробностей. Чем длиннее объяснение, тем легче обнаружить место, в котором человек ошибется.

— В таком случае вам, вероятно, уже попалась записная книжка с техническими данными, — произнес Мельников.

Вера перевела дыхание.

— Какая именно?

— Пароли, учетные записи, домашняя сеть. Аграфена Матвеевна охотно пользовалась современной техникой, однако полностью доверять памяти в таких вопросах вряд ли стала бы. Люди ее поколения могут любить электронные удобства, но страховку предпочитают все равно держать на бумаге.

Девушка облегченно прикрыла глаза. Блокнот действительно лежал в цоколе, на втором рабочем столе, между монитором и лотком для бумаги. Название сети. Пароль от Wi-Fi. Доступ к камерам. Учетные записи. Даты замены отдельных кодов.

Мельников только что случайно подарил ей доказательство, что поиски начались.

— Нашла, — сказала она уже увереннее.

— Хорошо. Тогда воспользуйтесь компьютером Аграфены Матвеевны и откройте ее электронную почту.

— Зачем?

— Через час я отправлю туда приглашение на видеоконференцию.

Вера оглянулась на пустую кухню, словно где-то за темными фасадами мог находиться еще один человек и слушать разговор.

— А адрес?

— Найдете в той же книжке. Почтовая программа, скорее всего, уже настроена на ее компьютере. Как только получите письмо, переходите по ссылке. Долго приглашение открытым держать не буду.

Это могло быть мерой предосторожности. Могло оказаться очередной проверкой: действительно ли Вера добралась до блокнота, может ли войти в компьютер и находится ли сейчас в доме. У Мельникова оба объяснения легко помещались в одном действии.

— Через час, — повторила она.

— Примерно. Следите за почтой.

— Антон Игоревич…

Соединение уже прервалось.

Вера убрала телефон от уха и посмотрела на потухший экран. Мельников снова выдал ей ровно столько сведений, сколько требовалось для следующего шага. Вопросы он разрешил задавать только после того, как она выполнит еще одну инструкцию.

Она оставила темно-зеленый блокнот на острове, взяла смартфон и вышла из кухни.

В холле было темнее. Основной свет она не включала, и лестница уходила вверх между широкими полосами тени. Маятник на площадке продолжал двигаться за узким стеклом. Двойной щелчок, пауза, еще один. С улицы через высокие окна проникал слабый свет фонарей, оставляя на каменном полу вытянутые серые пятна.

Коридор за лестницей встретил ее ровным техническим освещением. Свет загорался и гас с небольшой задержкой, давая несколько секунд на передумать и вернуться. Вера прошла мимо кухни и свернула к лестнице в цоколь. Снизу поднимался знакомый шум. В этот раз она не остановилась перед первой ступенькой и не включила фонарь на смартфоне.

Вера миновала прачечную. За открытой дверью белели мраморная столешница, глубокая мойка и темные круглые окна стиральных машин. Дальше осталась комната с хозяйственными запасами. Коробки, фильтры и упаковки стояли на своих местах. Теперь она знала, что люди, поддерживавшие этот порядок, без ее звонка больше не появятся.

За поворотом воздух ожидаемо стал прохладнее, а шум вентиляторов усилился.

В технической комнате горел тот же холодный белый свет. Три больших монитора над первым рабочим местом показывали участок. Пустая дорога перед воротами. Закрытая калитка. Мокрые дорожки между соснами. Темное стекло оранжереи. Перед гаражом уже не было ни BMW, ни Toyota. В глубине сетевого шкафа по-прежнему мигали зеленые и красные индикаторы. Их отражения короткими точками появлялись на перфорированных дверцах и исчезали.

Девушка подошла ко второму рабочему месту и взяла блокнот. Возвращаясь, не стала задерживаться возле мониторов с изображениями от камер. Внешний периметр был пуст, а внутри дома объективов она по-прежнему не обнаружила.

Наверху звуки технического оборудования снова отступили в стены. Холл принял ее тишиной, теплом и размеренным ходом часов.

Библиотека начиналась за широким проемом справа. Книжные шкафы поднимались до потолка, темные корешки заполняли полки ровными рядами. Большой стол со старой деревянной поверхностью и тонкой современной лампой стоял перед ними так, словно Аграфена согласилась впустить новую технику только при условии, что та не займет в комнате лишнего места.

Тонкий монитор был погашен.

Подойдя ближе, Вера впервые заметила закрепленную на его верхней кромке камеру. Не дешевый пластиковый глазок для редких служебных звонков, а отдельное стриминговое устройство с широким объективом и небольшой шторкой, отведенной в сторону. Рядом с монитором стоял микрофон на короткой настольной стойке. Черный металлический корпус, решетка, регулятор и тонкий кабель, уходивший за стол.

Оборудование выглядело так, словно Аграфена регулярно участвовала в разговорах, где собеседникам требовалось хорошо ее видеть и слышать.

Вера проверила кабели. И камера, и микрофон были подключены к системному блоку, стоящему под столом. Индикаторы не горели: устройства ждали, пока к ним обратится программа.

Она положила блокнот рядом с клавиатурой, отодвинула кресло и села. Кожа тихо скрипнула под ее весом. От стола пахло полированным деревом, бумагой и слабой сухой пылью, обычной для комнаты, где книг было больше, чем свободного воздуха.

Она коснулась мыши и экран проснулся. Появилось знакомое поле для пароля, перед которым Вера накануне уже останавливалась. Тогда компьютер оказался единственным обитателем дома, перед которым легенда Ольги Буровой не давала никаких преимуществ. Ему было безразлично лицо, фамилия и разные глаза. Он требовал точную последовательность знаков. Теперь последовательность лежала рядом.

Вера раскрыла блокнот. На первых страницах шли данные домашней сети и доступ к оборудованию. Она медленно просматривала записи, проводя пальцем вдоль строк, пока не нашла нужную. Пароль оказался длинным, с цифрами, заглавными буквами и знаком, который Вера сначала приняла за небрежно написанную семерку.

Она осторожно и очень внимательно ввела данные. Система зависла на несколько секунд. Вера не двигалась, следя за вращающимся кружком в центре экрана. Потом он исчез, и открылся рабочий стол.

Иконок было немного. Три папки с какими-то файлами. Офисные программы. Пара популярных браузеров. И синий конверт почтового клиента от известной компании.

Первым делом Вера открыла системные настройки. В списке подключенного оборудования значились внешняя камера и отдельный USB-микрофон. Предупреждающих о неполадках значков рядом не было. И девушка запустила проверку видео.

На камере зажегся маленький белый индикатор, а в окне появилось ее лицо. Объектив захватывал не только кресло, но и часть библиотеки за спиной: темные шкафы, корешки книг, край настольной лампы. Вера немного подвинула монитор и села ровнее. Изображение отозвалось без рывков и задержки. Свет падал сверху и сбоку, подчеркивая разницу между зеленым и темно-карим глазом. Для разговора с Мельниковым это даже подходило.

Она перешла к проверке звука.

— Раз, два, три, — произнесла Вера обычным голосом.

Полоса уровня поднялась почти до середины и опустилась. Она повторила слова тише. Индикатор снова отреагировал. Компьютер слышал ее без необходимости наклоняться к микрофону.

Вера закрыла проверку. Белый огонек на камере погас. Изображение исчезло, оставив на экране системные настройки.

Техника была подключена и работала. Мельников увидит и услышит ее достаточно хорошо.

Теперь почта.

Она открыла приложение. Окно развернулось на весь экран. Слева появились стандартные папки, сверху — имя Аграфены Матвеевны и адрес, совпадавший с записью в блокноте.

Вера подождала, пока программа закончит обновление. В нижнем углу на несколько секунд появился значок соединения, затем исчез. Новых сообщений во входящих не было. Старых тоже.

Она открыла отправленные.

Пусто.

Черновики. Архив. Корзина.

Ноль писем.

Вера вернулась во входящие и медленно провела взглядом по белому пространству окна. Ни деловой переписки, ни уведомлений, ни старой рекламы, которую обычно годами не удается вывести даже из ящика умершего человека. Аграфена пользовалась этим адресом, иначе Мельников не знал бы, куда отправлять приглашение, а учетные данные не хранились бы среди действующих паролей. Но перед смертью ведьма очистила почту так же тщательно, как распорядилась собственным телом и домом.

Вера посмотрела на часы в углу экрана. До обещанного письма оставалось почти сорок минут.

Сидеть перед пустым ящиком все это время она не собиралась.

Компьютер Вера не выключила. Только уменьшила окно почты и поднялась. Блокнот оставила возле клавиатуры.

В кухне горел оставленный свет. На темном острове по-прежнему лежала записная книжка с телефонами обслуживающего персонала, рядом стоял хлеб. Холодильник работал уже почти бесшумно, изредка меняя тон гула.

Вера взяла чашку и поставила под носики автоматической кофемашины. Экран отозвался на прикосновение. Несколько секунд внутри перемалывались зерна, потом в чашку тонкой темной струей пошел кофе. Горький запах быстро перебил зелень, пластик упаковок и сухое тепло кухни.

Пока машина работала, Вера стояла, опираясь ладонью о край столешницы.

Через видеосвязь Мельников увидит ее в доме Аграфены, за компьютером старой ведьмы. Увидит книги, стол и, возможно, блокнот с паролями. Получит подтверждение, что Вера выполняет инструкции и действительно добралась до вещей хозяйки. И она тоже увидит его.

Кофемашина закончила работу коротким щелчком. Вера взяла чашку и вернулась в библиотеку.

На экране ничего не изменилось. Белое поле входящих оставалось пустым.

Она поставила кофе справа от клавиатуры, достаточно далеко, чтобы не залить ее случайным движением, села и раскрыла почтовое приложение на весь экран. От чашки поднимался пар. За спиной темнели книжные шкафы, в холле с привычной точностью работали часы, где-то в глубине дома ровно гудел недавно включенный холодильник.

Вера сделала глоток и стала ждать письма от Мельникова.

Письмо пришло в обещанное время. Перед этим Вера успела допить один кофе и приготовить себе второй, пять раз обновить пустую папку входящих и десять — проверить часы в углу экрана. Наконец, в правом нижнем углу рабочего стола появилось уведомление о новом сообщении.

Адрес отправителя ей ничего не сказал: набор букв, цифр и домен, не связанный ни с именем адвоката, ни с его московской конторой. Тема сообщения состояла из такого же случайного набора букв и цифр. Внутри находилась ссылка и короткое напоминание о необходимости подключиться сразу же после получения.

Вера перешла по указанному адресу, и браузер стандартно запросил разрешение открыть программу видеосвязи. Затем ее запросили дать доступ к камере и микрофону. Она подтвердила оба пункта.

Над монитором загорелся белый индикатор, и девушка увидела собственное лицо. Она только что проверяла изображение с камеры, но теперь оно выглядело как-то по-другому. Не техническая картинка с полосой уровня звука, а лицо человека, которого через несколько секунд увидит Мельников. Темные волосы лежали неровно. Левый глаз под светом настольной лампы казался почти изумрудным, правый ушел в густую темноту. За плечом поднимались книжные шкафы Аграфены.

В нижний край кадра попадал блокнот с паролями. Вера отодвинула его за монитор. Мельников знает, что она нашла записи, видеть их ему необязательно. Потом нажала кнопку входа.

Несколько секунд экран оставался серым. Затем в центре возникло небольшое окно, изображение расширилось, и Вера увидела знакомый кабинет.

Большой стол. Закрытые шкафы с папками. Край одного из двух огромных мониторов. Несколько дипломов и лицензий в строгих темных рамах. За спиной Мельникова виднелась часть переговорной зоны у окна: кожаное кресло и низкий столик, на котором ничего не лежало.

Кабинет оставался таким же, каким Вера запомнила его после первой встречи. Здесь не держали предметов для красоты и не позволяли вещам сообщать о хозяине больше необходимого.

Сам Мельников сидел за столом в темном костюме, белой рубашке и галстуке. Даже пиджак не снял. Черный камень перстня коротко блеснул, когда мужчина поправил положение мыши.

— Добрый вечер, Вера Сергеевна.

Изображение передавалось без задержки. Голос шел чисто, почти так же, как по телефону.

— Добрый вечер, Антон Игоревич.

Она хотела видеть лицо адвоката и теперь получила такую возможность. Правда, Мельников умел сохранять его неподвижным лучше большинства людей. Для начала пришлось довольствоваться самим фактом присутствия: он сидел в Москве, она — в доме женщины, поручившей ему свое наследственное дело, а между ними работал компьютер Аграфены.

— Вы хотели поговорить, — напомнил адвокат.

— Хотела.

Вера поставила чашку правее. Кофе уже начал остывать, но тепло фарфора под ладонью помогало не торопиться.

— С Артемом Павловичем, похоже, сложностей не будет. Он приехал утром, отвез меня в банк, потом в магазин и к Аркадию. Помог с продуктами и домом. Мы договорились, что при необходимости я стану звонить заранее и учитывать его дежурства.

Мельников выслушал, не перебивая. Потом уточнил:

— Он не возражал?

— Нет. Даже предложил взять отпуск, если понадобится находиться здесь постоянно. Я отказалась.

На лице адвоката не появилось удивления.

— Разумно.

— Какой именно поступок вы считаете разумным?

— Оба. Артем предложил то, что обязан был предложить. Вы не стали превращать его присутствие в круглосуточную службу без необходимости.

Вера вспомнила спокойное лицо Лопатина, когда тот говорил об отпуске. В устах Мельникова все опять складывалось просто: договор требовал — Артем предложил, хозяйка отказалась — Артем уехал.

— Значит, с ним все в порядке, — подвел он итог.

— Да. Пока.

Слово «пока» девушка произнесла очень тихо. Мельников сделал вид, что не услышал.

— Еще я встретилась с Аркадием Гордеевым. Мы выпили кофе в «Вертикали», — продолжила Вера. — Перед уходом он предложил увидеться завтра. Хочет пообедать после трех. Я сказала, чтобы сначала позвонил утром.

Мельников слегка откинулся в кресле.

— Хорошо.

Вера подождала.

— И все?

— Что еще должно было произойти за кофе?

— Я рассчитывала, что вы хотя бы поймете, почему мне понадобился этот разговор.

— Пока не понимаю.

Он произнес это без насмешки. Мельников действительно не считал приглашение молодого колдуна проблемой.

— Я предупреждал вас о внимании Гордеевых, — добавил он. — В Красноярске появилась наследница Аграфены. Было бы странно, если бы они решили ее не замечать.

— Мне от этого не легче.

— Не хотите обедать с Аркадием — откажитесь.

Решение прозвучало так же просто, как совет закрыть окно.

Вера отодвинула от себя чашку еще дальше.

— После сегодняшней встречи резкий отказ будет выглядеть намеренно. Он вел себя вежливо, не давил, спокойно принял мой отказ от помощи. Если я завтра просто оборву знакомство, Гордеевы могут решить, что я демонстративно ставлю их на место.

— Настоящая Бурова имела бы на это право.

— Настоящая Бурова знала бы, что последует дальше и как на это реагировать.

Мельников промолчал.

— Я не могу позволить себе вызвать недовольство семьи, которая держит колдовской Красноярск, — продолжила Вера. — Аркадий может принять отказ. А его отец решит, что надо проявить больше настойчивости. Или наоборот, что я приехала с враждебными намерениями. Любая из этих версий добавит мне ненужного внимания.

Мельников едва заметно пожал плечами.

— Тогда соглашайтесь.

Вера выпрямилась и наклонилась к монитору.

— Вы сейчас серьезно?

— Да. Вам не подходит отказ. Значит, остается встреча.

У него действительно все укладывалось в два варианта. Для Веры между ними находилось пространство, заполненное чужими ожиданиями, магией и возможностью погибнуть из-за реакции, которой она даже не заметит.

— Меня пугает моя неподготовленность. — пояснила она. — Сегодня мы сидели среди людей. Аркадий ничего странного не сделал. Во всяком случае, я ничего не заметила. Но я не знаю, чего ожидать дальше.

— Он уже показал вам достаточно, чтобы вы поняли его намерения?

— Он предложил помощь, рассказал о своей работе и захотел продолжить знакомство. Больше ничего.

— Тогда чего именно вы опасаетесь?

Вера посмотрела на собственное маленькое изображение в углу экрана. Разные глаза. Темные шкафы за спиной. Ведьма Бурова в доме своей бабки. Картинка не давала ни одного повода сомневаться.

— Он может сделать что-нибудь, на что любая настоящая ведьма отреагирует автоматически. Жест. Воздействие. Проверку. Я могу пропустить сам момент. А если замечу, все равно не сумею ответить так, как должна отвечать Бурова.

Мельников несколько секунд разглядывал ее. Не лицо, вероятно, саму формулировку проблемы.

— Вы никогда не думали, отчего о колдуньях вроде вашей Аделаиды обычные люди знают, а о Гордеевых и Буровых — нет?

— Аделаида давала рекламу.

— И принимала всех, кто был способен заплатить. Настоящие семьи действуют иначе. Силу не принято показывать тем, кто не имеет отношения к их миру. Причины слишком сложны, чтобы тратить сейчас на это время. Колдуны и ведьмы живут среди обычных людей. Водят машины, оперируют пациентов, управляют банками, подписывают документы. У них не принято каждую встречу, даже среди своих, превращать в демонстрацию возможностей.

Вера вспомнила руки Аркадия на столе. Длинные пальцы, короткие ногти, часы. Через полтора часа этими руками он собирался оперировать человека. Ничего колдовского в них не происходило.

— Правила уменьшают риск, — не согласилась она. — Но не убирают его полностью.

— Не убирают.

— Значит, время от времени кто-то все равно ошибается.

— Такое бывает.

Мельников произнес это слишком спокойно.

— И что тогда?

— Если обычный человек увидел то, чего видеть не должен, проблему закрывают на месте.

Фраза прозвучала нейтрально. Но Вера поняла ее моментально.

— Свидетеля убивают?

— Да.

За окном библиотеки стояли сосны. Вера не видела их из-за расположения стола, только черное отражение комнаты в стекле бокового окна. В холле маятник часов продолжал отсчитывать секунды. Дом работал.

— То есть, если Аркадий поймет, что я не ведьма, вариантов выжить у меня не останется?

— Для Гордеевых вы станете обычным человеком, который знает о семьях, договорах, доме Аграфены и их собственной силе. К тому же самозванкой, получившей доступ к наследству Буровых. Оставлять вас в живых им будет незачем.

Вера почувствовала, как пальцы ее правой руки сжались в кулак. Чтобы сбросить напряжение, она сдвинула ближе к себе чашку с кофе.

— Хорошо, что мы поговорили. Теперь мне гораздо спокойнее.

— Спокойствие вам сейчас не требуется.

— А что требуется?

— Мотивация не ошибаться.

Мельников говорил тем же тоном, которым в московском кабинете объяснял, какие документы о чем рассказывают. Вера смотрела на его лицо и наконец получила то, ради чего настояла на видеосвязи: эмоции адвоката. Никакой скрытой тревоги. Он не преувеличивал угрозу, чтобы заставить ее подчиняться. Смерть Веры в Красноярске действительно укладывалась в допустимые последствия его плана.

— Основное правило простое, — продолжил адвокат. — С Гордеевым встречайтесь там, где есть посторонние. Кафе, ресторан, клиника, людная улица. Чем больше рядом обычных людей, тем меньше у него свободы применять силу.

— А если он начнет добиваться встречи наедине?

Мельников чуть нахмурился.

— Почему вы решили, что Аркадий Владиславович заинтересован в личных отношениях?

Последовательность вопроса разозлила Веру сильнее самого сомнения. Сначала адвокат отправил ее к молодому колдуну, теперь требовал обосновать, отчего мужчина может захотеть от нее большего, чем просто разговор о документах.

— Я ему не понравилась, — начала она. — Как женщина.

Мельников моргнул.

— Он ожидал увидеть кого-то красивее и успел разочароваться еще по дороге к столику. Скрыл быстро, но недостаточно быстро для меня. При этом после разговора все равно предложил обед. Значит, одного официального знакомства и разговора о наследстве ему мало.

На лице Мельникова впервые за весь вечер появилось выражение, которое он не успел убрать. Сначала дрогнули мышцы губ. Потом адвокат тихо рассмеялся. Не громко и не долго. Но вполне искренне.

Вера дождалась, пока он закончит.

— Рада, что мои проблемы вас развлекают.

— Простите, — сказал Мельников, хотя раскаяния в голосе не было. — Ваш вывод о впечатлении Аркадия, вероятно, верен.

— Благодарю.

— После разговора найдите в интернете Елену Юрьевну Попову.

— Кто она?

— Женщина, которая присутствует в жизни Аркадия со школы. Их отношения давно перестали быть подростковой историей и стали постоянной связью, хотя официального положения при нем она до сих не получила.

Вера запомнила имя: Попова Елена Юрьевна.

— Как она выглядит?

— Высокая блондинка. Модельная фигура, правильное лицо, длинные ноги, безупречная ухоженность. Посмотрите фотографии — все поймете. Остальные его увлечения отличались деталями, но общий выбор уровня внешних данных никогда не менялся.

Мельников окинул ее через экран внимательным взглядом. В этом не было мужской оценки. Скорее сверка двух описаний.

— Вы действительно не в его вкусе.

Вера поднесла чашку ко рту и обнаружила, что кофе почти остыл. Но все равно сделала глоток.

— Вы прекрасно поняли, что я хотела сказать.

Мельников молчал, ожидая ее новых слов.

— Аркадий настаивает на продолжении знакомства не из-за моей внешности. Значит, ему очень нужна Ольга Бурова: дом, имущество, доступ к делам Аграфены или все вместе. Я не знаю, насколько далеко он намерен зайти и какими средствами привык добиваться нужного результата.

Она поставила чашку обратно.

— Это вы привезли меня сюда под именем Ольги. Если Гордеевы раскроют обман, неприятности на мне не закончатся. Они захотят поговорить и с вами. Поэтому сейчас мне нужна настоящая помощь, а не совет сидеть в людном месте и стараться не умереть.

Мельников посмотрел куда-то в сторону второго монитора. Затем опустил глаза на стол, провел пальцем по краю лежащего перед ним листа и несколько секунд думал.

Вера не заполняла паузу. В кабинете Аделаиды молчание заставляло клиентов говорить больше, чем они собирались. С Мельниковым оно тоже работало: позволяло понять, что он действительно выбирает решение, а не готовит очередной отказ.

— Наличные деньги у вас есть? — спросил он.

Вера ожидала чего угодно, кроме этого.

— Есть.

— Сколько примерно?

— Тысяч тридцать.

Мельников кивнул.

— Хватит.

— На что?

— Завтра утром проверите эту почту. Я пришлю адрес магазина в Красноярске.

— Какого магазина?

— Ювелирного.

Вера ждала продолжения.

— Выйдете в своих линзах, — сказал Мельников. — Они у вас с собой.

Это прозвучало не вопросом, а утверждением.

Вера вспомнила, как перед отъездом дважды перекладывала контейнер: сначала в косметичку, потом в боковой карман сумки, ближе к руке. Адвокат видел ее несколько раз без линз и ни разу в них. Но их общения ему хватило, чтобы понять, без какой вещи она точно не полетит в чужой город.

Мельников действительно хорошо разбирается в людях.

— Допустим, — сказала Вера.

— Машину вызовете по телефону, через личную симку. Не указывайте адрес магазина конечной точкой. По дороге пересядете еще дважды. Последнее такси отпустите заранее и оставшуюся часть пути пройдете пешком.

— Зачем столько сложностей?

— Покупка не должна связываться с наследницей Буровой. Поэтому в линзах и без автомобиля Лопатина. Рассчитываться везде наличными.

— Водители запомнят обычную сероглазую женщину, которая постоянно меняет машины.

— Делайте это не на виду предыдущего водителя. Отойдите в сторону, дождитесь пока уедет.

Вера не стала спорить.

— Что делать в магазине?

— Попросите показать тонкую золотую цепочку с подвеской из зеленой бирюзы.

— Продавец поймет?

— Поймет. Вещь обойдется дешево. Здесь тоже рассчитайтесь наличными.

— И после этой конспирации я получу украшение?

— Да.

— Что с ним делать?

— Наденете так, чтобы камень касался кожи. Цепочку, пока находитесь в Красноярске, никогда не снимайте.

Вера коснулась основания шеи. Под серой водолазкой подвеску никто не увидит.

— Это защита?

— Предупреждение. Такая бирюза чувствительна к магии, направленной на дистанционную ласку. Если Гордеев попробует что-то такое сделать, камень нагреется.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы вы не приняли ощущение за случайность.

Вера представила стол в ресторане, голос Аркадия, синие глаза и внезапное тепло под одеждой.

— Допустим, я пойму, что он что-то сделал. Дальше?

— Ударите его по лицу.

Она убрала руку от шеи.

— Это ваш серьезный совет?

— Вполне. Пощечина будет правильной реакцией. Аркадий получит подтверждение, что вы чувствуете его воздействие. Одновременно увидит, что вы достаточно разумны и не отвечаете магическим ударом на попытку доставить вам удовольствие.

— Доставить удовольствие?

— Он назовет это именно так.

— А я должна ограничиться пощечиной?

— Для ведьмы Буровой это будет проявлением редкого самообладания.

Вера представила безупречное лицо Аркадия, спокойный взгляд и собственную ладонь, оставляющую на его щеке красный след. Картина выглядела приятно и опасно в равной степени.

— А если пощечина его не остановит?

Мельников чуть приподнял брови.

— Вряд ли наследник Гордеевых попробует изнасиловать ведьму Бурову.

Слово прозвучало в дорогом кабинете особенно грубо, хотя Мельников произнес его тем же спокойным деловым тоном, что и «зеленая бирюза».

— Почему вы так уверены?

— Аркадий Владиславович носит имя своего деда. Семья должна была хорошо объяснить ему, чем для его полного тезки закончилась привычка не спрашивать женского согласия.

Вера нахмурилась.

— Вы рассказывали, что в молодости у Аграфены был бурный роман с его дедом.

— Был. Но к тому времени, о котором я говорю, все давно прекратилось. Аграфена бросила его примерно лет за пятнадцать до этой истории.

— Тогда при чем здесь она?

Мельников взял серебристую ручку, повертел между пальцами и положил обратно.

— Старший Аркадий любил женщин. Пользовался внешностью, положением и силой. Большинство соглашалось добровольно. У некоторых он мог согласия и не спрашивать.

Вера смотрела на него, не отрываясь.

— И Аграфена знала?

— Конечно. Но ее это не касалось.

— Что изменилось?

— В Красноярск приехала молодая ведьма из нижней семьи. Ненадолго, по работе. Старший Гордеев обратил на нее внимание. После случившегося заплатил, как делал и раньше. Видимо, был уверен, что деньги закроют вопрос.

— Не закрыли.

— Она приняла компенсацию и пошла к Аграфене.

— Почему к ней?

— Потому что жаловаться на Гордеева другому Гордееву было бессмысленно. А Бурова оставалась единственным человеком в городе, способным его наказать.

— И Аграфена ее пожалела?

Мельников слегка качнул головой.

— Скорее, ей повезло. В другой день Аграфена могла ее просто прогнать. Или потребовать от Аркадия увеличить сумму. Или решить, что нижней семье уже оказали слишком много чести одним вниманием верхнего колдуна.

— Но тогда не решила.

— Тогда — нет.

Вера подождала. Мельников снова замолчал, словно считал дальнейшее объяснение необязательным.

— Что произошло потом?

— Аграфена любила причинять боль и изобретательно пользовалась этим. При этом среди поколений женщин ее рода она была не самая кровожадная. Думаю, будь Аркадий свободен, она заставила бы его жениться на той ведьме.

Вера представила хозяина Гордеевых, связанного браком с женщиной из нижней семьи по приказу бывшей любовницы. Для такого человека такая свадьба действительно могла оказаться наказанием тяжелее публичного унижения.

— Но он был женат, — догадалась она.

— Да. Его жена уже родила Владислава Аркадьевича и носила второго ребенка. Освободить место для нового брака, не разрушив порядок, было невозможно.

— Поэтому Аграфена выбрала другой способ.

Мельников не подтвердил и не опроверг.

— Старшему Аркадию еще не исполнилось сорока. Он был здоров, силен и не жаловался на сердце. Однажды вечером он лег спать рядом с женой. Утром она не смогла его разбудить.

За спиной Веры тихо работал дом. В вентиляции двигался воздух. Где-то далеко включилось оборудование и через несколько секунд перешло на другой, более низкий гул.

Лопатин уже рассказал ей о другом мертвом Гордееве: безымянном для Веры главе семьи, убитом несколько столетий назад за попытку тронуть какого-то прежнего Лопатина. Та смерть успела превратиться в легенду.

Эта была гораздо ближе. У погибшего оставался сын, который сейчас управлял городом, и внук, сидевший сегодня напротив Веры за столиком в «Вертикали».

— Что стало с его женой?

— Она потеряла ребенка, которого носила. Но сама и их с Аркадием первенец не пострадали.

Мельников произнес это абсолютно равнодушно. Вера ощутила, как холодеют пальцы на чашке.

— Она ждала мальчика?

— Да. После этого Владислав Аркадьевич остался единственным сыном. Для Гордеевых это необычно. В их прямой линии обычно рождается по меньшей мере двое мальчиков. И никогда девочки.

Одна слабая ведьма обратилась к Аграфене за защитой. Умер мужчина, который причинил ей вред. Вместе с ним исчез ребенок, не имевший к случившемуся отношения.

Справедливость старой Буровой имела особое прочтение.

— Вы считаете, что Аграфена убила деда Аркадия?

— По документам смерть наступила по естественным причинам.

— Я спрашиваю не о документах.

— Другого ответа нет. Следов не нашли. Обвинений не предъявляли.

Мельников откинулся в кресле и немного отъехал от камеры.

— Намек поняли все. Молодые колдуны такой силы не умирают во сне. Особенно через несколько дней после того, как на них пожаловались верховной ведьме.

Девушка посмотрела на маленькое окно со своим изображением. Лицо Хелы оставалось спокойным. Вера же внутри него пыталась понять, какую именно угрозу следовало считать более вероятной.

— Значит, мне разумнее опасаться, что Гордеевы скорее попробуют меня устранить, чем что Аркадий проявит излишнюю настойчивость?

— Нет.

Ответ прозвучал твердо и моментально.

— Пока они верят, что вы настоящая Бурова, нападать на вас никто не станет.

— Даже если против одной Буровой выступит вся семья?

— Бурова победит всегда. Гордеевы это знают лучше всех: ведьмы Буровы несколько раз им это доказывали.

Мельников посмотрел на часы.

— На этом у вас все?

Вера могла продолжать. Спросить, откуда именно он знает историю старшего Аркадия. Почему так уверенно рассуждает о способностях подвески. Сколько еще колдовских историй он оставил на потом.

Но за один разговор она уже получила ответ, от которого зависело завтрашнее утро, и новый предмет, который предстояло купить скрытно даже от Артема.

Остальные ответы Мельников все равно выдаст только тогда, когда сочтет их полезными себе.

— Пока все, — согласилась Вера. — Спасибо.

— Проверьте почту утром.

— Проверю.

— Доброй ночи, Вера Сергеевна.

— До свидания, Антон Игоревич.

Она нажала кнопку завершения, и московский кабинет адвоката тут же исчез, погасив и белый индикатор работы камеры. На экране остался почтовый ящик Аграфены, а в черном стекле рядом с девушкой проступило отражение: темные волосы, разные глаза и чашка остывшего кофе.

После завершения разговора вокруг Веры стало немного тише. В холле по-прежнему ритмично щелкали часы, в глубине дома ровно гудело оборудование, за стенами двигался воздух. Но исчез голос Мельникова, и все звуки снова принадлежали только огромному пустому дому.

В папке входящих на экране монитора лежало одно письмо, то самое, которое пришло перед разговором. Это сообщение уже выполнило свое предназначение. Разговор с Мельниковым превратился в очередной предмет в доме старой ведьмы, который нельзя выбросить, пока не известно, для чего он может понадобиться.

Кофе Вера не тронула.

Мельников назвал Елену Попову после того, как рассмеялся над ее выводом о первом впечатлении Аркадия. Полное имя, многолетняя связь со школы и несколько слов о внешности. Для случайной подробности слишком много информации. Значит, Попова должна была объяснить то, чего адвокат не захотел объяснять сам.

Вера открыла новую вкладку и набрала: «Елена Юрьевна Попова Красноярск».

Поисковик предложил людей, не имевших друг к другу никакого отношения. Преподаватель университета. Сотрудница районной администрации. Женщина, участвовавшая в закупках медицинского оборудования. Несколько закрытых страниц в социальных сетях. Объявление о продаже квартиры. Врач со слишком ранней датой рождения.

Вера просмотрела первую страницу результатов поиска, потом открыла вторую. Возле одного из результатов обнаружилась маленькая фотография светловолосой женщины. Описание вело на сайт Красноярского государственного театра оперы и балета имени Д. А. Хворостовского. Девушка с сомнением посмотрела на ссылку, но потом все-таки решила перейти.

Елена Юрьевна Попова оказалась балериной. Первая страница, выделенная ей на сайте театра, оказалась простой: крупный портрет, короткая биография, образование, год поступления в труппу, перечень спектаклей и несколько ролей. Не прима и не ведущая солистка. Большую часть времени фамилия размещалась в общем списке других артистов, но в отдельных постановках у Елены появлялись и собственные небольшие партии.

Значит, театр считает ее способной выйти из общего ряда и удержать на себе внимание зала хотя бы несколько минут.

Вера запомнила год рождения, учебное заведение и стаж работы. Потом перевела взгляд на фотографию.

Мельников сказал: правильное лицо. Формулировка оказалась неточной. Правильным можно было назвать лицо, в котором ничего особенно не мешает. Удачный нос, ровные зубы, нормальная кожа, черты хорошо сочетаются между собой.

Елена выглядела не так.

Крупные светлые глаза имели красивый вытянутый разрез. Высокие скулы не делали лицо жестким. Нос оказался прямым и тонким, рот — широким, чувственным, с четкой линией губ. Высокий лоб, красивый подбородок, женственная нижняя челюсть. Светлые волосы убраны назад и не скрывают ничего.

Вера задержала руку на мыши.

Обычно красивому лицу хватает одной сильной черты. Глаз, рта или профиля. Остальное только поддерживает главное и старается не испортить впечатление. У Елены главное не находилось. Каждая черта могла считаться удачной даже отдельно, а вместе они складывались в женщину, которую невозможно улучшить, не рискуя испортить.

Вера увеличила портрет.

Студийный свет. Профессиональный макияж. Ретушь. Из десятков кадров выбрали один. Театральный сайт обязан показывать артистку лучше, чем та выглядела бы в очереди в магазине или утром после бессонной ночи.

Вера знала цену правильно выбранному изображению. На сайте Аделаиды лица вообще не было, только руки над хрустальным шаром. Хороший свет сделал кожу белее, кольца обозначили и вытянули пальцы, темный фон скрыл все лишнее. Руки ничего не сообщали о росте, фигуре, возрасте и выражении лица. Клиенткам оставалось самостоятельно достроить женщину, которая могла ими владеть, и обычно они справлялись лучше любого фотографа.

Один официальный портрет ничего не доказывал. Поэтому Вера вернулась к странице и открыла другие фотографии.

На крупном сценическом снимке Елена была сильно загримирована. Темная подводка увеличивала глаза, яркая помада подчеркивала рот, свет падал сверху и делал скулы резче. Здесь красота могла считаться частью костюма.

На фотографии с поклоном публике Елена широко улыбалась залу. Щеки поднялись, возле глаз появились складки, но лицо не стало грубее, а широкий рот не потерял формы.

Вера перешла дальше.

Общий снимок труппы был сделан после спектакля. Несколько десятков молодых женщин стояли на сцене в одинаковом свете. Елена находилась не в центре и не ближе остальных к камере. Но Вера нашла ее очень быстро.

На следующей фотографии Попова разговаривала с журналисткой. Голова повернута в профиль, рот застыл посреди слова, одна бровь чуть поднялась. Кадр не готовили для портрета. Нос оставался красивым, линия подбородка — чистой, лицо не требовало прямого взгляда в объектив.

Потом нашелся снимок из-за кулис. Желтый верхний свет, чужое плечо на переднем плане, Елена смотрит вниз, поправляя застежку костюма. Под глазами заметна усталость, но даже она ничего не испортила.

Вера вернулась на одну фотографию назад, затем снова вперед.

Она уже не собирала сведения. Проверяла.

Лицо Елены выдерживало смех, речь, профиль, плохой свет и момент, в котором женщина не знала о камере. И его красота не держалась на одном выражении и не требовала заранее выбранного поворота головы.

Разные глаза Веры заставляли некоторых людей посмотреть еще раз. В детстве — из любопытства. В кабинете Аделаиды — потому что посетитель пришел уже готовым к необычному. Ее гетерохромия делала лицо заметным. Но заметность и красота разные вещи.

Вера поднесла чашку ко рту. Кофе давно остыл. Она поморщилась и поставила обратно.

На сайте театра открылась отдельная галерея изображений со спектаклей.

Первый снимок показывал тело Елены, почти полностью скрытое под длинным светлым платьем. Обнаженными остались плечи, руки и шея. Но эта ткань и крой не могли исказить рост и пропорции. Голова казалась гармоничной относительно тела, шея — длинной, плечи — ровными. Спина держалась прямо без заметного напряжения.

На следующей фотографии Елена стояла в классической пачке. Теперь ноги были видны полностью. Не просто длинные за счет высокого роста. Правильной формы: длинные бедра, ровные колени, сильные икры, тонкие щиколотки. Линия от бедра до вытянутой стопы не ломалась ни в одном месте.

В другом спектакле костюм плотно облегал тело. Стали видны высокая грудная клетка, узкая талия, плоский живот, линия бедер и спина. Балетная худоба не лишила Елену женской формы. Тело выглядело сильным, взрослым и сексуальным. Оно принадлежало балерине, но годилось не только для сцены.

На фотографии классического балетного прыжка Елена застыла в воздухе. Одна нога отведена назад, руки раскрыты, голова повернута к залу. Вера знала, как выглядит человек, пойманный камерой в середине движения: случайные пальцы, втянутая шея, открытый от усилия рот. У Елены случайного не оказалось. Тренированное тело, оторванное от пола, знало, как должно выглядеть.

Вера перелистнула еще несколько кадров. Другие костюмы, другой свет, разные постановки. В одном платье талия казалась особенно тонкой. В другом ткань удлиняла ноги. Пачка открывала линию бедер. Художники по костюмам работали ради того, чтобы человеческое тело на сцене выглядело лучше.

Но профессиональный фотограф не нажимает кнопку без разбора. Потом для публикации на сайте среди сотен кадров выбирают лучшие.

Вера открыла видеозапись спектакля. В начале появились декорации, затем оркестровая музыка стала громче, на сцену вышла группа артисток. Подписей не было. Камера двигалась между общими и средними планами, не задерживаясь на женщинах, которым не принадлежала центральная партия.

Елена находилась во втором ряду, ближе к левому краю. Вера узнала ее раньше, чем успела проверить прическу и костюм.

Все женщины в кадре были стройными, молодыми и профессионально двигались. У всех имелись длинные тренированные ноги, ровные спины и лица, подходящие для сцены. Попова все равно выделялась. Ростом, посадкой головы, линией тела и женственностью, которая не исчезала внутри одинакового движения.

Вера остановила видео.

Елена застыла в переходе между двумя позами. Правая рука еще не поднялась, левая нога уже опустилась, голова находилась под углом, который фотограф не стал бы выбирать для публикации. Лицо все равно осталось красивым.

Вера передвинула запись на несколько секунд и снова нажала паузу.

Теперь Елена наклонилась вперед, губы разомкнулись от дыхания, волосы возле виска выбились из прически. Фигура не стала тяжелой, шея не исчезла, линия спины сохранилась.

Третий случайный кадр дал тот же результат.

Фотография могла выбрать один удачный момент. Видео показывало все. У Елены не было промежутка, в котором ее красота прекращалась.

Вера не стала досматривать запись до конца. Вернулась к результатам поиска и открыла публикацию театра о подготовке новой постановки.

На фотографиях был балетный класс. Белые стены, зеркала, станки, резкий свет под потолком. Артистки репетировали в простой одежде. Никакой сцены, грима и костюмов, рассчитанных на зрительный зал.

Елену сняли у станка в темном трико, короткой юбке и гетрах. Волосы собраны, у висков прилипли влажные светлые пряди. Лицо разгорячено после нагрузки и блестит. Макияж отсутствует.

Вера увеличила снимок.

Трико ничего не скрывало и ничего не создавало. Оно показывало настоящий рост, настоящую талию, грудь, живот, бедра и длину ног. Форму скелета, которую нельзя снять вместе с платьем.

На другом кадре Елена сидела на полу, вытянув одну ногу и наклонившись к стопе. Плечи опустились от усталости. Тело все равно оставалось тем же.

Без грима лицо стало мягче. Ресницы казались светлее, кожа — живой, возле глаз появились тонкие следы нагрузки. Красота не исчезла. Она перестала быть театральной и от этого сделалась ближе.

Это было еще хуже.

Сценическую женщину можно было оставить на фотографиях. Она существовала далеко, под светом, среди декораций и музыки. Женщина в балетном классе могла выйти после занятия, вытереть лицо полотенцем, переодеться и сесть в машину.

В темной рамке вокруг фотографии проступило отражение Веры. Серая водолазка. Темные волосы, лежавшие неровно после долгого дня. Плечи немного опущены. Один глаз ярче другого.

Вера выпрямилась. Изображение в стекле выпрямилось вместе с ней. Больше ничего не изменилось. Красоты не прибавилось.

На фоне Елены в этом отражении находилась не женщина, проигравшая другой женщине во внешности. Проигрыш предполагает общую меру, возможность поставить рядом и сравнить хотя бы результат. Здесь общей меры не было в принципе.

У Веры имелись две руки, две ноги, грудь, талия, лицо и отверстие между ногами. Такое же устройство тела позволяло указывать общий с Еленой Поповой пол в паспорте. Но для права хотя бы на сравнение этого было недостаточно.

Рост немного ниже среднего. Обычные ноги. Обычная грудь. Обычная спина и бедра. Лицо, в котором одна аномальная деталь отвлекала внимание от всего остального. Можно задержаться на разных глазах, удивиться и пойти дальше.

Рядом с Еленой Вера не могла бы быть просто менее красивой женщиной. При таком соседстве она вообще переставала быть той, на кого мужчина смотрит, хочет раздеть, касаться и запомнить. Она оставалась человеком. Собеседницей. Источником денег, документов или информации. Но женщиной — уже нет.

Моментально вспомнилась витрина торгового центра. Темно-зеленое платье могло обозначить талию, подчеркнуть глаза и сделать Веру дороже. Оно выглядело уместным для дорогого кафе, и окружающие сначала заметили бы ткань, посадку и стоимость вещи, а потом только женщину, которой все это помогало.

На Елене то же платье перестали бы замечать с первых же секунд. Осталась бы только прекрасная женщина.

Деньги Аграфены позволяли купить одежду, обувь, косметику и правильный свет. Можно было годами заниматься телом, исправить кожу, волосы, грудь, живот и отдельные черты лица. В крайнем случае — обратиться в клинику, подобной той, что руководил сам Аркадий.

Но ни один хирург не мог заново выдать Вере рост, длину ног, пропорции скелета, шею и соединение черт, сложившиеся у Елены с рождения. Не мог заменить обычное женское тело телом, после появления которого самое удачное платье теряло самостоятельную ценность.

Да, из Веры при наличии денег можно было бы сделать более ухоженную, более дорогую и лучше собранную Веру. Но Попову из нее сделать нельзя.

Оставалось сказать себе, что внешность — не единственное качество женщины. Что ум, характер и способность быть интересной со временем становятся важнее лица и тела.

Вера слишком долго слушала клиенток Аделаиды, чтобы поверить в эту удобную ложь.

К ней приходили женщины, которые хорошо зарабатывали, растили детей, помогали мужьям, знали их привычки и годами держали на себе общую жизнь. Они были умными, надежными, терпеливыми, веселыми. Могли поддержать разговор, дать правильный совет, найти врача, одолжить деньги, вытащить мужа из неприятностей и не уйти, когда тот болел или терял работу.

Мужчины уважали их. Советовались с ними. Доверяли имущество. Называли самым близким человеком. Возвращались домой, когда им требовались помощь, покой, чистая рубашка или уверенность, что кто-то все равно останется рядом.

А телом выбирали другую. Иногда любовница была глупее жены настолько, что не могла логично связать двух фраз. Иногда не понимала мужчину, не принимала его работу и не собиралась поддерживать в бедности. Но у нее было тело, которое он хотел. Этого хватало, чтобы ради возможности ее раздеть, он начинал платить, лгать, выдумывать совещания и возвращаться к умной понимающей жене только после того, как потребность в другом теле была удовлетворена.

Женский характер имеет значение только после того, как мужское тело согласилось.

До этого ум остается свойством человека. Удобным, полезным, иногда вызывающим уважение. Но он не дает права быть желанной. Никакая интересность не может заставить мужчину захотеть грудь, живот, бедра и ноги, которые он с первого взгляда признал неподходящими.

Да, обычным мужчинам приходится снижать требования. Из-за одиночества, возраста, отсутствия выбора, страха больше никого не встретить.

Но Аркадию Гордееву не требуется довольствоваться компромиссами. Женщины уровня Елены тоже бывают умными, образованными, веселыми, язвительными, талантливыми и сложными. Аркадий может выбирать характер среди тел, которые уже захотел. Ему не требуется опускаться до тела Веры ради возможности поговорить с интересным человеком.

Да и интересным человеком Вера для него не являлась. В «Вертикали» он отвечал на вопросы и слушал. Так хирург изучает сложного пациента. А колдун Гордеев — новую ведьму Бурову. Человек, привыкший принимать решения, — собеседника, от которого ему что-то потребовалось.

Он мог счесть ее умной наследницей. Умной женщиной она от этого не становилась, потому что женщиной для него не была вообще.

Вера закрыла театральную страницу и ввела в поиске два имени:

«Аркадий Гордеев Елена Попова».

Результатов почти не было.

Обе фамилии встречались в длинном списке гостей одного городского мероприятия, но стояли в разных местах. Еще несколько ссылок относились к однофамильцам. На сайте «Клиодны» Елена не упоминалась. Совместных интервью, фотографий и публикаций не нашлось.

Вера проверила вторую страницу.

Ничего.

Это не опровергало Мельникова. Личная жизнь Аркадия и так не появлялась в открытом доступе. Интернет показывал талантливого хирурга, успешного главного врача и старшего сына Владислава Гордеева. Женщин рядом с ним там не было вообще.

Вера вернулась к имени Елены.

Страница в «Одноклассниках» нашлась довольно быстро. На маленькой фотографии было то же лицо. Город совпадал. В сведениях о работе стоял театр.

Профиль существовал много лет. Последние публикации появлялись редко, зато старые альбомы оставались открытыми.

Вера начала со школьных фотографий.

На групповом снимке выпускники стояли на ступенях. Девушки в нарядных платьях, юноши в костюмах, несколько взрослых по краям. Елена была совсем молодой, с распущенными волосами и еще более тонкой фигурой.

Аркадий стоял позади нее, обняв одной рукой за талию. Елена немного откинулась назад, касаясь его груди плечом, а вторую ладонь положила поверх его пальцев. Их лица находились слишком близко, чтобы это можно было принять за случайное размещение в тесном ряду.

На другом школьном снимке они сидели на низком парапете. Елена повернулась к Аркадию, он смотрел не в камеру, а на нее. Между их коленями не оставалось расстояния.

На третьем Аркадий целовал ее в висок, пока Елена смеялась и пыталась отвернуться от камеры.

Связь не началась когда-то после школы. Уже подростками они знали, как касаться друг друга.

Вера проверила даты и открыла более поздний альбом.

Через несколько лет Аркадий появился снова. Летняя компания за большим столом. Елена сидела у него на коленях боком, одной рукой обнимала за шею. Аркадий держал ее за бедро. Никто из них не смотрел на собственные руки и не следил, как близость выглядит для камеры. Положение было привычным.

На следующей фотографии Елена стояла перед ним, прижавшись спиной к его груди. Его руки сомкнулись у нее на животе, ее пальцы лежали на его запястье. Оба смотрели на человека с фотоаппаратом.

Дальше нашелся альбом с географическим названием: «Сейшелы».

Фотографии были сделаны на дорогом курорте. Белый песок, прозрачная вода, отдельные виллы, терраса над океаном и бассейн, край которого сливался с горизонтом. Места такого уровня не продавали номер и завтрак. Они продавали отсутствие посторонних людей.

На одном снимке Елена стояла в светлом купальнике у воды. Аркадий обнимал ее сзади, ладонь лежала ниже талии, подбородок касался ее плеча. Она повернула к нему лицо, и их губы находились в нескольких сантиметрах друг от друга.

На другом Елена сидела между его ног на широком лежаке. Аркадий был без рубашки, одна рука лежала у нее на животе, вторая — на обнаженном бедре. Елена прижималась к нему спиной и держала за запястье. Они не позировали как знакомые, оказавшиеся рядом на красивом фоне. Камера просто поймала людей, которые привыкли находиться друг у друга под руками.

Следующая фотография была сделана в воде. Елена обвила Аркадия руками за шею, он держал ее под бедрами. Они смотрели друг на друга, не на объектив.

Вера задержалась на этом кадре дольше, чем собиралась, потом проверила дату.

Прошло уже несколько лет после школьных фотографий.

Она перешла к следующему альбому.

Аркадий снова оказался возле Елены. Уже взрослый, вернувшийся после обучения или между поездками — по году Вера не могла определить точнее. На одном снимке они стояли среди друзей, но его рука лежала у нее на затылке, а Елена держалась ладонью за лацкан его пиджака. На другом сидели вдвоем за маленьким ресторанным столом. Елена наклонилась к нему, Аркадий касался губами мочки ее уха. Перед ними стояли бокалы и одна тарелка с десертом, из которой они оба ели.

Более свежий снимок был сделан зимой. Большая компания в ресторане, огни елки в глубине зала. Елена сидела за столом, Аркадий стоял позади ее стула. Его ладонь лежала у нее на открытом плече, большой палец касался шеи. Елена не поднимала голову и не проверяла прикосновение. Рука мужчины находилась там, где уже много лет имела право находиться.

Один и тот же Аркадий обнимал Елену в школе, держал на коленях через несколько лет, ездил с ней на Сейшелы, целовал после возвращения и продолжал касаться совсем недавно.

Мельников не преувеличивал.

Это была не старая школьная история, которую удобно вспоминать за отсутствием более свежих сведений. Не случайный роман красивых молодых людей. Полноценная связь, пережившая годы, поездки Аркадия, его возвращение и работу в клинике.

Вера вернулась к фотографии с Сейшел.

До этого Елена существовала на экране как лицо и тело. Теперь слово «любовница» приобрело свой обычный смысл.

Аркадий видел ее без сценического света, грима и выбранного ракурса. Видел утром, после душа, в усталости, слишком близко для любой фотографии. Знал тело без костюма и трико, под собственными руками, рядом со своим. Знал, как оно пахнет, двигается, напрягается и отвечает на прикосновение.

Не несколько раз. Годами.

Елена была не просто уникально красивой женщиной, которую он замечал со стороны. Она стала его телесной нормой. Аркадий имел возможность возвращаться к этому лицу, росту, груди, талии и ногам столько лет, сколько хотел.

После нее тело Веры не могло показаться Аркадию просто менее эффектным. Оно должно вызывать отторжение.

Раздев Веру, он увидел бы все, чего в Елене не было: обычную длину ног, обычную талию, обычные бедра, маленькое по сравнению с привычным ему ростом тело. Кожа, грудь, живот — ничего уродливого, но именно эта нормальность после Елены должна была восприниматься как резкое падение качества, как необходимость трогать то, что мужчина сам никогда не выбрал бы.

Если Аркадий однажды заставит себя положить руку Вере на талию, тело вспомнит, какой должна быть талия под его ладонью. Если обнимет, почувствует недостаточный рост и другие пропорции. Если разденет, сравнение не придется формулировать словами. Оно возникнет раньше мысли, в пальцах, в глазах, в привычке тела.

Его должно будет воротить.

Не от уродства Веры — уродства не требовалось. От необходимости прикасаться к обычному после того, как годами имел исключительное.

Вера посмотрела на свое отражение в мониторе.

Теперь та доля секунды в «Вертикали» стала еще понятнее. Аркадий увидел глаза старой ведьмы, потом лицо, волосы, серую водолазку и фигуру. На мгновение его выражение застыло. Он ожидал более красивую наследницу и понял, что не получил ее.

Раньше Вера знала только сам факт разочарования. Теперь она поняла его степень.

Мужчина, привыкший к лицу и телу Елены, увидел существо, которое могло считаться женщиной только в документах и для мужчин, не знавших лучшего. Для Аркадия оно находилось за внешней границей, после которой вообще должен начинаться его интерес к женской личности.

Первый взгляд Аркадия был самым честным. Он увидел Веру. Увиденное вызвало разочарование, за которым неизбежно пришло отвращение.

Это можно было бы принять. Каждый человек имеет право на свой собственный вкус. Наследник Гордеевых привык к исключительной красоте и не обязан считать Ольгу Бурову желанной из-за ее глаз или могущественной древней фамилии.

Он мог допить кофе, предложить положенную помощь, получить отказ и больше не возвращаться.

Вместо этого предложил обед.

Ненависть возникла раньше, еще в «Вертикали», когда Аркадий не ограничился одним разговором и спокойно обозначил следующий. До него Ольга оставалась ее ролью с конечным сроком существования. Требовалось найти в доме жабу с монетой, передать ее Мельникову, завершить оформление наследства, превратить имущество в деньги и уехать. После этого чужое имя больше не должно было отвечать на звонки, поддерживать знакомства и помнить, что кому солгало.

Аркадий менял саму конструкцию. Он создавал у Ольги угрозы будущего, которого в плане Веры не предусматривалось: новый разговор, новую встречу, ожидание утром. Одно дело — исчезновение наследницы, которую люди видели возле нотариуса и банка. Другое — исчезновение женщины, к которой конкретный человек начал приближаться по собственной воле. Чем привычнее будет становиться ее присутствие для Аркадия, тем заметнее окажется отсутствие. И тем больше вопросов придется оставить после себя Вере, когда она наконец попытается уйти.

Но теперь его приглашение стало выглядеть еще хуже.

После честного первого взгляда Аркадий продолжил знакомство с Ольгой Буровой. Не с женщиной. С домом, имуществом, именем и возможностями, точного значения которых Вера не знала.

Что бы ни требовалось Гордеевым, это оказалось достаточно ценным, чтобы Аркадий решил потратить на нее еще один день. Сесть напротив, смотреть, слушать и изображать личное внимание к существу, прикосновение к которому после Елены должно вызывать у него физическую брезгливость.

Он не нуждался в деньгах Аграфены, чтобы жить хорошо. У него есть настоящая профессия, семейная сеть клиник, положение, защита и выбор, недоступный большинству мужчин. Была Елена — женщина, рядом с которой его собственная красота выглядела естественным соответствием.

Без всего, что теперь принадлежало Ольге Буровой, Аркадий ничего необходимого не терял. И все равно лез за дополнительным.

Вера была мошенницей и не собиралась забывать об этом ради удобного нравственного превосходства. Ей нужны чужие деньги. Она приехала под чужим именем и собиралась забрать то, что ей не принадлежало.

Но ее обман имел конец. Отдать статуэтку. Оформить и продать имущество. Улететь в Москву. Исчезнуть.

Аркадию же мало того, что уже принадлежит ему. Ради еще одной выгоды он готов использовать как инструмент собственное лицо, голос, манеры и внимание. Все то, что женщина должна была принять за выбор мужчины.

Аделаида продавала людям несуществующую магию.

Аркадий собирался продать Вере несуществующее желание.

И считал, что она поверит.

Это унижало сильнее его первого взгляда. Разочарование означало только, что Вера не соответствует его вкусу. Приглашение на обед означало, что он считает ее достаточно глупой или тщеславной, чтобы не заметить его преодоленное отвращение и чувствовать себя выбранной.

Многолетняя близость с Еленой уже установила его настоящую телесную иерархию. Ее не отменят никакие будущие слова и усилия. Аркадий, конечно, может изменить расписание встреч с Поповой, скрыть их связь или даже какое-то время не прикасаться к привычному телу. Но ничто не сможет сделать обычное тело равноценным тому, которое он держит в руках со школы.

Вера закрыла старые альбомы. Потом страницу Елены. Театральные фотографии. Видео.

Последней осталась фотография с Сейшел. Елена сидела между ног Аркадия, прижавшись спиной к его груди. Его ладонь лежала на ее обнаженном бедре, вторая рука охватывала живот. За ними белел песок и начинался океан. Два красивых человека находились рядом так естественно, словно весь дорогой курорт построили только затем, чтобы никто не мешал им касаться друг друга.

Вера закрыла и ее.

Экран потемнел. В стекле опять отразилась девушка с разными глазами, обычным лицом и телом, которые рядом с Еленой теряют любое женское назначение.

За ее спиной поднимались шкафы библиотеки. Вокруг стоял огромный дом Аграфены. На счетах лежали деньги. Утром Аркадий Гордеев должен был позвонить и предложить обед.

В сказке лягушка только выглядела лягушкой. Под кожей ждала прекрасная царевна, которой требовалось помочь выйти наружу.

В Вере никто не ждал, она действительно была только лягушкой. А настоящая царевна существовала отдельно. Жила в Красноярске, выходила на сцену и со школы позволяла Аркадию ее обнимать, целовать и держать под руками.

У Гордеева тоже было собственное царство: дом, деньги, семья, профессия, сила и место в городе. Но ему мало. Поэтому царевич собирается позвонить лягушке, чтобы получить ее царство, и потом, если получится, жить там долго и счастливо, но уже со своей прежней царевной.

Вера подвела курсор мыши к значку спящего режима. Монитор погас, шум системных вентиляторов постепенно стал слабеть и, наконец, прервался.

В образовавшейся тишине вокруг Веры что-то изменилось, и ей показалось, что в библиотеке стало больше старого дерева, книг и вещей. До этого девушка видела преимущественно пространство за собственным отражением: темные шкафы, ровные ряды корешков, край настольной лампы. Теперь взгляд перестал возвращаться к экрану и начал различать остальное.

По обе стороны большого стола стояли невысокие шкафы с глухими дверцами. У бокового окна располагались два кожаных кресла, повернутых друг к другу, и круглый столик с мраморной столешницей. На нем лежала лупа в серебряной оправе, рядом располагалась тяжелая хрустальная пепельница с широкими гранями.

На полках между книгами стояли небольшие статуэтки. Вера заметила бронзовую лошадь с опущенной головой. Фарфоровую борзую. Две человеческие фигуры в старинной одежде, поставленные друг против друга. Каменного льва и небольшую птицу из мутно-зеленого материала, похожего на нефрит.

Мельников спросил, начала ли она искать статуэтку. Вера ответила утвердительно, хотя за прошедшие сутки ничего такого не сделала и только случайно нашла блокнот с техническими данными. Теперь следовало хотя бы частично превратить ложь в правду.

Девушка поднялась из кресла и решила начать поиски со стола.

Ящики выдвигались легко и бесшумно. В первом лежали ручки, карандаши, ножи для бумаги, коробочка со скрепками и еще одна лупа — складная, в потертом кожаном футляре. Вера вынула все по очереди, запомнив расположение предметов. Под канцелярскими принадлежностями обнаружилась вставка из темного дерева. Она провела ногтем по краю, пытаясь понять, снимается ли та, но вставка оказалась частью ящика.

Во втором обнаружились конверты, чистые карточки плотной бумаги, сургуч, две печати и небольшая серебряная пепельница с крышкой, оказавшаяся неожиданно тяжелой. На крышке рельефно выступало какое-то водяное растение, из-за которого при боковом освещении предмет на секунду показался ей похожим на распластавшуюся жабу.

Вера надавила ногтем большого пальца, и крышка открылась. Внутри пахло металлом и старой бумагой. Ни пепла, ни монеты, ни двойного дна. Она вернула пепельницу на место.

Третий ящик был шире остальных. Там хранились папки с документами, несколько записных книжек, футляр для очков и тяжелое пресс-папье из темно-зеленого камня. Сердце успело сделать лишний удар, прежде чем Вера полностью вытащила предмет наружу.

Овальная пластина. По краю вырезаны листья. Никакой головы, лап или раскрытого рта.

Она подержала камень на ладони. Холодный, гладкий, весом с небольшой статуэтку. Мельников сказал «вероятно, из темно-зеленого нефрита». Значит, мог и ошибиться в материале. Неопределенность превращала в возможную жабу любую тяжелую вещь подходящего размера.

Вера положила пресс-папье на стол и проверила ящик до конца. Под папками ничего не оказалось. Дно было цельным. Задняя стенка не двигалась.

Пресс-папье вернулось на прежнее место.

Через широкое отверстие библиотеки был виден холл. Там горели два бра, но лестница выше площадки терялась в темноте. Маятник двигался за узким стеклом. Мягкий двойной щелчок доходил до комнаты через равные промежутки и каждый раз заставлял тишину начинаться заново.

Вера открыла шкаф под столом.

Внутри находились коробки с бумагой, запасные кабели, упаковки картриджей и старый телефонный справочник. Она проверила пространство за ними, провела ладонью по нижней панели. Пыль отсутствовала. Люди, обслуживавшие дом, добросовестно убирали даже там, куда хозяйка едва ли заглядывала сама.

Статуэтки не было и тут.

Вера закрыла дверцу и выпрямилась.

Завтрашний звонок Аркадия больше не требовал решения Хелы. Ответ Ольги Буровой молодому колдуну уже существовал, хотя она пока не подобрала для него точных слов: она откажется.

Вчера отказ казался действием, последствия которого Вера не умела рассчитать. Теперь Мельников дал ей главное: Гордеевы не нападут, пока считают ее настоящей наследницей Аграфены. Адвокат мог оставить за своими словами десяток условий, исключений и старых правил, но лгать прямо до сих пор не пытался. Он скрывал сведения, пока они не становились необходимы. Подменял полную картину узким коридором, по которому Вера вынуждена была идти вслепую. Сообщал об угрозе после того, как она успевала пройти рядом.

Однако сказанное им выдерживало проверку. Паспорт не вызвал подозрений. Дом открылся. Лопатин приехал. Банк выдал деньги. У Аркадия действительно много лет есть идеально красивая любовница.

Если Мельников утверждал, что Гордеевы не посмеют открыто выступить против Буровой, оснований считать эту часть выдумкой у Веры не имелось. Молодой Гордеев мог обидеться. Его отец мог увидеть в отказе намеренный жест. Семья могла перестроить планы и попробовать приблизиться с другой стороны. Но за отказ от совместного обеда колдовского удара быть не должно.

Вера подошла к ближайшему книжному шкафу.

Нижние дверцы скрывали широкие полки. За первой стояли альбомы большого формата, папки с газетными вырезками и несколько коробок, обтянутых выцветшей тканью. Она опустилась на корточки и стала вынимать их по одной.

На крышках коробок не было никаких надписей. Внутри первой девушка увидела старые увеличительные стекла: круглая лупа с костяной рукоятью, прямоугольная линза в латунной рамке и складное устройство, которое можно было поставить над страницей. Некоторые стекла помутнели по краям. Другие оставались прозрачными. Аграфена прожила почти сто лет и, судя по количеству приспособлений, не собиралась отказываться от чтения только из-за того, что глаза начали хуже работать. Под лупами ничего не лежало.

Во второй коробке обнаружились старые рукописные письма, перевязанные тонкими лентами. Вера не стала их разворачивать. Сейчас она искала предмет, а не еще один способ случайно войти в чужую жизнь и получить сведения, смысла которых не понимала. Она только приподняла пачки, проверила дно и вернула все обратно.

Третья коробка оказалась тяжелой. Внутри стояли маленькие антикварные статуэтки, каждая в отдельном углублении, выстланном бархатной тканью. Бронзовый мальчик с рыбой. Женщина в длинном платье, державшая над головой корзину. Толстый китаец из светлого камня. Черная собака с потертым золотым ошейником. Маленькая обезьяна, рассматривавшая книгу через лупу.

Вера брала их по одной и проверяла. Вес. Материал. Основание. Возможная крышка или полость внутри. Все оказались обычными настолько, насколько вообще могли быть обычными вещи в доме умершей ведьмы.

Вера поставила обезьяну обратно. Та продолжила смотреть в каменную книгу, не замечая ни чужих рук, ни поисков, ни прошедших лет.

Гордеев тоже не должен был заметить, насколько изменилось отношение Ольги Буровой.

Появившееся у Веры презрение требовало дисциплины не меньше страха. Стоило позволить ему выйти наружу, и Аркадий получил бы настоящую реакцию. Хела для этого подходила идеально.

Вера вернула все коробки на полку и закрыла дверцу.

Ей не нужно добавлять к образу холодность, придумывать высокомерный тон или заранее готовить выражение отвращения. Хела вообще не строила свое поведение вокруг мужского интереса. Красивый мужчина не становился для нее красивым мужчиной. Он оставался человеком, который пришел с намерением, требованием или предложением.

Колдун позвонит. Вера выслушает и потом откажет. Без наказания за самоуверенность. Без удовольствия от его возможного разочарования. Без объяснения про занятость, плохое самочувствие или дела Аграфены. Объяснение сделало бы Аркадия человеком, перед которым следует оправдать собственное решение. Ольга Бурова не обязана объяснять Гордееву, почему не хочет с ним обедать.

Вера поднялась и перешла к открытым полкам.

Она решила последовательно двигаться слева направо и сверху вниз, не пропуская участков. У дальней стены библиотеки стояла узкая лестница на латунных колесиках. Вера потянула ее вдоль линии шкафов, и та двинулись со звонким скрипом, который прозвучал неожиданно громко.

Девушка замерла и прислушалась. В холле продолжал щелкать маятник. Привычно шумели коммуникации. Больше ничего.

Вера поставила ногу на первую ступеньку.

На верхних полках расположились старые художественные альбомы. Некоторые корешки украшало золото, почти стершееся от времени. Между томами стояли бронзовые бюсты, две фарфоровые фигурки музыкантов, каменные чаши и небольшие часы без стекла. У одной стены лежал старинный театральный бинокль в перламутровом корпусе. Рядом — еще одна лупа, уже на длинной черной рукояти.

Предметов оказалось слишком много. Аграфена действительно собирала старые вещи не хуже музея, как утверждал кто-то на городском форуме. Только музей составлял каталоги, ставил номера и объяснял происхождение. Здесь бронзовая фигурка могла стоять рядом с дешевой книгой, пепельница — возле редкого издания, а драгоценный камень использоваться как груз для бумаг. Ценность вещей явно определялась только вкусом хозяйки, а не сторонним оценщиком.

Вера сняла с полки темно-зеленую птицу, вырезанную из какого-то тяжелого камня. Крылья плотно прижаты, клюв касается груди, на основании вырезаны волны. Она повернула фигурку к свету. Снизу стоял небольшой иероглиф.

Не жаба.

Следующей была приземистая бронзовая фигура с округлой верхней частью. Вера взяла ее с осторожной надеждой, видя подходящие для жабы очертания. Но вблизи фигура оказалась черепахой. Панцирь открывался, держась на скрытой петле. Внутри девушка увидела несколько старых монет. Она застыла, держа бронзовую черепаху обеими руками. Монеты были темными, неровными, разного размера. Одна стояла ребром в узком углублении. При другом положении крышки могла показаться зажатой во рту животного.

Но Мельников говорил о жабе. Не о черепахе.

Она вынула монеты, проверила полость. Подкладка не снималась. Основание оказалось сплошным. Никакого второго предмета внутри. Вера вернула монеты на место и закрыла панцирь.

На следующей полке обнаружились две лягушки из фарфора. Одна — ярко-зеленая, игрушечная, с золотой короной. Другая — белая, расписанная синими цветами. Обе были легкими и полыми. У первой во рту ничего не было. У второй рот не открывался.

Вера поставила их обратно. Мельников мог описать статуэтку неточно. «Жаба с монетой во рту» могла оказаться названием, под которым предмет знали люди, никогда не державшие его в руках. На самом деле монета могла находиться внутри, под лапой или быть вырезана на основании. Материал тоже оставался предположением.

Значит, поиск не сводился к обнаружению одной очевидной зеленой жабы. Придется проверять все, что хотя бы приблизительно подходило. Мысль, с учетом размера дома, была неприятной.

Вера спустилась, передвинула лестницу и снова поднялась.

За книгами находились неглубокие пустоты. Она фотографировала участок перед тем, как снимать предметы, затем возвращала каждый на прежнее место. В двух местах полки оказались двойными: внешний край был выше основной плоскости, образуя узкий канал. Там скопилась только пыль.

В дальнем углу библиотеки размещался предмет, высотой почти до ее плеча, который Вера сначала приняла за обычный глобус. Его тяжелый шар удерживала широкая латунная дуга, закрепленная на резной деревянной раме. Моря потемнели, названия стран были нанесены старым готическим шрифтом на основе дореволюционного алфавита, границы давно перестали соответствовать современным картам.

Вера подошла ближе. На экваторе шел слишком ровный стык, и девушка провела пальцами по его поверхности. Под Индийским океаном обнаружился маленький металлический выступ, раскрывший глобус при нажатии на две половины.

Внутри тихо звякнуло стекло, и она отступила на шаг быстрее, чем поняла, что звук издали бутылки, качнувшиеся в держателях. Глобус оказался баром.

В нижней половине стояли хрустальные бокалы и небольшой графин. Верхнюю занимали бутылки, закрепленные кожаными ремнями. Несколько коньяков, виски, темное стекло без знакомых Вере названий. Отдельно лежали штопор, серебряный нож для фольги и пробка с тяжелым навершием.

В глубине стояли три бутылки вина.

Вера наклонилась, чтобы прочитать этикетки: Pétrus.

Она знала эту марку. Его иногда произносили клиентки Аделаиды, когда рассказывали, насколько богат мужчина, которого требовалось вернуть. Вера никогда не проверяла, действительно ли они пили это вино или просто запомнили слово из чужого разговора. Здесь бутылки лежали в отдельных ячейках, скрытые внутри глобуса, и никто не собирался доказывать ими свой достаток.

Вера осторожно высвободила первую. Темное стекло было покрыто тонким слоем пыли, этикетка пожелтела. Вторая выглядела моложе. Третья лежала глубже, почти полностью скрытая деревянной перегородкой. И за ней оставалось пространство.

Вера поставила бутылку на столик, вынула две другие и посветила внутрь телефоном. Задняя стенка казалась толще, чем требовалось для корпуса глобуса. Она надавила на дерево. Ничего. Провела пальцами по углам и почувствовала под одним из держателей небольшую выемку.

Деревянная панель подалась. И Вера замерла, удерживая ее ногтем. Панель открывалась всего на несколько сантиметров. За ней находилась узкая полость, обитая выцветшим зеленым бархатом.

Пустая.

Ни жабы, ни монеты, ни даже следа предмета, который мог бы там лежать. Бархат сохранил ровный ворс. Значит, тайник либо давно не использовали, либо в нем держали что-то достаточно легкое, чтобы оно не оставило отпечатка.

Вера проверила полость пальцами. Дно, боковые стенки, пространство за петлей. Ничего. Потом вернула панель, бутылки и ремни на место.

Глобус закрылся с негромким стуком. Континенты снова сошлись, скрыв вино, хрусталь и пустой тайник. Теперь предмет выглядел невинно: старый мир на резной подставке, поставленный в библиотеке богатого человека.

Вера задержала на нем взгляд. В доме Аграфены даже бар имел секретное отделение.

Поиски становились опаснее не из-за найденного, а из-за понимания устройства хозяйки. Старуха прятала вещи внутри других вещей. Записывала пароли на бумаге, оставляла технику работающей после смерти, распоряжалась собственными похоронами и очищала почту. Мельников хотел получить предмет, местонахождение которого не знал, хотя явно представлял дом и привычки Аграфены лучше Веры. Если жаба была спрятана намеренно, полки и шкафы могли не дать ничего.

Однако библиотеку все равно следовало закончить. И девушка вернулась к стене.

В следующем шкафу стояли пепельницы. Не две или три, а целая коллекция: серебро, хрусталь, фарфор, черный оникс, зеленый камень с белыми прожилками. Некоторые были размером с блюдце, другие могли служить небольшой чашей. Одна представляла собой раскрытый цветок, другая — человеческую ладонь, третья держалась на спинах четырех металлических зверей.

Вера осмотрела каждую.

Особенно долго пришлось проверять зеленую. Она была тяжелой, круглой и украшенной двумя выпуклыми фигурами по краям. При ближайшем рассмотрении фигуры оказались рыбами. Дно не снималось.

Рядом лежали старые мундштуки в футлярах и серебряная коробка для сигар. Вера открыла и ее. Внутри сохранился слабый запах табака, дерева и чего-то сладковатого. Сигар не было. Под съемной решеткой тоже.

Она вернула все на место.

Образ завтрашнего разговора становился проще по мере того, как поиски усложнялись.

Аркадий не заслуживал отдельного варианта Хелы. Не требовалось делать голос холоднее. Не требовалось держать паузы дольше, чем обычно, чтобы он почувствовал презрение. Любая специальная добавка превратила бы отказ в личное послание.

А личного между ними ничего не было. Он позвонит наследнице Буровой. Наследница сообщит решение. Его мужская привлекательность не будет ни принята, ни отвергнута, поскольку в разговоре ей вообще не найдется места.

Такое поведение лучше всего совпадало с тем, что Вера уже и так играла. Хела не держала мужчин на расстоянии. Расстояние существовало для всех. Приблизиться к ней можно только по делу и настолько, насколько она позволяла.

Презрение Веры только наполняло эту дистанцию. Делало естественной.

Аркадий не увидит разницы. Он может решить, что Ольга избалована вниманием. Что считает Гордеевых недостаточно важными. Что выросла вдали от местных правил и не понимает, от какого предложения отказывается. Пусть выбирает любое объяснение. Все они безопаснее правды.

Вера открыла последний нижний шкаф.

Там лежали настольные часы, несколько старых фотоаппаратов, футляры, две коробки с картами и еще одна коллекция мелкой пластики. Она проверила фигурки, затем часы. У одних задняя крышка открывалась. Внутри находился механизм. Вторые не работали и были слишком легкими. Третьи оказались современными, хотя корпус пытался изображать старину.

На самом дне шкафа стояла плоская деревянная шкатулка. Крышку украшала резьба: камыши, вода и сидевшее между листьями круглое животное.

Вера наклонила шкатулку к свету.

Жаба. Во рту ничего не было, но под передней лапой виднелся круглый предмет, похожий на монету.

Несколько секунд Вера не открывала крышку. До этого ни один предмет в комнате не совпадал с описанием настолько близко. Дерево не было нефритом, однако Мельников говорил о материале без уверенности. Статуэтка могла находиться внутри. Изображение на крышке могло обозначать содержимое.

Она поставила шкатулку на пол и медленно подняла крышку. Внутри лежал набор для игры. Маленькие костяные фишки, складное поле, два стаканчика и мешочек с металлическими кругами. На кругах повторялась та же жаба. Один был вставлен в неглубокое углубление возле края.

Его Вера и вынула. Обычная игровая фишка. Легкая. На обратной стороне вырезана цифра.

Под полем имелось пространство. Она сняла картонную основу, проверила дно и углы.

Пусто.

Шкатулка вернулась в шкаф.

Вера закрыла дверцы и осталась сидеть на полу. Голова болела, в пальцах появился запах старого металла, дерева и пыли. Библиотека вокруг выглядела почти так же, как прежде. Только теперь за каждой закрытой дверцей находились предметы, которые она уже держала в руках.

Дом не отдал жабу.

Зато решение насчет золотой цепочки осталось прежним. Отказ от обеда не делал подвеску ненужной. Аркадий мог найти другой повод для встречи. Гордеевы могли прислать другого человека. Мельников назвал бирюзу предупреждением о воздействии, а не украшением для одного конкретного разговора. Предупреждение не помешает.

Она все равно поедет в магазин. Наденет линзы. Заберет цепочку. Спрячет камень под одеждой и больше не снимет, пока находится в Красноярске. Хуже от этого не станет.

Вера поднялась, придерживаясь ладонью за край шкафа. Ноги затекли. На телефоне оказалось значительно позже, чем она ожидала. Оставалась одна секция полок и узкий комод у бокового окна.

Она проверила и это.

В комоде лежали салфетки для очков, футляры, старые каталоги аукционов и несколько пар перчаток. В верхнем ящике нашлась бронзовая лягушка размером с ноготь. Она сидела на листе кувшинки и держала во рту кольцо с драгоценным камнем. Слишком маленькая. Почти невесомая. Вера все равно осмотрела ее основание, проверила кольцо и положила обратно.

Последняя секция полок содержала книги, каменную вазу, две табакерки и фарфорового кота. За книгами ничего не оказалось. Ваза была пустой. Одна табакерка не открывалась из-за заевшего замка, и Вера решила не ломать, так как та была явно пустой. Вторая хранила высохшие лепестки.

Когда девушка вернула на место фарфорового кота, искать в библиотеке больше было негде.

Вера медленно прошла вдоль шкафов.

Стол проверен. Ящики проверены. Закрытые секции, полки, коробки, статуэтки, часы, пепельницы, шкатулки, пространство за книгами. Глобус-бар и тайник внутри него.

Ничего.

Она передвинула библиотечную лестницу к краю стены. Поправила один корешок, выступавший из общего ряда. Вернула лупу на мраморный столик той же рукоятью к креслу. На мониторе остался едва заметный след пальцев, Вера протерла его салфеткой для очков.

Библиотека снова стала комнатой Аграфены. Только чашка с холодным кофе выдавала присутствие другого человека. Вера взяла ее и выключила свет.

За широким проемом остался холл. Стекло бокового окна еще несколько секунд отражало книжные шкафы, потом потемнело, и между соснами проступил снег.

На кухне она вылила кофе и сполоснула чашку. Холодильник работал, дом был закрыт, участок молчал, в гараже стояли машины, которыми Вера не собиралась сама пользоваться.

Девушка поднялась на второй этаж. Свет включался перед ней участками и гас за спиной. У поворота бронзовая птица на консоли коротко блеснула, когда загорелся ближайший светильник. Дверь хозяйской части оставалась закрытой. Туда Вера пойдет позже. На сегодня хватило библиотеки.

В выбранной гостевой спальне все находилось на прежних местах. Открытый саквояж на багажной скамье. Косметичка в ванной. Зарядка возле кровати. Над графитовым изголовьем темнел старый лес с медведями. Белая ваза на консоли казалась особенно яркой в приглушенном свете.

Вера переоделась и поставила телефон на зарядку. Шторы закрыла не до конца, между плотными полотнищами осталась узкая полоса света. Потом легла в разобранную с прошлой ночи кровать.

Завтра Аркадий услышит отказ. Никаких дополнительных жестов для этого не понадобится. Хела умеет все необходимое: не искать в мужчине подтверждения собственной ценности и не считать его внимание подарком.

Вера погасила лампу и закрыла глаза.

Бутерброд собрался таким большим, что держать его получилось только двумя руками.

Вера отрезала толстый ломоть хлеба, намазала маслом, положила колбасу, сверху — несколько пластинок сыра. Потом посмотрела на сооружение и добавила еще одну пластинку колбасы и тонко нарезанные огурцы. Завтрак не обязан выглядеть прилично. В доме нет никого, кому требовалось бы объяснять количество масла или ширину куска.

Она села за остров, обхватила бутерброд обеими ладонями и откусила.

Хлеб и огурцы хрустнули. Масло еще сохраняло холод холодильника, сыр оказался плотным и солоноватым, колбаса пахла перцем. Вера прожевала первый кусок, сделала второй и поняла, насколько голодна.

Вчера она ничего не ела. Утром кофе. Потом банк, магазин, встреча с Аркадием. В «Вертикали» перед ней стояла только чашка рафа. Вернувшись домой, Вера распаковывала продукты, разговаривала с Лопатиным, ждала связи с Москвой, слушала Мельникова, искала Елену Попову, а затем до глубокой ночи разбирала библиотеку. Желудок несколько раз пытался напомнить о себе, но каждый раз получал новую причину подождать.

Теперь тело наконец то забирало свое. Вера ела быстро, хотя заставляла себя тщательно пережевывать. Масло начало размягчаться и выступило по краю хлеба. Она подхватила каплю пальцем, облизнула и запила бутерброд сладким кофе.

На кухне стоял холодный утренний свет. Верхние лампы Вера не включала, ей хватало подсветки над рабочей поверхностью и серого дня за окнами. Снаружи сосны уже не казались черными. Стволы стали коричневыми, на ветвях лежали остатки снега, между деревьями проступила центральная дорожка. Ни у крыльца, ни дальше, возле поворота к воротам, движения не было.

Дом тоже вел себя спокойно. Холодильник изредка переходил на более низкий гул. В вентиляции двигался воздух. Из холла доносились часы.

Вера откусила еще.

Сегодняшний день впервые в Красноярске не был заполнен чужими назначениями. Нотариус не ждал. В банк ехать не нужно. Лопатин должен был заниматься собственной работой и семьей. Мельников находился в Москве. Аркадий пока существовал только в виде будущего звонка, который Вера собиралась быстро закончить.

До поездки за цепочкой оставалось несколько часов.

Сначала нужно вернуться в цоколь. Раньше она прошла его по кратчайшему маршруту: прачечная, комната с хозяйственными запасами, технические двери и помещение с камерами. Смотрела главным образом на то, способен ли кто-то находиться в доме вместе с ней, и почти не замечала вещей. Теперь следовало открыть шкафы в прачечной, проверить стеллажи, коробки, пространство под столешницами. В хозяйственной комнате могли храниться не только фильтры, лампы и моющие средства. В больших домах ненужные предметы часто спускали вниз, чтобы решить их судьбу позднее, а потом забывали на несколько лет. Статуэтка могла оказаться именно там.

После цоколя дойдет дело и до почты Аграфены. К тому времени Мельников должен прислать адрес ювелирного магазина. Затем линзы, собственная сим-карта, несколько смен такси и наличные. Вся эта конспирация займет пару часов. Зато потом можно будет погулять по городу без Лопатина, Гордеевых и фамилии Буровой. Посмотреть на обычные улицы. Дойти до Енисея. Если погода не испортится, постоять возле воды. Потом вернуться, поужинать и спать.

Вера сделала глоток и посмотрела на оставшуюся половину бутерброда. Она уже не выглядела такой огромной.

Когда зазвонил ее смартфон, Вера зачем-то решила, что адвокат нарушил собственную схему и решил отправить инструкции еще одним способом. Но на экране появился вчерашний красноярский номер: Аркадий Гордеев.

Ей не требовалось торопиться. Колдун сам выбрал время и должен ждать ее ответа.

Вера прожевала кусок, вытерла пальцы салфеткой и только потом взяла аппарат. Звонок продолжался.

Она провела пальцем по экрану.

— Доброе утро, — произнес Аркадий.

Голос звучал так же, как вчера: спокойно, уверенно, с легкой теплотой, которой этот мужчина, вероятно, умел показывать необходимую степень личного интереса.

— Доброе утро, Аркадий Владиславович.

Вера смотрела на сосны за окном.

— Я звоню, как мы договаривались. Вам будет удобно сегодня пообедать? После трех в любое удобное Вам время.

Он говорил так, словно вопрос уже был решен и требовал только согласовать время. Ни нажима, ни неуверенности в ее согласии в голосе не было.

Вера выдержала паузу. Хела не искала бы способ отказать красивому мужчине так, чтобы он не почувствовал себя отвергнутым. Его чувства не участвовали в ее решении.

— Нет, — спокойно ответила она.

На другом конце линии стало тихо. Но растерянная пауза продолжалась меньше секунды, Гордеев справился быстро.

— Сегодня неудобно?

Вопрос оставлял возможность перенести встречу, не признав отказ Ольги Буровой окончательным.

Вера свободной рукой подняла чашку.

— Сегодня я не приеду.

Она отпила кофе.

— Тогда выберем другой день, — предложил Аркадий. — Завтра у меня несколько операций, но вечером я смогу освободиться. Или послезавтра, если вам так удобнее.

Он перечислял варианты ровно и без раздражения. Не уговаривал. Просто убирал препятствия одно за другим.

Вера позволила ему закончить.

— В другой день тоже не получится.

На этот раз пауза получилась длиннее.

За окнами с ветки упал комок снега. Прошел сквозь нижние лапы сосны и рассыпался на дорожке. Вера проследила за ним взглядом.

— Я вас чем-то вчера задел? — спросил Аркадий.

В красивом мужском голосе появилась осторожность. Очень правильная. Не виноватая и не настороженная, лишь внимательная к возможности, что собеседница увидела нарушение правил, о которых он сам мог не знать.

— Нет.

— Тогда я, видимо, неправильно понял окончание нашего разговора...

— Возможно.

Вера не стала помогать ему понять правильно.

Аркадий подождал. Она молчала.

— Ольга Веселеновна, — произнес он наконец, — я не хотел ставить вас в неудобное положение. Мне показалось, что наше знакомство можно продолжить.

Хорошая фраза. Личная ровно настолько, чтобы приглашение не выглядело семейным поручением. И достаточно нейтральная, чтобы при отказе Аркадий мог отступить без унижения.

Вчера Вера начала бы проверять каждое слово: почему «показалось», что именно он назвал знакомством, почему не упомянул помощь с наследством и не скрывается ли за мягкостью угроза.

Сегодня ей было все равно. Он хотел продолжать. Она — нет.

— Вы ошиблись, — ровно ответила Вера.

Ответ прозвучал спокойно. Без злости, насмешки и усилия сделать больнее.

В трубке слышалось только слабое дыхание собеседника.

— Понимаю, — наконец произнес Аркадий.

Он пока ничего не понимал. Вероятно, пытался определить, относится ли отказ к нему лично, к Гордеевым или к самой попытке приблизиться к Буровой.

Вера не собиралась облегчать эту работу.

— В таком случае не стану настаивать, Ольга Веселеновна.

— Хорошо.

Одно слово закрыло возможность превратить его отступление в достоинство, которое следовало оценить.

Аркадий снова помолчал.

— Мое предложение помощи остается в силе. Если у вас возникнут вопросы о городе, семьях или делах Аграфены Матвеевны, можете звонить в любое время.

Вера отставила от уха телефон и посмотрела на экран, хотя там могла увидеть только темную полоску активного вызова и имя, занесенное в контакты на симке, оформленной на Бурову.

Он оставлял дверь открытой. Не для обеда, для следующего повода встретиться.

— Если мне понадобится ваша помощь, я сообщу.

— Разумеется.

Теперь в его голосе не осталось тепла. Вежливость сохранилась полностью, но стала такой же функциональной, как белый халат или стерильный инструмент.

— Хорошего дня, Ольга Веселеновна.

— Всего доброго, Аркадий Владиславович.

Вера завершила вызов первой. Экран показал продолжительность разговора, затем погас. В темном стекле отразились окно, часть ее лица и чашка возле руки.

Она положила смартфон на прежнее место. Никакого облегчения не появилось. Тело еще ждало продолжения: нового звонка, сообщения, машины у ворот или хотя бы неприятного ощущения, что произнесенные слова уже запустили где-то чужое решение.

Дом оставался прежним. Холодильник работал. Часы ритмично щелкали. За окном никого не было.

Вера взяла бутерброд.

Отказ получился простым. Аркадий предложил встречу, она не согласилась, он предложил другое время и отступил. Ни гнева, ни угрозы, ни попытки напомнить, кто такие Гордеевы.

Возможно, Мельников и здесь был прав, и настоящая Бурова может позволить себе гораздо большее, чем Вера все это время боялась изображать.

Вера откусила и стала жевать.

Она надеялась, что он понял хотя бы главное: следующего обеда не будет. Если его внимание принадлежало только семейной обязанности познакомиться с наследницей, обязанность можно считать выполненной. Если за приглашением стояло что-то еще, пусть Гордеевы ищут другой способ получить желаемое.

Главное, чтобы Аркадий больше ей не звонил.

Последний кусок оказался слишком большим. Вера все равно съела его, запила кофе и некоторое время сидела, положив ладони на край острова.

Голод исчез. Вместо него появилась приятная тяжесть, которой вчера не хватало. Теперь можно было спускаться вниз, двигать коробки и проверять шкафы, не рискуя обнаружить посреди поисков, что дрожь в руках и слабость вызваны обычным отсутствием еды.

Она отнесла тарелку и чашку к мойке.

На тарелке остались крошки и блестящий след масла. Вера смыла их горячей водой, вымыла чашку, протерла столешницу там, где лежал хлеб. Нож тщательно очистила от масла и сыра, вытерла и вернула в ящик. Колбасу, сыр и масло убрала в холодильник. Хлеб завернула и оставила на острове.

Кухня снова стала чистой, но уже не пустой. В корзине лежали фрукты, за стальной дверцей холодильника стояли продукты, возле кофеварки ждала открытая пачка кофейных зерен. Присутствие Веры в доме покойной ведьмы постепенно закреплялось мелочами, которые теперь нельзя было бы убрать одним движением.

Она взяла телефон и направилась к выходу из кухни.

У лестницы в цоколь было светлее, чем ночью. Дневной свет из холла доходил до первых ступеней и заканчивался там, где начинались гладкие серые стены нижнего этажа. Снизу поднимался ровный шум вентиляции и оборудования. В нем не было ничего нового, но сегодня Вера собиралась слушать внимательнее. В прачечной и хозяйственной комнате имелись закрытые шкафы, коробки, нижние полки, в коридоре — несколько дверей, мимо которых она прошла, решив, что таблички объясняют их содержимое достаточно хорошо.

Дом Аграфены уже показал, что внешнее назначение вещи ничего не гарантирует. В библиотечном глобусе хранилось вино и был пустой тайник. В шкатулке с изображением жабы оказалась игра. В цоколе среди фильтров, белья и запасных ламп могла лежать каменная статуэтка, ради которой Мельников построил всю эту аферу.

Вера начала спускаться.

К вечеру температура опустилась, и оставшийся вдоль газонов снег снова начал затвердевать. Днем он успел пропитаться водой, осесть и посереть у бордюров, теперь тонкая ледяная корка схватывала края, блестела под фонарями и ломалась с тихим хрустом, когда на нее наступали.

Вера шла уже минут десять. Ювелирный магазин остался за двумя перекрестками, но вызывать такси было рано.

Под свитером лежала тонкая золотая цепочка. Камень касался кожи чуть ниже ключиц и двигался вместе с тканью, маленький, гладкий, пока совершенно бесполезный. В магазине ее просьбу выслушали без удивления. Женщина за прилавком открыла нижний ящик, достала плоский футляр и назвала цену. Никаких вопросов о том, кто дал адрес и зачем сероглазой покупательнице понадобилась именно зеленая бирюза. Вера расплатилась наличными, застегнула перед зеркалом цепочку и ушла.

Статуэтка пока не нашлась. Она успела проверить почти половину цоколя: помещения, где хранились вещи, хозяйственные шкафы, ящики, полки, коробки, которым уже нарушили заводскую упаковку. Маленькая тяжелая жаба с монетой могла оказаться где угодно, но не выбрала места, которые Вера успела открыть и снова закрыть, ничего не получив, кроме едва заметной пыли на пальцах.

Утро прошло в доме Аграфены. Вторая половина дня — в чужих автомобилях и коротких отрезках между ними. И Вера впервые за сегодня никуда не спешила. До следующей точки, откуда она хотела вызвать такси, оставалось несколько кварталов. Она определила на смартфоне только направление и могла позволить городу самому показывать дорогу указателями, перекрестками и потоком людей.

Красноярск к сумеркам не стал красивее, зато сделался объемнее. В окнах уже горел свет, а фасады еще сохраняли остаток серого дня. Между ними двигались автобусы, машины, люди с пакетами, женщины, придерживавшие ладонью воротники от ветра. Возле пекарни пахло теплым тестом и сладкой начинкой. Дальше, у открытого въезда во двор, тянуло мокрым бетоном, бензином и холодным металлом.

Вера шла среди этого в серых линзах, темной куртке и джинсах. Никто не поворачивался вслед за ее глазами. Никто не ждал от нее интонации Буровой, не проверял паузы и не пытался понять, что означает самый обычный вопрос. Вокруг существовал тот слой города, которому не было дела ни до покойной Аграфены, ни до старых договоров, ни до женщины, приехавшей за чужим наследством.

Неожиданно в ее кармане завибрировало: приложение напомнило, что выбранная точка вызова такси находится через пятьсот метров. Вера осмотрелась: на ближайшем перекрестке горел зеленый, людей возле перехода было немного, и она решила дойти до него прежде, чем снова проверить электронную карту.

Улица за перекрестком шла в одну сторону и разделялась на две полосы. Левая перед следующим светофором была отведена под поворот. Над ней горела красная стрелка, поэтому автомобили собрались в плотную неподвижную очередь. Правая продолжала двигаться. Машины проходили с обычной вечерней скоростью, не разгоняясь между двумя перекрестками, но и не останавливаясь.

Вдоль правой стороны дороги тянулся ряд высоких, часто поставленных, металлических цилиндров, отделяя проезжую часть от служебного проулка, шедшего вдоль глухой стены большого здания. За боллардами был виден ровный асфальт, несколько закрытых ворот и белые фонари под высоким козырьком. Пешеходам там делать было нечего, от тротуара проезд отделяли ограждение и узкая полоса грязного снега.

Вера подошла к пешеходному переходу, остановилась рядом с первой машиной в очереди на левый поворот и услышала кошачий писк. Тонкий звук возник почти под ногами и тут же оборвался. Она остановилась, прислушалась. Машины в дальней от нее правой полосе шуршали по мокрому асфальту, где-то впереди автобус тяжело набирал скорость, из открытого окна одного из автомобилей доносилась музыка.

Котенок закричал снова. Он находился под темным кроссовером, третьим в очереди на поворот. Из-за переднего колеса выглядывала маленькая мокрая морда. Шерсть на голове слиплась, уши были прижаты, одна лапа стояла на асфальте, другая исчезала под днищем. Котенок не понимал, куда двигаться. Позади него находились колеса, слева — бордюр, впереди — пространство между машинами, которое начинало сокращаться.

Вот-вот должна была загореться зеленая стрелка, разрешающая движение налево. У стоявшего первым автомобиля вспыхнул поворотник. Очередь пришла в движение: хотя машины еще не трогались, водители по очереди ослабляли тормоз.

Кроссовер над котенком качнулся. Животное метнулось вперед, выбралось из-под колес и оказалось на разделительной разметке. На мгновение Вера увидела его целиком: длинная мокрая шерсть, слишком большие лапы, хвост, волочившийся по грязному асфальту.

Потом котенок рванул к правой полосе дороги. Левая полоса стояла, зеленая стрелка еще не зажглась.

Вера оказалась на дороге раньше, чем успела хоть о чем-то подумать. Она пробежала перед кроссовером, увидела котенка в нескольких шагах правее и успела заметить только то, что он остановился. Посреди движущейся полосы. Прижался животом к асфальту и замер, ослепленный светом.

Вера бросилась к нему и подхватила котенка обеими руками. Тот выгнулся, когти прошли сквозь рукав и впились в кожу. Вера прижала его к груди, выпрямилась и только тогда услышала рев мощного мотора.

Звук пришел справа и моментально оказался слишком близко. Из-за стоявшей слева машины появился мотоцикл. До этого высокий кузов кроссовера полностью закрывал Веру от мотоцикла, а его — от Веры. Теперь между ними оставалось несколько метров мокрого асфальта.

Свет фары ударил в глаза. Передняя часть мотоцикла резко опустилась. Двигатель оборвал ровный звук, передняя шина коротко взвизгнула на мокром покрытии. Расстояние продолжало сокращаться.

Вера не успела испугаться. Страх требовал времени хотя бы на один вздох, а его уже не оставалось. Слева от нее тронулся на наконец то загоревшуюся стрелку кроссовер. Прыгать в сторону было поздно. Она не знала, куда водитель мотоцикла будет уводить руль. Поэтому девушка просто замерла, удерживая вырывающегося котенка.

Мотоцикл качнулся вправо. Вера увидела, как водитель направил его от нее к боллардам. Переднее колесо пошло по диагонали, металлические цилиндры стояли сплошным частоколом и удар транспортного средства о них был неизбежен.

И тут ряд ограды разом ушел вниз. Не один столб и не случайный промежуток между ними. Целая секция, перекрывавшая несколько метров служебного проезда, провалилась в асфальт с тяжелым механическим стуком.

Мотоцикл перенесло через бывшую линию заграждения. Заднее колесо дернулось, машину повело, но водитель сумел ее выровнять и продолжил торможение уже на пустом пространстве, остановившись возле вторых служебных ворот.

Пару ударов сердца ничего не происходило. Вера стояла на дороге с котенком, который царапал ей запястье и бился всем телом. Потом за спиной раздался резкий сигнал, и она очнулась, прошла оставшуюся часть дороги и вышла на асфальт проулка.

Ноги слушались. Руки тоже, хотя пальцы дрожали и сжимали животное сильнее, чем требовалось.

На служебном проезде погасла фара. Водитель поставил мотоцикл на подножку и на пару мгновений остался сидеть, склонив голову. Затем поднял руку к застежке, снял шлем и только после этого слез.

Переведя дыхание, мотоциклист пошел к девушке, снимая на ходу перчатки и держа шлем подмышкой.

Парень оказался молодым, моложе Веры, примерно двадцати пяти лет. Мокрые густые темно-русые волосы взлохматились, лицо побледнело, возле рта обозначились две жесткие складки. Серо-голубые глаза смотрели прямо на нее, но в первые секунды Вера не увидела в них ничего, кроме пережитого испуга.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Вас задело?

Голос прозвучал хрипло, словно до этого он несколько минут кричал.

— Нет.

— Головой не ударились?

— Нет.

— Ноги?

Вера сделала шаг в сторону и обратно.

— Все в порядке.

Парень неверующе посмотрел на лицо девушки, как будто ее ответ не имел достаточной доказательной силы. Потом перевел взгляд на плечи, руки, куртку, на котенка, которого она до сих пор держала у груди. Только убедившись, что Вера действительно стоит сама, он облегченно выдохнул.

Потом его лицо моментально изменилось. Испуг никуда не исчез, но поверх него поднялась злость.

— Вы что делаете?

— Вы видели.

— Я видел вас перед колесом.

— Котенок был на полосе.

— А вы решили, что там не хватает еще одного тела?

Он говорил уже громче. Несколько человек на тротуаре повернули головы. Вера заметила их краем глаза, но сейчас чужое внимание казалось менее важным, чем парень, который все еще был слишком бледным.

— Он прижался к асфальту и плакал, — ответила она. — А машины ехали.

— Я тоже ехал.

— Вас я не видела.

— А я вас мог увидеть, только когда тормозить было бы поздно.

Последняя фраза сорвалась. Парень отвел взгляд, посмотрел на дорогу и провел ладонью по лицу. Пальцы дрожали сильнее, чем у Веры.

Она посмотрела туда же.

Опустившаяся секция боллардов уже поднялась обратно. Никакая машина к служебным воротам не подъехала, створки не двигались, сигнальная лампа над въездом не горела.

Но без этого странного освобождения прохода мотоцикл врезался бы в столбы. Парень тоже это понимал. Вера увидела по тому, как задержался его взгляд на металлическом ограждении. Но задавать вслух вопрос, почему автоматика сработала, никто из них не стал.

Котенок резко дернулся. Вера перехватила животное, и на тыльной стороне ладони осталось темное пятно.

Парень заметил кровь.

— Это ваша?

Вера повернула руку. Царапины от когтей были тонкими и сухими. Кровь шла из мокрой шерсти возле задней лапы котенка.

— Его.

Злость на лице парня оборвалась так же быстро, как появилась. Он протянул руки.

— Дайте сюда.

Вера не разжала пальцы.

— Что вы собираетесь делать?

— Смотреть, откуда кровь.

— Вы знаете как?

— Я ветеринар.

Она поверила и передала котенка.

В его руках животное выгнулось и попыталось укусить. Парень не отдернул ладонь. Подхватил тело снизу, большим пальцем удержал голову так, чтобы зубы не достали до кожи, и присел возле края тротуара.

— Тише, — сказал он. — С тебя на сегодня хватит неприятностей.

Голос снова стал другим. Тот же низкий тембр, только без злости и напряжения. Котенок продолжал вырываться, но уже не рисковал упасть.

Парень провел пальцами вдоль спины, осторожно ощупал живот и ребра. Затем поставил животное на асфальт, не выпуская. Котенок оперся на передние лапы, левую заднюю поставил, правую поднял и тут же сел.

— Лапа, — сказал парень. — Рана поверхностная, но ушиб может быть сильным.

Он снова взял котенка на руки.

— Здесь рядом ветеринарная клиника.

— Ваша?

— Я там работаю. Ехал на смену.

Вера посмотрела на мотоцикл. Темный корпус, красные детали, надпись Ducati на баке. Машина стояла ровно. С такого расстояния повреждений не было видно.

— А с ним что?

— Потом проверю.

— Вы могли его разбить.

Парень посмотрел на нее долгим взглядом.

— Мог.

Больше он ничего не добавил.

У Веры не нашлось ответа, который не звучал бы либо благодарностью, либо извинением. Первое казалось слишком маленьким, второе — запоздалым. Она молча протянула руки и снова приняла котенка.

Парень вынул из карманов перчатки, засунул их в шлем и пошел к мотоциклу. На половине пути остановился, обернулся.

— Я Дик.

Сказал так, словно вспомнил, что им все-таки придется пройти вместе несколько кварталов.

— Ольга.

Фамилии он не спросил. Вера тоже не стала выяснять, как имя Дик появилось в паспорте и появилось ли оно там вообще.

Он кивнул и вернулся за мотоциклом.

До клиники они шли через служебный проезд, который огибал здание и соединялся с обычным двором. Парень катил Ducati, удерживая тяжелый мотоцикл одной рукой за руль, другой за заднюю часть сиденья. Вера шла чуть позади.

Котенок постепенно перестал сопротивляться. Он дрожал, прижавшись к ее груди, и время от времени беззвучно раскрывал рот. Мокрая шерсть пахла дорожной грязью и чем-то кислым. Ошейника не было. Под пальцами ощущалось быстрое сердце.

— Он совсем маленький, — сказала Вера.

Дик бросил взгляд на котенка.

— Месяца три или четыре.

— Значит, давно один.

— С чего вы взяли?

— Посмотрите на него.

— Я смотрю.

В ответе не было насмешки. Дик просто не соглашался делать вывод раньше осмотра.

Вера опустила взгляд.

Котенок и правда выглядел так, словно рассчитывать ему приходилось только на собственные когти. Грязный, мокрый, готовый укусить любую руку, которая держит слишком крепко. Он не просился к людям. Он закричал под машиной, когда выбраться самостоятельно уже не получалось.

Такое устройство жизни Вера понимала лучше, чем спокойную уверенность в помощи. Сначала следовало выжить, а уже потом решать, кому позволено прикоснуться. Человек, который ждет спасения, может дождаться и колеса по хребту.

Она провела ладонью по мокрой голове. Котенок прижал уши, но не попытался укусить.

— Не бойся, — сказала Вера.

Дик услышал.

— Он вас уже не боится.

— Он устал.

— Это тоже форма доверия.

Вера посмотрела на него. Парень шел рядом с мотоциклом, еще несколько минут назад способным его убить. Под уличным светом лицо оставалось бледным, но напряжение возле рта стало меньше. Теперь можно было заметить остальное: высокие скулы, прямой тонкий нос, светлые глаза, темные брови. Красивым его делало движение лица, а не неподвижная правильность черт. Злость, испуг, внимание к животному меняли его быстрее, чем Вера успевала закрепить первое впечатление.

Клиника находилась во дворе жилого дома. Небольшая светлая вывеска «Дулитл» висела над отдельным входом, рядом стояли две машины и пустая стойка для велосипедов. Дик поставил мотоцикл под камерой, проверил руль и открыл дверь.

За стойкой в приемной сидела девушка в синей форме. Она подняла голову, увидела мокрого котенка и привстала.

— Что случилось?

— С дороги, — ответил Дик. — Кровь на задней лапе, не наступает. Третий бокс свободен?

— Свободен. Я принесу карту для найденыша.

В приемной ждали еще двое: женщина с переноской на коленях и пожилой мужчина, державший на коротком поводке рыжую собаку. Собака потянула носом воздух. Котенок напрягся и вцепился в Веру.

— Тихо, — мягко сказала она детенышу.

Дик уже придерживал дверь в коридор.

Смотровая оказалась небольшой. Металлический стол под лампой, мойка, закрытые шкафы, весы, компьютер возле стены. На крючке висел запасной халат. В углу стояла корзина с использованными полотенцами, из соседнего кабинета доносился голос женщины, уговаривавшей кого-то потерпеть еще немного.

Вера положила котенка на стол. Он моментально попытался уйти, поскользнулся на металле и прижал больную лапу.

Дик снял куртку, вымыл руки и надел перчатки.

— Держите его под передними лапами. Второй рукой здесь, возле таза. На лапу не давите.

Вера сделала, как он показал.

— Так?

— Да. Если станет кусаться, голову возьму я.

Он начал осмотр с глаз и пасти, потом прощупал шею, позвоночник, ребра и живот. Котенок шипел, но быстро понял, что вырваться не получится. На больной лапе дернулся всем телом и издал короткий резкий крик.

Вера удержала его.

Дик поднял на нее глаза.

— Нормально?

— Это вы мне спрашиваете?

— Он кричит у вас под руками. Некоторые после этого отпускают.

— Тогда он упадет.

— Именно.

Дик вернулся к лапе. Медленно согнул сустав, провел пальцами вдоль кости, проверил подушечки. Затем состриг шерсть вокруг раны и промыл ее. На белой салфетке осталась грязь, немного крови и мелкие темные частицы асфальта.

— Перелома на ощупь я не вижу, — сказал он. — Похоже на сильный ушиб. Рана неглубокая. Снимок все равно лучше сделать, особенно в таком возрасте.

— Делайте.

Дик посмотрел на нее.

— Вы его хозяйка?

— Нет.

— Тогда сначала попробуем найти хозяев.

— А если не найдем?

— Дальше решим.

Он произнес это без попытки переложить решение на нее или заранее объявить котенка ничьим. Вера заметила и запомнила.

Дик закончил обрабатывать рану, вытер шерсть и накрыл поврежденное место легкой повязкой. Под грязью на боку проявился густой темный рисунок. Мокрые пряди начали разделяться, и котенок внезапно оказался гораздо пушистее, чем выглядел на улице.

Дик провел ладонью по голове, расправил одно ухо и задержал пальцы на кисточке.

— Интересно.

— Что?

— Посмотрите на лапы.

Вера и без него видела, что они слишком велики для остального тела. Теперь, когда котенок сидел на столе и перестал сжиматься от страха, стали заметны длинный корпус, широкая морда и уши, которым предстояло еще долго ждать, пока голова до них дорастет.

— Похож на мейн-куна, — сказал Дик. — Или на очень удачную попытку им притвориться.

— На улице он выглядел убедительнее в другой роли.

— Грязь вообще хороший костюм.

Он снял перчатки, выбросил их и достал из ящика сканер.

Вера узнала прибор по форме, хотя раньше видела только в роликах о найденных животных.

— Чип?

— Проверим.

Дик включил сканер и медленно провел им вдоль шеи. Прибор молчал. Он повторил движение ниже, к левому плечу.

Раздался короткий писк.

На экране появилась длинная последовательность цифр.

— Есть, — сказал Дик.

Вера посмотрела на котенка.

Тот не стал от этого чище или спокойнее. По-прежнему сидел на холодном столе, поджимал лапу и сердито следил за руками. Но теперь между ним и неизвестным человеком существовал номер, заранее помещенный под кожу.

Дик переписал цифры и сел за компьютер. Девушка из приемной заглянула в кабинет, положила на край стола пустую карту и ушла, не мешая.

Котенок потянулся к краю. Вера закрыла ладонью путь.

— Сиди.

Он ткнулся носом в ее пальцы, обнюхал и отвернулся.

Вера уже успела решить, что понимает его. Решение возникло быстро и без доказательств, как многие выводы о людях, которых она видела впервые. Мокрая шерсть, отсутствие ошейника, готовность кусаться, паника под машиной — достаточно, чтобы сложить историю о существе, которому никто не объяснил правил и не оставил безопасного места.

Ей такая история подходила.

Дик несколько раз щелкнул мышью.

— Нашелся.

— Хозяин?

— Запись на владельца есть. Кличка Тихон. Четыре месяца.

Он прочел следующую строку и снова посмотрел на котенка, уже иначе.

— И мейн-кун настоящий. Питомник я знаю.

— Хороший?

— Один из лучших.

Вера провела ладонью по спине Тихона. Подсыхающая шерсть постепенно поднималась и становилась мягче. На улице он казался тощим из-за воды и грязи, теперь под рукой чувствовалось крепкое, хорошо выращенное тело.

— Дорогой? — спросила она.

Дик назвал сумму. Вера решила, что ослышалась.

— За котенка?

— За котенка с такой родословной и правом разведения могли заплатить и больше.

Тихон выбрал этот момент, чтобы снова попытаться сорвать повязку зубами.

Дик отвел его морду.

— Деньги ума не добавляют.

Он открыл карточку владельца и взял телефон.

— Сейчас позвоним.

Вера продолжала держать котенка. Чип подтверждал происхождение и цену, но еще ничего не говорил о человеке, чей номер находился в базе. Дорогие вещи тоже теряли, передавали другим и оставляли там, откуда не собирались забирать. Она знала достаточно клиенток Аделаиды, чтобы не считать сумму затраченных денег доказательством любви.

Дик набрал номер, поставив аппарат на громкую связь.

Ответили быстро.

— Алло?

Женский голос прозвучал так напряженно, что Вера подняла голову.

— Добрый вечер. Я ветеринар. У нас котенок, чип зарегистрирован на ваше имя. Тихон.

В трубке возникла тишина. Потом женщина резко вдохнула.

— Тиша?

Котенок повернул голову на голос из телефона.

— Да, мейн-кун, четыре месяца, темный мраморный окрас.

— Он жив?

Вопрос вышел почти шепотом.

— Жив. Ушиблена задняя лапа и небольшая рана, сейчас ничего тяжелого не вижу. Мы его осмотрели.

На том конце послышалось движение, хлопнула дверь, мужской голос спросил что-то слишком быстро, чтобы разобрать.

— Нашли, — сказала женщина уже ему. — Тишу нашли.

Мужчина ответил громко:

— Где?

Женщина снова заговорила в телефон:

— Скажите адрес. Мы сейчас приедем.

Дик продиктовал улицу и номер дома.

— Поняла. Мы недалеко, минут пятнадцать. Пожалуйста, подождите нас. Мы с обеда ищем, все дворы обошли. Он у машины вырвался, переноска открылась… Я потом объясню. Мы уже едем.

Голос сорвался, и она замолчала на несколько секунд.

— Кто его нашел?

Дик посмотрел на Веру.

— Девушка принесла с дороги.

— Она там? Передайте ей, что мы… Нет, мы сами скажем. Мы сейчас будем. Пожалуйста, скажите Тише, что мы едем.

Последняя просьба была нелепой и совершенно серьезной.

— Скажем, — ответил Дик.

Связь прервалась.

В смотровой осталось ровное гудение лампы, приглушенные голоса из коридора и тяжелое дыхание котенка. Тихон снова попытался лизнуть повязку. Вера убрала его морду, и он, уже не сопротивляясь, положил подбородок ей на запястье.

Грязь на его шерсти была случайностью. Несколько часов между машинами не сделали его уличным и не отменили места, из которого он выбежал. Пока Вера принимала его за ничейного, в городе ходили по дворам люди, для которых его отсутствие уже стало главным событием дня. Он мог испачкаться, испугаться, кусаться и выглядеть так, словно всю жизнь выживал самостоятельно. Дом от этого не переставал быть его домом.

С Аркадием было так же.

Он мог выйти из семейного порядка, спорить с отцом, проводить время где угодно и изображать любую степень независимости. За ним все равно оставались Гордеевы, имя, деньги и люди, которые заметят пустое место. Его принадлежность не требовала доказательств и не исчезала под первой грязью.

Вера ошиблась, увидев в котенке себя.

Она принимала временный вид за происхождение, потому что сама жила именно так: одежда, глаза, дом и имя могли изменить то, что видят люди, но не давали ей настоящего места внутри увиденного.

Дик положил телефон рядом с клавиатурой.

— Приедут минут через пятнадцать.

Вера кивнула и погладила Тихона между ушами.

Он услышал свое имя в чужом голосе, услышал обещание хозяев приехать и теперь лежал под ее рукой очень спокойно.

Дик закрыл карточку Тихона, вписал что-то в принесенный администратором бланк и отложил ручку. За время разговора с хозяйкой котенка его лицо окончательно вернуло обычный цвет, только возле рта еще сохранялось напряжение, оставшееся после дороги.

— Руки покажите, — неожиданно сказал он.

Вера посмотрела на свои ладони. На тыльной стороне правой темнела подсохшая кровь Тихона, на запястье проступили три тонкие царапины.

— Это ерунда.

— Кошачьи когти были на асфальте, под машиной и еще неизвестно где. Вымойте хотя бы.

Раковина находилась в двух шагах. Вера открыла воду, намылила руки жидким мылом из настенного дозатора и долго смывала серую пену. Царапины защипало. Дик тем временем снял с Тихона повязку, которую тот успел наполовину сдвинуть зубами, и наложил другую, закрепив так, чтобы добраться до края стало сложнее.

— Упрямый, — заметила Вера.

— Четыре месяца. В этом возрасте любое ограничение воспринимается как личное оскорбление.

— Дальше станет лучше?

— Дальше он вырастет до двадцати килограммов и сохранит прежние убеждения.

Тихон посмотрел на него круглыми желто-зелеными глазами и снова потянулся к лапе.

Дик придержал котенка за грудь.

— Я же сказал.

На этот раз Тихон послушался. Устроился на сложенном полотенце, положил передние лапы одну на другую и всем видом показал, что уступил исключительно по собственной воле.

Вера вытерла руки бумажным полотенцем. На светлой влажной коже царапины стали бросаться в глаза. Дик достал из шкафа небольшой флакон, смочил салфетку и протянул ей.

— Обработайте.

— Вы всех посетителей так обслуживаете?

— Только тех, кто приходит вместе с пациентом и тоже нуждается в осмотре.

— Вы уже выяснили, что я цела.

— Это вы сообщили. Я пока располагаю только вашими показаниями.

Она взяла салфетку. От запаха спирта защекотало в носу. Дик смотрел, пока Вера не провела ею по каждой царапине, затем удовлетворенно отвернулся к столу и начал убирать использованные инструменты.

Теперь, когда он перестал быть водителем мотоцикла, приближавшегося прямо к ней, Вера смогла рассмотреть его внимательнее.

Куртка осталась на крючке у двери. На Дике была темно-серая футболка без надписей и обычные на первый взгляд джинсы. Ткань хорошо сидела на худощавом сильном теле, не перетягивая плечи и не собираясь лишними складками. На правом предплечье пересекались несколько старых светлых царапин. Руки двигались быстро, без суеты: выбросить салфетки, промыть ножницы, закрыть упаковку, занести данные в карту. В каждом движении чувствовалась привычка работать самостоятельно и не ждать, пока кто-нибудь подаст нужную вещь.

Вера смотрела на его профиль и наконец поняла, кого он ей напоминает.

На актерских курсах преподаватель любил старое европейское кино и иногда приносил отрывки, которые большинство группы считало слишком медленными. В одном из них был молодой актер с неприлично красивым лицом человека, которому режиссеры доверяли королей, развращенных наследников и мужчин, входивших в чужую жизнь вместе с обещанием скандала. Отдельные черты лица Дика отличались, но впечатление возникало то же: красота без добропорядочности, слишком живая, чтобы быть безопасной. На таком лице легко было представить и скуку аристократа, и желание немедленно уехать неизвестно куда, и полное отсутствие раскаяния утром.

Шлем и мотоцикл только помогали сходству.

Дик поднял голову и поймал ее взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите так, словно опять собираетесь сделать что-то опасное.

— Уже сделала. На сегодня достаточно.

— Хотелось бы верить.

Он улыбнулся одним уголком рта. На дороге эта улыбка показалась бы невозможной. Но теперь она добавила лицу именно то выражение, которого не хватало для окончательного сходства с героем старого европейского фильма: немного порока, немного насмешки и ощущение, что правила он знает прекрасно, просто не считает их обязательными.

Вера выбросила салфетку.

— Вы всегда начинаете знакомство с допроса?

— Обычно знакомство не начинается с попытки попасть мне под колесо.

— Это была случайность.

— Разумеется. В следующий раз вы наверняка выберете другой мотоцикл.

— При таком отношении второго раза может и не быть.

— Значит, придется исправляться быстрее.

Он сказал это спокойно, без явного флирта, но взгляд задержался на ее лице чуть дольше, чем требовалось для разговора. До этого Дик видел раненого котенка, кровь, дорогу и женщину, которую едва не сбил. Теперь он впервые рассматривал саму Веру.

Серые линзы делали ее глаза обычными. Волосы за день выбились из хвоста, холодный ветер и испуг вряд ли улучшили лицо. Но Дик смотрел на нее с интересом, который не требовал гетерохромии, фамилии Буровых и чужого страха.

Вера неожиданно почувствовала себя спокойнее.

За дверью смотровой прошли люди. Администратор назвала чью-то фамилию, рыжая собака из приемной ответила коротким лаем. Дик посмотрел на часы.

— Вы не торопитесь?

— Уже нет.

Она собиралась вызвать такси, несколько раз пересесть и вернуться в «Сосны». Час раньше или позже ничего не менял. В доме Аграфены ее не ждали ни люди, ни обязательства с точным временем. Только вторая половина цоколя, которую предстояло обыскать.

Дик прислонился бедром к краю стола, оставив Тихона между ними.

— Вы из Москвы?

Вопрос прозвучал скорее утверждением.

— Да. Это слышно?

— Немного. И улицу вы явно не знали.

— Вы всех приезжих определяете по тому, как они бросаются под транспорт?

— Красноярцы тоже бросаются. Но потом обычно знают, в какую клинику нести результат.

Вера провела пальцами по подсохшей шерсти на голове Тихона.

— Я здесь недавно.

— В гости?

— По семейным обстоятельствам.

Это была удобная формулировка. Почти правда и никаких деталей, которые пришлось бы поддерживать позже.

Дик не спросил, кто именно из родственников жил в Красноярске, болел ли кто-нибудь и почему семейные обстоятельства привели ее одну на вечернюю улицу. Только кивнул.

— Надолго?

— Пока не знаю.

— Хороший ответ.

— Чем?

— Не требует строить планы на человека, которого знаешь двадцать минут.

— Уже больше.

Дик посмотрел на часы.

— Двадцать семь. Значит, отношения развиваются стремительно.

Вера усмехнулась.

— А вы коренной красноярец?

— Совсем коренной. Родился здесь и до сих пор считаю это удачным решением родителей.

— Вы принимали участие?

— В выборе города — мысленно.

Он говорил о Красноярске с легкостью человека, которому не нужно защищать родное место от столицы. Ни привычной заведомой обиды провинциала, ожидающего снисходительной оценки москвички, ни рекламного восторга с обязательным перечислением достопримечательностей.

— Вам здесь нравится? — спросила Вера.

— Очень.

— Настолько, что никогда не хотелось уехать?

— Уезжать хотелось. Оставаться в другом месте — нет.

Дик взял со стола сканер, протер его и убрал в ящик.

— Я бывал в Москве, Париже, Лондоне. Амстердам люблю. Но Красноярск лучше.

Вера подняла брови.

— Лучше Парижа и Лондона?

— Для меня — да.

— И Амстердама?

— Амстердам ближе всех подобрался.

— Чем?

Дик задумался на несколько секунд.

— Там хорошо существовать без объяснений. Людям обычно все равно, откуда ты пришел, с кем ушел и зачем вернулся утром. Город занят своими делами.

— А Красноярск разве не интересуется чужими?

— Интересуется. Иногда слишком. Но здесь я знаю, куда уехать, когда интерес становится утомительным.

В его голосе на мгновение появилось что-то личное, однако выражение быстро исчезло. Дик перевел взгляд на Тихона, проверил, не добрался ли тот снова до повязки.

Вера никогда не была ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Амстердаме. До этой поездки самым дальним путешествием оставалась Казань, где она два дня слушала семинар по продвижению в социальных сетях и вечером одна гуляла возле Кремля, потому что больше делать было нечего. Заграничный паспорт у нее имелся, но ни одной визы и ни одного штампа внутри не появилось.

Сообщать это Дику она не стала. Он перечислил города без хвастовства и не спросил, где бывала она. Вера позволила разговору идти дальше, не подкладывая под паузу признание, о котором никто не просил.

— А чем Красноярск лучше? — спросила она.

Дик посмотрел на нее так, словно вопрос имел слишком много ответов.

— Енисеем. Мостами. Тем, что за полчаса можно выбраться туда, где город заканчивается. Зимой, когда воздух такой, что легкие сначала возражают. Летом, когда в три часа ночи еще светло. И ночью.

— Ночью особенно?

— Днем Красноярск работает, торопится и стоит в пробках. Ночью начинает выглядеть так, как ему самому нравится.

— У города есть вкус?

— Конечно. Просто большинство людей уверены, что вкус имеется только у них.

— И как Красноярску нравится выглядеть?

Дик снова улыбнулся.

— Это нужно показывать, а не объяснять.

Вера посмотрела на его лицо. Сходство с тем молодым актером теперь казалось еще сильнее. Ему тоже подошла бы такая реплика — предложение вместо ответа, авантюра вместо описания. Мужчина с подобной внешностью не должен был рассказывать о ночном городе под белой больничной лампой. Ему полагалось вывести женщину на улицу, посадить на мотоцикл и дать ей потом самой решить, стоила ли поездка возможных последствий.

Вера не собиралась садиться на мотоцикл к человеку, который едва ее не сбил. По крайней мере, сегодня.

— Я пока почти ничего здесь не видела, — призналась она. — Енисей только издали. Немного центра. Дорогу из аэропорта. Этого недостаточно, чтобы составить мнение.

— Это вообще не считается знакомством.

— Строгие у вас требования.

Из коридора открылась дверь. Администратор заглянула внутрь.

— Дик, Аверьяновы уже приехали. Их можно заводить во второй.

— Иду.

Она исчезла.

Дик оттолкнулся от стола, но не направился к двери. Достал из заднего кармана телефон, разблокировал и посмотрел на Веру.

— Давайте номер.

Инициатива была настолько прямой, что изображать непонимание не имело смысла.

— Зачем?

— Мне нужно работать. А вы еще не видели город.

— Это две разные проблемы.

— Можно решить по очереди.

На экране телефона Дика была открыта новая карточка контакта. В поле имени уже стояло «Ольга».

Вера назвала номер сим-карты, оформленной на имя Ольги Буровой.

Он нажал вызов. В сумке Веры завибрировал смартфон. Она достала его, увидела незнакомый красноярский номер и завершила соединение.

— Я вам позвоню, — сказал Дик. — Что-нибудь предложу. Выберем вечер, когда я не на смене.

— Вы часто работаете по вечерам?

— Иногда здесь. Иногда в другом месте.

— Еще одна клиника?

На его лице мелькнуло веселье.

— Нет. Бар.

Вера посмотрела на него еще раз: мотоцикл, ветеринарная клиника, ночные смены, бар, поездки по Европе и полное отсутствие видимой тревоги по поводу того, как все это должно складываться в нормальную взрослую жизнь.

Красиво жить он, видимо, умел. С планированием могло быть хуже.

— Ветеринар и бармен?

— Животные обычно ведут себя приличнее посетителей. Требуется разнообразие.

— А когда вы спите?

— Когда ничего интересного не происходит.

Ответ окончательно соответствовал лицу героя старого европейского фильма. Человеку, похожему на развращенного наследника, короля или просто мужчину с испорченной репутацией, обычный восьмичасовой сон действительно мог казаться плохой тратой ночи.

Вера сохранила номер под именем «Дик». Телефон не потребовал фамилии и не спросил, настоящее ли имя она вводит.

— Я позвоню, — повторил он. — Покажу вам нормальный Красноярск. Особенно ночной. Вы не возражаете?

— Не возражаю.

Дик убрал телефон. На этот раз улыбка появилась открыто, но длилась недолго. Из коридора снова донесся голос администратора, и он повернулся к двери.

— Мне действительно пора работать. Вам вызвать такси?

— Нет, спасибо. Я сама.

— Уверены?

— С вызовом машины я обычно справляюсь лучше, чем с переходом дороги.

— Уже обнадеживает.

Вера наклонилась к Тихону. Котенок дремал, опустив голову на передние лапы, но при прикосновении открыл глаза.

— За тобой едут, — сообщила она ему, вспомнив просьбу хозяйки. — Можешь больше ничего не решать.

Тихон моргнул и снова прикрыл глаза.

Вера осторожно провела пальцем между большими ушами. Она уже успела представить, как привезет его в «Сосны», где найдет миски, коробку для временного лотка и выделит одну из слишком многочисленных комнат. Успела решить, что дом Аграфены в состоянии вместить еще одно ничейное существо. Теперь котенок оставался в клинике ждать людей, которым принадлежал с самого начала.

— До свидания, Тихон.

— Он бы поблагодарил, — сказал Дик. — Но мейн-куны берегут достоинство.

— Правильно делают.

Вера надела куртку и взяла сумку.

— До свидания, Дик.

— До связи, Ольга.

Он открыл перед ней дверь смотровой, а сам свернул к соседнему кабинету, где ждала следующая хозяйка с небольшой белой собакой. Женщина начала что-то объяснять еще до того, как Дик вошел. Он слушал, на ходу натягивая новые перчатки, и через несколько секунд оказался внутри своей работы полностью.

Вера прошла по коридору в приемную.

Входная дверь распахнулась ей навстречу. Молодая женщина едва не столкнулась с Верой на пороге. Светлое пальто было распахнуто, под ним виднелся тонкий домашний свитер, на ногах — высокие замшевые сапоги, совершенно непригодные для мокрого снега. Волосы, явно уложенные утром, теперь выбились и прилипли к щекам. За ней вошел мужчина в темном шерстяном пальто поверх костюма. В одной руке он держал ключи от автомобиля, в другой — пустую жесткую переноску.

Через стеклянную дверь Вера увидела стоявший у тротуара большой черный Mercedes с включенной аварийной сигнализацией.

Пара выглядела моложе тридцати и стоила заметно дороже всего, что находилось на Вере. Хорошая ткань, часы на мужском запястье, тонкие серьги с прозрачными камнями у женщины. Но сейчас дороговизна не делала их спокойнее или красивее. Женщина тяжело дышала после быстрого шага и смотрела только на администратора.

— Тихон здесь?

— Здесь, все хорошо. Его осмотрели, — ответила девушка за стойкой и посмотрела на Веру. — Вот девушка, которая его нашла.

Женщина резко повернулась.

— Вы?

Вера кивнула.

— Он выбежал на дорогу.

— Господи.

Женщина схватила Веру за обе руки. Пальцы у нее были холодными, несмотря на тонкие кожаные перчатки.

— Спасибо вам. Правда. Я не знаю, что бы мы…

Она не договорила. Мужчина подошел ближе, свободной рукой обнял ее за плечи и посмотрел на Веру.

— Спасибо. Где он?

— В третьем боксе, — сказала администратор. — По коридору направо.

Женщина отпустила Веру и почти побежала туда. Мужчина еще раз коротко поблагодарил, прижал переноску к боку и пошел следом.

Через несколько секунд из глубины клиники донесся ее голос:

— Тиша.

В нем было столько облегчения, что Вера остановилась возле двери.

Тихон оказался дорогим котенком из хорошего питомника, но приехали за ним не деньги и родословная. Приехали двое испуганных людей, весь день ходивших по дворам. Черный Mercedes, кашемировое пальто и часы только вернули внешнюю часть картины на положенное место.

Вера вышла на улицу.

Во дворе окончательно стемнело. Под фонарями блестели крыши машин, возле мотоцикла Дика оставалась пустая полоска асфальта, где растаял принесенный колесами снег. Холод мгновенно добрался до лица и царапин на запястье.

Она открыла приложение такси. На экране рядом с картой висело уведомление о пропущенном вызове с нового номера.

Вера сохранила его еще раз, проверив имя: Дик.

Он знал, что ее зовут Ольгой, что она приехала из Москвы по семейным обстоятельствам и почти не видела Красноярска. Этого ему хватило, чтобы предложить ей ночной город.

О фамилии он не спросил.

К середине следующего дня Вера закончила обыскивать цоколь полностью. Последний шкаф закрылся с привычным сухим щелчком, коробки вернулись на полки, а статуэтка так и не появилась ни среди хозяйственных запасов, ни за съемными панелями, ни в ящиках, которые Аграфена использовала для вещей, давно потерявших ежедневное назначение.

Вера поднялась наверх. После нескольких часов рядом с работающим оборудованием тишина первого этажа показалась непривычной, хотя дом не молчал: из глубины стен доносился слабый гул вентиляции, в холле отсчитывали время часы, за металлической дверцей холодильника время от времени включался компрессор. Просто все эти звуки находились на своих местах и ничего от нее не требовали.

Пройдя на кухню, Вера тщательно вымыла руки. Вода потемнела от пыли, на пальцах остался запах картона и стирального порошка. Несколько царапин от когтей Тихона уже начали затягиваться, но под горячей струей одна неприятно защипала. Вера вытерла ладони, посмотрела на красную полоску и выбросила бумажное полотенце.

Мест, где еще предстояло искать, хватало. Можно было заняться гаражом, оранжереей, вернуться в комнаты первого этажа, подняться выше на второй этаж или даже мансарду. Однако самый очевидный вариант, спальню Аграфены, Вера откладывала с самого начала, и теперь это стало слишком заметно даже ей самой.

Она уже видела комнату с порога: широкую кровать с темным изголовьем, узкие консоли, открытый проход в гардеробную, светлую часть ванной за ним. Тогда Вера решила вернуться днем и с тех пор каждый раз выбирала для обыска другое помещение. Рациональных причин находилось достаточно. В библиотеке находились книги, коробки и антикварные предметы интерьера, а в цоколе — все, что можно убрать и забыть. Спальня оставалась пространством, где Аграфена не работала и не принимала людей. И поэтому Вера решила продолжить свои поиски с нее.

Она забрала смартфон с кухонного острова и вышла в холл. За высокими окнами стоял серый октябрьский день, снег вновь лег на дорожки и газоны, между соснами блестел свежий лед. Свет на лестнице был включен, маятник за стеклом напольных часов двигался с прежней точностью, и его тень медленно проходила по каменной площадке.

Вера успела поставить ногу на первую ступеньку, когда зазвонил телефон.

Номер оказался незнакомым, красноярским. Она дождалась второго сигнала и провела пальцем по экрану.

— Да.

— Ольга Веселеновна?

Мягкий женский голос звучал спокойно и негромко. Так разговаривают люди, которым не нужно повышать громкость, чтобы собеседник перестал заниматься другими делами.

— Я слушаю.

— Инна Сергеевна Гордеева. Добрый день.

Вера сняла ногу со ступеньки.

— Добрый день, Инна Сергеевна.

— Вам удобно говорить?

— Да.

— Я не стала звонить сразу же после вашего приезда. После дороги, нотариуса и знакомства с домом Аграфены Матвеевны вам едва ли требовался еще один человек с вопросами.

— Это предусмотрительно.

— Надеюсь. Вы успели устроиться?

— Вполне.

— Дом в порядке?

Вера посмотрела вверх. Снизу была видна площадка второго этажа и начало коридора, дальше хозяйская часть скрывалась за поворотом.

— Да.

— У Аграфены Матвеевны иначе и быть не могло. Она умела устраивать свои дела так, чтобы они продолжали работать и без нее.

В глубине дома изменился тон вентиляции. Звук стал ниже, задержался на несколько секунд и снова выровнялся.

— Похоже на то, — осторожно согласилась Вера.

— Я звоню, чтобы пригласить вас к нам. Мы планируем в эту субботу устроить небольшой дневной прием в честь вашего приезда. Будут представители старых красноярских семей: те, кто знал Аграфену Матвеевну и кому следует лично представиться ее внучке.

Инна произнесла это без любезной осторожности человека, который только пробует предложить идею и готов отступить при первом сомнении. Прием уже существовал: имел день, место и круг людей, которых Гордеева сочла нужными. В разговоре оставался один незакрытый пункт: явка Ольги Буровой.

— Благодарю за приглашение, Инна Сергеевна. Сейчас я занята делами Аграфены Матвеевны и пока не собиралась начинать знакомства.

Вера не стала уточнять, какие именно дела занимают ее время. Любая названная причина превращалась в препятствие, которое собеседник мог предложить устранить. Инна Сергеевна и без пояснений должна понять, что услышала не просьбу подобрать другую дату.

На другом конце линии возникла пауза. Не растерянная и не обиженная. Инна просто дала осесть и закрепиться ответу собеседницы.

— Это разумно, — произнесла она. — Первые недели после приезда в незнакомый город жалко потратить на людей, которые считают свое желание познакомиться достаточной причиной для встречи.

Вера молчала.

— Именно поэтому я предлагаю один прием вместо многих, — продолжила Инна Сергеевна. — О вашем приезде уже знают все, кому следует знать. За последние два дня мне звонили представители нескольких семей и спрашивали, когда смогут вам представиться.

Вера медленно отошла от лестницы и остановилась возле окна.

Она не знала ни об одном из этих звонков. Пока она искала статуэтку, ездила в город и возвращалась за закрытые ворота, люди, которых она никогда не видела, уже обсуждали ее появление и выбирали, через кого лучше приблизиться к новой Буровой.

— И что вы им отвечали? — спросила она.

— Что вы занимаетесь наследством и не принимаете приглашений.

Формулировка была безупречной. Инна не представила ее испуганной приезжей, которой требуется время освоиться, не сослалась на усталость или растерянность. Просто сообщила, что у наследницы Аграфены есть более важные дела.

— Благодарю.

— Пока благодарить не за что. Мне было удобно, чтобы первые обращения шли через меня.

Она сказала это без ложной скромности. Не сделала вид, что защищала Веру из женской симпатии, и не превратила уже оказанную услугу в долг.

— Но долго продолжать отвечать от вашего имени я не стану, — добавила Инна. — Это было бы невежливо и по отношению к вам, и по отношению к людям, которым вы, возможно, сами захотите ответить как-то по-другому.

Вера провела пальцем по холодному краю подоконника. За стеклом вода собралась на сосновой ветке и тяжелой каплей упала на дорожку.

Инна не угрожала звонками и визитами. Она просто сообщила, что через несколько дней перестанет стоять между Ольгой и теми, кто сейчас обращается к ней.

— Они начнут связываться с вами напрямую, — продолжила Гордеева. — Каждый найдет вполне приличный повод. Кто-то предложит помощь с документами. Кто-то вспомнит старую услугу Аграфене Матвеевне. Кто-то решит, что располагает сведениями, которые можно передать только лично. Обычно люди особенно настойчивы, когда уверены, что их случай отличается от всех остальных.

В голосе Инны появилось едва заметное сухое удовольствие. Вероятно, она много лет наблюдала, как одни и те же желания принимают форму исключительных обстоятельств.

— На общем приеме они смогут представиться, — сказала она. — После этого для отдельной встречи понадобится настоящая причина. У большинства ее не окажется.

Вера не ответила.

Смысл обоснования необходимости принять предложение Гордеевых уже стал понятен. Если она откажется, встречи не исчезнут, исчезнет только порядок, в котором их собирались провести. Вместо одного дома, одного дня и заранее ограниченного круга людей появятся отдельные звонки, просьбы, случайные совпадения и причины, придуманные каждым для себя.

Инна Сергеевна держала молчание, давая наследнице ведьм Буровых это все осознать.

Часы в холле сделали двойной щелчок. За стенами снова пошла вода, сначала едва слышно, затем сильнее, словно где-то автоматически наполнялся резервуар. В трубке оставался только ровный фон соединения.

— Прием будет у нас, — заговорила Инна после паузы. — Это важнее, чем может показаться. Вам не придется открывать дом Аграфены Матвеевны людям, которых вы впервые видите, а им не придется искать повод попасть к вам отдельно.

Вера посмотрела на собственное отражение в окне. При дневном свете стекло показывало лицо слабее, чем темный участок за ним: часть щеки, волосы, яркий левый глаз. За отражением стояли сосны и закрытая ограда.

— В моем доме знакомство останется знакомством, — продолжила Инна. — Наследство, старые обязательства Буровых и ваши дальнейшие планы никто обсуждать не будет. Если кто-нибудь забудет, зачем был приглашен, ему напомнят.

Последняя фраза прозвучала так же спокойно, как все остальное.

Вера представила большую комнату в доме Гордеевых, незнакомые лица и Инну Сергеевну, которой не требуется повышать голос, чтобы человек вспомнил свое место. Владислав Аркадьевич мог считаться хозяином города, но прием устраивала его жена, и собственный дом она упомянула не как адрес.

Как гарантию.

— Кого вы собираетесь пригласить? — спросила Вера.

— Глав семей и тех, кто действительно имеет право говорить от их имени. Никаких дальних родственников, любопытствующих знакомых и людей, которые считают присутствие на чужом приеме самостоятельным достоинством.

Вера едва заметно улыбнулась. Инна этого увидеть не могла.

— Имена я пришлю вам заранее, — добавила Гордеева. — Вы должны знать, кто к вам подойдет, прежде чем человек назовет себя.

Она не предложила согласовать список и не стала притворяться, что Ольга, прожившая всю жизнь вне Красноярска, способна оценить каждую фамилию. При этом оставлять ее среди незнакомых людей без подготовки Инна тоже не собиралась.

— Хорошо, — ответила Вера.

— Прием начнется в три часа дня. Такой формат позволит закончить все до полуночи и не превратит первое знакомство в длинное застолье. Суббота же вам подходит?

До субботы оставалось два дня.

Вера посмотрела на напольные часы, машинально следя за движением секундной стрелки.

Отказ Аркадию получился простым. Он хотел продолжить знакомство, она не захотела, и ему пришлось отступить. Звонок Инны был устроен иначе. Здесь никто не просил Веру провести несколько часов с красивым мужчиной и не пытался выяснить, понравился ли ей предыдущий разговор. Речь шла о городе, который уже заметил возвращение младшей Буровой и теперь ожидал, когда ему позволят подойти ближе.

Вера могла отказаться и от этого. Настоящая Ольга, вероятно, могла отказаться от чего угодно. Но последствия отказа все равно пришлось бы принимать самой Вере, а их Инна обозначила достаточно ясно.

Один общий прием точно был проще. Безопаснее ли для фальшивой ведьмы — неизвестно.

Девушка думала. Инна Сергеевна не предложила воскресенье, не спросила, какое время будет удобнее, и не добавила новых доводов. Она явно дала Ольге лучший из вариантов, которые собиралась дать, и теперь ждала решения.

— Да, — наконец произнесла Вера. — В субботу в три часа.

— Хорошо.

В голосе Инны ничего не изменилось. Ни облегчения, ни удовлетворения человека, сумевшего уговорить. Ответ просто занял предназначенное для него место.

— Разумеется, вы можете прибыть к нам вместе с Артемом Павловичем.

Лопатин ходит на службу и имеет семью, и Вере еще предстояло согласовать с ним субботу. Для Инны этой проблемы не существовало в принципе.

— Хорошо.

— Список гостей я пришлю вам завтра.

— Благодарю.

— До субботы, Ольга Веселеновна.

— До субботы, Инна Сергеевна.

Связь прервалась.

Вера еще несколько секунд держала смартфон у уха, затем опустила руку. Дом вокруг остался прежним: маятник двигался, вентиляция работала, на лестнице лежал свет. Только тишина уже не казалась доказательством, что ее оставили в покое.

Она сохранила новый входящий номер под именем «Инна Сергеевна Гордеева».

Список приглашенных должен прийти завтра. Фамилией, которую Вера станет в нем искать, будет Попова. Инна не упомянула Аркадия, но в субботу он очевидно окажется в доме родителей независимо от списка гостей. Вопрос заключался в том, появится ли там Елена Юрьевна.

Если появится, значит, Гордеевы не собираются скрывать от Ольги Буровой женщину, много лет связанную с их сыном. В противном случае его желание продолжить знакомство совместным обедом нельзя будет считать только его личной инициативой. Инна Сергеевна собирала в своем доме людей, которых считала нужными для представления младшей Буровой, и отсутствие Елены Поповой означало бы, что многолетней связи Аркадия в предназначенной для Ольги картине места не нашлось.

До завтрашнего списка это оставалось предположением, но фамилия Поповой расскажет о реальных намерениях Гордеевых больше, чем любое новое приглашение их старшего сына.

Вера погасила экран.

Прием у Гордеевых требовал подготовиться к людям, которых она не знала. Они видели Аграфену Матвеевну живой, знали ее положение в городе и, вероятно, присутствовали на похоронах. Ольга могла вырасти вдали от бабушки, не любить ее и приехать в Красноярск только ради наследства. Однако она поселилась в доме покойной, начала разбирать ее вещи и позволила Инне Гордеевой собрать уважаемых в скрытом Красноярске людей ради знакомства с собой. Поэтому, до субботы стоило сделать то, что после приезда выглядело самым очевидным: навестить могилу Аграфены.

Вера откладывала это вместе с другими неприятными вещами. В первый день хватило нотариуса, дома и рассказов Мельникова. Потом появились банк, Лопатин, Гордеев, поиски статуэтки и тайная покупка зеленой бирюзы.

Необходимость визита на кладбище никуда не исчезала, просто каждый раз находилось дело, которым требовалось заняться раньше. Теперь удобные причины закончились.

Мельников еще в Москве предупредил, что могилу Аграфены обходят стороной. Вера запомнила это как часть местного отношения к опасности, но до сих пор не могла представить, что означало «обходят» в обычной жизни.

Пустая дорожка среди других захоронений? Отсутствие цветов? Нетронутый снег вокруг памятника? Или только очередной слух, который повторяли люди, никогда там не бывавшие?

Вера снова включила экран и нашла в контактах Лопатина.

Тот ответил после второго гудка.

— Добрый день, Артем Павлович.

— Добрый день, Ольга Веселеновна.

— Я хотела бы завтра навестить могилу Аграфены Матвеевны. У вас будет возможность меня отвезти?

На другом конце линии стало тихо. Вера слышала связь, слабое дыхание и больше ничего. Артем не переспросил, правильно ли ее понял, хотя до этого имя покойной звучало между ними много раз, а о кладбище они еще не говорили.

— Я приеду к вам завтра в десять утра, — наконец ответил мужчина.

Время он назвал, явно зная, сколько займет дорога и что потребуется сделать до нее.

— Благодарю вас, Артем Павлович.

— До завтра, Ольга Веселеновна.

— До завтра.

Вера отключилась. На экране осталась карточка контакта, под именем Лопатина — короткая продолжительность разговора. Она убрала телефон в карман и повернулась к лестнице.

За стеклянным ограждением второго этажа виднелись площадка и начало коридора. Хозяйская часть по-прежнему скрывалась за поворотом. Несколько минут назад Вера смотрела туда, отвечая Инне, и думала о живых людях, которые собирались приблизиться к наследнице Аграфены. Теперь у нее была договоренность на завтра с человеком, который отвезет ее к могиле старой ведьмы, а спальня самой Аграфены все еще ждала наверху.

Вера положила ладонь на перила и начала подниматься. Маятник продолжал двигаться за стеклом часов, слабый гул вентиляции проходил сквозь стены, свет лежал на каменных ступенях. Дом продолжал быть теплым, исправным и совершенно обычным.

Инна дождалась, пока связь прервется, и только потом отвела iPhone от уха. На экране какое-то время держалось имя Ольги Буровой, затем дисплей погас, вернув темному стеклу отражение пальцев и кольца с молочным камнем.

— Согласилась? — спросил Аркадий.

Инна обернулась.

Гордеева находилась в передней комнате той части дома, что была отведена ее старшему сыну. От родительской половины особняка, с темным деревом, тяжелыми каминами и вещами, возраст которых предпочитали не уточнять, комнаты Аркадия разительно отличались. Светлый камень, матовый металл, черное стекло, гладкие графитовые панели без видимых ручек. Двери открывались от прикосновения, освещение менялось в зависимости от времени суток, вентиляция работала без единого слышимого звука. Даже шкафы казались частью стен, пока хозяину не требовалось что-нибудь достать.

Аркадий стоял перед огромным зеркалом, занимавшим почти всю стену между входом в спальню и гардеробной. При необходимости по его правому краю появлялись время, погода, расписание и сообщения. Сейчас экран был отключен. Зеркало показывало только высокого молодого мужчину в темно-синих брюках Brioni и тонкой белоснежной рубашке, застегнутой до самого воротника.

Аркадий завязывал галстук цвета насыщенного изумруда. Его руки, способные часами работать с тканями человеческого лица, прекрасно справлялись с простым узлом, не требуя особого внимания, и он смотрел в отражении на мать, ожидая ответа.

— В эту субботу, в три часа, — сказала Инна.

— Значит, приехать к нам она все-таки готова.

— Пока она готова прийти в дом, где будут люди, которых ей заранее назовут. Не приписывай этому большего.

Аркадий подтянул узел и провел пальцем под воротником, проверяя, не слишком ли туго.

— Ты могла просто сказать «да».

— Могла.

Он опять встретился с ней взглядом через зеркало. В глазах уже появилось то выражение, с которым Аркадий слушал коллег, начинавших объяснять ему очевидное: терпеливое, внимательное и слегка раздраженное самим фактом, что разговор еще не закончен.

Инна знала это выражение с тех лет, когда сын научился читать раньше большинства детей и решил, что взрослые теперь будут сообщать ему только то, что нельзя узнать самому. Владислав тогда сказал, что самоуверенность полезна мужчине, которому предстоит возглавить семью. Инна ответила, что до этого мужчине желательно научиться замечать собственные ошибки. Спор закончился ничем, зато Аркадий вырос способным и к самоуверенности, и к исправлениям. Второе качество проявлялось реже, но Инна ценила его больше.

— Суббота даст тебе возможность изменить ее отношение, — продолжила она. — Постарайся воспользоваться ею аккуратно. Если после приема Ольга по-прежнему будет видеть в Гордеевых только людей, желающих распоряжаться ее наследством, следующий шаг окажется гораздо труднее. Другой способ приблизиться мы найдем. Уверенности, что он сработает, будет еще меньше.

Аркадий отпустил галстук.

— Она слишком сдержанная.

— Она приехала одна в город, где каждый встречный знает о ее семье больше, чем она сама. Было бы странно, если бы она доверяла первому красивому мужчине, предложившему помощь.

— Ты сейчас про меня?

— О других красивых мужчинах, предлагающих ей помощь, мы пока не слышали.

Уголок рта ее старшего сына дрогнул. Аркадий снова повернулся к зеркалу и поправил узел на несколько миллиметров. Галстук и до этого лежал правильно, но у хирургов обычно есть собственное представление о допустимой асимметрии.

— Все равно я ожидал от Буровой другого, — продолжил разговор он. — Более заметной реакции. Раздражения хотя бы. Она как будто заранее решает, сколько слов можно потратить на каждый ответ.

— Разумная привычка.

— Для переговоров — возможно. Для женщины ее возраста выглядит скучно.

Инна положила телефон на узкую консоль из черного стекла. Рядом лежали ключи от автомобиля, запонки и тонкая папка из клиники. Никаких случайных вещей Аркадий вокруг себя не оставлял. В детстве он складывал конструктор по цветам и убирал книги так, чтобы корешки стояли на одной линии. Игорь мог за десять минут превратить любую комнату в доказательство недавнего ограбления. Два сына выросли в одном доме, ели за одним столом, получали одинаковые замечания и все равно с самого начала были разными людьми.

Николай появился значительно позже, когда старшие уже успели разделить между собой привычные роли. Аркадий объяснял младшему устройство вещей прежде, чем тот успевал спросить. Игорь учил нарушать правила так, чтобы взрослые не поняли, кто подал идею. Сам Николай предпочитал держаться возле Инны, в их большой семье материнское плечо долго оставалось единственным местом, которое не нужно занимать так, чтобы успеть раньше братьев.

Инна особенно ясно помнила одну из семейных съемок к юбилею «Клиодны». Фотограф долго расставлял их на ступенях и просил мальчиков смотреть в объектив. Аркадий выполнил просьбу без сопротивления и застыл с серьезностью человека, которому объяснили значение официального снимка. Игорь в последний момент повернул голову и смотрел куда-то за плечо фотографа, всем телом отказываясь оставаться там, куда его поставили. Маленький Николай прижался к боку Инны и держался пальцами за ткань ее платья. На готовой фотографии этого почти не было видно. Остались только три разных лица и аккуратная семейная композиция, в которой посторонний человек не смог бы разглядеть ни сопротивления Игоря, ни теплой детской ладони у Инны на бедре.

Сейчас Николаю четырнадцать. Он учится в Швейцарии, живет по школьному расписанию другой страны и все равно остается частью домашнего порядка. Инна знает даты его контрольных, время тренировок, имена двух преподавателей, с которыми требуется поговорить при следующем визите, и номер рейса, которым они с Владиславом должны лететь к сыну через пару месяцев. Расстояние изменило количество вещей, которые она могла сделать для Николая сама, но не уменьшило их числа в ее голове.

— Когда твой отец впервые меня увидел, он тоже счел меня холодной, — сообщила Инна.

Аркадий посмотрел на нее уже прямо, обернувшись от зеркала.

— Неправда.

— Ты там присутствовал?

— Отец всегда говорит, что влюбился в тебя с первого взгляда.

— Одно другому не мешает. Влюбился с первого взгляда, а потом сообщил своей матери, что я всегда смотрю на него, заранее недовольная всем, что он собирается сказать.

— Он это придумал.

— Владислав редко придумывает то, что выставляет его в невыгодном свете.

— Тогда почему я раньше об этом не слышал?

Инна слегка пожала плечами.

— Видимо, за тридцать пять лет ему больше понравилась другая версия. В ней он моментально понял, что встретил единственную женщину, на которой способен жениться, а я немедленно это оценила.

Аркадий вернулся к зеркалу и улыбнулся. Это сделало его моложе. На несколько секунд исчез главный врач центральной клиники, наследник сильнейшей колдовской семьи и мужчина, которому отец поручил жениться на младшей Буровой ради власти, имущества и будущих детей. Остался сын, слушающий историю родителей и заранее уверенный, что знает ее лучше матери.

— А на самом деле было иначе? — спросил он.

— Нам потребовалось время.

— Отцу?

— Обоим. Он слишком привык, что женщинам хватает его лица. Я слишком хорошо знала, что лицо остается тем же и после свадьбы, а жизнь рядом с ним — нет.

— И все-таки вышла за него.

— Как видишь.

— Значит, отец оказался достаточно убедителен.

— Твой отец умеет быть убедительным, когда считает вопрос важным.

В голосе Инны не было насмешки. Владислав действительно увидел ее впервые в гостиной новосибирского дома, среди родителей, родственников и людей, предварительно решивших, что две семьи подходят друг другу. Он почти не говорил с ней в тот вечер. Смотрел чаще, чем позволяла вежливость, и молчал дольше, чем разрешал разговор. Потом приехал снова. И еще раз.

Инна не помнила момента, когда согласие семьи превратилось в ее собственное. Таких моментов вообще редко бывает только один. Сначала она перестала ждать, что Владислав скажет что-нибудь самодовольное. Потом заметила, что он слушает ее ответы до конца. Позднее поняла: рядом с ним ей не приходится становиться тише, чтобы мужчина чувствовал себя сильнее. В день свадьбы она уже любила его. Через год любила еще больше. Через тридцать с лишним лет знала все причины, по которым с ним трудно жить, и ни одна не заставляла ее хотеть другой жизни.

Она помнила их первую квартиру, еще до особняка в «Соснах», когда сеть состояла из одной клиники, а Владислав возвращался домой настолько поздно, что снимал обувь в темноте, боясь разбудить ее. Помнила, как он впервые взял на руки Аркадия и держал младенца с осторожностью человека, которому доверили вещь дороже собственной жизни, но не объяснили, где у нее наиболее хрупкое место. Помнила их первые серьезные ссоры, рождение Игоря, ночи без сна и редкие утра, когда все четверо оказывались дома одновременно.

Позже появился Николай, и Инна снова обнаружила, что родительский опыт почти ничего не упрощает. Младенец не становился менее беззащитным только оттого, что мать уже знает, как держать голову во время купания, чем сбивать температуру и какие звуки ночью можно переждать, а после каких надо мгновенно вставать. Владислав со вторым сыном выглядел уверенным отцом. В третий раз уже не изображал уверенность и без возражений выполнял все, что говорила Инна.

— Отцу было легче, — возразил Аркадий. — Я не знаю женщины красивее тебя.

Комплимент прозвучал буднично, без желания понравиться. Аркадий говорил то, что считал фактом. В семье Гордеевых внешность всегда умели оценивать спокойно: как силу, преимущество, инструмент и иногда как источник ненужной самоуверенности.

Инна все равно почувствовала удовольствие от слов сына.

— Ты слишком часто работаешь с женщинами, недовольными своим лицом.

— Это не меняет результата сравнения.

— Ольга настолько тебе не понравилась?

— Я не сказал, что она страшная. Просто про нее, при всем уважении к ней, никто не подумает то же самое, что про тебя.

Инна посмотрела на отражение сына. В его голосе не было жестокости. Только привычная точность хирурга, который каждый день измеряет пропорции, замечает разницу в высоте век и знает, где красота вызвана плохим освещением.

— Помнишь сказки, которые я читала тебе в детстве? — спросила она.

— Ты читала много сказок.

— Старые. Без пересказа для дошкольников. Как там выглядела Баба Яга?

Аркадий нахмурился, припоминая. Потом произнес без запинки:

— «Нос в потолок врос, губы на притолке висят, груди на крюк намотаны, а сама зубы точит».

Инна не удержалась от улыбки.

— Хорошая память.

— После такого описания мне было трудно уснуть и еще труднее забыть. Какое отношение Баба Яга имеет к Ольге?

В комнате продолжал работать беззвучный климат-контроль. За широким окном лежал серый день, сосны стояли совсем неподвижно. Их темные стволы отражались в стекле и в огромном зеркале, множась за спиной Аркадия так, словно лес уже вошел в дом и остановился на границе светлого камня.

— Когда в Новосибирске родители готовили меня к браку с твоим отцом, они повезли меня к прабабке, — сказала Инна. — За благословением.

Аркадий молча ждал.

Он знал, что мать редко рассказывала о своей семье. Новосибирская родня сохранилась, звала на свадьбы, похороны и юбилеи, получала приглашения на открытия новых филиалов «Клиодны». Но внутри дома Гордеевых прошлое Инны существовало отдельно, в нескольких фотографиях, украшениях и старых вещах, которые никто не трогал без ее разрешения.

— Она тогда уже была очень стара, — продолжила Инна. — Почти не вставала, плохо видела, иногда путала имена правнучек. При этом разум сохраняла ясный, и наша сила еще при ней оставалась. Мои родители относились к ее словам серьезнее, чем к большинству семейных документов.

Инна вспомнила небольшую комнату с закрытыми шторами. Запах сухих трав, лекарств и нагретого дерева. Узкую кровать под тяжелым покрывалом. Прабабкина рука казалась легкой и сухой, пока не легла Инне на голову. Тогда пальцы сжались с такой силой, что шпильки вошли в кожу.

Старуха долго молчала. Потом спросила, знает ли будущая невеста, к кому идет. Инна назвала фамилию Гордеевых. Прабабка ответила, что спрашивает не о женихе.

— Она предупредила меня о Буровых, — сказала Инна. — Утверждала, что их род начинается с настоящей Бабы Яги. Отсюда невероятная сила женщин этой семьи, их власть над мертвыми и способность переходить границу между нашим миром и тем, куда живому человеку входить не положено. Совет был простой: держаться от них как можно дальше.

Аркадий посмотрел на мать с легким недоверием.

— И ты решила рассказать это сейчас?

— Ты пожаловался на внешность возможной невесты. Я объясняю, что все могло оказаться хуже.

— Мама.

— Что?

— Ты же не веришь, что Буровы действительно произошли от Бабы Яги?

Инна провела пальцем по краю консоли. На черном стекле не осталось следа.

— Я не знаю, кем была первая ведьма их рода, и кто потом сделал из нее сказку. Прабабка верила. Она прожила достаточно долго и видела достаточно вещей, чтобы ее уверенность нельзя было списать на старость.

— Это все равно легенда.

— Разумеется. Вопрос только в том, какая ее часть стала легендой позже остальных.

Аркадий тихо выдохнул через нос. Такой звук он издавал, когда пациент пытался убедить его, что осложнение возникло от дурного взгляда соседки.

— А если говорить серьезно, — продолжила Инна, — особой фамильной красоты у Буровых взяться неоткуда. Они столетиями рожают дочерей от мужчин, чьи имена либо не считают нужным сообщать, либо действительно не знают. Конечно, ходили предположения, но ни одного отца никто так и не смог назвать с уверенностью. Женщины Буровы выбирают мужчин по причинам, которые редко имеют отношение к правильному овалу лица.

— Я понял.

— Надеюсь.

Инна подошла ближе. Галстук Аркадий завязал безупречно, однако узел сидел чуть ниже, чем нравилось ей. Она взялась за ткань, подтянула ее к воротнику и разгладила пальцами. Сын не отстранился. Только слегка поднял подбородок, как делал с детства, когда мать застегивала ему верхнюю пуговицу пальто.

— Послушай меня, — сказала Инна. — Если Ольга настолько тебе неприятна, что ты не представляешь ее рядом с собой, скажи отцу сейчас. Не в субботу, после приема, и не тогда, когда она начнет считать твой интерес настоящим. Сейчас.

Аркадий перестал смотреть в зеркало и посмотрел на мать.

— Ты серьезно?

— Вполне. Поговоришь с ним. Я подтвержу, что решение разумное, и не позволю превратить твое согласие в семейную обязанность, от которой поздно отказываться.

— Отец уже все рассчитал.

— Он умеет пересчитывать. Именно за это ему платят люди, которые сначала были уверены в другом результате.

Аркадий слегка улыбнулся, но Инна не ответила на улыбку.

— Сильная кровь, наследство и новый союз имеют цену, — продолжила она. — Твоя жизнь тоже. Я не собираюсь убеждать тебя провести ее с женщиной, на которую тебе тяжело смотреть. Нашей семье нужен прочный брак, а не красивый договор, участники которого через год начнут искать способ уничтожить друг друга.

Несколько секунд сын молчал. В зеркале Инна видела его лицо вблизи и свое рядом. Ее светлые волосы, высокие скулы, серо-голубые глаза. И темные волосы Аркадия, отцовский профиль, глубокая синева глаз. Ее кровь в нем присутствовала тише, чем кровь Гордеевых, но Инна никогда не считала тишину признаком слабости.

— Все не настолько плохо, — наконец ответил ее сын. — Отвращения она у меня не вызывает. Я ожидал немного другую женщину, вот и все. К внешности привыкну.

— К характеру сложнее.

— С характером хотя бы можно разговаривать.

— Иногда.

— И отец прав. Такой союз действительно лучше для всех нас. Если получится.

Инна отпустила галстук.

— Тогда постарайся, чтобы Ольга тоже решила, что это лучше и для нее.

Аркадий коснулся панели возле гардеробной. Графитовая поверхность бесшумно отъехала, открывая освещенный шкаф. Пиджак висел отдельно от остальных вещей. Темный, идеально подогнанный по плечам, без блеска и заметных знаков марки. Аркадий снял его с плечиков, надел и расправил рукава.

Потом открыл верхний ящик консоли и достал часы. Patek Philippe легли на запястье точно по светлой полосе кожи. Инна смотрела, как сын застегивает ремешок, и снова видела Владислава в молодости.

Сходство заключалось не только в лице. Одинаковый поворот кисти. Та же привычка сначала надеть пиджак, затем часы, хотя манжета после этого мешала застежке. Одинаковая короткая проверка отражения перед выходом, словно зеркало требовалось мужчинам Гордеевым лишь для подтверждения уже принятого решения.

Владислав в возрасте Аркадия был резче. Он рос без отца и ему приходилось доказывать право на место, которое сын получил готовым. Аркадий же рос в сильном доме, рядом с отцом, чью власть никто не проверял без крайней необходимости. Это сделало его спокойнее, лучше воспитало и одновременно лишило части осторожности. Инна иногда боялась именно этого: сын слишком редко сталкивался с тем, чего нельзя исправить колдовской силой, знанием или деньгами.

Она помнила Аркадия совсем маленьким, задолго до безупречных костюмов, клиники и его рук, которым теперь доверяли человеческие лица. Он просыпался раньше всех и приходил в родительскую спальню уже полностью одетым, с книгой под мышкой, словно ночь была досадной задержкой перед делами. Даже тогда он не любил просить. Просто останавливался возле кровати и ждал, пока Инна откроет глаза.

Игорь в детстве входил в родительскую спальню не так — шумно, вместе с распахнутой дверью, вопросом, новой царапиной или чужой вещью, происхождение которой требовалось выяснять отдельно.

Николай до сих пор иногда звонил из Швейцарии в часы, когда в Красноярске была глубокая ночь, забыв проверить разницу во времени. Инна всегда просыпалась сразу же после первого сигнала.

Ни возраст детей, ни расстояние, ни вынужденная необходимость спать чутко ничего в ее чувствах к сыновьям не изменили.

Аркадий положил в портфель папку из клиники, проверил несколько документов и добавил тонкий планшет. На краю консоли остались запонки. Он заметил их, вернулся и начал застегивать манжеты.

— Мама.

— Да?

— А если твоя прабабка была права?

— В чем именно?

— В крови Буровых. Если она окажется сильнее нашей.

Инна ждала продолжения. Аркадий застегнул вторую запонку и посмотрел на мать с выражением, в котором серьезность уже смешивалась с желанием самому над ней посмеяться.

— Представь, что у нас с Ольгой будут дети и все пойдут в неизвестных предков по ее линии. Некрасивые.

Инна подняла руку и провела ладонью по его щеке. Кожа после утреннего бритья оставалась гладкой, возле виска чувствовалось тепло. Аркадий замер, позволив этот жест без той неловкости, с которой взрослые мужчины иногда принимают материнскую ласку, словно она уменьшает их возраст и власть.

— Ты пластический хирург, — сказала Инна. — Исправишь.

Он посмотрел на нее с укором.

— Только после совершеннолетия и с их письменного согласия, — быстро добавила она.

— Спасибо. Уже лучше.

Инна не убрала руку с лица сына.

— А если серьезно, собственные дети изменят твои представления о красоте. Ты увидишь каждую неправильную черту, каждый недостаток характера и все ошибки, которые они совершат. Это не помешает им оставаться для тебя самыми красивыми людьми на свете. И самыми дорогими. Любовь не лишает зрения, Аркадий. Она просто не позволяет увиденному сделать собственного ребенка чужим.

Сын перестал улыбаться.

Инна знала, о чем говорила. Она видела в Аркадии самоуверенность, привычку рассчитывать людей, опасную легкость, с которой он принимал семейное право решать чужую судьбу. В Игоре — вспыльчивость, авантюризм, обиду на властного отца и вечное желание нарушать правила.

Николай пока совершил мало ошибок только потому, что прожил меньше. В нем уже проявлялись мягкость, болезненная чувствительность к чужому недовольству и привычка уступать раньше, чем становилось ясно, требовалась ли уступка вообще. Инна боялась за эту мягкость сильнее, чем за самоуверенность Аркадия и сопротивление Игоря. Сильная семья могла защитить ребенка от чужих людей, но легко приучала его считать собственную безотказность добротой.

Ни один из сыновей не был безупречен. Безупречные дети вообще существовали только в речах родителей, плохо знавших собственную семью.

Инна любила всех. Не одинаково — одинаковая любовь была удобной ложью для тех, кто боялся признать, что каждый ребенок занимает свое место. Но полностью. Аркадия она любила за силу и вопреки его холодности. Игоря — за живость и вопреки слабостям. Николая — за мягкость, которую еще предстояло научить не превращаться в беззащитность. Ни один поступок не мог отменить того, что когда-то их маленькие пальцы сжимались вокруг ее пальца и весь огромный дом перестраивал порядок ради их сна.

— Звучит утешительно, — ответил Аркадий.

— Это и было утешение.

— Тогда спасибо. Я успокоился.

Инна опустила руку и еще раз оглядела сына. Галстук лежал ровно. Пиджак сидел безупречно. Портфель был собран, телефон находился во внутреннем кармане, часы показывали время, которое Аркадий и без них чувствовал с профессиональной точностью.

— Ты сегодня до вечера в клинике?

— Да. Операций нет, зато накопились согласования, отчеты и бумаги по новому оборудованию. Если отложу еще раз, отец пришлет их сюда вместе с человеком, который проследит, чтобы я подписал все при нем.

— Он способен.

— Поэтому я сейчас и уезжаю.

Аркадий взял портфель. Инна приблизилась и поцеловала его в щеку. Коротко, привычно, не оставляя следа помады. Сын свободной рукой обнял ее за плечи, тоже на секунду, и отпустил.

— Не работай до поздней ночи, — сказала она.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Ты же сама учила не обещать того, что, возможно, не выполнишь.

— Иногда я жалею, что вы с Игорем так внимательно слушали только самые неудобные мои советы.

— Николай тоже слушает, — напомнил Аркадий.

— Николай хотя бы делает вид, что раскаивается, когда использует их против меня.

Молодой колдун улыбнулся.

— До вечера, мама.

— До вечера.

Инна вышла в коридор. Дверь жилой половины Аркадия начала закрываться бесшумно, отсекая светлый камень, черное стекло и огромное зеркало. В последнюю секунду отражение снова показало ей сына с портфелем в руке.

Он был так похож на Владислава в том возрасте, когда будущий муж впервые вошел в новосибирский дом ее родителей и посмотрел на невесту, еще не зная, что однажды их старший сын будет готовиться к браку с наследницей ведьм Буровых.

Прабабка тогда советовала держаться от них подальше. И Инна очень надеялась, что ее родственница все преувеличила.

Инна не пошла к мужу. За дверью жилой части Аркадия остались тихий климат-контроль, светлый камень и большое зеркало, в котором ее старший сын еще несколько минут назад выглядел почти точной копией молодого Владислава. Общий коридор возвращал дом к привычному устройству: темное дерево, мягкий свет настенных ламп, ковер, приглушавший шаги, на стене — несколько семейных фотографий в серебряных рамах.

На ближайшем снимке стояли все пятеро Гордеевых. Его сделали еще до отъезда Николая в Швейцарию. Владислав находился в центре, Аркадий — рядом с ним, Инна — с другой стороны. Николай держался возле матери. Игорь стоял следом за старшим братом, но немного позади: фотограф сначала сумел поставить его на предназначенное место, но потом не заметил, что подросток начал из него выходить.

Инна задержалась возле фотографии только на мгновение. Потом открыла контакты и выбрала имя среднего сына.

Игорь ответил прежде, чем вызов успел перейти на повторный круг.

— Да, мама.

В его голосе не было испуга. Только осторожность человека, который любит мать, но давно знает: звонки Инны редко заканчиваются одним вопросом.

— Я не помешала?

— Уже нет.

— Значит, все-таки помешала.

— Ненадолго.

Инна прошла дальше по коридору и вошла в небольшую гостиную своей жилой части. Здесь не принимали посторонних. Два кресла, низкий стол, книжные шкафы, светлый диван возле окна. На подоконнике стояла орхидея, которую Николай подарил ей два года назад и после этого при каждом разговоре спрашивал, жива ли она. Растение цвело второй раз. Инна иногда отправляла сыну фотографии, хотя подозревала, что его интересует не орхидея, а подтверждение: подарок по-прежнему находится там, где он его оставил.

Она села в кресло.

— Как ты?

— Хорошо.

— Это состояние здоровья или способ прекратить мои расспросы?

На другом конце линии коротко выдохнули.

— И то и другое.

— Ты не заболел?

— Нет.

— Голос усталый.

— Я разговариваю обычным голосом.

— Я знаю твой обычный голос.

— Именно это меня и беспокоит.

Инна улыбнулась. Игорь ее не видел, но, вероятно, услышал изменение дыхания. В детстве он всегда замечал, когда мать пыталась скрыть улыбку. Мог не услышать три просьбы подряд, зато мгновенно реагировал на малейшую перемену интонации, если она обещала возможность превратить замечание в шутку.

— Ты высыпаешься? — спросила она.

— Периодически.

— Игорь.

— Сплю. Ем. Одеваюсь по погоде. Когда перехожу через дорогу смотрю в обе стороны.

— Последнее особенно умно.

— Я знал, что хотя бы один пункт получит родительское одобрение.

— Деньги тебе нужны?

Пауза оказалась короче, чем Инна ожидала.

— Нет.

— Я спрашиваю о своих деньгах.

— Я понял.

— Тогда почему ты отвечаешь так, словно я предложила принять содержание от отца?

— Потому что твои деньги появились не в отдельной вселенной, мама.

— Часть появилась раньше, чем я познакомилась с твоим отцом.

— И с тех пор значительно подорожала.

— Это называется правильное управление имуществом.

— В нашей семье все неприятное называется правильным управлением.

В голосе сына уже слышалось раздражение, но Инна знала все его оттенки достаточно хорошо. Настоящая злость делала Игоря тише. Сейчас сын только защищал расстояние, которое между ними установил, и заранее отбивал попытку матери подойти ближе, чем он позволил бы.

— Хорошо, — сказала она. — Деньги тебе не нужны.

— Не нужны.

— Если понадобятся, позвонишь мне.

— Мама.

— Что?

— Ты повторяешь это при каждом разговоре.

— При каждом разговоре это остается правдой.

Игорь промолчал.

Инна провела пальцем по гладкому подлокотнику. За окном темнели сосны. В глубине участка работал садовник: между деревьями время от времени появлялся серый рукав куртки, затем снова исчезал. Дом жил обычным днем. Аркадий уже ехал в клинику. Владислав работал в кабинете или разговаривал с управляющими. Николай был далеко, но вечером по красноярскому времени должен был после занятий написать.

С Игорем Инна виделась время от времени. Обычно они встречались вдвоем в одном из хороших ресторанов, где между столиками оставляли достаточно пространства, официанты умели не приближаться без необходимости, а отдельный кабинет можно было заказать так, чтобы фамилия в бронировании никого не удивила. Игорь соглашался на обед или ужин, спрашивал о Николае, иногда об Аркадии, позволял матери рассмотреть себя и убедиться, что он здоров. Только молчал об отце и в родительский дом не приезжал.

— Я соскучилась, — сказала она.

В трубке стало тихо.

Инна не стала смягчать сказанное, добавлять шутку или заранее соглашаться, что взрослые сыновья имеют право на свою жизнь. Право имелось. Скучать матери это не мешало.

— Я тоже, мама, — наконец ответил Игорь.

Его голос едва заметно изменился. Раздражение не исчезло, но под ним осталось то, что Инна всегда слышала, сколько бы времени ни проходило между встречами.

— Тогда давай увидимся.

— Мы сейчас плавно подошли к настоящей причине звонка?

— Нет. Настоящая причина появится через минуту. Это было отдельное предложение.

— Очень предусмотрительно разделить их заранее.

— Я стараюсь учитывать твои особенности.

— Теперь мне тревожно.

Инна посмотрела на фотографию Николая, стоявшую на книжной полке. Младший сын улыбался открыто, еще не научившись делать из улыбки выражение, которое ничего не обещает. Игорь в его возрасте почти никогда на снимках не улыбался. Он мог рассмеяться до слез за несколько секунд до появления фотографа, а потом видел направленный объектив и вспоминал, что изображение останется после него и будет использовано другими людьми для рассказа о семье Гордеевых.

— В Красноярск приехала Ольга Бурова, — сказала Инна. — Внучка Аграфены Матвеевны.

— Я слышал.

Ответ прозвучал слишком спокойно, чтобы Инна стала спрашивать, от кого именно. О приезде младшей Буровой знали уже все семьи, имевшие отношение к скрытому городу. Игорь мог отказаться от участия в их делах. Это не означало, что сведения переставали до него доходить.

— В эту субботу мы устраиваем прием в ее честь, — продолжила Инна. — Небольшой. Только главы семей и еще несколько человек, которых ей необходимо узнать.

— Слова «небольшой прием» в этом доме обычно означают, что на его пороге половине города объяснят недостаточность происхождения.

— На этот раз список действительно ограничен.

— Значит, будете объяснять недостаточность заранее и по телефону.

— Ты мог бы приехать. Отец будет рад, хоть и не покажет этого.

Игорь тихо вздохнул.

Инна представила выражение его лица. Во время их встреч она видела взрослого сына достаточно хорошо, чтобы замечать новые морщинки возле глаз, следы недосыпа и то, как быстро у него меняется лицо, когда разговор касается семьи. Однако ресторанный стол оставался нейтральной территорией. Там Игорь сидел напротив нее по собственной воле и всегда мог оплатить счет, подняться и уйти. В родительском доме все было иначе.

В памяти все равно существовало слишком много его возрастов одновременно. Пятилетний мальчик, держащий ее за руку и смотрящий мимо камеры. Подросток с напряженным ртом. Молодой мужчина, который в последний серьезный разговор с отцом стоял посреди кабинета, не сел в предложенное кресло и ни разу не повысил голос. Владислав тоже не повысил. Самые разрушительные разговоры в их семье всегда проходили тихо.

— Мама, ты же знаешь, что ваши колдовские собрания меня не интересуют.

— Знаю.

— Тогда зачем приглашать меня туда, где все будут вспоминать древние договоры и решать, кому разрешено первым подойти к очередной Буровой?

— Потому что она имеет значение для города.

— Для вашего города.

— Ты тоже в нем вырос.

— Это не делает все его привычки моими.

Инна поднялась и подошла к окну. Садовник теперь находился дальше, возле боковой дорожки. Даже отсюда было видно, насколько ровно он складывает срезанные ветки. В доме Владислава Аркадьевича Гордеева порядок редко требовал прямого присутствия хозяина. Люди всегда знали заранее, каким должен быть результат.

Игорь именно это переносил хуже всего: порядок, который продолжал действовать, даже когда никто не произносил приказа вслух.

— Буровы остаются старейшей и сильнейшей семьей Красноярска, — сказала Инна. — Возвращение наследницы Аграфены касается не только тех, кто любит древность и силу.

— Восемь из десяти жителей города не знают о ведьмах Буровых вовсе. Для каждого девятого, они — семейство скандальных старых дев, которые поколениями рожают детей без отца и никогда не объясняют происхождение денег. Большинство красноярцев прекрасно жило без внучки старухи и готово продолжать.

— Ты намеренно выбрал самую грубую формулировку?

— Самую распространенную.

— В определенных кругах она звучит не так.

— Именно из этих кругов я и ушел.

Инна закрыла глаза на короткое мгновение.

Слова сына прозвучали спокойно. Без обвинения, без желания причинить боль. И от этого легли точнее.

Она могла возразить. Сказать, что уйти из семьи невозможно. Напомнить о крови, обязанностях, имени, людях, которые все равно узнают в нем Гордеева. Владислав выбрал бы один из этих аргументов, возможно все. Каждый был бы правильным и каждый отдалил бы Игоря еще сильнее.

— Я помню, — мягко ответила Инна.

На том конце снова возникло молчание.

— Но приехать можно не ради Буровых, — продолжила она. — Аркадию предстоит непростой вечер. Твое присутствие могло бы его поддержать.

Игорь коротко рассмеялся. Веселья в этом звуке почти не было.

— Что случилось? Отец опять выбрал ему задачу, объяснил семейную пользу, а Аркадий теперь старательно убеждает себя, что сам этого хотел?

— Аркадий согласился.

— Он всегда соглашается, когда отец достаточно убедительно раскладывает выгоду по пунктам.

— Это не значит, что ему легко.

— Нет. Это значит, что он хорошо выполняет указания.

— Ты несправедлив к брату.

— Возможно.

Игорь произнес это без сопротивления. Он часто легко признавал возможность собственной неправоты, когда не собирался менять решение. В детстве такая уступчивость сбивала взрослых с толку. Учитель слышал «возможно, вы правы» и слишком поздно понимал, что мальчик согласился только рассмотреть версию, а подчиняться не обещал.

— Тем более я не приеду, — добавил он.

— Из-за Аркадия?

— Из-за всей конструкции. Если отец решил очаровать Бурову с помощью старшего сына, мое появление ничего не упростит. А изображать семейное единство перед женщиной, которую вы собираетесь втянуть в свои интриги, было бы совсем некрасиво.

— Мы не собираемся ее втягивать.

— Конечно. Вы только покажете ей все преимущества правильного решения, уберете из комнаты неудобных людей и поставите рядом с ней Аркадия на достаточно надолго, чтобы выбор выглядел личным.

Инна вспомнила разговор, закончившийся несколько минут назад. Собственные слова сыну. Предупреждение, что Ольга должна сама решить, что союз выгоден и ей.

Игорь не знал подробностей. Но устройство своей семьи он знал слишком хорошо.

— Ты говоришь так, словно мы желаем ей зла.

— Я не думаю, что вы желаете ей зла. Это было бы проще.

— Что тогда?

— Вы желаете ей того, что считаете лучшим. И у вас достаточно силы, чтобы долго не замечать разницу между своим и ее собственным желанием.

Инна осталась у окна.

На такие слова можно было ответить властью. Напомнить, сколько решений семьи защитили людей, которые сами не понимали опасности. Сколько раз Владислав оказывался прав раньше остальных. Сколько жизней, денег, связей и старых договоров держались именно на том, что Гордеевы не спрашивали каждого, нравится ли ему установленный порядок.

Игорь все это знал. Поэтому и ушел.

— Хорошо, — сказала Инна. — Я поняла тебя.

Сын, по-видимому, ожидал продолжения. Его дыхание изменилось.

— Ты не будешь уговаривать?

— Ты уже ответил.

— Обычно мои ответы не мешают отцу продолжать.

— Я не твой отец.

— Знаю.

На этот раз в двух коротких словах не было ни раздражения, ни скрытого упрека. Только усталое знание, благодаря которому Игорь по-прежнему отвечал на ее звонки и встречался с ней там, где между ними не стояли интересы дома Гордеевых.

Инна медленно провела ладонью по прохладному стеклу. Окно дома, принадлежавшего семье, которую средний сын отказался считать своей системой, но все еще называл матерью женщину внутри.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Игорь выдохнул. Почти беззвучно.

— И я тебя, мама.

— Тогда до нашей встречи?

Она намеренно не назвала день и ресторан. Не потребовала обещания назначить обед прямо сейчас.

— До встречи, — ответил он.

Связь прервалась.

Инна еще несколько секунд держала iPhone у уха, затем опустила руку. Имя Игоря осталось сверху, обычное имя в обычном списке контактов, словно между сыном и домом не лежали годы споров, отказов и решений, которые никто из мужчин Гордеевых не собирался пересматривать первым.

Игорь ответил. Рассказал, что здоров. Отказался от денег. Выслушал приглашение. Сказал, что любит ее. Их следующую встречу они назначат позже, отдельно от Буровых и семейного приема. Для одного разговора этого было достаточно.

Инна вернулась к креслу и положила телефон на стол.

Владислав действительно обрадовался бы приезду сына. Он не показал бы этого Игорю, возможно, не признался бы даже ей. Спросил бы, надолго ли тот приехал, нашел бы недостаток в одежде, работе или времени появления, заговорил бы о делах раньше, чем успел предложить ему сесть. Потом весь вечер замечал бы, где находится средний сын, с кем разговаривает и когда собирается уйти.

Игорь истолковал бы это как контроль.

Владислав назвал бы ответственностью.

Оба были бы правы достаточно, чтобы не сделать ни одного шага навстречу.

Инна слишком хорошо знала мужа, чтобы считать его равнодушным. Владислав мог убрать имя сына из деловых статей, закрыть доступ к семейной информации, перестать упоминать его при посторонних. Однако, когда в интервью задавали вопрос о детях, он по-прежнему отвечал, что у них трое сыновей. Средний жил своей жизнью. Не исчез. Не перестал быть Гордеевым. Жил своей жизнью — формулировка, в которой Владислав сумел одновременно признать существование Игоря, осудить его выбор и оставить место для возвращения.

Игорь тоже не разорвал все окончательно. Сменил жизнь, закрыл ее от семьи, отказался от денег, приезжать в родительский дом и участвовать в семейных делах, но продолжал встречаться с матерью. Выбирал нейтральные рестораны, отвечал на ее вопросы о здоровье, говорил, что скучает. В конце каждого разговора соглашался на «до встречи», потому что встреча между ними действительно будет.

Инна не считала этого малым.

Между мужем и сыном оставалась любовь, изуродованная сходством характеров сильнее, чем любая фамильная черта лица. Владислав не умел принимать близкого человека, которого не мог направлять. Игорь не умел видеть заботу там, где она приходила в форме распоряжения. Один ждал возвращения на условиях дома. Другой — признания права никогда этим условиям не подчиняться.

Когда-нибудь Владислав смирится с тем, что средний сын не станет той версией Гордеева, которую для него подготовили. Игорь поймет, что принятие не всегда начинается с правильных слов и что его отец способен любить даже тогда, когда вся любовь выглядит как плохо сформулированное требование.

Инна собиралась сделать все, чтобы это «когда-нибудь» наступило как можно раньше. Она умела ждать. Умела не давить там, где давление превращало упрямство в единственную оставшуюся опору. Умела назначать новые обеды после неприятных разговоров и сохранять между собой и сыном пространство, в котором он не чувствовал себя загнанным обратно в родительский дом.

Мужчины ее семьи могли сколько угодно считать, что все решения принадлежат только им. Инна знала: иногда любящей женщине приходится незаметно устраивать обстоятельства, в которых двое упрямых людей наконец получают возможность перестать причинять друг другу боль.

На втором этаже Вера прошла по коридору, свернула и открыла дверь хозяйской спальни.

Комната встретила ее тем же безупречным порядком, что и в первый раз. Широкая кровать — застелена, шерстяной плед — у изножья, очки — на консоли возле темной чашки. За время, проведенное Верой в этом доме и на выезде, здесь ничего не изменилось. Спальня по-прежнему выглядела так, словно хозяйка вышла только ненадолго, запретив трогать ее вещи.

Вера остановилась возле кровати. Начинать с тумбочек ей не хотелось. Там лежало то, к чему Аграфена прикасалась перед сном и сразу же после пробуждения. Очки, чашка, электронная книга, резная коробка. Обычные предметы, слишком точно хранившие форму чужих привычек.

В гардеробной должны были быть одежда, обувь, коробки и десятки мест, куда можно убрать небольшую статуэтку. Это выглядело обычным поиском среди имущества, а не вторжением в последние часы умершей женщины.

Вера прошла к открытому проходу справа от кровати и нашла выключатель. Свет загорался частями. Сначала осветилась ближайшая секция: светлый каменный пол, встроенные шкафы, длинная мягкая скамья и два высоких зеркала. Затем включились скрытые полосы под полками, подсветка в витринах и лампы дальше, за широким проемом, который Вера с порога спальни приняла за стену. Гардеробная продолжалась вглубь дома.

Девушка медленно прошла внутрь.

Первые несколько шагов еще позволяли считать помещение просто очень большой комнатой. Потом Вера увидела второй ряд шкафов, проходы между островами с выдвижными ящиками и еще один проем в дальнюю часть. За ним находились новые стеллажи, зеркала и освещенные витрины.

Вера остановилась.

Ее московская квартира состояла из двух небольших комнат, кухни, узкого коридора и ванной, где дверцу стиральной машины нельзя было открыть полностью, если корзина для белья стояла не на своем месте. От входной двери до окна в дальней комнате она проходила меньше шагов, чем сейчас от спальни Аграфены до первого острова с одеждой.

Все ее жилье поместилось бы здесь раз пять. Вместе с кухонным гарнитуром, кроватью, диваном, купленным ей отчимом, ванной и стеной, которую прежние хозяева зачем-то оклеили декоративным кирпичом. И еще осталось бы место.

Вера медленно повернулась.

Ближайшую стену занимала обувь. Полки поднимались от пола до потолка, каждая пара стояла отдельно, носками вперед. Туфли, ботильоны, сапоги, открытые босоножки. Черные, бежевые, серые, винные, темно-зеленые, синие. Матовая кожа, замша, лак, тонкие ремешки, металлические детали, вышивка, камни.

Почти все было на каблуках. Невысоких и устойчивых, тонких и опасных, прямых, изогнутых, обтянутых кожей. Даже сапоги для плохой погоды поднимали пятку на несколько сантиметров. Кроссовки обнаружились только на нижних полках в следующей секции, и те выглядели так, словно в них не в продуктовый магазин ездили, а летали на частном самолете.

Названия Вера узнавала, но не все. Gianvito Rossi. Manolo Blahnik. Jimmy Choo. Aquazzura. Некоторые бренды были написаны внутри обуви мелкими золотыми буквами. На нескольких парах красная подошва выдавала Christian Louboutin. Размеры всех пар обуви совпадали.

И Аграфена не собирала красивую обувь ради коллекции. Она ее носила. На одной паре светлых лодочек остались едва заметные заломы у пальцев. У черных сапог подошва была очищена, но тонкая кожа на пятке успела принять форму ноги.

В открытом ящике лежали запасные набойки, мешочки, щетки и средства по уходу, разложенные с той же точностью, что инструменты в технической комнате.

Вера посмотрела на собственные ботинки. Они были нормальными. Хорошая кожа, удобная колодка, никаких потертостей. Она купила их незадолго до поездки и заплатила больше, чем обычно позволяла себе за обувь. Рядом с первой же парой туфель старой ведьмы ее ботинки стали выглядеть вещью, которую приобрели на придорожном вещевом рынке, потому что старая развалилась.

Вера отвернулась от обуви.

Дальше начиналась одежда. Пиджаки висели по оттенкам: от почти белого через бежевый и серый к синему, зеленому и черному. За ними шли брюки, юбки, платья строгого кроя и длинный ряд шелковых блузок. Каждая вещь находилась на подходящих плечиках. Между ними оставалось достаточно места, чтобы ткань не мялась и не соприкасалась с соседней без необходимости. В другом месте это мог быть запас одежды для четырех десятков женщин. Здесь все принадлежало одной.

Вера провела пальцами по рукаву серого жакета. Ткань была тонкой и плотной одновременно, без блеска, без единой вытянутой нити. На внутренней стороне обнаружилась небольшая метка Loro Piana.

Рядом висели Brunello Cucinelli, Max Mara, Armani, The Row, Celine. Дальше — Chanel, Dior, Saint Laurent. Марки повторялись, но вещи не выглядели собранными ради логотипов. На большинстве снаружи вообще нельзя было понять, кто их изготовил. Цена существовала в ткани, крое, швах и в уверенности, что владелице не требуется сообщать ее окружающим.

Вера открыла первый ящик острова.

Внутри лежали тонкие джемперы, сложенные по цветам. Кашемир, который под пальцами почти не ощущался. Во втором ящике — футболки и топы. В третьем — спортивная одежда: легинсы, брюки, куртки, несколько комплектов для занятий, выглядевших дороже ее лучшего пальто.

Повседневные вещи занимали целую секцию. Джинсы, мягкие брюки, кардиганы, водолазки, рубашки. Ни одного халата с розами, бесформенной кофты или домашней юбки на резинке. Аграфена не переодевалась в старуху даже тогда, когда ее никто не видел.

Вера выдвинула еще один ящик. Шелковые платки лежали в отдельных неглубоких ячейках, сложенные так, чтобы был виден рисунок. Hermès встречался чаще остальных. Рядом хранились перчатки всех цветов: короткие кожаные, длинные вечерние, замшевые, кашемировые, тонкие и кружевные, доходившие почти до локтя.

Шляпы и шляпки занимали следующие высокие полки за стеклом. Широкие поля, маленькие жесткие формы, темная вуаль, светлая солома, фетр. Ни одна не напоминала головной убор, который пожилая женщина надевает от солнца на даче. Каждая требовала правильного пальто, лица, осанки и знания, куда в ней можно пойти.

В дальней части гардеробной висела верхняя одежда. Шубы стояли отдельным длинным рядом, каждая в чехле из тонкой светлой ткани с прозрачной вставкой. Соболь, шиншилла, норка, черно-бурая лиса. Вера не умела достаточно уверенно определять мех на глаз, но цены могла представить и без точного названия. Рядом висели кашемировые пальто, тренчи, короткие кожаные куртки, пуховики и несколько вещей, предназначение которых она поняла только по спортивным маркировкам.

Все было современным. Никаких тяжелых пальто с огромными пуговицами, жакетов двадцатилетней давности или платьев, которые продолжали носить из-за хорошей сохранности. Отдельные вещи, наверное, могли быть куплены много лет назад, но Аграфена выбирала их так, что они и сейчас не выглядели устаревшими. Многое явно принадлежало недавним коллекциям. Некоторые марки Вера помнила по витринам и фотографиям клиенток Аделаиды, хваставшихся покупками из Европы.

Аграфена умерла четыре месяца назад. До самой смерти она продолжала следить за тем, что носит.

Конечно, Вера ожидала богатства и в одежде старой ведьмы. Дом, участок, автомобили и банковский счет не оставляли места для другой версии. Но богатство могло означать просто большое количество дорогих вещей, купленных продавцами, помощниками и людьми, которым платили за подходящий выбор.

Здесь же точно все выбирала сама хозяйка. Цвета повторялись из секции в секцию. Глубокие зеленые оттенки, серый, черный, холодный синий, сложный бежевый, редкие винные и темно-красные вещи. Яркого было мало, зато каждая яркая деталь получала рядом спокойный фон. Пропорции пиджаков, длина юбок, ширина брюк менялись, но не превращали владелицу в манекен одного сезона.

Старая ведьма не просто любила наряжаться. У нее был вкус. Тонкий, дорогой и достаточно уверенный, чтобы не нуждаться в доказательствах.

Вера прошла к следующим стеклянным витринам. В первых двух лежали ремни и небольшие сумки. Далее — украшения. Не старые фамильные вещи, которых она ожидала от дома Буровых. Современные дизайнерские драгоценности: широкие браслеты, серьги, кольца, броши и колье. Золото разных оттенков, платина, бриллианты, цветные камни. Cartier, Boucheron, Bulgari, Van Cleef Arpels. Несколько вещей Chanel. Рядом лежали украшения марок, названий которых Вера никогда не слышала.

Они не были похожи на набор ценностей из банковской ячейки. Их подбирали к одежде. К определенному вырезу, цвету ткани, форме воротника. Массивную брошь следовало носить на лацкане. Длинные серьги требовали убрать волосы. Ожерелье из темного золота и изумрудов не существовало отдельно от женщины, которая заранее знала, с каким платьем его наденет.

Вера наклонилась ближе к стеклу. Статуэтки среди украшений не было. В ящиках под витринами могли лежать документы, коробки и другие вещи, но сначала следовало закончить осмотр помещения и понять его устройство. Гардеробная оказалась слишком большой, чтобы обыскивать ее без порядка. Здесь потребуются часы, а возможно, целый день.

Она выпрямилась и увидела вечерние платья.

До этого длинный ряд скрывался за выступом стены. Темные чехлы висели один за другим, но несколько платьев оставили открытыми.

Вера подошла.

Первое было глубокого синего цвета, с открытыми плечами и жестко выстроенной линией лифа. Второе — серебристое, почти невесомое, покрытое мелкой вышивкой, которая вспыхивала при каждом движении. Дальше висело красное платье из плотного шелка, черное с прозрачными рукавами, темно-зеленое, узкое, с длинным шлейфом, и еще несколько вещей, которым требовались залы, лестницы, фотографы и люди, заранее знающие, кто вошел.

Вера тихо выдохнула.

Платья были прекрасны. Не красивы на вешалке и не дороги по ярлыку. Даже без тела внутри они сохраняли форму женщины, для которой создавались. Талия, линия плеч, движение юбки. Некоторые были явно сшиты на заказ. Внутренние метки содержали имя Аграфены или только инициалы.

Старая ведьма ходила на вечера.

Вера попыталась представить ее в одном из этих платьев. Женщину далеко за семьдесят, затем за восемьдесят, потом ей почти сто. На высоких каблуках, с изумрудами у горла, в синем шелке или красном атласе. Представить получилось слишком легко.

Возраст в этой гардеробной ничего не отменял. Он только влиял на длину рукава, плотность ткани и количество открытой кожи, которое хозяйка считала нужным показывать.

Вера коснулась края одного открытого чехла и вспомнила о субботе.

Прием у Гордеевых начинался в три часа дня. Не ужин. Не бал. Не официальный городской банкет, фотографии с которого можно было бы заранее найти в интернете. Инна назвала это приемом для знакомства со старыми семьями. Люди приедут днем, но окажутся в доме, где один камин, вероятно, стоит дороже всей московской квартиры Веры. Там будут главы семей, их жены, наследники и женщины, для которых разница между дневным платьем, коктейльным и вещью для частного приема существовала с детства.

Вера понятия не имела, что надевают в таких случаях. На клиентках Аделаиды она видела дорогую одежду. Иногда очень дорогую. Но клиентка приходила в кабинет одна, выбрав вещи для собственной жизни. Вера могла заметить сумку, ткань, часы, запомнить манеру держать пальто. Этого хватало для работы. Никто не требовал от нее одеться рядом с этими женщинами и не дать им за первые пять секунд понять, что перед ними человек из другой среды.

Слишком нарядное платье покажет, что Ольга пытается произвести впечатление. Слишком простое — что наследница Аграфены не понимает, куда приехала. Деловой костюм может превратить прием в заседание. Вечернее платье в три часа дня будет выглядеть нелепо, если остальные женщины выберут шелковые блузки и спокойные дневные вещи.

Спросить Инну означало признаться в незнании.

Спросить Артема было бессмысленно. Он мог знать имена приглашенных, порядок семей и место каждого за столом. В женской одежде для полуофициального приема Лопатин едва ли разбирался лучше Веры.

Оставался интернет. Фотографии благотворительных мероприятий, частных выставок, открытий, семейных юбилеев. Но там придется отделять одежду хозяйки от одежды гостя, городской официальный прием от домашнего и Красноярск от Москвы, Европы и фантазий стилистов.

Вера посмотрела на платья Аграфены.

Черный был бы самым безопасным. Универсальный цвет, который можно объяснить трауром. Внучка приехала принять наследство недавно умершей бабушки, поселилась в ее доме и впервые выходит к людям, знавшим покойную. Никто не станет спрашивать, почему на ней черное.

Платье должно быть закрытым. Без декольте, открытой спины и тонких бретелей. Высокий воротник, длинные рукава, спокойная длина. Со стороны — уважение к умершей и нежелание превращать знакомство в праздник.

Настоящая причина находилась у Веры на шее. Подвеска с зеленой бирюзой должна была остаться скрытой. Мельников велел носить ее при встречах с Аркадием, а в субботу молодой Гордеев будет рядом несколько часов. Если камень нагреется, Вера должна почувствовать, но не допускать, чтобы кто-нибудь заметил бы саму подвеску и задал вопрос, для чего наследнице Аграфены украшение, реагирующее на колдовское воздействие. Высокий воротник с глухим декольте решал эту проблему.

Черное платье хорошего кроя. Без заметного логотипа, без вызывающих деталей. Достаточно дорогое, чтобы не потеряться в доме Гордеевых, и достаточно сдержанное, чтобы траур объяснял все остальное.

Оставалось его найти.

В Красноярске имелись дорогие магазины, она их видела даже в том торговом центре, где покупала продукты. Гордеевы, Буровы и остальные состоятельные жители города не летали в Москву каждый раз, когда требовались новые брюки. Но отыскать за полтора дня платье нужного уровня, нужного размера, с высоким воротником и без необходимости переделывать посадку выглядело невозможным.

Все-таки Красноярск не был Москвой. Тем более он не был Миланом и не Парижем, где можно войти в несколько бутиков подряд и надеяться, что требуемая вещь висит где-то на рейле.

Вера медленно оглядела гардеробную.

Мысль пришла сама, но от нее стало неуютно. У Аграфены могли быть закрытые черные платья. Размер старой ведьмы Вера не знала. По фотографиям она казалась выше девушки, но фотографии вообще плохо объясняют человеческое тело. К тому же вещь можно ушить. Длину изменить. Некоторые платья бывают свободного кроя.

Надевать одежду покойной бабки на прием в честь ее внучки выглядело странно только в том случае, если кто-нибудь узнает вещь. Аграфена прожила почти сто лет, имела сотни платьев и меняла гардероб вместе с модой. Гости Гордеевых едва ли должны помнить каждое.

Вера снова посмотрела на длинный ряд. Нужного платья среди открытых не было. Она прошла дальше, раздвигая чехлы, чтобы увидеть цвет, ворот и силуэт. Зеленый шелк. Темно-синий бархат. Графитовое платье с открытой спиной. Черное с глубоким вырезом. Еще одно — с прозрачной вставкой от ключиц до груди.

Слишком вечерние. Слишком открытые. Слишком дерзкие для траура.

Она дошла почти до конца ряда и отпустила очередной чехол. За ним открывался дальний угол гардеробной, который раньше закрывали платья и выступ внутренней стены. Там стояла еще одна высокая стеклянная витрина. Уже не горизонтальная, как витрины с украшениями, а вертикальная, от пола до потолка.

Внутри находился манекен. На нем было черное платье. Глухой высокий воротник закрывал шею. Длинные рукава доходили до запястий. Ткань лежала спокойно, без блеска, подчеркивала талию и уходила вниз прямой тяжелой линией. Никакого декольте, прозрачных вставок, камней или вышивки. Именно такое платье Вера несколько минут назад пыталась собрать в голове из требований траура, безопасности и чужого богатого дома.

Внизу, на отдельной стеклянной полке, стояли черные туфли на высоком тонком каблуке и узнаваемой красной подошвой.

Стеклянная дверца оказалась незапертой. Вера нашла сбоку узкую металлическую ручку, потянула, и тяжелая створка беззвучно вышла вперед, не отозвавшись ни щелчком замка, ни сигналом, ни электрическим разрядом, ни каким-либо другим предупреждением.

Девушка все же подождала несколько секунд, застыв на месте и удерживая за край дверцу. Дом впустил ее, позволил открывать шкафы и ящики, брать посуду, включать технику, однако отдельная витрина, в которой платье и туфли были выставлены почти как музейный экспонат, заставляла соблюдать осторожность.

В гардеробной по-прежнему ровно работала вентиляция, а свет потолочных светильников лежал на стекле длинными белыми полосами. Ничего вокруг не изменилось.

Первой Вера вынула обувь и поставила на пол возле витрины. Красная подошва под потолочным светом на мгновение вспыхнула, после чего снова скрылась. Затем девушка занялась платьем.

Манекен оказался устроен сложнее обычного магазинного: руки снимались в плечах, шея отвинчивалась, скрытая стойка проходила внутри одной ноги. Вера разобрала конструкцию, расстегнула длинную потайную молнию в левом боку платья и осторожно стянула все вниз.

Ткань оказалась плотнее, чем выглядела за стеклом, но при этом почти ничего не весила. Она легко прошла между пальцами, не зацепившись ни за кожу. Когда Вера повернула это странное полотно, черная поверхность на мгновение вспыхнула ярким зеленым, затем перешла в глубокий темно-коричневый оттенок и снова стала черной.

Девушка остановилась и подняла край юбки ближе к свету. Изумруд появился вдоль складки, тонкой полосой прошел по ткани и исчез. С другой стороны проступил коричневый — плотный, почти черный, очень похожий на цвет ее правого глаза при хорошем освещении.

Подобного эффекта можно было добиться на синтетике, иногда — на шелке со сложным переплетением разноцветных нитей, однако материал под пальцами не напоминал ничего из знакомого Вере. Матовый, мягкий, чуть прохладный, без скользкой искусственной гладкости и характерного блеска, которые обычно выдают ненатуральное происхождение даже у дорогой современной ткани.

Аграфена могла заказать что угодно. Для состоятельных людей существуют фабрики и мастерские, о которых большинство узнает лишь тогда, когда изготовленная ими вещь появилась на известной женщине, а журналисты публиковали приблизительную стоимость. Для богатой старухи с разными глазами вполне могли соткать что-то специальное.

Объяснение было натянутым, но пока оставалось самым простым.

Вера отнесла платье к длинной мягкой скамье возле центральных шкафов, сняла водолазку, брюки и носки, аккуратно сложила одежду рядом. Подвеску Мельникова девушка оставила на шее. Камень лежал между ключицами, холодный и неподвижный.

Платье она надела через голову, хотя боковая молния позволяла обойтись без этого. Ткань легко прошла по плечам и груди, затем задержалась на бедрах. Пришлось подтянуть юбку повыше, нащупать бегунок и начать закрывать молнию.

На уровне талии замок пошел тяжелее. Вера втянула живот, довела бегунок до подмышки и только тогда выдохнула.

Платье не было мало. Оно было рассчитано на другое тело. Плечевые швы уходили за края ее плеч, верх пустовал, ткань над грудью проваливалась мягкими складками, а вытачки заканчивались не на нужном месте. Талия платья находилась ниже ее собственной и стягивала тело там, где уже начинались бедра. Рукава закрывали половину ладоней, лишняя длина юбки собиралась на полу тяжелыми черными волнами. Вера подняла руки и почувствовала, как проймы потянулись следом, широкий верх сместился, а высокий воротник надавил на затылок. Она опустила руки и еще раз провела ладонями по ткани.

Аграфена была выше ее ростом. Грудь у ведьмы, по крайней мере в тот момент, когда платью придали эту форму, была значительно больше, талия — уже. Только в бедрах разница почти отсутствовала.

С этим можно было работать, хотя времени оставалось мало, а ткань выглядела слишком необычной для экспериментов.

Плечевой пояс пришлось бы разбирать полностью. Уменьшить объем груди одним боковым швом не получится: вытачки потребуется переносить, пройму поднимать, окат рукава строить заново. Если просто забрать лишнее по бокам, ворот уйдет назад, а перед поднимется и начнет тянуть.

Вера машинально провела пальцами по плечевому шву.

Когда ей было восемь, мать переделала для нее школьное платье, отданное соседкой после выросшей дочери. Два вечера распарывала боковые швы, ругалась на старые нитки и требовала, чтобы Вера стояла неподвижно с поднятыми руками. Зарплата библиотекаря заканчивалась раньше месяца, новые вещи покупали редко, а старые носили до тех пор, пока ремонтировать оставалось уже совсем нечего.

Позже Вера научилась все делать сама. Сначала пришивала пуговицы и ставила заплаты, затем меняла молнии, подшивала брюки и уменьшала юбки. Мать показывала, как снять мерки, построить простую выкройку на старой газете и проверить направление долевой нити. Швейная машина стучала так громко, что соседи снизу включали телевизор, иглы периодически ломались, ткань уходила под лапку неровно, и весь шов приходилось распарывать. После появления отчима пришла возможность покупать новую готовую одежду, но навык остался.

С тех пор Вера не любила шить, зато могла быстро определить, что именно удастся исправить, сколько это займет и где плохая портниха пытается замаскировать утюгом ошибку.

Сейчас девушке требовалось зеркало.

Ближайшее находилось у входа в гардеробную, за несколькими поворотами между шкафами, и идти туда в платье с таким подолом было бы неудобно. Вера собрала юбку обеими руками и уже сделала шаг, когда заметила возле дальней стены высокий прямоугольник, который раньше приняла за закрытую декоративную панель.

Он стоял вертикально, слегка откинувшись назад, и был полностью закрыт глухой темно-зеленой тканью. Бархат выглядел старым и тяжелым, плотные складки не пропускали свет, нижний край лежал на полу, а по бокам под ним угадывались выступы широкой рамы.

Вероятно, зеркало.

Вера пошла к нему, придерживая юбку. Через несколько шагов подол выскользнул из правой руки, попал под ступню и резко натянулся. Она качнулась, успела ухватиться за край шкафа и выругалась. Ткань выдержала. На месте, куда пришелся вес, не осталось ни разрыва, ни вытянутой нити, ни залома.

Вера снова собрала юбку и добралась до стены. Зеленый бархат просто висел на широкой деревянной перекладине, закрепленной над рамой, ни шнуров, ни застежек видно не было.

Она взялась за край покрывала, но вдруг остановилась. Аграфена закрыла этот предмет намеренно. В гардеробной больше ничего не было накрыто: одежда висела в чехлах или оставалась на виду, украшения лежали под стеклом, манекены стояли открытыми. Тяжелая ткань скрывала только зеркало.

Вера оглянулась. Створка витрины оставалась открытой, разобранный манекен стоял без рук и головы, возле него ждали туфли. Дом никак не показывал, что происходящее ему не нравится.

Она потянула бархат вниз.

Ткань сошла с рамы тяжелой волной, задержалась на резном выступе, затем сорвалась и упала к ногам. В воздух поднялся слабый запах пыли, старого текстиля и сухого дерева.

Под покрывалом действительно оказалось зеркало, почти в человеческий рост, широкое, в массивной темной раме. Дерево покрывали мелкие трещины, по краям шла переплетающаяся резьба, местами стертая настолько, что первоначальный рисунок уже нельзя было определить. В углублениях рама почернела, на выступах сохранился теплый коричневый цвет. Ее явно много раз чистили и, возможно, ремонтировали, но возвращать новизну не пытались.

Само стекло оказалось старым и мутноватым, с легкими волнами и темными точками под отражающим слоем. Прямые линии шкафов в нем изгибались, лицо Веры оставалось узнаваемым, хотя одна половина выглядела немного ближе другой.

В центр зеркала была встроена серебряная пластина. Большая овальная поверхность начиналась немного ниже груди Веры и доходила почти до середины бедер. Серебро было тщательно отполировано, но отражало изображение темнее, чем стекло старого зеркала, и все искажало: фигура становилась короче и шире, а свет собирался белесым пятном в центре.

Пластина закрывала именно ту часть тела, которую Вера собиралась рассматривать.

Она шагнула вправо, но серебро заслонило талию. После шага влево исчезли грудь и бок. В конце концов пришлось отойти дальше, чтобы одновременно видеть плечи в верхней части стекла, юбку в нижней и общий силуэт по краям металлического овала.

— Очень удобно, — произнесла Вера вслух.

Голос прозвучал глуше, чем ожидалось, и быстро затерялся в большой гардеробной.

Она расправила воротник, подняла волосы и повернулась боком. Даже в плохом отражении объем переделки был понятен.

— Плечо надо убрать сантиметра на два с каждой стороны, — сказала Вера, привыкшая проговаривать последовательность работы, когда требовалось удержать в голове несколько связанных изменений. — Может, два с половиной. Пройму поднять. Окат уменьшить, иначе рукав все равно будет висеть.

У шеи девушки что-то шевельнулось. И Вера испуганно умолкла.

Левый плечевой шов дрогнул и медленно пополз внутрь. Ткань возле воротника подтянулась, следом поднялась пройма, а рукав перестал собираться под мышкой и лег ровнее.

Изменение продолжалось всего несколько секунд, после чего платье снова замерло.

Вера осталась стоять перед зеркалом, не двигаясь и почти не дыша. Серебряная пластина закрывала середину тела, но плечи отражались над ней достаточно ясно. Шов, прежде лежавший за краем плеча, теперь находился почти на месте.

Она осторожно подняла правую руку. Рукав последовал за движением без прежнего натяжения. Вера опустила руку и провела пальцами по плечу, однако ткань была совершенно цельной: ни старой строчки, ни нового шва, ни следов распоротой нити.

Она резко обернулась.

За спиной никого не было. Шкафы оставались закрытыми, разобранный манекен белел в рядом со стеклянной витриной, свет не изменился, из коридора никто не вышел.

Вера снова посмотрела в зеркало.

— Что это было?

Платье осталось неподвижным.

Сердце судорожно билось где-то у основания горла. Вера отступила, наступила на подол и едва не упала. Пришлось высвободить ногу, подобрать юбку и отойти еще на шаг.

Ничего не произошло.

В кабинете Аделаиды Мельников заставил свечу гореть вниз и превратил сухую ягоду можжевельника в живую ветку. Вера видела это своими глазами, однако все остальное пока существовало преимущественно в чужих словах: ведьмы, колдуны, старые договоры, наказания, сила Аграфены, пережившая хозяйку.

Дом открывал двери, включал технику и показывал изображения с камер, но каждый отдельный случай хорошо объяснялся автоматикой, электричеством и предусмотрительностью покойной старухи.

Плечевой шов только что переместился у Веры на теле без рук, ножниц и ниток.

Она осторожно приблизилась к зеркалу.

— Правое плечо еще на полсантиметра внутрь.

Шов послушно сдвинулся.

Вера отшатнулась раньше, чем успела остановить себя, и опасливо посмотрела на отражение, ожидая продолжения. Платье сохранило новую форму и больше не двигалось.

Девушка коротко рассмеялась.

Смех получился нервным и чужим. Вера прикрыла рот ладонью, хотя слышать ее было некому.

Наконец-то появилась настоящая магия, доступная не только в качестве чужой демонстрации. До сих пор все колдовское либо показывал Мельников в своем темпе и на своих условиях, либо пересказывали люди, которым приходилось верить на слово. Даже дом оставался сложной системой, принцип работы которой Вера не понимала и не контролировала, но могла объяснить.

Сейчас магия находилась на ней и, судя по всему, выполняла произнесенные указания.

Она подняла руки, повернулась боком и попыталась рассмотреть спину через плечо.

— Верх надо уменьшить.

Ничего не произошло.

— Здесь слишком много ткани.

Платье осталось прежним.

— Убрать лишний объем в груди.

Изменений не последовало.

Вера нахмурилась. Плечи отреагировали на указание размера и конкретных деталей, тогда как общая оценка ничего платью не сообщала.

Она приблизилась к зеркалу и внимательнее посмотрела на то, что было видно вокруг серебряной пластины.

— Передние вытачки поднять на четыре сантиметра. Их вершины должны заканчиваться здесь.

Вера приложила пальцы к нужному месту и почувствовала под ладонями легкое движение ткани. Вытачки медленно сместились вверх. Лишний объем над грудью перераспределился, хотя полностью не исчез.

Она убрала руки.

— Боковые швы оставить на месте. Лишнюю ткань убрать в два рельефа от плеч к талии.

По переду начали проступать две линии. Они медленно спустились от плеч, забирая лишний объем, и остановились у талии. Воротник при этом перестал отходить сзади, а верх наконец лег по телу.

Вера провела ладонями по груди. Посадка стала почти точной.

— Вот так.

Платье не отреагировало. Одобрение, как выяснилось, не являлось для него инструкцией.

Страх постепенно отступал, хотя полностью не исчез. На его месте возникал профессиональный интерес, смешанный с азартом человека, неожиданно получившего инструмент, который способен выполнить работу быстрее и точнее любой швейной машинки.

— Хорошо, — сказала Вера. — Посмотрим, что именно ты понимаешь.

Она повернулась боком.

— Юбка годе.

Ничего.

Вера подождала и повторила слово, но платье осталось прямым.

— До середины бедра юбку оставить узкой. Ниже добавить шесть расширяющихся клиньев, чтобы подол стал шире.

Ткань пришла в движение. Юбка плотнее легла по бедрам, ниже проступили вертикальные швы, которые начали расходиться к полу. Между ними появились длинные черные клинья, и через несколько секунд подол расправился вокруг ног ровным кругом.

Вера отступила настолько, насколько позволяла новая форма.

Получилось именно годе: слишком вечернее, слишком подчеркивающее бедра и совершенно неподходящее для дневного приема.

— Значит, названия фасонов ты не понимаешь, — произнесла она. — Нужна конструкция.

Вера снова посмотрела на отражение.

— Вернуть юбку в предыдущую прямую форму.

Клинья исчезли, швы сошлись и растворились в ткани.

Она подняла руку.

— Рукав летучая мышь.

Платье не шевельнулось.

— Пройму опустить почти до талии, под рукой оставить широкий цельный участок ткани, от локтя рукав постепенно сузить к запястью.

Плечевой шов исчез. Ткань потекла от воротника вниз, образовала широкую складку под рукой и снова собралась у запястья.

Вера вытянула обе руки и оценила результат. В старом зеркале появилась девушка в черном платье с широкими крыльями, слишком торжественная для частного приема и неудобная рядом со столом, бокалами и другими людьми.

— Вернуть обычную высокую пройму. Рукав сделать узким.

Ткань снова легла по плечам.

После нескольких изменений Вера уже не ждала, что платье внезапно сделает что-то самостоятельно, однако продолжала следить за каждым движением ткани. Оно не угадывало намерения и не исправляло формулировки, поэтому неточная инструкция вполне могла дать результат, который потом придется устранять.

Она шагнула в сторону, выйдя из пространства перед зеркалом.

— Укоротить рукава до запястий.

Ничего не произошло.

Вера повторила громче, хотя уже понимала, что дело едва ли в громкости. Платье осталось прежним.

Она вернулась на прежнее место.

— Укоротить оба рукава до косточек запястья.

Ткань медленно поползла вверх и остановилась точно на нужной высоте.

Вера снова отошла от зеркала и попросила сделать воротник ниже. Результата не последовало. Когда она вернулась к отражающей поверхности и уточнила, что высоту воротника следует уменьшить на два сантиметра, ткань послушно изменилась.

Значит, инструкции работали только здесь, напротив старого зеркала.

Вера коснулась серебряной пластины. Металл оказался холоднее стекла и дерева вокруг, под пальцами ощущались мелкие царапины, оставшиеся после долгой полировки. Собственное отражение в серебре дрогнуло и стало еще темнее.

Прикосновение не вызвало никакой реакции. Платье менялось только после слов, произнесенных перед зеркалом.

Вера отняла руку и посмотрела на черную ткань.

— Сделать цвет синим. Глубоким, холодным, без блеска.

Изменение началось у воротника. Синий медленно спустился по груди, исчез под серебряной пластиной и снова появился ниже. Через несколько секунд платье стало цвета вечернего неба, почти черного в складках и холодного на освещенных участках.

Вера повернулась, рассматривая оттенок.

— Темно-красным.

Синий сменился густым винным цветом.

— Светло-серым.

Ткань посерела, и этот оттенок подчеркнул все места, которые еще требовали подгонки, превратив платье в дорогую форму сотрудницы закрытого учреждения.

— Изумрудным.

Зеленый разлился по ткани, яркий и насыщенный, почти совпадающий с цветом ее левого глаза. В таком платье можно войти к Гордеевым и заставить половину гостей тщательно изображать отсутствие интереса к странному вкусу наследницы.

Она решила проверить другое свойство.

— Ткань сделать бархатной.

Поверхность потемнела, появился густой ворс, свет лег на него тяжелыми пятнами. Платье одновременно стало ощутимо тяжелее.

Вера провела ладонью по боку.

— Плотный матовый шелк, без сильного блеска.

Бархат исчез, юбка стала легче и текучее, по ней прошли широкие мягкие блики. Вера сжала материал между пальцами и не сумела отличить его от настоящего шелка.

На этот раз она рассмеялась безо всякого испуга.

За последние дни Красноярск успел дать ей мертвую ведьму, рабский договор, колдунов и чернокнижников, дом с камерами, чужое наследство и угрозу быть разоблаченной людьми, возможности которых оставались неизвестными. Все, что было связано с магией, до сих пор либо представляло опасность, либо требовало от Веры соблюдения правил, которых ей никто не объяснял.

Платье впервые позволило получить от магии удовольствие, хотя и здесь отсутствие инструкции заставляло соблюдать осторожность.

Вера сделала юбку пышной, затем узкой, подняла воротник почти до подбородка, опустила до ключиц и снова вернула. Добавила широкие манжеты, оценила их и убрала. Сделала подол асимметричным — коротким спереди и длинным сзади, — после чего увидела в зеркале настолько нелепое сочетание с высоким воротником, что не удержалась от улыбки.

— Вернуть ровный подол.

Ткань послушно перестроилась.

Слова «красивее», «современнее» и «дороже» платье игнорировало. Указание сделать его свободнее тоже не работало, пока Вера не уточняла, в каком месте требуется прибавить объем и сколько пространства должно остаться между телом и тканью.

Правила становились понятнее. Платье распознавало части тела, размеры, цвета, материалы и простые описания формы, но не понимало профессиональных названий фасонов. Возможно, термины появились значительно позже самого механизма, а возможно, человек, создавший эту вещь, с самого начала описывал одежду иначе.

Вера остановилась перед зеркалом. Играть было приятно, и именно поэтому следовало вовремя прекратить.

— Вернуть первоначальную ткань: черную, матовую, с зеленым и темно-коричневым оттенком при разном освещении.

Шелк потемнел и уплотнился. По рукаву прошла изумрудная полоса, на талии возник глубокий коричневый оттенок, затем оба исчезли, когда Вера немного изменила положение тела.

Этот вариант был лучше всех остальных. Теперь следовало окончательно подготовить платье к субботе.

Вера еще раз проверила плечи, уточнила положение вытачек, уменьшила объем груди и перенесла линию талии. Там она оставила достаточно свободы, чтобы можно было спокойно дышать, сидеть и есть, затем убрала лишнее на спине, проследив, чтобы ткань не натянулась между лопатками. Воротник сохранила высоким и глухим, но расширила на несколько миллиметров, избавившись от давления на шею. Так подвеска полностью скрылась под тканью.

Рукава Вера сузила, сохранив свободу в локтях, а длину остановила у косточек запястий.

С юбкой пришлось думать дольше. Прямая тяжелая линия выглядела слишком вечерней, сильное расширение делало платье нарядным, а узкая форма мешала бы ходить и садиться.

— От талии оставить мягкое прилегание, ниже бедер постепенно расширить, без отдельных клиньев и выраженных складок. Длина — до середины икры.

Ткань начала втягиваться вверх. Подол поднялся с пола, юбка сохранила спокойный силуэт, но перестала напоминать вечернюю колонну. При шаге материал расходился, чтобы не ограничивать движения.

Вера прошлась перед зеркалом. Платье нигде не тянуло, подол не цеплялся за пятки, плечи сидели точно. Верх повторял ее тело, не пытаясь создать чужой объем, а талия находилась там, где должна.

Она повернулась боком и попыталась рассмотреть спину через плечо. Платье выглядело так, словно его сшили индивидуально для нее и после нескольких примерок, причем работал хороший мастер, способный заметить то, чем клиентка еще не успела даже подумать.

Вера провела ладонями по юбке.

Черный цвет придавал платью строгость, зеленый и темно-коричневый проступали лишь при движении и исчезали раньше, чем взгляд успевал окончательно определить оттенок. Украшений оно не требовало.

Над серебряной пластиной отражалось ее лицо: обычные черты, разные глаза, волосы, которыми еще предстояло заняться. Одежда все равно уже давала достаточно для приема у Гордеевых.

Вера отошла от зеркала и подождала. Платье сохранило форму.

Тогда она повернулась к туфлям, оставшимся возле витрины. Они стояли рядом с платьем на отдельной полке и были сделаны из материала с тем же цветовым эффектом. Случайным это соседство не выглядело.

— Значит, вы тоже там находились не просто так, — произнесла Вера.

Обувь, разумеется, никак не отреагировала.

Она прошла к витрине босиком, подняла туфли и вернулась к скамье. Они выглядели новыми, хотя Аграфена могла носить их годами. Черная поверхность при повороте давала тот же зеленый и коричневый отблеск, что и платье, а красные подошвы оставались без единой царапины.

Вера надела правую туфлю. Ступня вошла, но пальцы уперлись в носок, пятка села слишком плотно. Размер был меньше примерно на половину. Левая туфля оказалась такой же.

Она поднялась, перенесла вес на обе ноги и тут же села обратно. Высокий тонкий каблук требовал привычки, а сжатые пальцы ясно сообщали, что привычка проблему не решит.

Первую инструкцию Вера дала сидя:

— Увеличить размер на половину.

Ничего не произошло.

Она уже почти не удивилась, поднялась и мелкими шагами добралась до зеркала. Серебряная пластина закрывала середину платья, зато ноги были видны в нижней части стекла.

— Увеличить длину каждой туфли примерно на полсантиметра, носок сделать шире на три миллиметра, пятку не расширять.

Материал мягко сдвинулся вокруг ступней.

Вера замерла, удерживая равновесие. Давление на пальцы исчезло, в одних местах обувь обтянула ноги плотнее, в других ослабла, при этом пятка осталась надежно зафиксированной.

Она прошлась перед зеркалом. Размер теперь подходил.

— Каблук слишком высокий. Сделать пять сантиметров высотой, широким до трех сантиметром.

Шпильки начали утолщаться и укорачиваться, пятки опустились. Туфли превратились в разумную обувь женщины, которая собиралась несколько часов стоять и не желала расплачиваться болью за внешний вид.

Вера посмотрела на отражение и увидела, что платье стало хуже. Спокойная длина юбки вместе с массивным невысоким каблуком придала ей вид женщины, заранее приготовившейся следить за чужими детьми на семейном празднике. Удобство победило весь остальной замысел и оставило от него только высокий воротник.

Она повернулась боком.

— Нет.

Каблуки не изменились, поскольку это снова было лишь оценкой.

Вера выдохнула и сформулировала точнее:

— Сделать каблук тонким. Шпилька высотой восемь сантиметров, немного смещенная внутрь для устойчивости.

Туфли подняли ее над полом. Каблуки вытянулись, стали тонкими и остановились ниже первоначальной высоты, а стопа легла под более удобным углом.

Вера сделала несколько шагов.

Так было лучше. Шпилька сохраняла нужную линию, но не заставляла балансировать на носках. В таких туфлях можно было пройти от машины до дома, выдержать знакомство и несколько часов приема. Позже ноги все равно начнут болеть, но к тому времени, вероятно, у нее появятся и другие причины чувствовать себя плохо.

Она немного изменила форму носка, сначала удлинив его, затем вернув назад и остановившись на мягком заострении. Сделала вырез глубже, оценила и снова уменьшила. Правую туфлю Вера подогнала отдельно: ее правая ступня всегда была немного шире левой, хотя обычная обувь сообщала об этом только через несколько часов носки.

Наконец она остановилась.

В старом мутном зеркале стояла молодая женщина в закрытом черном платье. Высокий воротник скрывал подвеску, узкие рукава заканчивались точно у запястий, юбка доходила до середины икры и спокойно расширялась при движении. Тонкие каблуки вытягивали силуэт, не превращая ходьбу в отдельное испытание.

В стекле платье казалось почти черным, а в серебряной пластине одновременно проступали зеленый и темно-коричневый оттенки. Они пересекались на талии, расходились по ткани и совпадали с цветами ее глаз.

Вера подняла руку. Отражение повторило движение дважды: мутное стекло сделало его светлее и длиннее, старое серебро — темнее, короче и ближе.

Впервые с момента приезда Веры в Красноярск магия находилась не в чужих руках. Она не демонстрировала Вере ее беспомощность, не требовала подчинения и не связывала с решениями давно умерших людей. Перед ней оказался инструмент, который выполнял точно сформулированные указания и при этом оставался частью дома Аграфены, устройству которого Вера не доверяла. Радость от находки никуда не исчезла, однако теперь в ней появилась необходимая примесь осторожности.

Девушка сместила вес и посмотрелась в старое зеркало. Зеленый и темно-коричневый цвета медленно прошли по платью, встретились в серебряном овале и исчезли, стоило ей немного повернуть плечо. В стекле остался почти черный силуэт. Высокий воротник закрывал цепочку и подвеску, юбка заканчивалась на середине икры, туфли держали ступни плотно, но без прежнего давления на пальцы. Все выглядело так, словно платье с самого начала принадлежало ей.

Вера опустила взгляд на тяжелый бархат у ног. Открытым зеркало оставлять не следовало. Аграфена зачем-то его закрыла, и причина могла оказаться непустяковой.

Она нагнулась, собрала ткань и подняла ее обеими руками. Бархат оказался тяжелее, чем помнилось: нижний край потянулся по полу, верхний зацепился за резьбу. Вера перебросила покрывало через деревянную перекладину, расправила правую сторону, затем подтянула левую. Несколько складок легли не так, как прежде. Она поправляла их до тех пор, пока рама, мутное стекло и серебряная пластина не исчезли полностью.

Перед ней снова стоял высокий темно-зеленый прямоугольник. Со стороны — часть отделки. Но теперь Вера уже знала, что находится под тканью, и прежней декоративной панелью он больше для нее не становился.

Она отступила.

Ничего не произошло. Платье не изменилось. Бархат не сдвинулся. Дом продолжал ровно гнать воздух через вентиляцию и освещать гардеробную отдельными участками, не заметив, что одна из вещей покойной хозяйки выбрала себе новое тело.

Вера развернулась и пошла назад, к вертикальной витрине.

Манекен ждал возле открытой стеклянной створки: белое туловище — на стойке, руки и голова — рядом. Вера вернула плечевые соединения в пазы, закрутила шею и проверила, не шатается ли конструкция. Потом задвинула створку. Стекло сомкнулось без щелчка. Пустая фигура оказалась внутри, выставленная на обозрение с той же тщательностью, с какой раньше показывала платье.

Поместить комплект обратно Вера и не подумала. В субботу у Гордеевых соберутся люди, способные заметить неправильное слово, жест или паузу. Возможно, они увидят в платье знакомую вещь Аграфены. В таком случае, решат, что внучка получила ее по праву. Во всех случаях одежда работала на легенду лучше всего, что можно было бы купить за оставшиеся два дня.

Она повернулась к центральной части гардеробной. Скамья, на которой лежали ее вещи, отсюда почти не просматривалась. Между ней и дальней стеной стояли шкафы, острова с ящиками, витрины и зеркала. Пока платье было длинным, Вера добралась сюда, собирая подол обеими руками и едва не упав. Теперь юбка освобождала ноги, но шпильки требовали следить за каждым шагом.

Свет включался перед девушкой и оставлял дальнюю стену позади. Закрытое зеркало исчезло между шкафами раньше, чем Вера дошла до первого поворота. Возникло неприятное желание оглянуться и проверить, лежит ли бархат на месте.

Она не оглянулась. Если зеркало умело самостоятельно сбрасывать покрывало, несколько метров все равно не давали безопасности. Если не умело, проверка ничего не меняла. Вера продолжила идти, слушая собственные каблуки. Звук получался сухим, отчетливым и слишком одиноким для помещения, где могли одеться несколько поколений богатой семьи.

На стеклянных дверцах рядом появлялись ее отражения. Где-то фигура делилась металлической планкой пополам, где-то вытягивалась, где-то платье вспыхивало зеленым от скрытой подсветки. Ни одно отражение не двигалось отдельно от нее.

Скамья открылась за следующим рядом шкафов. Водолазка, брюки и носки лежали на краю сиденья аккуратной стопкой. Под ними не оказалось ни угрожающей надписи, ни дохлой мыши, ни другого знака, которым старый дом мог бы выразить отношение к происходящему.

Вера вышла из туфель и поставила их рядом. После каблуков пол оказался ближе, но никакого облегчения ноги еще не требовали: в переделанной обуви она провела слишком мало времени, чтобы успеть устать.

Потайная молния в левом боку открылась легко. Вера освободила руки из рукавов, собрала юбку выше бедер и сняла платье через голову, оставаясь стоять. Ткань прошла по телу без прежнего сопротивления. Уже на скамье она расправила платье, проверила высокий воротник и сложила юбку широкими свободными слоями, не прижимая ее собственной одеждой.

Носки, брюки, водолазка. Обычная последовательность, не требующая точных распоряжений перед старым серебром и стеклом. Цепочка все время оставалась на шее. Когда Вера натянула водолазку, зеленый камень снова оказался под тканью и лег между ключицами.

Она провела ладонью по груди, проверяя, не выдал ли себя контур подвески. Потом посмотрела на платье.

Оно лежало неподвижно. Перенесенная талия не вернулась на прежнее место, рукава не вытянулись, юбка не поползла к полу. Туфли тоже сохранили новый размер. Красные подошвы были по-прежнему без единой царапины, хотя Вера прошла в них по всей дальней части гардеробной.

Это могло означать особое свойство материала. Могло означать что угодно другое.

Она перекинула платье через предплечье, туфли взяла за задники и пошла к выходу.

Теперь свободной руки не оставалось. Если какая-нибудь дверца внезапно откроется или свет погаснет, придется либо бросить вещи Аграфены на пол, либо встречать происходящее без возможности защититься. Вера заранее выбрала удержать платье и обувь. Они стоили слишком дорого даже по меркам вещей, не имевших цены.

Гардеробная выпускала ее постепенно. Ряды шкафов остались позади, затем исчезли острова с ящиками, дальше началась ближайшая к спальне часть с двумя обычными зеркалами. В одном Вера увидела девушку в серой водолазке и брюках, несущую вечернее платье и туфли.

Она вышла в хозяйскую спальню.

За время примерки здесь ничего не изменилось. Очки лежали возле темной чашки, шерстяной плед сохранял ровный сгиб, электронная книга и резная коробка оставались на консоли. Спальня продолжала изображать короткое отсутствие хозяйки с убедительностью, которой любая мошенница могла бы позавидовать.

С чужими платьем и туфлями в руках обман комнаты чувствовался особенно ясно.

Аграфена сюда не вернется. Не увидит пустой манекен, не спросит, кто позволил чужой женщине распоряжаться ее гардеробом, не отнимет платье. Опасность исходила не от старухи. Но в доме могло остаться достаточно вещей, выполнявших ее волю и после смерти.

Вера пересекла спальню, не приближаясь к кровати. За порогом включился коридорный свет. Она прошла мимо консоли с бронзовой птицей, свернула и добралась до комнаты, которую выбрала для себя.

Здесь чужое присутствие не ощущалось. На багажной скамье лежал открытый саквояж, возле кровати тянулся провод зарядки, на столе стояла бутылка воды. Несколько оставленных Верой предметов уже нарушили гостиничную безличность комнаты, но хозяйской она от этого не стала.

Встроенный шкаф открылся бесшумно. Вера выбрала самые широкие плечики, продела их внутрь платья, расправила плечи и аккуратно уложила высокий воротник. Боковую молнию застегнула, затем повесила платье так, чтобы юбка не касалась нижней полки, на которой разместила туфли.

Черная ткань потерялась в глубине шкафа моментально. Потом Вера чуть сдвинулась, и вдоль левого рукава проступил зеленый отблеск. Справа, ближе к талии, возник темно-коричневый. Два цвета ее настоящих глаз на платье для женщины, которой она не была.

Вера закрыла наполовину створки и остановилась, задумавшись.

Интересно, сколько ведьм имеют подобные вещи.

Платье могло быть единственным. Отдельная витрина, сложное зеркало, серебряная пластина — все подходило для редкого предмета, который Аграфена получила за большие деньги, услугу или что-нибудь более страшное.

Однако назначение у него оказалось бытовым. Никакой власти над людьми. Никаких родовых договоров, молний и боли за отказ выполнить приказ. Хорошая посадка, нужная длина, удобные туфли. То, ради чего обычные женщины ходили по магазинам, стояли в примерочных, платили портнихам и все равно возвращались домой с рукавом на полсантиметра длиннее второго.

Мать два вечера переделывала для Веры школьное платье, доставшееся после соседской девочки. Распарывала старые швы, строила новые вытачки, заставляла стоять с поднятыми руками. Здесь хватило бы нескольких точных фраз.

Ведьмы скрывают от остальных людей действительно полезные вещи.

Мысль была веселой, и взгляд девушки снова задержался на щели между створками. Платье висело неподвижно. Зеленый и коричневый оттенки исчезли.

И тут в кармане брюк заиграла громкая мелодия. Звук ударил по тишине так резко, что Вера вздрогнула и тут же разозлилась на себя. В доме работала связь. Люди звонили. Мир за воротами продолжал существовать и не обязан был предупреждать, прежде чем напомнить о себе.

Она достала смартфон и посмотрела на оживший экран: Дик.

Имя несколько секунд выглядело незнакомым. За примеркой, звонком Инны и разговором с Лопатиным молодой ветеринар успел отодвинуться в ту часть ее жизни, которая казалась совершенно случайной. Вера помнила, что он обещал позвонить. Просто не стала превращать обещание в настоящее ожидание.

Парень прямо попросил ее номер, проверил звонком и смотрел на нее с интересом, который не требовалось придумывать. Все это произошло меньше суток назад. И все же молодой мужчина легко мог позволить себе заинтересоваться, а потом так же легко заняться чем-нибудь другим. Тем более, когда речь шла о женщине старше него: совсем немного, на два года, однако достаточно, чтобы Вера не рассчитывала на юношеское упорство.

Телефон продолжал звонить.

Она провела пальцем по экрану.

— Да?

— Ольга.

Он произнес ее имя спокойно и уверенно, без вопросительной интонации.

— Добрый день, Дик.

— Сегодня после девяти Красноярск станет заметно лучше.

Вера медленно закрыла шкаф. Створки сошлись, оставив платье в темноте.

— Что именно должно улучшиться?

— С улиц исчезнут люди, которые торопятся домой. Останутся только те, кому дома делать нечего.

— И вы относитесь ко второй категории?

— Сегодня — да. Где вас забрать?

Вера оперлась бедром о край стола. Он говорил так, словно между вчерашним разговором и сегодняшним вечером уже существовала договоренность, требовавшая только адреса.

— Вы пропустили вопрос, свободна ли я.

— Я оставил вам возможность меня разочаровать.

— Очень предусмотрительно.

— Пользуйтесь.

Она посмотрела на часы. До девяти оставалось достаточно времени. Завтра в десять должен был приехать Артем. Даже если Дик понимает правильную продолжительность поездки по ночному городу шире, чем Вера, несколько часов сна у нее все равно останется.

— В девять могу.

— Тогда называйте место.

Дом отпал первым. Стоило назвать адрес, и Дик приехал бы не за обычной Ольгой из Москвы, а к воротам особняка Аграфены. Серые линзы, Москва, семейные обстоятельства и вся придуманная для него простая версия ее жизни после этого теряли смысл.

Вера вспомнила адрес ювелирного магазина. Удобный, точный и совершенно непригодный. Мельников выбрал это место для покупки, которую они оба тщательно прятали, привести туда Дика означало риск добавить к тайне постороннего свидетеля.

Первая башня тоже не подходила. Там уже был Аркадий — кофе, вопросы, внимательный взгляд колдуна и Ольга Бурова, которую он пришел изучать. Встречаться там с Диком означало потащить его в ту часть ее жизни, из которой Вера как раз хотела выйти с его помощью.

Оставалась «Планета». Достаточно обычное место, чтобы встретиться без объяснений.

— Уличная парковка возле «Планеты», — сказала Вера. — К девяти там должно быть свободнее.

— Хорошо.

— И еще одно. Ducati сегодня останется без пассажирки.

— Вы так быстро к нему охладели?

— К мотоциклу — нет. К перспективе ездить на нем по октябрьскому Красноярску — вполне.

— Я умею ездить.

— Верю. Мокрый асфальт от этого суше не становится.

На другом конце коротко рассмеялись.

— Значит, скорость вас не соблазнила.

— Красивый мотоцикл остается красивым, даже если смотреть на него с тротуара. Город можно показать и на общественном транспорте. Если понадобится такси, я сама за него заплачу.

— Вы предусмотрели самый унылый вариант и обеспечили ему финансирование.

— Теперь у вас есть стимул придумать что-нибудь получше.

Дик замолчал.

Пауза длилась недолго, но Вера успела понять, что ждет ответа с большим интересом, чем собиралась. Ей хотелось услышать, каким именно способом он обойдет поставленное условие. Это было маленькой уступкой: мужчина получил возможность удивить ее, хотя она обычно предпочитает заранее знать, куда едет, с кем и как вернется.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Мотоцикл сегодня отдыхает. Остальное оставьте мне.

Он ничего не объяснил.

Вера посмотрела на закрытый шкаф. Там висело платье, которое несколько минут назад выполняло ее распоряжения. Теперь другой неизвестный механизм будет ждать ее вечером у торгового центра, и единственное, что она знала точно: мотоцикл в нем отсутствует.

— Парковка большая, — заметила Вера.

— Я вас найду.

— Вы даже не знаете, где именно я буду стоять.

— В прошлый раз вы выбрали место прямо перед моим колесом. На парковке вам будет трудно стать менее заметной.

— Это была случайность.

— Тем лучше. Значит, у вас природный талант встречаться на моем пути.

Вера отвернулась от шкафа и подошла к окну. За стеклом стояли сосны, между стволами лежала мокрая дорожка. Отсюда не было видно ни города, ни дороги, по которой Дик приедет к «Планете».

— Очень самоуверенно.

— Проверите в девять.

— Хорошо.

— И не опаздывайте.

— Иначе?

— Придется начинать без вас. Город ждать не умеет.

— Зато вы, видимо, умеете.

— До девяти — да.

Связь оборвалась.

Вера еще несколько секунд держала телефон возле уха. Дик не стал прощаться длиннее, чем требовал разговор, не спросил, где она живет, и не попытался вытянуть подробности. Получил согласие, место и условие. Все остальное оставил себе.

На экране появилась продолжительность вызова. Несколько минут. Этого хватило, чтобы вечер, которого утром не существовало, приобрел время и точку на карте.

В Москве Вера с таким мужчиной никуда бы не поехала. Дик относился к типу, который ей нравился издалека и редко интересовал вблизи. Молодой, красивый, свободный, вполне довольный собственной неприкаянностью. Работа в ветеринарной клинике, смены в баре, дорогой мотоцикл, ночи, начинавшиеся тогда, когда нормальные люди собираются ко сну. Насмешка появлялась на его лице раньше улыбки, а в манере держаться чувствовалась легкая порочность человека, который знает несколько способов хорошо провести ночь и ни один из них не предполагает раннего отбоя.

Смотреть на такого мужчину было приятно. Провести с ним несколько ночей — вероятно, еще приятнее.

Строить с ним жизнь Вера бы не стала. В свои двадцать семь лет ей уже не хотелось отдавать месяцы и годы отношениям, про которые с самого начала понятно: дальше постели, баров и случайных поездок они не двинутся. Несерьезный мужчина редко объявляет себя потерей времени в первый вечер. Сначала он просто красив, весел и свободен. Потом проходит год, за ним второй, а он по-прежнему не умеет планировать дальше ближайших выходных, не собирается отвечать ни за кого, кроме себя, и считает любое требование определенности покушением на собственную свободу. Его жизнь всегда остается прежней. Женщина рядом с ним тратит свою.

Вера не собиралась отдавать молодость мужчине, которого заранее невозможно представить мужем, отцом ее ребенка или хотя бы человеком, способным построить общее завтра. Ей не требовались немедленное предложение и кольцо после третьего ужина. Требовалась сама возможность будущего. Мужчина мог оказаться неидеальным, однако его жизнь должна была держаться на чем-то прочнее хорошего настроения и желания развлечься.

Дик таким мужчиной не выглядел. Возможно, Вера ошибалась. Она знала его меньше суток и успела увидеть только ветеринара, бармена и владельца мотоцикла, который стоил слишком дорого для первых двух профессий. Но мужчина с его лицом, ночной работой и привычкой предлагать авантюру вместо понятного плана производил впечатление человека, великолепно приспособленного к настоящему вечеру и совершенно не подготовленного к следующему десятилетию.

В Москве на этом знакомство закончилось бы.

Красноярск изменил условие задачи. Здесь у самой Веры будущего не было. Через два месяца она исчезнет из города вместе с Ольгой Буровой. Отдаст Мельникову статуэтку, заберет деньги и вернется в Москву, где сможет искать мужчину для настоящей жизни уже без оглядки на аренду кабинета, удачность текущего месяца и необходимость снова начинать все почти с нуля.

Ни один ее красноярский роман не мог стать серьезным. Значит, впервые можно выбирать мужчину только по тому, насколько сильно он ей понравился.

Мысль оказалась неожиданно приятной.

Вера могла заранее согласиться со всем, что в Москве сочла бы недостатками. С тем, что у Дика, вероятно, нет лишних денег: если понадобится такси, она заплатит сама. С его двумя работами, ночными сменами и мотоциклом, на который он, судя по всему, тратил больше разумного. С авантюризмом, отсутствием видимой устойчивости и той легкой испорченностью, которая обещала веселую ночь, но ничего не говорила о хорошем муже.

Ей не требовались от него рестораны, подарки и доказательства серьезных намерений.

Ей хотелось его самого. Хотелось оказаться рядом, когда ночной город станет, по его словам, лучше. Посмотреть, куда он ее повезет. Зайти в бар, о котором она ничего не знает. Пить что-нибудь слишком много, смеяться громче обычного и не думать, насколько разумно соглашаться на встречу с почти незнакомым мужчиной. Позволить ему приблизиться, если захочется. Оказаться с ним в постели без разговора о том, что будет потом.

Потом ничего не будет. Именно это ее и устраивало.

Дик подходил для Красноярска всем тем, чем не подошел бы для Москвы. У них никогда не появятся общий быт, счета, планы на отпуск и воскресные поездки за продуктами. Вере не придется выяснять, способен ли он повзрослеть, а ему — притворяться человеком, которым он быть не собирается. Она уедет раньше, чем легкая связь успеет потребовать решений.

В памяти останутся Енисей, ночной город, несколько хороших вечеров и красивый парень моложе нее, которого хотелось рассматривать гораздо дольше, чем позволяла воспитанность.

В этом имелось что-то от удачного курортного романа. Только вместо лета, юга и моря — октябрь, Сибирь и река.

Вера улыбнулась. Улыбка получилась довольной и немного непривычной. Обычно она слишком хорошо понимала цену удовольствия, чтобы соглашаться на него раньше, чем проверит возможные последствия. Теперь последствия были известны заранее и ограничивались несколькими неделями.

К тому же Дик существовал отдельно от скрытого Красноярска. Не знал о колдунах и ведьмах, не видел ее разных глаз, не слышал о Буровых, Гордеевых и Лопатиных. Для него она была Ольгой из Москвы, приехавшей ненадолго по семейным обстоятельствам и почти не знающей его родного города.

Рядом с ним не требовалась даже Хела. Дик уже увидел ее растрепанной, замерзшей, испуганной за котенка и готовой спорить, то есть в тот момент, когда Вера не успела выбрать правильное выражение лица и решить, сколько настоящего можно показать. Поэтому почти все, что он знал о ней, было правдой. Кроме имени, глаз и номера телефона.

Она посмотрела на закрытый шкаф. За створками висело платье Аграфены, переделанное для фальшивой внучки. Под водолазкой лежал зеленый камень, купленный по тайной инструкции Мельникова. Завтра Артем повезет ее на кладбище к женщине, чью жизнь Вера разбирала по комнатам и ящикам.

Сегодня в девять вечера этого не будет. Будут серые линзы, обычная одежда и Дик, уверенный, что сумеет найти ее на большой парковке. А дальше — город, ночь и ровно столько благоразумия, сколько Вера сама решит сохранить.

Она положила телефон на стол и снова открыла шкаф.

Платье висело неподвижно. Зеленый оттенок исчез, ткань стала ровно черной. Туфли стояли на нижней полке красными подошвами вниз. Для субботы все было готово.

Теперь следовало решить, в чем обычная Ольга из Москвы отправится развлекаться с молодым ветеринаром, который выглядел так, словно хорошее поведение никогда не входило в число его достоинств.

Такси остановилось в одном из дальних рядов парковки, не доезжая до ярко освещенных входов в «Планету».

— Здесь нормально? — спросил водитель.

— Да, спасибо.

Вера расплатилась наличными, вышла и закрыла дверь. Машина тут же тронулась, красные фонари скользнули по мокрому асфальту и исчезли за длинным рядом припаркованных автомобилей.

Девушка осталась одна под высоким белым фонарем.

За парковкой огромным стеклянным кораблем сиял торговый комплекс. В районе входа двигались покупатели, автоматические двери непрерывно крутились, выпуская время от времени свет и показывая на несколько секунд теплое пространство внутри здания. Здесь, в дальнем ряду парковки, людей было меньше. Кто-то перекладывал пакеты из тележки в багажник, женщина в длинном пуховике торопила ребенка, две машины медленно разъезжались в узком проезде. Ветер гнал по асфальту смятые чеки и пустые обертки от конфет.

Вера посмотрела на часы: без трех минут девять красноярского времени. Она приехала слишком точно, хотя в Москве считала раннее появление на свидании неправильным: женщина либо откровенно ждет одна, либо вынуждена делать вид, что просто гуляет в условленном месте. Но сейчас задерживаться в торговом центре и специально выходить ровно к девяти, показалось еще глупее. Она не собиралась устраивать торжественное явление на первое свидание из автоматических дверей.

Девушка твердо решила, что ждет ровно до девяти пятнадцати. Если Дик не появится, она вызовет другую машину и вернется в «Сосны». Звонить, уточнять, где он находится, и напоминать о встрече она не станет. Мужчина, способный назначить вечер с такой уверенностью, должен быть способен приехать вовремя.

Решение немного успокоило.

Вера убрала телефон в карман косухи и подтянула рукава. Куртка оказалась самой обычной вещью Аграфены только по сравнению с остальным содержимым гардероба. Черная кожа была мягкой и хорошо выделанной, металлические молнии двигались без единой зацепки, подкладка нигде не вытерлась.

На Вере косуха старой ведьмы сидела свободнее, чем следовало. Плечевые швы опустились ниже, в груди оставалось лишнее пространство, рукава закрывали основание ладоней. Зато под нее без труда поместились серая водолазка и черный шерстяной пуловер. Собственная куртка Веры на таком количестве одежды перестала бы застегиваться.

Длина тоже оказалась неправильной. Нижний край закрывал верх бедер, хотя косухе полагалось заканчиваться выше. Однако асимметричная молния, широкие лацканы и плотная кожа превращали ошибку размера в особенность кроя. Вещь выглядела так, словно неизвестный дизайнер намеренно решил сделать куртку длиннее и свободнее, чем обычно. И Вера не имела ничего против чужого замысла, если он защищал от октябрьского ветра.

Остальные вещи были ее. Черные джинсы, водолазка, пуловер, ботинки. Никакого платья, каблуков, лишь попытка соответствовать парню, который работал ветеринаром, подрабатывал в баре и собирался показывать город после девяти вечера. Серые линзы вернули лицу привычную незаметность. Зеленый камень остался под одеждой: снимать цепочку Вера не рискнула.

Она выбрала место так, чтобы видеть въезд в ряд и не стоять прямо на пути автомобилей. Отсюда Дик должен был заметить ее раньше, чем она решит, что он опоздал.

Если он все-таки приедет на мотоцикле, их знакомство получится коротким.

Вера прислушивалась к звуку каждого приближавшегося двигателя. Один раз из-за припаркованного внедорожника показалась одиночная фара, но ею оказался скутер курьера. Молодой человек в зеленой куртке проехал мимо, нашел нужную машину и передал водителю бумажный пакет через открытое окно.

На часах сменились цифры: девять ноль две.

Вера сунула руки глубже в карманы. В одном лежал смартфон, во втором — старый сложенный чек из какого-то винного бара. Она обнаружила его перед выходом и почему-то не выбросила.

И тут большой темный автомобиль свернул в ее ряд со стороны дальнего выезда с парковки. Сначала Вера решила, что водитель ищет свободное место. Машина шла медленно, пропустила мужчину с тележкой и продолжила двигаться вдоль припаркованных автомобилей.

Цвет определить не получалось. Под фонарями кузов отливал темно-синим, между ними становился почти черным. Автомобиль был огромным и низким. Широкий капот выступал вперед тяжелой плоскостью, боковые окна казались уже, чем у обычного седана, а темная решетка придавала передней части выражение агрессивного недовольства. Кузов занимал почти всю ширину проезда и выглядел слишком крупным для размеченных мест.

Возле Веры машина замедлилась еще больше и за лобовым стеклом девушка увидела Дика. Он остановился у края ряда, выключил фары, оставив двигатель работать. Потом открыл дверь и вышел.

На нем были темные джинсы, тяжелые ботинки и короткая серая замшевая куртка поверх черного свитера. Без медицинского света, рабочего стола и мокрого котенка в руках Дик выглядел моложе. Или просто уместнее. Лицо героя старого европейского фильма наконец оказалось там, где ему и полагалось находиться: на ночной парковке возле слишком большой темной машины.

Он обошел капот и открыл перед Верой переднюю пассажирскую дверь.

— Я решил, что сегодня действительно лучше обойтись без транспорта, на котором пассажирка должна одновременно держаться, мерзнуть и доказывать мне свою правоту.

— Значит, отдельные разумные решения ты все-таки принимаешь.

Слово вырвалось раньше, чем Вера успела заметить переход.

Дик заметил и усмехнулся.

— Вот и с обращением разобрались.

Вера посмотрела на него.

— Ты собирался предложить?

— Собирался. Но ты справилась сама.

Возвращаться к «вы» теперь было бы нелепо.

— Хорошо, — сказала она. — Давай на ты.

— Давай.

Дик произнес это, и расстояние между ними изменилось. Еще вчера он был молодым незнакомцем, который потребовал номер телефона. Теперь стоял перед ней, придерживая тяжелую дверь своей машины, и говорил «ты» так естественно, словно формальная часть знакомства действительно закончилась вместе с последним телефонным разговором.

Вере это понравилось. Она не стала показывать насколько.

— Я ожидала что-то поменьше, — сказала Вера, глядя на автомобиль.

— Мотоцикл значительно поменьше.

— Его я и ожидала. Готовилась отказаться еще раз.

— Поэтому я взял то, что ты не успела запретить.

На капоте машины были едва заметны мелкие светлые точки сколов. Зимние шипастые шины стояли на простых темных дисках, без блестящих деталей и цветных вставок. Ни антикрыла, ни подсветки под днищем, ни других признаков владельца, который желает, чтобы его автомобиль замечали раньше других.

Машина выглядела ухоженной, но не приготовленной специально к свиданию. На ней явно ездили каждый день, парковались, где получится, попадали под камни на трассе и, вероятно, не всегда находили достаточно широкие места, чтобы развернуться.

— Что это? — с интересом спросила Вера.

— Dodge Charger. Двенадцатый год. R/T, полный привод.

— После названия можно было остановиться.

— Можно. Но тогда информация была бы неполной.

Название она действительно слышала. Скорее всего, в каком-нибудь американском фильме, где на таких машинах либо уходили от полиции, либо сами за кем-нибудь гнались. Возраст машины определила в одиннадцать лет, полный привод вызвал уважение. Но буквы «R/T» не сказали ей ничего.

— Теперь я знаю все нужное, — проговорила Вера.

— Сомневаюсь.

— Я знаю, что эта машина большая, старая, проходимая и тебе нравится рассказывать о ней людям, которые не понимают половины слов.

— Для первого знакомства достаточно.

Он все еще держал перед Верой дверь, поэтому она села. Замок закрылся за девушкой с плотным глухим звуком, отделив салон от парковки и ветра.

Внутри оказалось чисто. Не стерильно и не показательно, как в автомобилях, которые продают после химчистки, а просто чисто. На коврике у водительского кресла оставались следы высохшей влаги, кожа боковой поддержки заметно потерлась, возле рычага лежал короткий зарядный кабель. Вместо старой штатной магнитолы в панель был встроен большой современный экран.

Пахло кожей, прохладным металлом и странным слабым запахом, который Вера сначала не определила. Потом вспомнила ветеринарную клинику: мокрая шерсть животных, лекарство, одноразовые перчатки. Вероятно, запах въелся в одежду Дика или в вещи, которые он возил в машине.

Он сел за руль, закрыл дверь и быстро прибавил отопление, направив часть теплого воздуха в сторону Веры.

— Не жарко?

— Пока нет.

— Скажешь, если станет.

Дик пристегнулся. Вера сделала то же самое.

С пассажирского места машина выглядела еще шире. Низкие окна отсекали верхнюю часть фонарей, длинный капот занимал все видимое за лобовым стеклом пространство. Двигатель работал ровно и тяжело, передавая в сиденье едва заметную вибрацию. Звук был достаточно низким, чтобы чувствоваться телом, но Дик явно не пытался сообщить всей парковке, что под капотом имеется что-то большое и дорогое.

Вера посмотрела на потертую кожу кресла и новый экран магнитолы.

Ветеринарная клиника. Смены в баре. Дорогой мотоцикл итальянской марки. Автомобиль, для которого бензин требовался чаще, чем обычно, зимние шины большого размера, редкое по мастерству обслуживание и место, где все это ремонтировать. Поездки по Европе, о которых Дик говорил без особого значения.

Дик не выглядел человеком без средств. Он выглядел человеком, который не считает накопление денег достаточной причиной отказаться от удовольствия. Один дорогой предмет можно было купить случайно, в кредит или после удачного года. Два транспорта, путешествия и две работы складывались в образ жизни. Деньги у него, видимо, появлялись регулярно и исчезали с такой же скоростью.

В Москве Вера увидела бы в нем предупреждение не продолжать знакомство. Сегодня — подтверждение правильного выбора на предмет развлечься.

Дик коснулся экрана магнитолы. Музыка началась с глухого удара барабана, затем вступила тяжелая гитара. Звук шел чистым и негромким.

— Можно тише, — предложил он. — Или другое.

— Оставь.

Он бросил на нее короткий взгляд.

— Знаешь группу?

— Нет.

— Тогда почему оставить?

— Пока не мешает.

— Хороший критерий.

Дик перевел коробку в положение D и положил ладонь на руль.

— Теперь главный вопрос. Тебе нужен Красноярск или места, после которых можно убедительно рассказывать, что ты его видела?

— В чем разница?

— Во втором случае я повезу тебя туда, где приезжие по очереди фотографируют друг друга и читают таблички. В первом придется просто смотреть.

— А ты умеешь проводить нормальные экскурсии?

— Нет. Поэтому надеюсь на первый вариант.

Вера посмотрела через лобовое стекло. По соседнему ряду двигались автомобили, за ними сияла «Планета», над входом менялась световая реклама. Водитель такси, привезший ее сюда, уже, вероятно, ехал по следующему заказу. Адрес Аграфены оставался в приложении среди недавних поездок, но Дик его не видел.

— Показывай город, — решила она.

— Хорошо.

— Без памятников, возле которых требуется испытывать правильные чувства.

— Даже если они очень красивые?

— Особенно если они красивые только при правильных чувствах.

Дик улыбнулся и снял машину с парковочного тормоза.

Charger плавно тронулся. Широкий капот медленно повернул между рядами, фонарь прошел по лобовому стеклу и на секунду высветил профиль Дика. Он выехал на основную парковочную дорогу, пропустил машину каршеринга и встроился в поток.

«Планета» осталась справа. Огромный освещенный фасад сначала двигался рядом, затем начал отступать за другими зданиями.

Вера машинально запоминала дорогу. Первый поворот. Светофор. Широкая улица. Несколько высотных домов, окна которых поднимались в темноту ровными рядами. Заправка на углу. Автобус, остановившийся у павильона. Она следила за указателями и пыталась понять направление, хотя могла в любой момент открыть карту на смартфоне.

Навигатор Дик включать не стал.

— Ты всегда знаешь, как ехать? — спросила девушка.

— В Красноярске — обычно.

— А сейчас?

— Сейчас особенно.

— Маршрут секретный?

— Нет. Просто если перечислю все заранее, ты начнешь оценивать программу.

— Я все равно начну.

— Тогда хотя бы по мере поступления данных.

На светофоре он остановился в среднем ряду. Рядом встала небольшая белая машина. Ее водитель повернул голову, посмотрел на Charger, затем на Дика и снова вперед. Дик этого либо не заметил, либо давно перестал замечать.

— Давно она у тебя? — спросила Вера.

— Три года.

— И еще мотоцикл?

— И мотоцикл.

— Они знают друг о друге?

— Отношения сложные, но взрослые.

— Машина возит тебя зимой, а мотоцикл летом и получает все интересное?

— Примерно так. Иногда машина тоже получает интересное.

Он сказал это без особого ударения, но Вера все равно посмотрела на него. Дик следил за светофором.

Красный сменился зеленым. Их автомобиль тронулся вместе с потоком.

— Удобное распределение обязанностей, — заметила она.

— Я стараюсь никого не обделять.

Вера отвернулась к окну, скрывая улыбку.

Они проехали еще несколько перекрестков. Новые здания стали ниже, между ними появилось больше темного пространства. Дорога расширилась, поток поредел. Впереди длинной цепью уходили фонари.

Дик прибавил скорость. Charger отреагировал моментально. Без рывка, визга шин и театрального вдавливания педали в пол. Тяжелый автомобиль просто начал двигаться быстрее, словно прежний темп был уступкой городскому движению, а теперь ему разрешили вернуться к естественному состоянию. Веру плотнее прижало к спинке.

Она посмотрела на спидометр, потом на Дика.

— Это входит в экскурсию?

— Мы пока только едем.

— Обнадеживает.

— Ты просила город. Он большой.

— Значит, виноваты расстояния.

— Всегда удобно иметь убедительную причину.

Он не спросил, испугалась ли она, и не попытался ускориться еще сильнее ради реакции. Держал руль спокойно, перестраивался заранее, оставлял расстояние до впереди идущей машины. Вера ожидала от владельца Ducati и старого мощного полноприводного Dodge большего количества мужского самолюбования.

Вместо него обнаружилась привычка. Дик пользовался скоростью так же, как дорогой зажигалкой или хорошим ножом: без отдельного шоу, поскольку купленная вещь и так должна была делать то, ради чего ее выбрали.

Впереди появились огни моста. Сначала Вера увидела только длинную линию фонарей, уходившую куда-то в темноту. Затем здания по сторонам разошлись, и пространство за ограждениями провалилось вниз.

— Енисей? — спросила она.

— Он.

— А мост?

— Октябрьский.

— Очень сибирское название.

— Его открыли в октябре. Проявили редкую сдержанность и никого не увековечили.

Дорога пошла вверх. На мосту ветер стал заметен даже внутри машины. Он бил в кузов сбоку, проходил вокруг стоек низким шумом. Встречные фары быстро высвечивали салон и исчезали.

Вера повернула голову к окну. Енисей лежал далеко внизу и занимал больше пространства, чем она ожидала. В темноте вода почти не имела цвета. Только отражения фонарей разбивались на длинные дрожащие полосы, а огни противоположного берега показывали ширину реки точнее любой дневной фотографии.

С самолета Енисей выглядел частью города. Из окна машины город теперь казался построенным вокруг воды, которая существовала здесь раньше всех улиц и продолжала бы существовать после них.

Мост тянулся долго. Слева вдали светились здания, справа темнота разрывалась отдельными огнями. Машины шли редко, и между ними оставалось достаточно пространства, чтобы на несколько секунд дорога принадлежала только Charger.

Дик слегка прибавил газ. Низкий звук двигателя стал глубже. Свет фонарей ритмично проходил по его лицу: лоб, скулы, линия рта, снова тень. В клинике красота Дика казалась неуместной рядом с металлическим столом, лекарствами и мокрым котенком. Здесь все совпало. Темный салон, ночная вода, тяжелая машина и мужчина, которому обычный сон представляется неразумной тратой времени.

Вера поняла, что смотрит на него слишком долго, и вернулась к реке.

— Теперь считается, что я видела Енисей? — спросила она.

— Пока только проехала над ним.

— Требования по-прежнему строгие.

— Я предупреждал.

— Ничего ты не предупреждал.

— Значит, теперь начал исправляться.

Они достигли середины моста. Отсюда оба берега выглядели самостоятельными городами, случайно поставленными напротив друг друга. Позади оставались яркие кварталы, торговый центр и знакомая Вере часть Красноярска. Впереди здания были ниже, а за ними уже угадывалась темная неровность земли.

Дик держал машину в правом ряду.

— Куда дальше? — спросила Вера.

— Туда, где город заканчивается.

Мост начал опускаться. Через несколько минут Charger съехал на другой берег, перестроился и ушел с основной дороги. Фонари стали реже, тени между зданиями — шире.

Красноярск начал меняться. За мостом дорога прошла между невысокими домами, складами и длинными заборами. Новые жилые башни остались на другом берегу. Здесь строения стояли ближе к проезжей части, вывески висели ниже, а свет распределялся неровно: яркая заправка, темный двор, круглосуточная аптека, закрытая мастерская с освещенным окном в глубине.

Вера продолжала следить за дорогой. Сначала это происходило машинально. Она отмечала повороты, крупные перекрестки, остановки и названия на указателях. Потом поняла, что ни одно из них все равно не поможет самостоятельно вернуться к «Планете». Красноярск пока не укладывался в привычную логику карты. Река разделяла его слишком основательно, а горы возникали там, где в Москве должны продолжаться линии домов.

Впереди поднималась темная неровная линия. Она показалась между крышами, исчезла за зданием, потом возникла снова. Вера сначала приняла ее за облака. Через несколько минут стало ясно, что темнота неподвижна и начинается через несколько метров за освещенными улицами.

Дик по-прежнему вел машину без навигатора. Музыка играла негромко, оставляя в салоне место для шума двигателя и редких фраз.

— Ты часто ездишь по этому берегу? — спросила Вера.

— Почти каждый день.

— А твоя клиника далеко?

— Недалеко от центра. И правый берег небольшой только на карте.

Он перестроился, пропуская автобус, и свернул на широкую улицу, которая постепенно пошла вверх.

Вера достала телефон. Синяя точка двигалась вдоль незнакомой дороги. Рядом на карте располагалось большое зеленое пространство, названия которого экран при выбранном масштабе не показывал. Она увеличила изображение, но связь на секунду задержалась, карта распалась на серые квадраты и начала загружаться заново.

— Передумала доверять? — спросил Дик.

Он не смотрел на телефон. Вопрос возник из самого движения ее руки.

— Я и не начинала.

— Разумно.

Ни оправданий, ни попытки назвать маршрут заранее. Дик принял недоверие как нормальное условие поездки с девушкой, которая знала его меньше двух суток.

Карта загрузилась. Вера увидела реку, дорогу и зеленую территорию, уходившую далеко за границы экрана. Названия отдельных объектов ничего ей не сказали. Она заблокировала телефон, но оставила его на коленях.

Улица поднималась дальше. Светофоры встречались совсем редко. Справа еще тянулись жилые здания, слева появились деревья и темный склон. Фары Charger выхватывали мокрые стволы, дорожные ограждения и блестящие после дождя со снегом знаки.

В Москве для появления настоящего леса требовалось долго ехать через районы, развязки, промзоны и постепенно редеющую застройку. Здесь переход произошел без предупреждения. За обычным супермаркетом начались деревья. Над крышами домов высилась гора.

Вера убрала телефон в карман. Дик это заметил, но ничего не сказал.

Дорога сделала несколько поворотов. Впереди появилось большое освещенное пространство: здания у подножия склона, парковки, опоры и темные линии, уходившие вверх. За ними лес становился сплошным. Городские огни обрывались перед деревьями, дальше электричество переставало быть обязательным.

Дик сбросил скорость и свернул с основной дороги.

— Куда мы приехали? — спросила Вера.

— Сейчас увидишь.

Он проехал мимо ярко освещенной площадки и остановил машину дальше, возле края почти пустой парковки. Впереди находилось невысокое ограждение, за которым начинался склон.

Дик заглушил двигатель. Музыка исчезла вместе с низкой вибрацией и в салоне стало непривычно тихо. Затем он вышел.

Вера огляделась через лобовое стекло. Кроме темных деревьев и небольшого участка мокрого асфальта, ближайший фонарь ничего не освещал. Место не выглядело точкой, ради которой возят приезжих по ночному городу. Все же она расстегнула ремень и тоже открыла дверь.

Холод неприятно проник под куртку. На парковке возле «Планеты» воздух пах машинами и мокрым покрытием. Здесь к сырости примешивались хвоя, земля и вода. Ветер порывами двигался сверху вниз по склону, не встречая между деревьями зданий.

Дик стоял у капота и смотрел в сторону леса.

— И что я должна увидеть?

— Пока ничего. Подожди.

Глазам после освещенного салона потребовалось время привыкнуть. Сначала впереди оставалась только черная масса. Постепенно появились отдельные стволы, край склона, просвет между деревьями и неровный каменный выступ выше.

— Там скала? — спросила Вера.

— Часть склона. Столбы дальше.

Теперь название объяснило зеленое пространство на карте.

— Мы возле заповедника?

— Национального парка. Внизу «Бобровый лог».

Вера оглянулась на здания и опоры, которые они проехали. Название показалось смутно знакомым, возможно, встречалось в поиске информации о Красноярске, но она не связывала его с конкретным местом.

— А сами Столбы ты собираешься показывать отсюда?

— Ночью с ними лучше не начинать знакомство.

— Почему?

— Потому что темно.

Ответ прозвучал серьезно. Дик показал на едва различимый каменный силуэт.

— Днем отсюда можно уйти на территорию заповедника на несколько часов. Есть нормальные маршруты, есть места, куда люди лезут без причины и потом спускаются уже с помощью других. Сейчас, ночью, ты увидишь только лес, камень и собственные ботинки. И даже последние, только если повезет с освещением.

Вера посмотрела вниз. Ботинки были видны.

— Пока маршрут безопасный.

— Поэтому мы стоим тут.

Дик не предлагал пройти дальше, не изображал проводника, способного провести московскую женщину по ночному лесу, и не использовал темноту для демонстрации собственной смелости.

Вера ожидала от него большей безрассудности. Мощный мотоцикл, ночные смены в баре, дорогая машина и манера предлагать авантюру вместо плана складывались в человека, который должен считать осторожность скучной. Но Дик, по-видимому, все-таки различал риск и глупость.

Она снова посмотрела на склон. Позади продолжал существовать город. Между деревьями виднелись фонари, ниже двигались фары, издалека доносился шум дороги. До жилых кварталов оставалось несколько минут. Однако впереди уже не было ничего городского. Только лес, подъем и камень, границы которого в темноте приходилось угадывать.

— В Москве так быстро не получится, — сказала Вера.

— Что именно?

— Уехать из города, не успев из него выехать.

Дик повернулся к огням внизу.

— Красноярск втиснут между рекой и горами. Расширяться приходится там, где разрешили.

В этой фразе не было гордости или жалобы. Он говорил о городе как о живом существе с давно сложившимися привычками, которые другим нужно учитывать.

Ветер опять прошел по верхушкам деревьев. Шум возник где-то выше и постепенно спустился к парковке.

Вера поплотнее запахнула косуху. Длинные полы закрывали бедра, под кожей сохранялось тепло пуловера. Куртка Аграфены оказалась полезнее многих вещей, которые Вера покупала себе сама.

— Ты часто сюда приезжаешь? — спросила она.

— Бывает.

— Ночью?

— Иногда.

Он не добавил подробностей.

Вера снова посмотрела на его профиль. Лицо в слабом свете парковки не утратило кинематографическую правильность, оставив прямой нос, темные глаза и резкую линию скулы. Дик молча смотрел в сторону леса, ему действительно было достаточно вида с этого места и не нужно заполнять паузу разговором.

Она тоже замолчала и прислушалась. Тишина оказалась неполной. В одном из ближайших зданий работала вентиляция, недалеко прошла машина, что-то скрипнуло ближе. Затем где-то в лесу коротко треснуло дерево или сухая ветка.

Вера не испугалась. Огни оставались рядом, Charger стоял за спиной, телефон лежал в кармане. Но пространство за ограждением напомнило, насколько мало Красноярску требовалось, чтобы перестать быть улицами и домами.

— Достаточно, — проговорила девушка.

Дик посмотрел на нее.

— Замерзла?

— Начинаю.

Он тут же пошел к машине.

В салоне сохранилось тепло. Вера села, закрыла тяжелую дверь и провела ладонями по джинсам. Дик вернулся за руль, завел двигатель и включил обогрев ее сиденья.

На спуске Вера уже не открывала карту. Она узнавала отдельные здания и повороты, однако не пыталась соединить их в маршрут. Лес остался выше, но знание о его близости изменило ее восприятие: темные промежутки между фонарями теперь не казались пустыми.

Город постепенно возвращался. Сначала появились освещенные парковки и отдельные дома. Потом круглосуточные магазины, автобусные остановки, светофоры. На одном перекрестке рядом с ними остановился почти пустой автобус. Под белыми лампами сидели люди: девушка смотрела в телефон, пожилой мужчина спал у окна, женщина держала на коленях большой пакет.

Дик переключил музыку.

— Теперь куда? — спросила она.

— К реке.

— Опять на мост?

— Под него не поедем.

Большего Дик пояснять не стал.

Дорога шла вдоль правого берега. Вера несколько раз замечала Енисей в просветах между зданиями: черную поверхность, отдельные огни и отражения. Потом машина свернула с широкой улицы в более узкий проезд.

Справа потянулась стена старого здания. Слева за ограждением находился берег. Дорога опустилась, повернула и вывела к небольшой площадке, где стояли две машины.

Дик выбрал свободное место у края и развернул Charger к воде.

Перед ними открылся мост, который Вера сначала не узнала. По дороге из аэропорта мосты остались в ее памяти длинными конструкциями над Енисеем, примечательными главным образом тем, что каждый раз за окном автомобиля появлялась вода.

Этот начинался отсюда совсем рядом. Арки последовательно поднимались над рекой и уходили в темноту. По верхней части двигались машины, а свет опор распадался на поверхности Енисея длинными дрожащими полосами.

— Коммунальный, — сказал Дик.

Название девушка слышала раньше. Кажется, Мельников упоминал мост по дороге из аэропорта или Вера видела его на карте. Теперь слово получило форму.

Дик заглушил двигатель. Музыка оборвалась. Печка еще несколько секунд гнала воздух, потом остановилась. Остались шум воды, ветер и далекое движение машин наверху.

Вера смотрела через лобовое стекло.

Коммунальный мост не был парадным. Не существовало площади, подсвеченных фасадов и людей, которые останавливались ради фотографий. Только арки, вода и тяжелая конструкция, державшая над рекой дорогу.

Она наклонилась вперед. Отражение панели мешало видеть. Плечо коснулось руки Дика, лежавшей возле рычага. Он не двинулся. Вера тоже не отстранилась.

За стеклом шел автобус. Освещенные окна медленно пересекали одну арку за другой, потом исчезли.

— Красиво, — сказала она.

Дик повернул голову.

— Это мнение обо всем городе?

— О мосте.

— Осторожное начало.

Вера ожидала продолжение, но его не последовало. Дик снова смотрел вперед. И она была благодарна ему за молчание.

На стоянке возле темного леса разговор мешал бы меньше. Здесь любая дополнительная фраза превратила бы место в часть экскурсии, которую следовало оценить и обсудить. Вера просто смотрела.

Вода двигалась под светом. Арки повторялись, уменьшаясь с расстоянием. Город существовал по обе стороны, но отсюда почти не был виден.

Через несколько минут Дик завел двигатель. Тепло снова пошло в салон.

— Дальше уже не улица, — сказал он.

— А что?

Он включил на коробке режим D.

— Место, где ночью людей больше, чем причин туда приходить.

Charger тронулся, оставляя Коммунальный мост за спиной. Огни на другом берегу еще некоторое время держались в боковых зеркалах, потом распались на отдельные вывески, фонари и освещенные окна. Красноярск снова стал обычным городом, в котором ночью закрывались магазины, пустели остановки и неизвестные люди ехали по неизвестным делам, не подозревая, что в нескольких километрах отсюда стоит дом мертвой ведьмы, куда все местные колдуны не решились бы войти без специального разрешения.

Минут через десять Дик свернул с освещенной улицы в квартал, где первые этажи занимали магазины и небольшие заведения, а верхние окна старых домов были темными. Навигатор ему по-прежнему не требовался. Он проехал между двумя кирпичными корпусами, повернул во двор и сбросил скорость перед металлическими воротами.

Музыка стала слышна еще в машине. Бас проходил сквозь стены низкими равномерными ударами. За распахнутыми воротами находилась вытянутая площадка, занятая автомобилями. Между ними курили, смеялись, захлопывали двери. Свет фар скользил по кирпичным стенам и на секунду выхватывал людей, прежде чем снова оставить их в темноте.

Дик медленно проехал вдоль машин, нашел свободное место возле стены и поставил Charger так, чтобы соседняя дверь открывалась полностью.

На здании не было ничего похожего на вывеску приличного клуба. Высокие окна первого этажа закрывало темное стекло. Над входом горела большая красная надпись: «Поцелуй Хоседэм». Буквы выглядели так, словно их написали жидкой помадой, а потом растянули по стене пальцем.

Возле двери курили человек восемь. Девушка с выбритым виском стояла в коротком серебристом платье и огромной кожаной куртке, мужчина рядом с ней носил длинную черную юбку поверх брюк и тяжелых ботинок. Чуть в стороне разговаривали две женщины лет сорока, одна в безупречном светлом пальто и перчатках, другая — в коже и с зелеными волосами.

Никто не выглядел удивленным соседством остальных. В Москве Вера знала заведения, где разнообразие посетителей было частью продуманного образа. Здесь люди не демонстрировали свободу. Они ею пользовались.

— Ты здесь работаешь? — спросила Вера.

— Нет. Работаю в другом месте.

Дик выключил двигатель.

— Здесь иногда отдыхаю.

Формулировка прозвучала так, что стало понятно: дополнительных объяснений не будет. Он не пытался заранее объяснить ей место, подготовить к людям или заверить, что все безопасно. Просто привез туда, где сам чувствовал себя нормально, и предоставил ей решить остальное.

На улице холод быстро нашел пространство между воротником пуловера и кожаной курткой. После теплого салона ветер показался Вере особенно настойчивым.

Дик закрыл машину, проверил ручку водительской двери, приглашающе кивнул и направился ко входу.

Первым его заметил мужчина в брюках и юбке.

— Дик.

Он поднял руку. Дик подошел, коротко пожал ее и позволил обнять себя за плечи.

— Ты сегодня отдыхаешь? — спросил мужчина.

— Пытаюсь.

Взгляд собеседника перешел на Веру. Любопытство было открытым, но не требовательным.

— Ольга, — представил ее Дик. — А это — Сергей.

— Привет, вам тут понравится, — проговорил мужчина.

Он произнес это без вопросительной интонации, не уточнил фамилию и не спросил, откуда она взялась рядом с Диком.

Вера почувствовала облегчение раньше, чем успела решить, заслуживает ли ситуация облегчения. Полное имя здесь никому не требовалось. Никто не ждал от нее семейной истории. Ольги оказалось достаточно.

У входа топтался высокий охранник в черной футболке и расстегнутой короткой дубленке. Дику он просто кивнул. Веру внимательно осмотрел, задержав взгляд на слишком большой для девушки косухе, потом отступил, пропуская.

Внутри оказалось значительно теплее. Первый коридор был узким, с кирпичными стенами и черным потолком. Справа находился гардероб. За стойкой принимала одежду и выдавала тяжелые металлические номерки женщина в блестящей белой рубашке.

Вера сняла косуху. Оставлять вещь Аграфены среди чужой одежды ей не понравилось. Куртка не выглядела частью наследства, но от этого не перестала им быть. Девушка проверила, застегнуты ли карманы, хотя внутри ничего ценного не лежало. Настоящая ценность куртки заключалась в том, что она принадлежала женщине, чье имя продолжало управлять людьми даже после ее смерти.

Гардеробщица повесила косуху на отдельные широкие плечики и протянула номерок. Вера убрала его в передний карман джинсов, для надежности. Дик наблюдал, но не спросил, отчего обычная кожаная куртка требует столько внимания.

За коридором начинался основной зал. Потолок здесь оставили высоким. Старые металлические балки пересекали пространство над танцполом, кирпичные стены были окрашены в почти черный цвет. Красный свет падал сверху узкими полосами, синие лампы двигались по людям и время от времени выхватывали лицо, руку или край бокала.

Вдоль дальней стены тянулся бар. Танцпол находился немного ниже, к нему вели три широкие ступени. По краям стояли столики и низкие диваны, на которых близко друг к другу сидели люди, и пытались перекричать музыку.

На танцполе двигалось человек тридцать. Кто-то танцевал один, кто-то парами, несколько людей стояли почти неподвижно, позволяя ритму проходить через тело без заметных движений.

Клуб не производил впечатления места, где незнакомого человека обязательно заметят.

Дик положил ладонь Вере на спину, направляя между столиками. Прикосновение было простым и практическим: здесь легко потерять человека в потоке. Но рука прижалась чуть сильнее, чем требовалось. Вера не обернулась.

У стойки перед ними освободились два высоких стула. Бармен выглядел так, как будто сюда его поставили, предварительно отняв трон.

Он был очень высоким, даже на фоне рядов бутылок, стоящих на металлических полках за его спиной. Голова выбрита до гладкой бронзовой кожи, брови почти отсутствовали, отчего большие темные глаза приобрели тяжелое и внимательное выражение. Вытянутое лицо с высокими скулами и полными губами одновременно выглядело жестким и красивым. В обоих ушах блестели широкие золотые кольца, еще одно маленькое украшение было продето через переносицу. На длинной шее лежала тяжелая цепь, уходившая под черную майку. На двух фалангах длинных пальцев виднелись широкие золотые кольца, покрытые странным орнаментом.

Бармен двигался плавно и гибко, как большой хищный кот. И он водружал на стойку бутылки и бокалы с тем спокойным превосходством, с каким восточный правитель мог бы разрешить подданному приблизиться.

Для обычного бартендера образ был чрезмерным. Для этого клуба — точным.

Бармен заметил Дика, поднял подбородок и, без заказа, достал из холодильника за спиной закрытую бутылку безалкогольного пива.

— Сегодня дисциплина? — спросил он, размещая ее на бирдекель перед спутником Веры.

— Да.

Бармен перевел взгляд на девушку и усмехнулся, показав, что причина дисциплины ему очевидна. Дик не стал подтверждать или опровергать.

Вера села и взяла меню. Коктейли располагались по цене от вполне терпимых до тех, за которые в Москве она ожидала бы получить в дополнение к напитку отдельное кресло и уважение официанта. Несколько названий ничего ей не сказали, но сопровождались длинным перечнем настоек, домашних сиропов, редких биттеров и дыма из специально выбранной древесины.

Бармен ждал молча. Вера привыкла, что персонал в таких местах либо торопит, либо начинает помогать. Этот просто смотрел. В красном свете зала его лицо казалось маской, созданной для потустороннего мира.

Дик открыл стоящую перед ним бутылку.

— Выбирай спокойно.

— Хорошо.

Она дошла до конца списка, затем вернулась к середине. «Белая леди» стоила заметно меньше фирменных коктейлей и достаточно больше самого простого джин-тоника, чтобы ее выбор не выглядел очевидной попыткой сберечь последние деньги парня. В составе перечислялись джин, трипл-сек и свежий лимонный сок. Никакой пены, сиропов и декоративных цветов.

Правильный напиток. Достаточно хороший по составу и достаточно обычный, чтобы не изображать женщину, привыкшую заказывать коктейли с дымом из древесины, название которой она не сумеет повторить.

— «Белую леди», — сказала Вера бармену.

— Классическую?

— Да.

Бармен снял с полки бутылку джина, отмерил его в металлический джиггер, добавил трипл-сек и лимонный сок. Наполнил шейкер льдом и начал встряхивать. Золотые украшения в ушах бартендера задвигались в такт движения его рук.

Дик сделал первый глоток пива. Вера посмотрела на этикетку.

— Ты привез девушку в ночной клуб и будешь трезвым?

— Хотелось бы довезти ее до конца экскурсии без беседы с сотрудниками дорожной полиции.

— Очень ответственный подход.

— Полиция редко улучшает свидания.

Слово «свидание» прозвучало легко, без проверки ее реакции. Вера тоже не стала придавать ему лишнего значения. Краткосрочные отношения особенно удобны тем, что слова не требуют серьезного внимания.

Бармен процедил коктейль в охлажденный бокал на тонкой ножке. Напиток получился бледным, почти прозрачным, с легким желтоватым оттенком. Поставив перед Верой коктейль, он на мгновение встретился с ней взглядом. В больших темных глазах не было ни гостеприимства, ни неприязни. Только спокойное знание всех людей, которых Дик когда-либо приводил к этой стойке.

Возможно, никого. Возможно, слишком многих.

Вера взяла бокал. Первым чувствовался холод, затем лимонная кислота, сухой вкус джина и сладкий апельсин, который сглаживал края, но не делал коктейль мягким.

— Нормально? — спросил Дик.

— Прекрасно.

Он кивнул, словно проверял не бармена, а собственный выбор заведения.

К стойке подошел мужчина с белыми волосами, собранными в короткий хвост. Его уши были проколоты в нескольких местах, ногти покрыты черным лаком, стертым у краев. Он поставил локти на стойку между Диком и свободным местом, но тут же выпрямился, заметив Веру.

— Я тебе писал.

— Видел, — ответил Дик.

— И?

— В воскресенье буду.

— К открытию?

— Да.

Мужчина удовлетворенно кивнул.

— «Есь» обещают приехать без приключений. Но это они обещают.

— Значит, приедут с приключениями.

— Главное, чтобы с инструментами.

Только после этого мужчина перевел взгляд на Веру.

Дик представил:

— Ольга. Это Глеб, звук в «Цехе».

Глеб протянул ей руку. Ладонь оказалась холодной и сухой.

— Приходите в воскресенье. Если группа доберется, будет громко. Если не доберется, Дик будет за стойкой сам развлекать посетителей.

— За отдельную плату, — добавил Дик.

— Ты и забесплатно справляешься.

Глеб прощально кивнул и отошел, увидев кого-то у другого конца бара.

Вера проследила за ним взглядом.

— «Цех» — это твой бар?

— Клуб, где я работаю. Бар там тоже есть.

Она перевела взгляд на красную надпись названия клуба, повторенную над танцполом. Там губы были нарисованы еще шире, а внутри вместо языка виднелись четыре белые полосы, похожие на пальцы.

— А кто такая Хоседэм?

Дик оперся предплечьем о стойку.

— Не знаешь?

— Судя по названию, женщина, после которой остаются последствия.

— Почти.

Он сделал глоток пива и посмотрел на танцпол, где свет на несколько секунд стал белым. Люди проступили целиком: лица, мокрые волосы, блестящая кожа, закрытые глаза. Потом снова исчезли в красно-синей темноте, словно зал хотел показать содержимое и немедленно передумал.

— У кетов был верховный бог Есь, — пояснил Дик. — Хоседэм считалась его женой. Они жили на небе, потом что-то случилось.

— Что именно?

— Зависит от того, кто рассказывает. В одной версии она провинилась, и Есь сбросил ее вниз. В другой сама ушла от него к Месяцу. Дальше бывшая небесная жена стала страшной старухой, поселилась далеко на севере и получила ответственность почти за все зло, которое происходит с людьми.

— Очень удобно для мужа.

— Да. Он остался верховным богом.

— А она превратилась в ведьму.

— Скорее в мать всего плохого.

Дик показал на рисунок над танцполом.

— Ее иногда описывали четырехпалой. Старуха, живущая отдельно от людей и причиняющая им зло.

Вера снова попробовала коктейль.

История показалась ей знакомой не именами, а конструкцией. Женщина нарушает установленное мужчиной правило, после чего мужчина остается богом, а женщина получает ответственность за мировое зло. Система была достаточно удобной, чтобы пережить любую религию. Где-то Вере попадался похожий пересказ, один из тех поздних вариантов славянской мифологии, которые невозможно отличить от современной выдумки, если автор статьи правильно расставил ссылки.

— Есть похожая версия про Мокошь, — сказала девушка. — Кажется, ее связывали с Перуном в качестве мужа, потом они разошлись, и дальше из бывшей богини каким-то образом получилась Баба-Яга.

— Никогда не слышал.

— Возможно, ее придумали несколько лет назад для красивой статьи в интернете.

— Тогда все равно считается. Большинство старых мифов тоже придумали, только значительно раньше.

— Интересная научная позиция.

— Я ветеринар. Мне можно.

Вера усмехнулась и посмотрела на танцпол.

Рядом с ними остановилась женщина с короткими серебристыми волосами. На ней было ярко-красное платье без рукавов, открывавшее татуировки от плеч до запястий, и тяжелые черные ботинки.

Она обняла Дика, прижавшись щекой к его лицу, затем поцеловала в скулу.

— Ты жив.

— Пока да.

— Лис тоже. Уже ест сам и пытался снять шину о диван.

— Значит, поправляется.

Женщина достала телефон и показала фотографию крупной рыжей собаки с перевязанной передней лапой. Дик взял смартфон, увеличил изображение и несколько секунд рассматривал повязку. Выражение лица моментально изменилось, легкая ленивая усмешка уступила место сосредоточенному вниманию.

— Слишком свободно сидит, — наконец проговорил он. — Завтра надо приехать к нам, переделаем.

— Ты завтра работаешь?

— До четырех.

— Буду.

Она забрала телефон и только теперь обратила внимание на Веру.

— Простите. Когда речь про Лиса, я теряю воспитание.

— Все нормально.

— Лада, — представилась женщина.

— Ольга.

Лада улыбнулась, еще раз коснулась плеча Дика и ушла к компании у танцпола.

Вера проводила ее взглядом.

— Ты лечишь всех животных в этом городе?

— Только тех, которых успевают принести.

— Клуб — удобное место для контроля хода лечения.

— Иногда слишком удобное. Однажды здесь мне во время ужина попытались показать послеоперационные швы.

Он сказал это спокойно, без попытки произвести впечатление своей востребованностью.

Вера отпила еще. Бокал опустел уже больше, чем наполовину.

Бармен бесшумно возник напротив и поставил возле девушки стакан воды со льдом.

— Я не заказывала.

— Это не заказ.

Его голос прозвучал низко и мягко. Он кивнул на коктейль, затем перевел взгляд на Дика.

— Он за рулем. Значит, думать сегодня придется вам.

И ушел к другому посетителю прежде, чем Вера решила, считать это заботой, насмешкой или профессиональной оценкой.

Дик посмотрел на воду.

— Он тебя одобрил.

— Страшно представить, как выглядит неодобрение.

— Он молчит.

— До сих пор он говорил немного.

— Вот именно.

На танцполе изменилась музыка. Ритм стал жестче, женский голос исчез, уступив низкому электронному звуку. Люди перестроились. Несколько пар разошлись, освободив пространство в центре. Одинокая девушка в прозрачной черной блузке продолжала двигаться, запрокинув голову. Мужчина в светлой рубашке танцевал напротив с закрытыми глазами, и, вероятно, вообще не знал о ее существовании.

— Здесь всегда так? — спросила Вера.

— Как?

Она поискала определение.

— Все знают, зачем пришли, и никому ничего не нужно объяснять остальным.

Дик посмотрел на зал.

— Большинство ходит давно. Остальные быстро решают, подходят им правила или нет.

— Какие правила?

— Не мешать другим получать удовольствие.

К Дику подошел еще один мужчина: старше большинства посетителей, с густо подведенными глазами и длинными прядями цвета темной меди. На пальцах блестели широкие кольца, усыпанные самоцветами. Он положил ладонь Дику на затылок и поцеловал в висок.

— Мой мальчик вернулся.

Дик спокойно освободился из его рук.

— Я отсутствовал всего неделю.

— В моем возрасте неделя — это вечность.

Мужчина посмотрел на Веру внимательно и без улыбки, потом протянул два пальца.

— Эдгар.

Имя могло быть настоящим или выбранным специально для клуба. Вера не стала уточнять.

— Ольга.

— Из Москвы, — добавил Дик.

— Значит, пока еще удивляется.

Эдгар произнес это как заключение, затем повернулся к бармену и потребовал принести ему то же, что в прошлый раз, но приготовить правильно. Бармен медленно поднял на него большие темные глаза и ответил неприличным жестом. На длинных пальцах блеснули кольца. Эдгар остался совершенно доволен.

Вера допила коктейль.

За стойкой непрерывно звенел лед в шейкере. Бар быстро заполнялся: сначала между высокими стульями еще оставались просветы, потом за спинами сидящих начали задерживаться люди с пустыми бокалами, ожидая, когда бармен заметит их заказ.

Красный свет ложился на лица неровными полосами, синие лучи двигались по залу и время от времени выхватывали из темноты украшение, обнаженное плечо, руку на чужой талии. В воздухе смешивались спирт, цитрусовая кожура, духи, нагретая кожа и едва различимый табачный запах, принесенный с улицы.

Музыка у стойки еще позволяла разговаривать, но паузы между словами приходилось выбирать. Бас проходил через дерево, металлическую ножку стула и пол, Вера чувствовала его ступнями и иногда раньше замечала смену ритма телом, чем слухом.

Дика узнавали чаще, чем она ожидала. Люди замечали его даже с другого конца бара, меняли направление, подходили поздороваться. Кто-то ограничивался кивком, кто-то пожимал руку или хлопал по плечу, но почти каждый задерживался хотя бы на несколько фраз.

Первым к ним подошел молодой парень в клетчатом шерстяном фартуке поверх узких черных брюк. Прозрачная рубашка с высоким воротником была застегнута до горла, под тканью блестели несколько тонких цепочек. Светлые волосы он уложил назад, глаза обвел серебряным карандашом, а на одном ухе носил длинную серьгу из трех соединенных колец.

Он оперся ладонью о стойку возле Дика.

— Билеты достал?

— Два.

— Только два?

— Я не собираюсь вывозить туда всю вашу банду.

Парень посмотрел на Веру. Взгляд был открытым, но без попытки понять, кто она и почему сидит рядом с его собеседником.

Дик повернулся к ней:

— Ольга, это Матвей.

— Очень приятно, — неожиданно вежливо отозвался Матвей.

— Взаимно.

— Значит, один билет уже занят? — спросил подошедший.

— Матвей.

— Я просто считаю.

Он улыбнулся, коснулся двумя пальцами плеча Дика и отошел, пропуская женщину в белом мужском костюме. Она выглядела так, словно пришла прямо с официального приема, успев снять только рубашку. Белый пиджак был надет на голое тело, короткие темные волосы зачесаны назад, на губах лежала оранжевая помада. Из левого уха свисала длинная металлическая серьга, похожая на иглу.

Женщина поставила на стойку бокал с почти черным напитком.

— Гектор снова кусает Андрея.

— Андрей все еще пытается хватать его за живот? — спросил Дик.

— Да.

— Тогда проблемы не вижу.

— Я тоже так считаю.

Он кивнул на Веру:

— Ольга. А это Марта, хозяйка Гектора и Андрея.

— Андрей не мой, — уточнила женщина. — К сожалению для него.

Вера протянула ей руку.

— Очень приятно.

— Мне тоже. Если заведете кота, не позволяйте мужчинам его воспитывать.

— Учту.

Марта удовлетворенно кивнула, забрала свой бокал и вернулась к компании у стены.

Вера проводила ее взглядом. Разговоры здесь продолжались с середины, как будто Дик никуда не уезжал и вернулся только затем, чтобы выслушать очередной отчет о чужом животном, неудачной поездке или споре, начатом несколько недель назад.

Следующим подошел крупный мужчина с выбритыми висками. Под распахнутым черным пиджаком виднелась ярко красная рубашка. На широкой груди лежали несколько толстых серебряных цепей. Кисти рук покрывала плотная черная вязь татуировок, на большом пальце блестел тяжелый перстень с кровавым камнем.

Он перехватил Дика за предплечье. Рукопожатие быстро превратилось в короткое крепкое объятие.

— Вернулся все-таки.

— Как видишь.

— Я решил, что ты наконец стал приличным человеком и сменил заведение.

— За неделю?

— Некоторые успевают испортиться быстрее.

— А стать приличными?

Мужчина задумался, сохраняя совершенно серьезное лицо.

— Таких случаев не знаю.

Он рассмеялся и выпустил Дика.

— Ольга, — представил тот. — Ринат.

Ринат повернулся к ней и неожиданно церемонно наклонил голову.

— Очень приятно.

— Взаимно.

От него пахло табаком, древесиной и чем-то пряным. Вблизи Вера заметила, что одна из серебряных цепей на груди заканчивалась маленьким медвежьим клыком.

— Ты в воскресенье будешь на смене? — спросил он у Дика.

— Буду.

— Тогда поговорим.

— Звучит угрожающе.

— Я старался.

Ринат еще раз сжал ему плечо, кивнул Вере и ушел к компании возле танцпола.

Девушка с зелеными волосами, которую Вера видела на улице, подкралась к Дику со спины, обхватила за плечи и повисла на нем всем весом. Длинные пряди скользнули ему на грудь и едва не задели бутылку.

Дик успел поставить ее на стойку.

— Ты тяжелая.

— Я прекрасная.

— Одно другому не мешает.

На девушке была прозрачная черная блузка поверх яркого бюстгальтера, серебристая юбка и высокие грубые ботинки. На выбритом левом виске виднелись три маленькие татуированные звезды.

Она поцеловала Дика в щеку, заметила Веру, но выпрямляться не стала.

— Ольга, это Мила, — представил ее Дик.

— Привет, — сказала Мила.

— Привет.

Она посмотрела на Веру с быстрым живым интересом, задержалась на лице, серых глазах и простом пуловере, но ничего не спросила.

— Серж тебя весь вечер ищет, — сказала она Дику.

— Зачем?

— Не сказал. Изображает таинственность.

— Значит, ничего важного.

— Я тоже так решила.

Мила потерлась носом о его висок, отпустила и вскоре оказалась внизу, среди танцующих. Зеленые волосы еще некоторое время вспыхивали под белыми лучами, отмечая ее путь через толпу.

Ее место занял высокий худой мужчина с гладко выбритой головой и длинной тонкой косой, спускавшейся почти до пояса. На нем были темно-бордовый бархатный сюртук, черная сетчатая майка и узкие брюки, заправленные в высокие сапоги. На каждом пальце блестело по кольцу, два соединялись тонкой цепочкой, натягивавшейся при движении кисти.

Мужчина положил ладони Дику на щеки и повернул его лицо сначала направо, затем налево.

— Целый.

— Ты тоже неплохо сохранился, Сева.

— Я бережно к себе отношусь. Тебе бы попробовать.

— Скучно.

— Зато кожа остается хорошей.

Он отпустил Дика, и только после этого обратил внимание на Веру.

— Ольга, это Всеволод, — сказал Дик.

Всеволод протянул украшенную кольцами руку.

— Можно Сева. Полное имя я использую только для налоговой.

— Ольга.

Его пальцы оказались прохладными, кольца — тяжелыми.

— Сочувствую, — сказал он, кивнув на Дика.

— Не начинай, — предупредил тот.

— Я еще даже не начал.

— Именно поэтому предупреждаю заранее.

Всеволод улыбнулся.

— Ты все еще должен мне ужин.

— Это ты проиграл.

— Существует несколько трактовок того вечера.

— Только у тебя.

— Главная — моя.

Он коснулся плеча Дика, попрощался с Верой легким наклоном головы и исчез среди людей прежде, чем она успела проследить, куда именно направился.

Следом появилась высокая блондинка в коротком черном платье. Прямые волосы доходили до середины спины, светло-голубые глаза подчеркивали широкие синие стрелки. Платье открывало одно плечо и длинные ноги, на запястьях звенели несколько тонких браслетов. Она без приветствия вслух подошла к Дику, положила ладони на плечи и поцеловала прямо в губы. Он ответил на поцелуй, затем отстранился.

— Ольга, это Ника.

— Привет, — сказала Ника.

— Привет.

— Ты по-прежнему не едешь с нами в Шерегеш? — спросила блондинка у Дика.

— По-прежнему.

— Мы выезжаем в пятницу ночью.

— Я помню.

— Место еще есть.

— Не еду.

Ника несколько секунд изучала его лицо, словно проверяла, нельзя ли изменить решение еще одной попыткой, потом потрепала по щеке.

— Упрямый.

— Именно.

Она еще раз коротко поцеловала его, кивнула Вере и ушла.

Дика здесь явно не просто знали. Его трогали, обнимали, спорили, напоминали о долгах и планах. Он отвечал каждому по-разному, без одинаковой дежурной любезности, и поэтому становилось ясно: все эти люди существуют в его жизни давно и занимают в ней собственные места.

Вера уже собиралась спросить, сколько человек в этом клубе имеют право целовать его в качестве приветствия, когда заметила еще одну девушку, приближавшуюся со стороны танцпола.

Она не торопилась. Люди не расступались перед ней намеренно, однако свободное пространство возникало как-то само.

Почти иссиня черные волосы тяжелыми волнами падали на открытые плечи. Светлая кожа, темные прямые брови, высокие скулы и яркие зеленые глаза создавали красоту слишком точную и взрослую, чтобы казаться мягкой. Полные губы были накрашены густой темно-красной помадой. В лице сохранялось спокойное и ленивое знание силы воздействия своей внешности. Черный корсетный топ с лакированными вставками открывал живот и почти всю спину. Короткая кожаная юбка заканчивалась высоко над коленями, замшевые сапоги на длинных тонких каблуках плотно охватывали ноги. Узкое колье обвивало горло. Наряд был откровенным, но не выглядел попыткой привлечь внимание. Внимание и так принадлежало ей.

Девушка остановилась перед Диком. Несколько секунд она просто его осматривала. Вокруг продолжали звенеть бутылки, кто-то смеялся у соседнего края стойки, музыка давила басом, но возникшая пауза все равно стала заметной.

— Здравствуй, пропавший.

— Сабина.

Она взяла его за затылок и поцеловала. В отличие от Ники, Сабина не оставила происходящему возможности выглядеть дружеским приветствием. Она целовала медленно, прижавшись к нему всем телом. Одна ладонь осталась на шее, вторая прошла по груди, опустилась на живот, задержалась у ремня и скользнула ниже.

Дик перехватил ее запястье.

Сабина оторвалась от его губ, но не отступила. Между ними оставалось несколько сантиметров.

— Я соскучилась.

— Я заметил.

Она высвободила руку, просунула ее под край его свитера, потом футболки, и провела ногтями по голой коже живота.

Дик снова поймал ее пальцы прежде, чем они успели опуститься ниже.

— Ты сегодня скучный.

— Я за рулем.

— Я предлагаю не алкоголь.

Девушка повернула голову и посмотрела на Веру. Взгляд был прямым, внимательным и совершенно спокойным. Ни агрессии, ни попытки выяснить ее положение рядом с Диком. Сабина увидела незнакомую женщину, оценила за секунду и приняла к сведению.

— Ольга, это Сабина, — сказал Дик.

— Привет, — томно произнесла девушка.

— Привет.

Сабина снова повернулась к парню. Ее ладонь легла на бедро Дика и медленно поднялась выше.

— Моя постель для тебя всегда свободна.

— Я помню.

— Даже когда занята. Кого-нибудь выгоню.

— Очень щедро.

— Пользуйся, пока предложение действует.

— Оно когда-нибудь переставало действовать?

Сабина задумалась, продолжая исследовать его бедро.

— Нет. Но напоминать полезно.

Она снова поцеловала его в губы, теперь коротко, потом переместила ладонь с его бедра на ягодицу и сжала.

Дик снял ее руку.

— Сабина, иди танцуй.

— Как грубо.

— Ты переживешь.

— Возможно. Но только благодаря врожденной силе характера.

Брюнетка улыбнулась, провела ногтем по его нижней губе и отступила.

— Не пропадай.

Она ушла к танцполу, не оглядываясь. Черные волосы несколько раз мелькнули между красными полосами света, затем исчезли за чужими плечами.

Вера спокойно наблюдала.

Она правильно оценила этого парня. Он нравился женщинам, привык к этому и не связывал каждое прикосновение с необходимостью определять отношения. За свободой, с которой к нему подходили, явно стояла достаточно богатая практика. Секс с новой женщиной не станет для него событием, после которого нужно менять жизнь.

Именно это Вере и требовалось. Она не собиралась оставаться в Красноярске ради молодого ветеринара, даже если город и его тело окажутся лучше ожидаемого. Дик, судя по всему, тоже не тот человек, которому нужно обещание общего будущего. Когда все закончится, у него останутся работа, клубы, машина, мотоцикл и женщины, целовавшие его до Ольги и продолжавшие делать это при ней.

Сердце она ему точно не разобьет. Осознание не вызвало ревности или раздражения. Только сняло последнее сомнение, которое Вера могла бы испытывать перед короткой связью с человеком, ничего не знающим о ее настоящей жизни.

Она подвинула бокал к краю стойки. Бармен моментально оказался рядом.

— Повторить?

— Да. Еще одну «Белую леди», пожалуйста.

Он забрал бокал и потянулся за бутылками.

Дик посмотрел на Веру.

— Понравилось?

— Первый раз мог оказаться случайностью.

— Проверка качества?

— Именно.

Бармен отмерил джин, трипл-сек и лимонный сок. Наполнил шейкер льдом и начал встряхивать. Металл быстро покрылся влагой. Крупные капли стекали по длинным пальцам, золотые кольца вспыхивали при каждом повороте руки. Он работал так, словно музыка, люди и заказы существовали в темпе, установленном лично им.

На танцполе свет изменился с красного на холодный синий. Лица стали бледнее, движения — резче. Мила танцевала в центре с татуированным молодым парнем в черных джинсах и прозрачной борцовке, зеленые волосы двигались вокруг головы. Ника стояла рядом с высоким мужчиной во всем кожаном и смеялась, наклонившись к его уху.

Сабина танцевала одна. Она почти не меняла места, двигалась медленно и точно, и вокруг нее все равно возникало свободное пространство. Мужчины оказывались рядом, пытались поймать взгляд, задерживались на несколько секунд и отходили. Иногда Сабина исчезала за чужими плечами, потом белый луч снова находил ее лицо, открытый живот или блестящую спину.

Новая «Белая леди» появилась перед Верой в таком же охлажденном бокале. Она попробовала. Вкус оказался тем же: кислым, сухим и холодным. Значит, первый вкус действительно не был случайностью.

Дик поставил локоть на стойку и повернулся так, чтобы видеть и Веру, и танцпол.

К нему продолжали подходить. Каждый раз он представлял Веру, если общение затягивалось дольше приветствия. Разговоры возникали и обрывались, оставляя после себя имена, животных, клубные смены, поездки, выступления и незаконченные споры. Вера постепенно перестала следить за содержанием. Ей было достаточно общего ощущения: Дик принадлежит этому месту без попытки занять центральное положение. Его знали, касались, целовали, звали, включали в планы. Он отвечал всем по-разному и каждый раз возвращал внимание к ней.

Иногда сразу же после последней реплики. Иногда еще во время чужого рассказа — коротким взглядом, показывающим, что он помнит, с кем пришел. Он не оставлял Веру одну внутри разговоров, понятных только старым знакомым, и не превращал представление в официальную процедуру. Просто всякий раз включал ее в происходящее, прежде чем она успевала почувствовать себя лишней.

Вера сделала еще один глоток и посмотрела на людей внизу. Впервые с момента приезда она по-настоящему находилась среди тех, кто не ждал наследницу Аграфены Буровой. Здесь Ольга была просто девушкой, которую привел Дик. Эту роль не требовалось контролировать. Хела тоже была не нужна.

Второй бокал опустел медленнее первого. Вера почувствовала алкоголь: не головокружением и не потерей ясности, а теплом, которое поднялось от груди к лицу и сделало окружающее чуть ближе. Музыка перестала давить отдельными ударами. Теперь она проходила сквозь стойку, металлическую ножку стула, пол и тело единым ритмом.

Дик допивал все ту же бутылку пива. Он почти не менял положения. Сидел вполоборота к Вере, иногда отвечал на приветствия, но ни разу не заставил ее ждать, пока закончится чужой длинный разговор. Люди подходили к нему сами, задерживались ровно столько, сколько позволял он, и уходили с тем же ощущением, с каким появились: Дик их помнил, видел и был рад встретить, но сегодняшняя ночь принадлежит не им.

Эта способность не выглядела вежливостью. Он просто умел находиться среди большого количества людей и не растворяться в них.

В зале снова сменился свет. Синие полосы погасли, оставив красные лампы вдоль стен и несколько белых лучей, медленно двигавшихся под потолком. Музыка стала плотной и тяжелой. Низкий голос произносил короткие строчки, которые Вера не могла разобрать, затем исчезал за гитарой и мощным электронным ритмом.

Внизу людей еще прибавилось. Танцпол перестал выглядеть пространством, куда можно спуститься и выбрать удобное место. Тела сдвигались, расходились, снова сталкивались. Кто-то активно дергался, кто-то просто поднимал руки, кто-то танцевал почти неподвижно. Красный и синий свет стирал цвета одежды и превращал лица в отдельные вспышки: губы, скулы, закрытые глаза.

Когда два белых луча одновременно пересекали зал, толпа на секунду становилась видна целиком — плотная, непрерывно меняющаяся. Потом свет уходил, и отдельные люди снова распадались на движение.

Девушка смотрела сверху.

Она редко ходила в ночные клубы. Для Аделаиды подобные места бесполезны: слишком шумно, слишком много случайных свидетелей, слишком трудно заранее понять, кто и зачем подошел. Вера бывала несколько раз — с однокурсницами по институту, потом с девушкой с актерских курсов, которая считала пятницу потерянной, если возвращалась домой раньше четырех утра субботы. Каждый раз ей приходилось изображать удовольствие, которого она не испытывала.

Здесь ничего изображать не нужно. Никто не проверял, достаточно ли весело она проводит вечер. Дик не спрашивал, нравится ли ей музыка, не подталкивал к танцполу и не предлагал еще выпить, чтобы она стала сговорчивее. Он просто оставался рядом, позволяя ей решать самой, как развлекаться.

Наверное, поэтому Вере и захотелось спуститься.

Сначала она только смотрела на танцующих. Потом заметила, что пальцы, лежащие на ножке бокала, двигаются в такт музыке. Дик видел танцпол так же хорошо, как она, но ничего не предлагал. Ожидание постепенно стало действовать сильнее приглашения.

Она поставила пустой бокал на стойку.

Дик посмотрел сначала на бокал, потом на нее.

— Еще один?

— Нет.

Он кивнул.

Бармен забрал посуду. На влажной поверхности остался круг, быстро исчезнувший под салфеткой.

Вера снова посмотрела вниз.

Дик проследил за ее взглядом.

— Пойдем?

Вопрос прозвучал без явного призыва. Он не протянул руку и не начал вставать, пока она не ответила.

— Пойдем.

Дик снял куртку и оставил ее на спинке стула. Теперь Вера увидела, насколько точно он сложен: высокий, сильный без тяжести, с узкой талией и движениями человека, которому собственное тело никогда не мешало. Красная полоса света прошла по его плечам и исчезла на груди. Девушка отвела взгляд раньше, чем парень мог заметить, что она его разглядывает.

Он спустился первым. На ступенях к танцполу люди двигались в обе стороны. Дик остановился на нижней, дождался Веру и положил ладонь ей на талию. Прикосновение было уверенным, но легким. Пальцы не сжимались, не тянули ее следом. Он только обозначил место рядом с собой, куда никто другой не должен войти.

На танцполе звук изменился. У бара музыка еще позволяла говорить. Внизу она занимала все пространство — воздух, пол, грудную клетку. Разговоры исчезли. Люди открывали рты возле чужих ушей, но слова все равно были беззвучны.

Дик отпустил Веру.

Сначала они двигались напротив друг друга. Он не танцевал показательно хорошо. Не выполнял выученных движений и не требовал отдельного пространства. Просто точно слышал музыку. Плечи, руки, корпус уверенно включались в ритм. Он не смотрел по сторонам, не проверял, кто еще наблюдает, и не пытался убедиться, что окружающие его оценили.

Все его внимание оставалось на Вере. От этого девушке сначала было сложно двигаться. Она знала, как выглядит. Простая одежда, серые линзы, волосы, которые она не укладывала. Вокруг танцевали женщины в прозрачных тканях, коротких платьях, коже и вещах, выбранных специально для клубного света. Большинство были моложе и красивее. Все — ярче.

Дик смотрел только на нее. Но не на одежду, и не на ноги. В ее лицо.

Вера решила позволить музыке сделать то, ради чего и выпила вторую «Белую леди». Перестала думать, достаточно ли естественно двигаются руки, не слишком ли неподвижны плечи, не выглядит ли она человеком, который редко танцует. Алкоголь не добавил ей умения. Только убрал наблюдателя, постоянно стоявшего внутри и оценивавшего каждый жест.

Дик постепенно приближался: сначала между ними оставалось пространство для другого человека, потом — только для света. Белый луч несколько раз проходил между ними, на секунду разделяя лица и руки. Затем мужская ладонь легла Вере на талию. Она почувствовала это прикосновение даже через водолазку и пуловер.

Дик наклонился к ее уху.

— Все хорошо?

Его дыхание коснулось волос.

Вера кивнула.

Он мог бы использовать шум как повод остаться близко. Вместо этого выпрямился и снова немного отступил.

Именно это заставило ее подойти самой. Теперь ее ладони лежали у него на плечах. Под футболкой чувствовалось движение сильных мышц. Дик посмотрел на ее руки, затем поднял глаза.

Белый луч прошел по его лицу. На секунду Вера увидела все слишком отчетливо: темно-русые волосы, прямой нос, резкую линию рта, светлую кожу, серо-голубые глаза, в которых исчезло обычное веселье. Осталось внимание, спокойное, тяжелое и совершенно недвусмысленное.

Луч ушел. Дик снова оказался в красной темноте. Его рука переместилась с ее талии на спину. Пальцы легли между лопатками и притянули Веру ближе так, чтобы она могла отступить одним движением.

Она не отступила. Расстояние исчезло.

Их тела задвигались в одном ритме, хотя Вера не знала, в какой момент начала подстраиваться под него. Колено Дика оказалось между ее ног, грудь касалась ее плеча, ладонь скользила по спине медленно и без попытки забраться под одежду.

Это было значительно сильнее любой торопливости. Дик не брал то, что пока не предложили. Он создавал возможность захотеть предложить самой.

Музыка стала громче или Вера просто перестала различать все, кроме баса. Чужие тела двигались совсем близко. Кто-то задел ее локтем. Дик мгновенно повернулся, закрыв Веру плечом, и пропустил пробирающуюся компанию к середине танцпола.

Движение заняло секунду. Он даже не посмотрел им вслед. Просто вернул руку ей на талию.

Вера заметила, что улыбается.

— Что? — спросил Дик, снова наклонившись к ее уху.

Она покачала головой.

Объяснять было нечего. Ей нравилось, как он обращается с пространством. Как знает, где находится выход, кто движется сзади и насколько близко можно держать партнершу по танцу, не превращая прикосновение в требование. И как после каждого знакомого, случайного столкновения и перемены музыки снова возвращается к ней.

С Диком не приходилось охранять собственный вечер. Он сам делал это, без обещаний, без подчеркнутой заботы и без попытки получить благодарность.

Новая композиция началась почти без паузы. Ритм стал медленнее, тяжелее. Танцпол перестроился. Люди подходили друг к другу ближе.

Дик не изменил положения рук, но Вера почувствовала, как под ее ладонями напряглись его плечи, когда она провела пальцами выше, к шее. Кожа под короткими волосами оказалась горячей и чуть влажной от душного воздуха танцпола. На одно мгновение он перестал двигаться вместе с музыкой — едва заметно, без резкой остановки, но этого хватило, чтобы его реакция передалась ей через соприкосновение тел.

Потом ритм снова подхватил их.

Ладонь Дика медленно скользнула вниз по ее спине. Он не торопился, не усиливал нажим, только вел пальцами вдоль позвоночника, пока не остановился над поясом джинсов. От этого движения Вера ощутила каждый слой одежды, отделявший ее кожу от его руки. Вокруг толкались, танцевали, смеялись у самого уха, но прикосновение оставалось точным и отдельным от всего происходящего.

Дик смотрел на губы девушки. Красный свет лежал на одной половине его лица, вторую оставлял в тени. Белый луч прошел где-то за спиной, высветил чужие поднятые руки и исчез, прежде чем добрался до них. До поцелуя оставалось одно короткое движение — меньше расстояния, чем между их телами при каждом вздохе.

Он мог наклониться. Вера могла приподняться на носках. Музыка, темнота и теснота давно предоставили им достаточно оправданий, чтобы позднее решить: все произошло само, они просто не успели отстраниться.

Никто из них не двигался.

Музыка продолжала вести их тела, но между лицами возникла неподвижная точка, в которой время остановилось. Ожидание стало томительнее ладони на спине, колена между ее ног и собственных пальцев, лежавших у него на шее.

Вера чувствовала дыхание Дика. Оно касалось ее губ теплыми короткими толчками, смешивалось с воздухом, пахнувшим алкоголем, нагретой кожей и чужими духами. Его лицо изменилось. Исчезла легкая улыбка, с которой он разговаривал у стойки и отвечал знакомым. Взгляд стал темнее и сосредоточеннее.

Он хотел ее.

Это не требовалось угадывать по отдельным жестам. Желание читалось в том, как неподвижно он держал голову, как сдерживал руку у ее поясницы, как ждал, сохраняя последнее расстояние между ними.

И все же ждал.

Вокруг продолжали танцевать. У края зрения мелькали чужие плечи, волосы, открытые спины. Белые полосы рассекали красную темноту и на мгновение превращали толпу в череду резких неподвижных кадров. Бас проходил сквозь пол, поднимался по ногам и отдавался там, где тело Веры соприкасалось с телом Дика. Кто-то задел его сзади, но он только крепче удержал ее у себя, не отводя взгляда.

Все происходило среди десятков людей и одновременно отдельно от них.

Вера могла поцеловать его прямо сейчас. Наверное, именно этого он и добивался, не поцелуя как такового, а ее собственного движения навстречу. Дик уже подвел ее к границе, после которой ничего не требовалось объяснять, и остановился, оставив решение ей.

Вера медленно вздохнула. Ее пальцы чуть сильнее сомкнулись у него на шее. Она уже начала приподниматься, почти не замечая этого, когда рядом ударил белый свет. Кто-то громко закричал, приветствуя первые звуки знакомой песни. Танцпол отозвался моментально: люди подняли руки, рванули ближе к центру, плотная масса тел сдвинулась одним движением. Чужое плечо врезалось Дику в спину, кто-то толкнул Веру сбоку, и мгновение, секунду назад казавшееся неизбежным, распалось.

Дик удержал ее, не позволив оттеснить. Его рука резко поднялась выше, прижала Веру к груди, вторая закрыла сбоку. Несколько секунд она стояла вплотную к нему, чувствуя под щекой движение дыхания и быстрый стук сердца, который музыка не могла полностью скрыть.

Он рассмеялся. Смех она скорее почувствовала, чем услышала: грудь под ее ладонью дрогнула, губы коснулись волос. Он смеялся над точностью вмешательства, над толпой, выбравшей единственную секунду, когда им требовалось остаться неподвижными.

Вера тоже улыбнулась, хотя хотелось ей совсем другого.

Когда напор людей ослаб, Дик не отпустил ее. Его ладонь осталась между лопатками, тело по-прежнему закрывало от толпы. Он наклонился к самому уху, и Вера почувствовала его дыхание на коже раньше, чем разобрала слова.

— Здесь становится тесно.

Она посмотрела поверх его плеча. Танцпол действительно уплотнился. Люди двигались почти без промежутков, сталкивались бедрами и плечами, расходились на полшага и снова соединялись.

— Я заметила.

— Хочешь уйти? Экскурсия еще не закончена.

Вера молчала.

Ночь могла здесь продолжаться еще долго. Второй коктейль сделал людей красивее, свет — мягче, музыку — ближе к телу. Она могла вернуться к стойке, выпить еще одну «Белую леди», позволить алкоголю убрать остатки осторожности, а потом снова оказаться рядом с Диком. На этот раз они, вероятно, уже не остановились бы.

Но Дик обещал показать ей город. И еще Вере хотелось оказаться с ним там, где никто не закричит в нужную секунду, не толкнет в плечо и не заставит их разойтись.

— Да, — после паузы ответила она.

Дик посмотрел ей в лицо и взял за руку. Пальцы сомкнулись уверенно, но без лишнего давления, и он повернулся к выходу. Вера двинулась следом.

Толпа тут же закрыла обзор. Белые лучи скользили над головами, иногда проваливались ниже, на секунду показывая профиль Дика, его плечи, руки людей рядом. Потом свет исчезал, и впереди оставался только темный силуэт и ладонь, крепко державшая ее пальцы.

Люди не столько расступались, сколько уступали ему ровно столько места, сколько требовалось пройти. Дик поворачивался боком, пропуская навстречу компании, менял направление раньше, чем Вера замечала препятствие, прикрывал ее плечом от особенно резких движений. Он не тянул и не оборачивался с вопросом, идет ли она следом. Держал так, что потеряться среди тел, света и музыки было невозможно.

У ступеней он пропустил Веру вперед. Лестница была узкой, люди спускались навстречу, держась за металлические перила. Дик держал руку у нее на талии и шел на ступеньку ниже. Он не подталкивал, только сохранял прикосновение, пока они не поднялись к бару.

Наверху музыка отдалилась. Она все еще была громкой, но уже не занимала пространство целиком. Вернулись звон бутылок, голоса у стойки, смех, отдельные слова.

Их стулья заняла другая пара. Куртка Дика лежала у бармена на нижней полке, аккуратно сложенная поверх коробок с салфетками.

Бармен заметил их еще до того, как Дик подошел.

— Уже уходите?

Он достал куртку и протянул через стойку.

— На сегодня хватит, — ответил Дик.

Полные губы бармена тронула легкая, понимающая улыбка.

Дик надел куртку и достал банковскую карту. Пока бармен проводил оплату, Вера открыла приложение банка, собираясь перевести деньги за свои коктейли на его телефон.

Дик заметил раньше, чем она успела выбрать сумму.

— Убери.

— Я выпила два коктейля.

Он забрал карту и сунул в бумажник.

— Я умею считать.

— Тогда тем более.

Дик повернулся к ней. В шуме бара его взгляд снова приобрел ту сосредоточенность, которая появилась на танцполе перед почти-поцелуем.

— Ольга.

Вера подняла глаза.

— Я пригласил тебя показать город. Напитки входят в маршрут.

— У тебя дорогие маршруты.

— Пока ты выбрала самые дешевые из возможных.

Вера убрала телефон.

Объяснять, что пыталась не разорить ветеринара с двумя транспортными средствами и сомнительным отношением к накоплениям, было незачем. Кроме того, спорить означало бы превратить два коктейля в событие, которого они явно не заслуживали.

У гардероба образовалась небольшая очередь. Коридор здесь был уже, чем возле бара. Люди стояли вплотную друг к другу, держа в руках номерки и телефоны. После танцпола свет казался слишком ярким: он подчеркивал размазанную подводку, влажные виски, капли на воротниках, блеск кожи. В зеркале напротив гардероба отражались чужие затылки и поднятые руки.

Музыка доходила сюда приглушенными ударами. От басов едва заметно дрожало зеркало, и отражения всякий раз чуть смещались.

Дик встал позади Веры. Он не касался, но расстояние между ними оказалось меньше шага. Вера чувствовала тепло его тела через одежду и знала: достаточно немного отступить, перенести вес на пятки — и спина прижмется к его груди.

Она не двигалась. Дик тоже.

Женщина впереди никак не могла найти номерок. Она проверяла сумку, карманы пальто, чехол телефона, снова возвращалась к сумке. Гардеробщица ждала, опершись локтем о стойку. За деревянной перегородкой скрипели вешалки. Кто-то сзади тяжело вздохнул и пробормотал что-то недовольное.

Вера увидела Дика в зеркале. Он стоял за ее левым плечом, смотрел не на отражение зала и не на очередь. На нее. В ярком коридорном свете его лицо казалось спокойным, но прежней легкости в нем не осталось. Она отвела взгляд первой.

Женщина наконец нашла номерок в кармане джинсов. Очередь сдвинулась.

Наконец гардеробщица приняла и номерок Веры, прошла между рядами одежды и вернулась с косухой на широких плечиках. Дик забрал куртку раньше, чем Вера успела протянуть руку.

Она повернулась, ожидая, что он просто передаст вещь. Но Дик раскрыл ее перед ней. Жест был старомодным и совершенно не подходил человеку, которого совсем недавно несколько женщин целовали и трогали как личную собственность.

Вера просунула руки в рукава. Дик поднял куртку ей на плечи, расправил кожу у воротника. Пальцы прошли совсем рядом с шеей, но не коснулись. От этой осторожности по ее коже пробежало тепло.

Он взялся за молнию.

— Она теплая? — спросил Дик.

— Достаточно.

— Наверху будет холодно.

Вера посмотрела на него через плечо.

— Где наверху?

— Увидишь.

Он медленно застегнул молнию до середины. Металлические зубцы сошлись с тихим сухим звуком, почти неразличимым под музыкой. Вера смотрела на его руки и слишком ясно помнила, где эти пальцы лежали несколько минут назад.

Дик отпустил язычок молнии. На этот раз между ними снова осталось расстояние, но теперь оно уже не казалось нейтральным.

Он открыл дверь. Холод ворвался внутрь, смешав запахи улицы, мокрого асфальта и табака с теплым воздухом клуба. Вера вышла первой.

Двор почти опустел. Компания, стоявшая у входа, исчезла. Возле кирпичной стены курили двое незнакомых мужчин, разговаривая вполголоса. Один прикрывал огонек сигареты ладонью, второй смотрел куда-то мимо них, на темные окна соседнего корпуса.

Красная вывеска отражалась в мокром асфальте. Буквы вытянулись, распались на дрожащие пятна и при каждом движении воды казались другими. Когда дверь за спиной закрылась, музыка провалилась внутрь здания и осталась для улицы глухим подземным ритмом.

Ветер после тепла клуба показался совсем резким. Девушка вздохнула, и воздух обжег горло, быстро прояснив голову.

Шаги звучали слишком отчетливо. Под подошвами шуршало, где-то за зданиями проехала машина, на секунду осветив стену. Вера слышала движение куртки Дика рядом и чувствовала его присутствие сильнее, чем на танцполе, когда они были прижаты друг к другу.

Charger встретил их там, где его и оставили. На капоте блестели капли, а лобовое стекло отражало красную вывеску клуба.

Дик снял машину с сигнализации. Фары коротко вспыхнули, осветив мокрый асфальт, кирпичную стену клуба и вытянувшееся по земле красное отражение вывески. Затем он обошел капот, открыл перед Верой пассажирскую дверь и остался рядом, придерживая ее за ручку.

Вера уже собиралась сесть, но остановилась. Фонарь над служебным проездом освещал парня сбоку. После красного полумрака клуба его лицо выглядело непривычно ясно: густые темно-русые волосы растрепались, на высокой скуле лежала узкая тень, серо-голубые глаза казались прозрачными. В клубе выражение менялось постоянно: насмешка, улыбка, сосредоточенность, короткое раздражение, когда кто-нибудь задевал Веру в толпе. Сейчас Дик не улыбался, и сходство с героем старого европейского фильма проявилось особенно отчетливо. Молодой мужчина с порочно красивым лицом, которому давали роли людей, входивших в чужую жизнь вместе с обещанием скандала.

Он стоял близко, хотя места возле машины хватало. На танцполе близость еще можно было объяснить теснотой, музыкой и необходимостью говорить почти в самое ухо. Здесь между ними оставались только холодный воздух и несколько сантиметров, которые Вера могла преодолеть одним движением.

Она все еще помнила его ладонь над поясом джинсов и собственные пальцы на горячей коже мужской шеи. Помнила, как начала подниматься навстречу, прежде чем толпа качнулась к сцене и белый свет ударил по глазам.

Дик тоже не забыл. Вера видела это по его взгляду, задержавшемуся на ее лице. Серо-голубые глаза на короткую секунду сместились к губам, но он не приблизился и не потянул ее к себе. Продолжал держать дверь, намеренно оставляя незавершенное там, где оно остановилось.

— Осталась еще одна точка.

За кирпичной стеной все еще работала музыка, но во дворе от нее сохранились только глухие удары басов. На их фоне голос Дика прозвучал непривычно хрипло.

— Лучшая? — спросила Вера.

На лице парня появилась усмешка, еще не улыбка, а едва заметное движение возле рта.

— Иначе я показал бы ее раньше.

Вера села в машину.

Дверь мягко захлопнулась и за стеклом остались холод, табачный дым и приглушенная музыка. Внутри пахло кожей, металлом и немного — воздухом, который машина успела сохранить после предыдущей поездки. Несколько секунд Вера видела Дика через лобовое стекло, пока он обходил капот. Фары выхватили серую замшевую куртку, длинные ноги, растрепанные волосы, затем он исчез слева.

Водительская дверь открылась. В салон вошел холодный воздух, вместе с ним сел и Дик. Он захлопнул дверь, завел двигатель и проверил зеркала. Приборная панель мягко засветилась, обозначая его руки и край темного рукава, после чего он коснулся экрана на центральной консоли.

На дисплее появились название группы и композиции: Nightwish — Ghost Love Score.

Первые оркестровые такты возникли очень тихо, издалека. После однообразного клубного ритма музыка показалась Вере слишком объемной для автомобильного салона: струнные медленно заполняли пространство, к ним присоединялись гитары, женский голос поднялся над низким звуком двигателя. Дик прибавил немного громкости и вывел Charger со двора.

Красная надпись «Поцелуй Хоседэм» появилась в зеркале заднего вида. Некоторое время буквы еще держались над мокрым асфальтом, то исчезая на поворотах, то возникая снова между припаркованными машинами, а потом кирпичное здание закрыло их окончательно.

Вера откинулась на спинку сиденья и некоторое время слушала, как композиция набирает силу. После однообразного клубного баса в ней оказалось слишком много воздуха, переходов и обещаний будущего движения. Оркестр отступал перед голосом, гитары возвращались, отдельные партии на несколько секунд выходили вперед и снова соединялись. Дик больше не увеличивал громкость, и музыка постепенно становилась мощнее сама по себе.

Холодный воздух все еще не уничтожил два коктейля. Он убрал легкое головокружение, зато оставил ровное тепло и ясное понимание того, зачем Вера согласилась ехать дальше. Несколько минут назад ей хотелось поцеловать Дика, и ни закрытая дверь машины, ни первые городские кварталы, ни голос Тарьи Турунен ничего в этом не изменили.

Дик смотрел только на дорогу. По крайней мере, каждый раз, когда Вера поворачивала голову, серо-голубые глаза были направлены вперед. Возможно, он успевал рассматривать ее, когда она следила за светом в боковом стекле, но проверить это можно было только резким движением. Она предпочла сохранить неопределенность.

Левой рукой Дик держал руль, правую время от времени переносил на рычаг. Тонкий свет панели скользил по длинным пальцам, обозначал костяшки и край запястья. Музыка постепенно нарастала, и каждое его движение попадало в нее так удачно, словно композиция была выбрана именно для этой дороги заранее.

Когда правая ладонь парня снова оказалась на рычаге, Вера представила, как накрывает ее своей. Тянуться пришлось бы совсем немного. После танцпола прикосновение не выглядело бы неожиданным и не потребовало бы разговора. Дик мог повернуть руку под ее ладонью или оставить пальцы неподвижными, позволяя ей самой решить, сколько продлится контакт.

Но она не сделала этого. Сдержанность Дика меняла смысл всего происходившего. В клубе у него имелись темнота, алкоголь, теснота и ее движение навстречу. Ему надо было только наклониться. Вместо этого он остановился в нескольких сантиметрах, дождался, пока толпа разорвет момент, вывел Веру наружу и повез дальше.

Значит, либо не хотел торопиться, либо был уверен, что ничего не потерял.

Музыка продолжала нарастать. Оркестр отступал перед гитарами, женский голос становился сильнее, затем композиция снова уходила в более спокойное звучание, оставляя между отдельными частями достаточно пространства, чтобы Вера слышала двигатель и шелест шин на мокром асфальте.

За окнами проходили витрины, остановки, пустые перекрестки. Светофоры ненадолго окрашивали салон красным или зеленым, фонари последовательно высвечивали профиль Дика и снова оставляли его в темноте.

Впереди дорога стала шире. Над улицами поднялись массивные опоры, а белые фонари выстроились длинной линией, уходившей вверх. За ограждением показалась вода.

— Еще один? — спросила Вера.

— Николаевский.

Charger начал подниматься.

Енисей открылся справа и слева. Вода казалась черной, возле берегов по ней тянулись дрожащие полосы света, ломались на течении и исчезали ближе к середине. Красноярск лежал вдоль реки несколькими слоями: яркие дороги, окна жилых кварталов, отдельные промышленные огни и широкие темные участки, где невозможно было различить здания, деревья или пустую землю.

Как раз в этот момент композиция снова начала набирать силу. Совпадение показалось Вере слишком точным. Белые фонари уходили вперед в такт оркестру, город раскрывался все шире, а женский голос поднимался над гитарами. Она посмотрела на Дика, пытаясь понять, рассчитал ли он момент намеренно.

Парень следил за дорогой, и по его лицу нельзя было определить, ожидал ли он именно такого совпадения или просто хорошо знал собственный маршрут и музыку.

— Ты специально включил ее перед мостом? — спросила Вера.

— Я специально включил хорошую музыку.

— Удобный ответ.

— Зато честный.

Вера снова повернулась к окну.

В начале вечера она старалась запоминать каждую улицу. Следила за поворотами, читала указатели, мысленно отмечала, в какую сторону они едут и сколько времени потребуется, чтобы вернуться к «Планете». Привычка понимать маршрут не зависела от стоимости машины и привлекательности водителя.

Теперь ей впервые стало все равно, какой берег остался позади. Достаточно было знать, что возвращаться к торговому центру Дик пока не собирается.

Поток оказался редким. Одна машина шла далеко впереди, еще две держались сзади и время от времени исчезали за подъемом. Дик сохранял ровную скорость, не перестраивался без необходимости и не пытался показать Вере, на что способен двигатель.

После клубной тесноты пространство вокруг казалось огромным: несколько свободных полос, широкая река и темное небо без видимых звезд. При этом внутри Charger все находилось близко и на своем месте. Низкие окна отсекали лишнюю часть города, тяжелые двери удерживали тепло, глубокое сиденье принимало тело, а музыка заполняла салон, не заглушая дорогу.

Рядом с Диком его машина не выглядела слишком большой. Она ему подходила. Худощавое сильное тело, длинные руки и точные движения не спорили с тяжестью Charger. Ветеринар не обращался с автомобилем нарочито грубо, не устраивал резких разгонов и не заставлял двигатель заявлять о себе без необходимости. Мощность просто существовала и оставалась послушной.

Так же он обращался и с Ducati. Дорогой мотоцикл просто ждал на мокром асфальте, пока его хозяин занимался котенком. Вещи, которыми другие мужчины доказывают собственную значительность, у него остаются просто вещами.

Композиция приблизилась к самой мощной части. Оркестр и гитары заполнили салон, женский голос поднялся еще выше, и Вера почувствовала музыку уже не слухом, а грудной клеткой и спинкой сиденья. Клубный бас требовал движения. Эта композиция не требовала ничего, делая происходившее между Верой и Диком значимее, чем оно было на самом деле. Под Nightwish, над черной рекой и среди белых фонарей ночная поездка с почти незнакомым парнем начинала выглядеть как событие, которое память потом сохранит лучше, чем все ее дни в Красноярске. Вера понимала этот эффект и все равно позволяла ему действовать.

Дик немного изменил положение руки на руле. Вера вспомнила, как на танцполе он закрыл ее плечом от проходившей мимо компании. Движение заняло секунду, Дик тут же продолжил разговор и, вероятно, уже забыл о нем.

Красивые мужчины обычно понимают ценность собственного внимания. Женщины ждут их взгляда, улыбки, случайного прикосновения, и мужчина выдает их небольшими порциями, позволяя каждой разрастаться до события.

Дик весь вечер находился среди людей, привыкших к нему. Красивые девушки обнимали и целовали его, знакомые хлопали по плечу, друзья втягивали в разговоры. При этом Вере ни разу не пришлось напоминать, с кем он пришел или как-то иначе возвращать его внимание. Он замечал, когда она собиралась заказать напиток, когда доставала телефон, когда в толпе становилось теснее и когда на лестнице требовалась опора. Делал необходимое и не проверял после каждого жеста, оценила ли она его.

Дик внимания не экономил и не торговал им. Именно это казалось Вере опаснее красивого лица, сильного худощавого тела и мощной машины.

Когда Charger начал спускаться с моста, композиция тоже перешла к завершению. После последнего подъема музыка стала спокойнее, отдельные инструменты отступали, освобождая пространство. Белые фонари начали проходить мимо, река исчезла за ограждением, впереди выросли дома.

— Устала? — спросил Дик.

Вера поняла, что некоторое время сидела с закрытыми глазами, слушая последние минуты композиции.

— Нет.

— Замерзла?

Она пошевелила пальцами. Холод остался только возле воротника.

— Уже согрелась.

Дик кивнул.

Он не предложил немедленно отвезти ее домой, не начал выяснять, насколько сильно подействовали коктейли, и не стал уточнять, действительно ли она хочет продолжать вечер. Вера уже ответила действиями. Дик принял их ровно в том значении, которое они имели: она согласилась ехать дальше. Не больше и не меньше.

На другом берегу он свернул с основной дороги.

Последние звуки Ghost Love Score растворились в салоне. Дик не включил следующую композицию, и возникшая после музыки тишина оказалась особенно заметной. Теперь Вера снова слышала только двигатель, шины по мокрому асфальту и редкие щелчки поворотников.

Сначала они ехали среди жилых кварталов. В окнах еще горел свет, возле круглосуточного магазина стояли машины, у подъезда курил мужчина в спортивных брюках, придерживая дверь ногой. Женщина с бумажным пакетом переходила двор, обходя лужи. На первом этаже одного из домов мигала синяя гирлянда.

Потом улица опять начала подниматься. Высокие здания постепенно исчезали. Дома становились меньше, промежутки между ними увеличивались, за заборами появлялись деревья. Фонари встречались все реже. На поворотах городские огни возникали сбоку и снова исчезали за склоном.

Вера достала телефон. Было далеко за полночь. Ни одного сообщения от Мельникова. Ни одного пропущенного звонка. Дом Аграфены стоял на другом конце города, пустой и закрытый. Завтра предстояли кладбище, договоры, рабский контракт и чужие семейные тайны, которые Вера должна была обсуждать так, словно знала их с детства.

Сейчас все это оставалось достаточно далеко. Опасности никуда не исчезли, но на несколько часов перестали определять каждое ее движение. Здесь не было Ольги Буровой, наследства, колдунов и необходимости следить за каждой фразой. Дик считал ее москвичкой, приехавшей по семейным обстоятельствам, и почти все, что знал, действительно относилось к Вере.

Она погасила экран и убрала телефон.

— Куда мы поднимаемся?

— На сопку.

— Это название или описание?

— И то и другое.

— Там что-то работает ночью?

— Город.

Вера повернулась к нему.

Дик по-прежнему смотрел на дорогу. В голосе не было попытки ответить остроумно или создать дополнительную загадку. Он произнес это серьезно, словно город действительно мог работать сам по себе и ради этого действительно стоило после полуночи ехать наверх.

Большего Дик ничего не пояснил. Вера могла попросить нормальный адрес, название площадки или хотя бы описание того, что они увидят. Но тогда следующая точка заранее превратилась бы в парковку, ограждение, лестницу и вид на ночные районы. Дик явно не собирался отнимать у места первое впечатление.

Дорога стала темной. Фары выхватывали мокрый асфальт, металлическое ограждение и нижние ветви. За ограждением начинался склон, свет не достигал земли, поэтому за тонкой полосой металла оставалась сплошная темнота.

Несколько раз деревья расходились, и Вера успевала увидеть внизу тысячи огней, линии мостов и широкую полосу Енисея. Через несколько секунд поворот снова закрывал город стволами и ветвями.

Дик вел медленнее, чем на мосту. Перед мокрыми участками заранее отпускал газ, входил в повороты плавно, оставлял достаточно места редким встречным машинам. Вера не почувствовала ни одного резкого движения, хотя дорога постоянно меняла направление.

Когда на асфальт выбежала небольшая темная тень, Дик начал тормозить раньше, чем Вера различила собаку. Charger замедлился и в свете фар обозначились короткие лапы, поднятый хвост и блеснувший ошейник.

Собака остановилась возле обочины и обернулась к деревьям. Дик притормозил почти до полной остановки. Через несколько секунд из темноты выбежал запыхавшийся мужчина. Он держался края дороги и звал животное. Собака дернулась навстречу, но осталась у асфальта. Мужчина добрался до нее, схватил за ошейник и поднял руку, благодаря водителя.

Дик дождался, пока оба отойдут за ограждение, и только после этого снова нажал на газ.

— Профессиональная привычка беречь животных? — спросила Вера.

— Нежелание портить вечер.

Вера вспомнила мокрого котенка, чудом уцелевший Ducati и Дика, который не проверил мотоцикл, пока животное не оказалось в клинике. В тот вечер он тоже ничего не взвешивал. Стоимость техники, опоздание на смену, собственный испуг — все перестало иметь значение после того, как Дик увидел кровь на шерсти детеныша.

Для него живое существо на дороге становилось главным еще до того, как в принципе возникал вопрос о выборе.

Вера отвернулась к окну. Сердце ударило сильнее. Но алкоголь не имел к этому отношения.

Подъем продолжался. Город все ниже появлялся между деревьями. Теперь Вера успевала различить целые районы, несколько мостов и темную полосу Енисея, возле которой собиралось больше всего света.

Она подалась к стеклу.

— Это все Красноярск?

— Почти весь.

— Отсюда он кажется больше.

— Подожди.

Он уже говорил это слово сегодня, когда остановился возле леса и предложил дать глазам привыкнуть к темноте. Тогда ожидание имело понятный срок и назначение. Сейчас Дик не торопился объяснять маршрут, не заполнял дорогу разговорами и не возвращался к тому, что произошло в клубе.

Ожидание постепенно становилось частью это странного вечера.

Освещенная площадка появилась после очередного поворота. Здесь стояло несколько машин и были люди. Пара сидела на капоте старого пикапа. Возле ограждения медленно прогуливались двое мужчин. Чуть выше начинались ступени с металлическими перилами, за ними поднимался флагшток, верхняя часть которого терялась в темноте.

Дик проехал мимо свободных парковочных мест.

— Мы не сюда? — спросила Вера.

Он свернул ниже, на боковой уровень площадки. Здесь фонари стояли дальше друг от друга, а машины оставались на таком расстоянии, что людей рядом с ними можно было различить только по движению.

Дик остановил Charger возле самого края. Двигатель продолжал работать.

Вера посмотрела вперед. С этого места деревья закрывали почти весь город, между ветвями пробивались отдельные огни, не складывавшиеся в картину.

— Мы приехали?

— Почти.

Дик выключил двигатель. Исчез низкий гул, все это время проходивший через сиденье. Приборная панель погасла. В остывающем металле негромко щелкнуло, с верхней площадки донесся хлопок дверцы, затем ветер унес звук.

Через лобовое стекло в салон попадал слабый свет ближайшего фонаря. Его хватало, чтобы видеть руки Дика, светлую полоску на скуле и беспорядочно лежавшие волосы. Остальная часть лица оставалась в тени.

Дик повернулся к Вере. В клубе они находились ближе, но там вокруг постоянно что-то происходило: двигались люди, вспыхивал свет, музыка требовала следующего движения. В машине ничего не требовало спешить. Вера слышала легкий шорох собственной куртки и ветер, проходивший по ветвям за стеклом.

Дик смотрел на нее спокойно, без привычной насмешки. Выражение было тем же, которое появилось на танцполе перед тем, как толпа качнулась к сцене.

Вера повернулась к нему, насколько позволяли сиденье и центральная консоль. Теперь их разделяло больше, чем тогда, но в темном салоне она остро чувствовала это расстояние. Девушка могла протянуть руку, коснуться воротника косухи и потянуть Дика к себе. Могла подождать, пока движение сделает он. Ни один вариант нельзя было бы объяснить лишь случайностью.

Его взгляд задержался на ее губах. Вера не отвернулась.

Несколько секунд они оставались неподвижны. Дик не улыбался и не пытался превратить затянувшуюся паузу в шутку. Вера успела представить первое прикосновение его губ, положение руки на собственной шее и то, как придется повернуться в тесном сиденье. Затем Дик взялся за дверную ручку.

Короткое раздражение возникло у девушки раньше, чем щелкнул замок.

Дверь открылась, и в салон проник холодный воздух, пахнувший мокрой землей, хвоей и водой. Дик вышел, обошел переднюю часть машины и открыл пассажирскую дверь.

— Пойдем, — сказал он. — Отсюда осталось совсем немного.

Дик дождался, пока Вера выберется из низкого салона. Она опустила ногу на мокрый асфальт, поднялась и тут же придержала полы расстегнутой косухи: ветер легко добрался до пуловера и прошелся вдоль тела холодной ладонью. После прогретого салона воздух показался особенно неприятным. Он остудил лицо, растрепал волосы и окончательно выгнал из головы клубную духоту. Пахло мокрой землей, хвоей и чем-то металлическим — то ли ограждением, то ли остывшими после дождя машинами.

Дик закрыл дверь и нажал кнопку на ключе. Фары вспыхнули и погасли, осветив на мгновение край площадки и нижние ветви деревьев. Потом темный кузов слился с окружавшей парковку темнотой, на капоте и крыше остались лишь тусклые отражения фонарей.

На соседнем парковочном уровне стояло еще несколько машин. Возле ограждения двигались люди, однако ветер разрывал их голоса прежде, чем слова успевали долететь до Веры. Хлопнула дверца, женщина коротко рассмеялась, мужчина ответил ей что-то неразборчивое. За этими отдельными звуками оставался далекий ровный шум города.

Дик направился к променаду, спускавшемуся по склону. За руку он ее не взял, только выбрал такой шаг, что девушке не приходилось ни отставать, ни торопиться. Асфальт под ногами оставался вполне устойчивым, но после двух «Белых леди» тело воспринимало движение иначе. В клубе алкоголь смешивался с жарой, музыкой и чужими прикосновениями. Здесь он ощущался отдельным спокойным теплом, которое холодный воздух делал контрастнее.

Светильники оказались встроены в края дорожки и поручни. Теплый свет скользил по мокрому настилу, отражался в металле и стекле, выхватывал ноги Дика, серую замшевую куртку, линию плеч. За пределами променада темнели деревья, а его фигура на каждом повороте менялась вместе со светом: то становилась отчетливой, то снова распадалась на отдельные движения.

Перед одним из поворотов Дик остановился. Подойдя, Вера увидела, что часть настила покрывает тонкая пленка воды.

— Здесь осторожнее.

Он подал ей руку только тогда, когда она поставила ногу на скользкий участок.

Его ладонь оказалась теплой, пальцы сомкнулись уверенно, без легкого пробного касания, которое при желании можно выдать за случайность. Дик провел ее через мокрый участок, но не сразу отпустил. Они успели сделать еще несколько шагов по сухим ступеням, прежде чем его пальцы разжались. На коже девушки осталось быстро исчезавшее тепло.

Променад вывел их к амфитеатру. Широкие деревянные ряды спускались по склону под изогнутым навесом, блестели после дождя в свете встроенных ламп. Над верхней частью комплекса поднимался флагшток, уходивший в ночное небо. Возле ограждения фотографировались люди. Молодая пара устроилась на одном из нижних рядов под общим пледом, девушка сидела, почти целиком спрятавшись в объятиях мужчины. Чуть дальше трое подростков по очереди снимали ночной город и раздраженно прогоняли друг друга из кадра.

Дик прошел мимо всех, даже не замедлив шага.

За амфитеатром променад продолжал спускаться по склону. Голоса и вспышки телефонных камер постепенно оставались выше, хотя освещенная дорожка никуда не исчезала. Между деревьями показалась плавная линия пешеходного моста, вынесенного над склоном.

Вера шла следом, уже не спрашивая, куда он ее ведет.

Сначала мост почти не отличался от продолжения променада. Потом земля по сторонам ушла вниз, под настилом показались камни, кусты и верхушки деревьев. Прозрачное ограждение не закрывало обзор.

На ближней части моста еще стояли люди, и Дик прошел дальше, к дальнему изгибу, где никого не оказалось. Затем он отступил в сторону, освобождая обзор.

Вера остановилась.

Красноярск раскрылся внизу широкой дугой, до дальних россыпей света у горизонта. Енисей пересекал город широкой черной полосой. С высоты течение почти не различалось, только возле мостов вода собирала на себе редкие дрожащие отражения. Один мост тянулся через реку тяжелой золотистой цепью, дальше виднелась более тонкая и холодная линия другого, еще дальше свет мостов уже смешивался с кварталами, где отдельные улицы сливались в одно сияние.

Между домами двигались белые и красные нити дорог. Самих машин нельзя было различить, виден был только непрерывный ток света. Одни кварталы горели ровно и ярко, в других окна редкими точками проступали в темноте. Промышленные районы выдавали себя жесткими неподвижными огнями, а дальше город постепенно редел, уступая место черным склонам.

Порыв ветра прошел вдоль моста, толкнул Веру в спину, прижал пуловер к телу и стих так же быстро, как возник. Она подошла к прозрачному ограждению и положила ладони на холодный металлический поручень.

Снизу доносился общий низкий гул. Отдельные улицы, машины и голоса сливались на высоте в один звук, слишком далекий, чтобы различить составляющие.

Вера попыталась найти знакомые места. Огромный светящийся фасад «Планеты». Первую башню. Район, в котором стоял дом Аграфены. Не нашла ничего.

Особняк, последние дни занимавший слишком большую часть ее жизни, исчез среди тысяч крыш. Нельзя было различить ни ворота, ни камеры, ни пустые комнаты, ни шкафы с вещами умершей ведьмы. Где-то внизу находились клиники Гордеевых, нотариальная контора, дом Артема Лопатина и банк. С этой высоты каждому из них полагалась одна крошечная точка света, и еще нужно угадать какая.

— Это и есть твоя последняя точка? — спросила Вера.

Дик подошел и остановился рядом, оставив между ними небольшое расстояние.

— Да.

— Уверен, что лучшая?

— Ты уже увидела. Теперь можешь решить сама.

Вера повернулась к нему.

Свет с основной площадки едва доходил сюда, выделяя одну скулу, край прямого носа и линию рта. Остальное лицо терялось в полумраке.

Дик не наблюдал за ней в ожидании восторга и не выглядел человеком, приготовившим удачный эффект и теперь требующим заслуженной реакции. Он смотрел на город, словно его задача закончилась в ту минуту, когда Вера подошла к ограждению.

Ей это понравилось сильнее, чем хотелось признавать.

— Покажи, где мы были.

Дик приблизился. Его рука прошла возле ее плеча и вытянулась вперед, не коснувшись.

— «Планета» там. За домами ее отсюда почти не видно. Октябрьский мост левее.

Вера смотрела в указанную сторону, пытаясь отделить нужные огни от остальных, но гораздо отчетливее чувствовала Дика у себя за спиной. Его грудь находилась совсем близко, дыхание время от времени шевелило волосы возле виска. Достаточно было немного отклониться назад, чтобы коснуться его груди.

Он оставил между ними узкую полосу холодного воздуха.

— Коммунальный видишь?

Дик наклонился ближе, стараясь понять, куда она смотрит.

Вера наконец различила знакомые арки.

— Теперь вижу.

— Клуб отсюда не найдешь. Он примерно там, дальше от воды. Потом мы проехали по Николаевскому и поднялись сюда.

Маршрут уже не представлял для нее особого интереса. Голос Дика звучал возле самого уха, тише и ниже, чем в машине. Его рука опустилась на верхнюю перекладину ограждения рядом с ее ладонью.

Между их пальцами оставалось несколько сантиметров. Дик мог коснуться ее, почти не двигая рукой. Но не коснулся.

Вера вспомнила танцпол, его ладонь на своей талии и короткую неподвижность, наступившую после того, как она провела пальцами по его шее. Там момент разрушила толпа. Потом были машина, мост, музыка и подъем. Возможность возникала снова и снова, но Дик каждый раз останавливался раньше, чем прикосновение становилось неизбежным.

Случайностью это уже не объяснить. Он действительно ждал от Веры ее собственного желания.

Вера повернулась к Дику. Движение получилось ближе, чем она рассчитывала. Плечо скользнуло по его груди, рукав кожаной косухи коснулся замши, и они оказались лицом друг к другу так близко, что город за спиной Дика утратил очертания, распался на размытые золотые и белые пятна.

Дик смотрел прямо на ее лицо. Ветер бросил на губы девушки прядь ее волос. Она подняла руку, собираясь убрать, но Дик оказался быстрее. Его пальцы подхватили локон и отвели к виску, задержавшись возле лица. Мужская ладонь была теплой, с чуть шероховатой кожей. Большой палец медленно прошел по краю ее скулы.

Вера замерла. Он касался ее с уверенностью, хотя она еще ничего ему не позволяла. Прикосновение при этом оставалось достаточно легким: стоило отвести голову, сделать полшага назад, и Дик моментально убрал бы руку.

Его взгляд прошел по ее лицу, задержался на глазах, опустился к губам. Серые линзы в полумраке, наверное, казались бесцветными. Он не знал, что скрывалось под ними. Не знал, как ее зовут на самом деле, зачем приехала в Красноярск и кому принадлежал дом, в котором она жила. Не знал и половины того, что за последние дни успело стать ее жизнью.

Сейчас это отступило куда-то за пределы моста, осталось среди далеких огней вместе с особняком Аграфены, нотариусом, банком и чужим наследством.

Между ними пахло холодным воздухом, влажной замшей его куртки, слабым следом безалкогольного пива и лимоном, оставшимся у Веры на губах после коктейлей. Она вдруг почувствовала собственное тело с болезненной ясностью: тепло под одеждой, тяжесть груди, напряжение, стянувшее низ живота, частый пульс под пальцами Дика у виска.

Он едва заметно наклонился к ней и остановился. Расстояние между их губами сократилось настолько, что Вера чувствовала его дыхание. Выражение глаз Дика изменилось. Желание, которое он весь вечер удерживал с той же спокойной уверенностью, с какой вел Charger по мокрой дороге, наконец проступило наружу. Сдержанность еще сохранялась, но теперь Вера видела усилие, которого она ему стоила.

Дик ждал.

Она могла отступить, повернуться к городу, задать какой-нибудь бессмысленный вопрос о мостах. Он позволил бы ей уйти от этого мгновения и, скорее всего, даже не показал бы разочарования. Остался бы таким же внимательным, терпеливым и безупречно спокойным.

Одна мысль об этом разозлила девушку. Она не собиралась оставлять парню возможность сохранить эту красивую невозмутимость.

Вера взялась обеими руками за ворот его куртки. Под пальцами оказалась плотная замша, прохладная снаружи и теплая там, где прилегала к телу. И притянула к себе.

Первое прикосновение губ получилось коротким. Вера ожидала, что Дик моментально ответит, но он застыл, отдавая первый поцелуй целиком ей. Его ладонь по-прежнему лежала у ее лица, дыхание остановилось, пальцы не сжались.

Тогда Вера поцеловала его снова. Теперь медленнее. Коснулась зубами нижней губы, почувствовала ее тепло, терпкий привкус пива. Дик тихо выдохнул ей в рот, и его рука от виска скользнула на ее затылок.

Теперь он ответил. Прежнее спокойствие исчезло так, словно Вера сорвала его своим последним движением.

Дик притянул ее к себе одним точным усилием, после которого между их телами не осталось воздуха. Вера почувствовала его грудь, живот, твердую линию бедра. Пальцы у нее на затылке сжались в волосах, заставляя поднять лицо, и парень углубил поцелуй.

У Веры вырвался тихий невнятный звук, тут же потерявшийся у него во рту.

Дик целовал ее так же, как вел машину: без показного напора, с полной уверенностью в каждом движении. Его язык коснулся ее языка и отступил, вынуждая Веру податься следом. Большой палец прошел по коже за ухом. Вторая ладонь легла на лопатки поверх косухи и медленно сдвинулась ниже, повторяя линию спины.

Кожаная куртка, пуловер и водолазка внезапно перестали защищать от холода и превратились в три лишние преграды между его рукой и ее кожей.

Вера отпустила куртку у него на груди и обхватила Дика за шею. Пальцы скользнули под ворот, коснулись мужской кожи. Он едва заметно вздрогнул, но Вера почувствовала эту реакцию всем телом. Внутри мгновенно поднялось хищное удовольствие: значит, ждать было трудно и ему.

Ветер по-прежнему шел вдоль моста, шевелил ветви внизу, холодил открытый затылок, но тело уже перестало различать температуру. Вера прикрыла веки, прижалась теснее и намеренно провела ладонью вдоль его шеи, опустилась ниже, под край свитера и футболки. Под пальцами перекатились напряженные мышцы. Кожа оказалась гладкой и горячей.

Дик оторвался от ее губ, чтобы вздохнуть.

Вера открыла глаза. Он смотрел на нее в упор. Зрачки расширились, серо-голубая радужка сузилась до тонкого светлого ободка. Рот потемнел от поцелуев. В лице появилась жесткость, которой не было ни в клубе, ни за рулем. Рука на талии уже не лежала легко: пальцы сжимали ее через одежду, и Вера чувствовала силу, которую он все еще контролировал.

Таким Дик нравился ей больше.

Она снова потянулась к его губам, но он повернул голову и поцеловал угол ее рта, щеку, линию под ухом.

Прикосновение его губ к шее оказалось неожиданно интимнее поцелуя. Вера запрокинула голову, открывая ему больше кожи. Холодный воздух прошел по горлу вслед за его теплым дыханием. Дик задержался там, где под кожей часто бился пульс, и медленно провел языком ниже.

У Веры ослабли колени. Она уперлась ладонью ему в плечо и почувствовала, как напряглись под курткой мышцы.

Дик поднял навстречу ей голову. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, дыша одним и тем же холодным воздухом.

Вера вспомнила, чего хотела от этого вечера, когда выходила из такси возле «Планеты». Легкого секса без обязательств. Красивого мужчину. Несколько часов, никак не связанных с Аграфеной, наследством и людьми, которые видели в ней Ольгу Бурову.

Все это оставалось правильным.

Дик почти целомудренно коснулся губами ее лба. После того, как он только что целовал ей шею, жест оказался настолько неуместным, что Вера тихо рассмеялась.

— Что? — спросил он.

Голос стал низким и хриплым.

— Ничего.

Она провела пальцем по его нижней губе. Дик перехватил ее руку, поднес ладонь ко рту и поцеловал в середину, не отводя от Веры взгляда.

У нее сжался живот.

Это уже было нечестно.

Красивый мужчина, ночной город, клуб, машина и смотровая сами по себе могли оказаться просто удачным набором декораций. Но Дик не играл ни одну из знакомых ей ролей до конца. Не изображал опасного мальчика, хотя у него были Ducati, Charger и женщины, целовавшие его при встрече. Не превращался в заботливого поклонника, хотя весь вечер следил, чтобы Вере было тепло, безопасно и интересно. Не торопился воспользоваться ее согласием, хотя хотел ее уже настолько явно, что скрывать это не получалось.

Он просто опять все делал правильно и не требовал, чтобы она это оценила.

Вера выдернула руку и снова поцеловала его. На этот раз Дик отступил на шаг, увлекая ее за собой к внутренней стороне изгиба, дальше от ограждения и встречного ветра. Его спина коснулась широкой металлической стойки, но он, кажется, этого не заметил. Руки скользнули под расстегнутые полы косухи и легли на талию поверх пуловера.

Большие пальцы медленно прошли по бокам. Вера чувствовала давление сквозь шерсть и слишком легко представляла, как эти ладони будут ощущаться на голой коже. От этой мысли по спине разлилось тепло, уже не имевшее ничего общего с двумя «Белыми леди».

Дик снова поцеловал ее, больше не оставляя пауз. Вера прижалась к нему всем телом. Его пах оказался между ее ног, и простого изменения положения хватило, чтобы дыхание сбилось. Она почувствовала его возбуждение — твердое, очевидное, невозможное для вежливого игнорирования.

Дик тоже понял, что она почувствовала. Его рот дрогнул у ее губ.

— Не смей смеяться, — с тихой угрозой сказала Вера.

— Даже не думал.

Но хриплый голос выдал улыбку.

Она прикусила его нижнюю губу. Улыбка исчезла.

Дик резко втянул воздух. На мгновение прижал к себе так тесно, что Вера почувствовала каждую линию его тела, а затем ослабил руки, снова оставляя ей возможность самой решить, приблизиться или отступить.

Вера воспользовалась этим по-своему. Ее ладонь прошла по его груди, по животу и остановилась у пряжки ремня. Пока еще поверх одежды. Вера просто положила пальцы на холодный металл, медленно спустилась ниже и посмотрела Дику в лицо.

Он замер. Вот теперь сдержанность окончательно дала трещину. Вера увидела это в потемневшем взгляде, в напряженной линии челюсти, в том, как его пальцы медленно сжались у нее на боках.

Внизу сиял Красноярск. Ветер шел вдоль склона, трогал ветви под мостом и приносил влажный запах леса. Где-то возле амфитеатра разговаривали люди, но до дальнего изгиба не долетало ни одного различимого слова.

Дик накрыл ее руку своей. Не убрал. Только плотнее прижал ее пальцы ниже пряжки ремня, словно хотел убедиться, что Вера понимает, к чему прикасается и чего этим движением добивается. Она понимала.

Дик наклонился к ее уху.

— Ты замерзнешь.

Губы задели кожу, и у Веры снова стянуло низ живота.

— Тогда придется спуститься к машине.

Он медленно поднял голову. В его глазах появилось то самое выражение, ради которого Вера выбрала его еще в ветеринарной клинике: достаточно опасное, чтобы захотеть узнать последствия.

— Придется, — согласился Дик.

Однако прежде, чем отойти, он снова поцеловал ее, показывая, каким именно продолжением должна закончиться дорога к машине.

Потом отстранился. Его губы еще раз коснулись ее рта, теперь легче. Ладони медленно прошли по бокам и остановились на бедрах девушки. Только после этого Дик отступил.

Вера осталась стоять, держась одной рукой за холодный поручень. Тело еще не успело понять, отчего давление исчезло. Под одеждой сохранялось тепло его рук, низ живота тянуло тяжелым, вполне определенным желанием.

Дик тоже не выглядел человеком, который передумал.

Он провел ладонью по волосам, посмотрел на Веру и коротко выдохнул. В полумраке глаза казались почти черными. Нижняя губа припухла там, где она ее прикусила.

— Пойдем, — сказал он.

Голос оставался хриплым.

Вера застегнула косуху только до середины. Пальцы слушались хуже обычного, зубцы молнии не сразу попали друг в друга. Дик стоял рядом, тяжело дыша и не вернувшись к прежней спокойной легкости.

Это Вере понравилось. Сломать его красивую невозмутимость оказалось приятнее, чем она ожидала.

Обратная дорога заняла меньше времени — или теперь ступени и повороты просто перестали иметь значение. Дик шел рядом, чуть ниже по склону, так что Вера видела его плечо, профиль и руку, иногда скользившую вдоль поручня. На мокром участке он снова подал ей ладонь. Она вложила свою, а когда скользкий настил остался позади, пальцев не разжала. Дик тоже не отпустил.

Они поднимались молча. С основной площадки доносились голоса, кто-то смеялся возле ограждения, экран телефона вспыхнул в темноте, на мгновение высветив чужое лицо, и погас. Ветер ходил по верхушкам деревьев, временами сбрасывал на променад холодные капли. Между стволами открывался Красноярск — огромный, яркий и совершенно безразличный к тому, что происходило на склоне сопки.

Ладонь Дика оставалась теплой. После поцелуев это простое прикосновение ощущалось очень остро: пальцы соприкасались при каждом шаге, и Вера тут же вспоминала, как эта рука лежала у нее на затылке, проходила вдоль спины, сжимала талию.

Charger стоял там же, где они его оставили. Темный металл покрылся изморозью, на крыше дрожало отражение фонаря. Соседняя машина уехала, на парковочном уровне осталось только два автомобиля, стоящих далеко у въезда. Пространство вокруг казалось абсолютно пустым, хотя сверху изредка доносились голоса.

Дик снял машину с сигнализации, но Вера не направилась к пассажирской двери. И ни один из них не сказал, что пора садиться.

Девушка остановилась возле переднего крыла, все еще держа молодого ветеринара за руку. Дик посмотрел сначала на их сцепленные пальцы, затем ей в лицо, и его новый поцелуй начался уже без прежней медленной проверки. Он обхватил ладонью затылок Веры, другой рукой притянул за талию. Девушка уперлась бедром в холодный металл автомобиля и одновременно почувствовала жар мужского тела, заслонившего ее от ветра.

Пространство сузилось до жесткого борта Charger, тяжелого дыхания и прикосновений, которым уже не требовалось притворяться случайными. Город исчез, голоса наверху стали частью ветра, и даже свет фонаря доходил до сознания девушки лишь смазанным отблеском на крыше машины.

Дик одной рукой расстегнул ее косуху. Вера, в свою очередь, провела руками по его груди. Под замшевой курткой свитер был теплым, мышцы напрягались вслед за движением ее ладоней. Она скользнула ниже, к животу, и почувствовала, как парень задержал дыхание.

Его рот переместился к ее шее. Вера откинула голову, коснувшись затылком холодного стекла машины. Губы Дика прошли под ухом, задержались там, где ее кожа помнила первые поцелуи. Он не кусал, не пытался оставить заметный след, но медленное давление его губ и языка заставляло девушку сильнее сжимать пальцы у него на плечах. Каждый мужской выдох обжигал нежную кожу, а ветер тут же проходил по тому же месту холодом.

— Дик.

Имя прозвучало тише, чем Вера собиралась.

Он поднял голову. Его лицо оказалось совсем близко. В нем уже не осталось ничего от молодого ветеринара, спокойно осматривавшего котенка, или уверенного хозяина вечера, которого приветствовали в клубе. Ее обнимал молодой мужчина, хотевший ее и пока еще удерживавший это желание в границах, которые сам же установил.

Вера провела рукой, спустившись по твердому плоскому животу, к ремню парня. Дик не остановил ее. Он смотрел, как ее пальцы нашли пряжку. Большой палец девушки прошел по холодному металлу, подцепил край ремня, раскрытая ладонь прижалась рядом. Она гладила его возбуждение намеренно, без возможности списать происходящее на тесноту или случайное движение.

Дик резко выдохнул, и его рука легла поверх ее пальцев, останавливая. Вера выжидающе подняла глаза. Она ожидала, что сейчас он уберет ладонь, снова поцелует ее или потянется к задней двери автомобиля. Темные стекла, почти пустая парковка и размеры машины оставляли достаточно вариантов, чтобы не обсуждать следующие шаги вслух.

Однако Дик продолжал удерживать ее руку у своего ремня.

— Здесь возникает проблема, — произнес он.

Хрипота не исчезла, поэтому слова прозвучали серьезнее, чем, вероятно, задумывались.

— Я чувствую.

Угол его рта дрогнул усмешкой.

— Не эта.

— Тогда отпусти, и я поищу другую.

Вера потянула ремень на себя.

Дик тихо рассмеялся, прижав лоб к ее виску. Смех прошел по его телу и отозвался под ее ладонью, но пальцы на запястье девушки сжались крепче.

— Не могу.

— Что именно?

Он поднял голову. В глазах появилось знакомое веселье, только теперь оно лежало поверх желания, едва его прикрывая.

— Нарушить слово, которое дал матери.

Вера застыла. Несколько мгновений она ждала продолжения, почти уверенная, что он сейчас усмехнется и признается в шутке. Фраза звучала слишком нелепо, слишком удобно и появилась именно в ту секунду, когда отступать без объяснений стало бы неловко.

— Ты обсуждаешь с матерью свои свидания?

— Иногда она начинает первой.

— И что ты ей пообещал?

Дик помолчал, явно пытаясь подобрать формулировку.

— Что больше не буду спать с девушками на первом свидании.

Слово «больше» осталось между ними.

Вера с интересом прищурила правый глаз.

— Она настояла именно на таком тексте?

— У нее имелась статистика.

Вера рассмеялась. Смех получился легким, звонким и вполне естественным, именно таким, какой требовался, чтобы не заставлять ни его, ни себя называть происходящее отказом.

Значит, он передумал. Вера не собиралась выяснять, в какой именно момент. История с обещанием матери была забавной, но недостаточно правдоподобной, чтобы она могла сохранить лицо, если продолжит задавать вопросы.

Его желание при этом никуда не исчезло, девушка это чувствовала своей ладонью, которая все еще лежала под его рукой ниже пряжки ремня. Дик оставался прижат к ней всем телом, дыхание не успело выровняться. Но желание само по себе ничего не доказывает. Мужчина может хотеть женщину и все равно решить, что продолжать не стоит.

— Жаль, — медленно протянула Вера.

— Мне тоже.

Она чуть сильнее надавила ладонью. Дик закрыл глаза и медленно выдохнул через нос. Пальцы на ее запястье сжались.

Вера наблюдала за лицом парня. Для доказательства своей отговорки он выбрал удивительный способ: удерживать ее руку у ремня, словно еще не решил, остановить или продлить происходящее еще на несколько секунд.

— Дик, ты усложняешь себе задачу, — тихо проговорила девушка.

Он открыл глаза.

— Я заметил.

— Можешь просто убрать мою руку.

— Могу.

Он этого не сделал.

Они стояли неподвижно. Ветер двигал ветви над парковкой, на кузов медленно падали крохотные снежинки. В дальнем углу парковки завелся автомобиль, его фары скользнули по асфальту, поднялись по борту Charger и на мгновение осветили лицо Дика.

Тот не шевельнулся. Только когда машина скрылась за поворотом, он отвел руку девушки от своего ремня. Поднес к губам, поцеловал основание большого пальца, затем перевернул ладонью к себе и коснулся ртом запястья, там, где под тонкой кожей бился пульс.

Вера уже практически ничего не чувствовала, заледенев то ли от гнева, то ли от холода.

— Так нечестно, — сказала она.

— Согласен.

Он отпустил ее руку, но не отступил.

Тогда Вера взяла его за ворот и снова притянула к себе. Этот поцелуй получился жестким. Дик одной рукой уперся в машину возле ее бедра, второй обхватил талию под распахнутой косухой. Ладонь медленно прошла вверх по спине, заставляя Веру прижаться.

Его отказ продолжать сделал каждое движение острее. Он обозначил предел — пусть нелепой шуткой, пусть придуманным обещанием, — и Вера решила подойти к этому пределу вплотную. Провести ладонями по его груди, снова спуститься к животу, остановившись на этот раз выше ремня. Прикусить нижнюю губу парня и почувствовать, как пальцы на ее талии сжались почти до болезненных ощущений.

Дик оторвался от ее губ.

— Ольга, ты ведь сейчас проверяешь.

— Что?

— Насколько хорошо я держу слово.

Вера посмотрела ему в глаза.

— Уже плохо.

Он коротко усмехнулся и снова поцеловал ее, но остановился до того, как она успела углубить поцелуй.

Лоб Дика коснулся лба девушки. Оба дышали слишком быстро.

— В это воскресенье, — неожиданно сказал он.

Вера не ответила.

— Я приглашаю тебя в «Цех».

Девушка вспомнила, что это название она слышала в клубе.

— На работу?

— Да.

Он говорил уже почти спокойно, хотя дыхание еще не выровнялось.

— Там бар, танцпол и небольшая сцена. Будет играть «Есь». Дарк рок, хорошие инструменты, неплохие музыканты и сильный вокалист.

Вера провела пальцами по его шее, стараясь сделать это ласково.

Приглашение прозвучало именно так, как и должно было прозвучать после мужского отказа: легко, быстро, без неловкости. Новый совместный вечер потом вместо секса сейчас. Способ вежливо показать, что дело не в ней, оставить хорошее впечатление и разойтись людьми, которые вряд ли когда-нибудь еще встретятся.

В воскресенье она никуда не поедет.

Решение возникло мгновенно, спокойно и окончательно. Вера не задавалась вопросом, отчего мысль о втором свидании внезапно стала неприятной. Она просто знала, что никакого «Цеха», сцены и группы «Есь» в ее жизни не будет.

— Во сколько? — спросила она.

— В семь вечера.

— Хорошо.

Этот ответ ни к чему ее не обязывал и позволял не превращать остаток ночи в выяснение отношений, которых между ними все равно не существовало.

Дик смотрел на нее еще секунду, как будто пытался понять, есть ли в ее ответе что-то кроме согласия. Потом его ладонь с талии переместилась выше.

Теперь он целовал ее медленно, без прежней резкости. Его рот двигался по ее губам неторопливо, но с полной уверенностью в своем праве.

Вера отвечала. Она не собиралась портить этот поцелуй выяснением, насколько много он соврал.

Потом Дик застегнул на ней косуху. Его пальцы медленно подняли бегунок, прошли между лацканами и задержались у груди. Затем поправил ей воротник и только после этого убрал руки.

Вера почувствовала, что дрожит, и теперь уже точно не от желания.

Дик тоже заметил. Он обошел машину и открыл багажник. Вера увидела темную ветеринарную сумку, коробку перчаток, сложенную переноску, несколько упаковок и серый шерстяной плед. Дик его вытащил, закрыл багажник и вернулся к девушке.

— Ты вся замерзла. Забирайся в машину.

Он открыл пассажирскую дверь и помог Вере сесть.

— Укройся.

Парень положил плед ей на колени. Ткань пахла машиной, холодным воздухом и ветеринарной клиникой. Вера провела ладонью по плотной шерсти.

— Ты специально возишь это для женщин, которых не пускаешь дальше первого свидания?

Дик наклонился к открытому салону.

— Для пациентов. Тебе просто не повезло оказаться замерзшей и без шерсти.

Вера посмотрела на него. Это снова был прежний Дик: спокойный, насмешливый, уже почти собравший себя обратно. Только растрепанные волосы, потемневшие губы и взгляд выдавали, какой ценой вернулась эта легкость.

Он наклонился ниже. Последний поцелуй получился коротким: плотное прикосновение губ, ладонь на ее шее, один глубокий вдох. Дик отстранился прежде, чем все могло начаться заново, и закрыл дверь.

Через лобовое стекло Вера видела, как он обходит капот. Под фонарем парень на секунду остановился, провел ладонью по лицу и только потом открыл водительскую дверь.

Несколько секунд он не трогался с места. Одна рука лежала на руле, вторая — на селекторе. Дик смотрел вперед, на пустую парковку, словно дорога требовала особой подготовки.

Вера тоже молчала.

Между ними снова находилась центральная консоль. На коленях лежал его плед, под которым постепенно согревались ноги. На губах оставался вкус поцелуев. Все выглядело нормальным.

Дик перевел коробку в положение D.

— Значит, продолжим в воскресенье, — сказал он, не поворачивая головы.

Вера откинулась на спинку сиденья и ничего не ответила.

Charger медленно тронулся с места.

Свет парковки остался за поворотом. Дорога пошла вниз между мокрыми деревьями, и город снова начал появляться в просветах, уже не целиком, как со смотровой, а отдельными россыпями огней.

Дик вел машину одной рукой. Вторую положил на центральную консоль рядом с селектором, и Вера время от времени посматривала на его пальцы, хотя успела узнать их гораздо лучше, чем полагается на первом свидании. Она помнила шероховатое тепло ладони у виска, нажим на затылке, движения по спине и бедрам, силу, с которой эти пальцы сжимались на ее теле.

Первые несколько минут они ехали без музыки. В салоне держались низкий гул двигателя, ровный шорох шин и тепло, постепенно вытеснявшее холод из одежды. Печка грела ноги сквозь плотную шерсть пледа. Пахло кожей, влажной замшей и Диком — запахом, который Вера успела запомнить и которому еще недавно могла бы позволить стать привычным.

Тело сохраняло произошедшее дольше, чем ей хотелось бы. Нижняя губа саднила. Кожа на шее помнила рот парня, к телу временами возвращалось тепло ладоней, а мышцы низа живота отзывались на резкие повороты машины коротким запоздалым напряжением.

Но Вера не путала остаточную память с настоящим желанием.

Дик передумал. Придумал нелепую историю, чтобы красиво отступить, и оставил ей достаточно пространства сделать вид, что она поверила. Этого объяснения было вполне достаточно. Остальные подробности принадлежали ему и больше ее не касались.

Дик легко коснулся плоского экрана центральной консоли. Прозвучали первые фортепианные аккорды — спокойные, немного печальные и слишком узнаваемые: Billy Joel — Honesty.

Вера повернула голову к окну. Совсем недавно Дик рассказал сказку о данном матери обещании. А теперь включил песню о честности, сидя рядом с девушкой с чужим именем, в одежде мертвой ведьмы и с глазами, настоящий цвет которых он никогда не видел. Совпадение получилось безупречным.

Она не спросила, почему именно эта композиция. Если он выбрал ее намеренно, Вера не собиралась давать ему возможность насладиться двусмысленностью. Если песня возникла случайно, тем более незачем придавать ей дополнительный смысл.

За голосом певца слышались фортепиано, гул двигателя и мягкий шум под колесами. Музыка заполняла салон, оставляя достаточно пространства, чтобы два человека могли думать каждый о своем и не выдавать этого движением лица.

Свет встречных фар ненадолго входил в машину, скользил по профилю Дика и снова оставлял его в мягком свечении приборной панели. Иногда становились видны красивые губы, линия скулы, пальцы на руле. Он смотрел на дорогу, не пытался заговорить и не возвращался к случившемуся.

Вера следила за отражениями на своем боковом стекле.

Остаточное возбуждение еще жило в теле, но она начала от него отделяться. Медленно выровняла дыхание. Расслабила плечи. Положила ладони поверх пледа так, чтобы пальцы не сжимали шерсть. Через несколько минут тяжесть внизу живота исчезла, прикосновения Дика остались только последовательностью ощущений, которые можно воспроизвести в памяти, но уже не хотелось.

Вера умела прекращать любые эмоции и состояния. Когда-то этому ее учили на актерских курсах: дыхание меняет голос, напряжение мышц — осанку, взгляд — все лицо. Позже Аделаида превратила эти упражнения в ремесло. Вера могла войти в кабинет усталой и раздраженной, а через минуту смотреть на клиентку так, словно ее несчастья являлись единственно важным событием в мире. Могла вызвать в себе мягкость, тревогу, холодную уверенность, нужную степень сострадания. А после сеанса закрыть дверь, снять тяжелые украшения и перестать чувствовать то, что еще несколько секунд назад казалось настоящим.

Настоящие эмоции управлялись ничуть не хуже.

Дик остался красивым парнем. Его тело не стало хуже, руки не потеряли силы, а поцелуи на сопке не превратились задним числом в ошибку. Они были хорошими. Просто относились к закончившейся части вечера.

Легкий роман не получился. Вера хотела мужчину, с которым не придется ничего выяснять, угадывать, ждать и согласовывать. Несколько вечеров, секс, ночной город, отсутствие обещаний и будущего. Дик внес в эту простую конструкцию собственные правила. И поэтому он был ей уже не нужен.

Дорога спускалась между деревьями. За темными заборами начали появляться дома, потом остановки, круглосуточные магазины и светофоры. Красные сигналы вытягивались на мокром асфальте длинными дрожащими полосами. Редкие машины проходили навстречу, на секунду наполняя салон белым светом, и снова исчезали за поворотом.

Дик ехал спокойно. На мокрых участках заранее отпускал газ, перестраивался плавно, оставлял достаточно расстояния до впереди идущих машин. Тяжелый Charger двигался без резких рывков, хотя мощность чувствовалась в каждом ускорении — в низком изменении звука двигателя, в том, как плотно спинка сиденья принимала тело.

Песня продолжалась.

Вера смотрела за окно, уже не пытаясь понять, что именно Дик хотел сказать ее выбором. Ничего. Или что-то. Разница существовала только до тех пор, пока ей хотелось получить от него продолжение. А ей этого уже не хотелось.

Она один раз достала телефон, посмотрела на время и снова убрала. Несколько дней назад Красноярск состоял из аэропорта, нотариальной конторы, дороги в «Сосны» и дома Аграфены. Теперь к ним добавились клуб с красной вывеской, темный лес, мост, огни над Енисеем и смотровая площадка, где Дик держал ее лицо в ладонях и ждал, пока она сама его поцелует.

Воспоминание оставалось ясным, но больше не тянуло назад.

Вера поправила край пледа.

КогдаHonesty закончилась, возникла пауза. Несколько секунд в салоне слышались только двигатель, шины и ровная работа печки обогрева. Потом возникла другая музыка — тише, тяжелее, без символичного названия.

— Куда? — спросил Дик, когда дорога вышла к развязке.

— К «Планете».

Он на мгновение перевел взгляд с дороги на нее.

— Точно не хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

— Точно.

Дик посмотрел в зеркало заднего вида и перестроился в соседний ряд.

— Хорошо.

Он не стал уговаривать, не спросил адрес и больше к этому не возвращался. Только выбрал нужный съезд.

Вера положила ладонь поверх его руки на центральной консоли.

Она точно выбрала момент: после краткого обмена ровными репликами, чтобы ее прикосновение выглядело естественным подтверждением того, что между ними ничего не изменилось. Ни спешки, ни осторожной проверки, ни движения, способного выдать обиду.

Ей не хотелось оставлять Дику воспоминание о ней как о женщине, которую он возбудил, потом остановил и вернул назад под нелепую историю о матери. Пусть считает, что она поверила в возможность продолжения. Вера умела завершать спектакль так, чтобы зритель не заметил, когда актриса потеряла интерес к роли.

Дик, не отводя взгляда с дороги, перевернул кисть и переплел с ней пальцы. Большой палец медленно прошел по внутренней стороне ее ладони и замер на запястье, там, где недавно касались его губы.

Вера не отняла руку. Прикосновение оставалось приятным. Теплая кожа, сильные пальцы, спокойное давление, тело принимало все это без сопротивления, но уже не связывало с ожиданием. Она не представляла, как Дик снова прижмет ее к машине, не хотела почувствовать его руку под одеждой, не искала места, где они могли бы остановиться.

Он держал ее ладонь. Она позволяла ему ее держать.

На поворотах пальцы Дика чуть сильнее сжимались, затем снова расслаблялись. Со стороны это могло выглядеть нежностью, возникшей после близости. Для Веры это стало частью правильно сыгранного финала пьесы, такой же, как ее ровное дыхание, спокойный голос и будущее согласие приехать в воскресенье.

На мосту открылся Енисей под редкой дымкой. Огни другого берега вытягивались в черной поверхности воды, ломались под течением и снова собирались длинными дрожащими полосами.

Вера повернула голову к окну. В стекле проявилось отражение Дика: профиль и левая рука на руле. Рядом отражалась она сама. Одинаковые серые глаза. Косуха Аграфены. Имя без фамилии.

Дик не знал Веру Миронову. Не знал и Ольгу Бурову, вокруг которой собирался весь скрытый Красноярск. Он провел несколько часов с девушкой, существовавшей только для него: москвичкой по имени Ольга, временно оказавшейся в городе по семейным обстоятельствам.

Она смеялась, спорила, танцевала, целовала его и сама потянулась к ремню. А он передумал.

Девушка смотрела на отражения в стекле и чувствовала, как окончательно отступает последняя неловкость. Отказ Дика относился к той, кого она собирала для нескольких свободных вечеров. Никакого ущерба настоящей Вере он нанести не мог. Она усмехнулась собственному отражению.

За окном медленно проплывали огни города.

Перед сложной развязкой Дик разомкнул пальцы и вернул руку на руль. На ладони осталось его тепло, но Вера немедленно убрала руку под плед, не пытаясь его сохранить.

«Планета» появилась огромным темным корпусом. Большая часть вывесок погасла, зато парковка оставалась залитой белым светом. Машин почти не было. Пространство, вечером заполненное плотными рядами автомобилей, теперь выглядело чрезмерно широким, плоским и пустым.

Дик проехал вдоль фасада и остановил Charger у того же края парковки, где забрал ее несколько часов назад.

Музыка замолчала. Теперь Вера слышала только работу двигателя, вентиляцию и собственное дыхание.

Она повернула голову. Дик уже смотрел на нее.

Свет приборной панели доходил до его подбородка и губ. Глаза оставались в тени. Вера не стала искать в его лице подтверждение своей версии. Какое бы выражение глаз он ни выбрал, объяснять случившееся он не собирался, а она не собиралась давать ему шанс придумать объяснение получше той нелепости, что она уже слышала. Она нажала кнопку ремня. Пряжка щелкнула, лента скользнула по косухе и ушла за плечо.

Дик снял правую руку с руля и потянул девушку к себе. Вера спокойно наклонилась через центральную консоль.

Поцелуй оказался нежнее тех, что случились на сопке. В нем не было прежних жадности и резкости. Дик целовал ее глубоко и неторопливо, так, как и должен целовать тот, кто уже пригласил девушку на второе свидание. Вера ответила так, как должна была по завершающемуся рисунку роли дуры, которая ничего не поняла и не обиделась.

Пальцы парня вошли в ее волосы. Вера провела языком по его нижней губе, почувствовала терпкий вкус и снова слегка прикусила.

Он резко выдохнул ей в рот. Тело Веры отозвалось короткой волной тепла. Она позволила ощущению пройти, не удерживая и не превращая в новое желание.

Дик коснулся губами ее подбородка, вернулся ко рту, медленно провел большим пальцем по мочке уха. В его движениях сохранялась та же сдержанность, которая несколько часов назад казалась Вере привлекательной: он не забирал больше, чем ему предлагали, и оставлял ей возможность отступить.

Теперь это все ей было не нужно и не интересно.

Дик снова замедлил поцелуй, и Вера отстранилась.

Несколько секунд они молчали, оставаясь слишком близко. Она видела темную линию его ресниц, влажный блеск нижней губы, отдельные пряди волос, упавшие на лоб. Дик провел пальцем по ее губам, задержался там, где кожа немного саднила, убрал руку и откинулся на водительское кресло.

Между ними снова появилась центральная консоль.

— Откуда тебя забрать в воскресенье? — спросил он.

Вера поправила плед на коленях.

Возможно, воскресенье для него действительно существовало. Или он собирался поддерживать эту игру до самого конца. Оба варианта требовали от нее одного и того же ответа.

— Отсюда же.

Взгляд Дика скользнул к пустой парковке за лобовым стеклом.

— «Планета» начинает выглядеть твоим постоянным адресом.

— Это удобная точка.

Он вернул глаза на девушку. Пауза длилась недолго, но Вера успела заметить, что ее уклончивость не прошла мимо его внимания. Дик мог спросить. Мог превратить замечание в шутку, попробовать еще раз выяснить более точный адрес.

Он ничего этого не сделал.

— Хорошо.

Вера спокойно выдержала его взгляд.

— В семь? — полу-спросил, полу-уточнил Дик.

— Да.

Ложь прозвучала легко и ровно. Вера не готовила интонацию заранее, она возникла сама, мягкая и уверенная, без лишнего воодушевления, которое могло выглядеть наигранным.

Дик, судя по лицу, не усомнился в искренности ее ответа.

Вера опустила взгляд на плед и сложила его по краю, потом еще раз, аккуратно совмещая углы. Плотная шерсть сохраняла тепло ее ног и запах салона.

Легкого романа не получилось. Ничего другого от Дика ей не требовалось.

Парень принял у нее сложенный плед и бросил на заднее сиденье автомобиля.

Вера открыла дверь и поставила обе ноги на мокрый асфальт. Потом поднялась и закрыла за собой дверь. Металл отозвался плотным звуком, отделив ее от тепла машины, запаха кожи и водителя.

Дик опустил стекло на пассажирской двери.

— До встречи, Ольга.

Вера улыбнулась. Улыбка получилась теплой, чуть усталой и совершенно естественной.

— Всего хорошего, Дик.

Он на мгновение задержал взгляд на ее лице, затем кивнул. Стекло поднялось.

Вера отступила от машины. Charger медленно тронулся, вышел из ряда, повернул между пустыми секторами парковки и набрал скорость. Почти черный кузов на мгновение стал отчетливым под очередным фонарем: тяжелый, низкий, с красными огнями. Затем растворился в темноте.

Вера смотрела, пока машина не скрылась за углом здания.

Когда исчезли красные задние фонари автомобиля Дика, парковка показалась девушке еще просторнее и холоднее. Ветер прошел между пустыми рядами, поднял с асфальта мелкий мусор и несколько раз перевернул его возле бордюра.

Вера достала телефон. Экран осветил пальцы и рукав косухи. В приложении она отметила точку подачи, и несколько мгновений смотрела на название улицы возле дома Аграфены, прежде чем подтвердить заказ.

Машина такси находилась в шести минутах. Она погасила экран и всмотрелась в него как в зеркало. В черном стекле телефона возникло слабое бесцветное отражение: одинаковые серые глаза, растрепанные волосы, припухшие губы. Щеки еще сохраняли тепло после салона и поцелуя. Косуха сидела свободно и выглядела дорогой даже под мертвым светом парковочных фонарей.

Вскоре у въезда на парковку показались фары такси. Машина медленно свернула и пошла вдоль рядов, то исчезая за островками света белых фонарей, то снова выныривая. Вера подняла руку, хотя водитель видел через приложение точку подачи и двигался прямо к ней.

Девушка села сзади, закрыла дверь и назвала адрес в «Соснах». Водитель что-то подтвердил, глядя на навигатор, потом вывел автомобиль из парковочного ряда.

За углом здания торгового центра начиналась дорога, по которой несколько минут назад исчез Charger, но Вера туда не посмотрела. Она устроилась на заднем сиденье поглубже и поправила на коленях край косухи. Слабый запах Дика пока еще сохранялся на воротнике, смешанный с холодом и влажной кожей. Но до дома Аграфены оставалось достаточно времени, чтобы он полностью выветрился.

Вера не оглядывалась. Никакие встречи на парковке «Панорамы» ее больше не интересовали.

Лопатин отстал еще до того, как дорожка вывела Веру к нужному месту. Сначала за спиной продолжал поскрипывать снег. Потом шаги стали реже, приглушеннее и остались где-то между лиственницами и темными фигурами памятников. Артем не предупреждал, что остановится. Просто выбрал расстояние, с которого мог ее видеть и при этом не слышать каждое слово, произнесенное девушкой.

Вера продолжила идти, держа лилии обеими руками. Тридцать длинных стеблей, собранных в плотную охапку, лежали на сгибах локтей и постепенно оттягивали запястья. Белые головки закрывали грудь и часть лица. Широкая шелковая лента перетянула букет чуть ниже ее пальцев и постоянно цеплялась к тонким кожаным перчаткам. Запах, за дорогу успевший пропитать салон Grand Cherokee, теперь двигался вместе с Верой по кладбищу — густой, сладкий, с горечью свежих срезов, слишком теплый и настойчивый среди снега, темного камня и холодного воздуха.

Когда Лопатин появился в «Соснах» ровно в десять, лилий еще не было. Утро началось спокойно: Артем приехал минута в минуту, Вера оделась во все черное, от ботинок, до джинсов и перчаток, стянув волосы в обычный хвост. Потом уже в гараже выбрала внедорожник, и они выехали за город.

По дороге по просьбе Веры остановились у цветочного магазина. Внутри влажного и жаркого пространства продавщица предлагала то готовые композиции, то каллы, то розы. Но девушка остановилась на белоснежных лилиях. Когда флорист уточнила количество, Вера назвала тридцать и с запозданием поняла, почему именно столько: тридцать лет назад Веселена сбежала от матери.

Девушка отказалась от упаковки и попросила перевязать лилии одной широкой черной шелковой лентой, расплатившись на кассе картой.

Теперь эти цветы лежали у нее на руках, и каждый шаг отдавался в пальцах.

Снег на кладбище был, но еще не успел покрыть всю землю. На основных аллеях его убрали до гранитных плит, по краям остались низкие белые полосы, в которые вмерзли рыжие иголки лиственниц.

Некрополь занимал склон, разделенный на просторные террасы. Между деревьями виднелись памятники, скульптуры и семейные стелы. Они не теснились и не заслоняли друг друга. Вокруг каждого родового участка оставили достаточно пространства, чтобы общая фамилия, камень и мертвые одной семьи имели отдельную территорию.

Белый Яр не украшал смерть. Он не позволял ей выглядеть дешевой. Здесь не было пластиковых цветов, облупившихся столиков и выцветших лент, которые давно следовало убрать. Камень очищали от потеков, бронзу — от зеленого налета, снег с дорожек сметали прежде, чем его успевали утоптать. Время присутствовало в потемневшем металле, мелких трещинах гранита и толщине древесных стволов, но нигде не превращалось в запущенность.

Тишина здесь тоже была особенная. До кладбища долетал далекий шум трассы, иногда между деревьями проходил звук автомобильной двери или голоса, но все быстро глохло в снегу и хвое. Поэтому собственные шаги казались Вере слишком неловкими и громкими.

Родовой участок ведьм Буровых находился на дальней верхней террасе. У входа высилась широкая гранитная плита с одной фамилией: БУРОВЫ, а следом начинался ряд женских памятников.

Вера медленно шла вдоль них, читая надписи: Бурова Евдокия Петровна, Бурова Марфа Ильинична, Бурова Анна Савельевна…

Разные годы, разные отчества, молодые и старые лица. Где-то оставили овальный портрет, где-то высекли профиль, где-то женщина стояла в бронзе в полный рост. Фамилия нигде не менялась. Во всех могилах лежали Буровы. Могущественные ведьмы рождались, старели, умирали и занимали положенное место. Рассказы Мельникова и Лопатина превратились в камень, даты и лица

Могила Аграфены нашлась в первом ряду, ближе к центральной дорожке родового участка. Постоянного памятника еще не было. За четыре месяца ожидания земля не успела осесть, и продолговатый холм заметно возвышался над участком. В изголовье на двух коротких опорах стояла временная матовая стела, на которой было высечено:

АГРАФЕНА МАТВЕЕВНА БУРОВА

10.02.1926 — 15.06.2023

На ней же размещалось простое черно-белое фото молодой женщины с разными глазами.

По обеим сторонам могилы находились две тяжелые бронзовые вазы и низкие фонари. В одной вазе осталось десять темно-красных роз. Нежные лепестки подмерзли, на почерневших листьях лежал тонкий иней. Вторая ваза стояла пустой.

За местом явно следили. С дорожки и холма смели снег. Вокруг рамы временной ограды не осталось ни земли, выброшенной при захоронении, ни увядших венков под целлофаном, ни случайных следов. Только холм, стела и свободное место, где позднее появится памятник.

Вера остановилась у края могильного участка. Аромат лилий в ее руках здесь стал еще сильнее. Он перебил сырость земли и легкий запах хвои. Белые цветы выглядели вызывающе свежими рядом с замерзшими розами в бронзовой вазе.

Девушка наклонилась и положила охапку вдоль могильного холма, головками к стеле. Зеленые стебли легли поверх темной холодной земли, нижние лепестки моментально намокли. Пара бутонов повернулась в сторону и уперлась в деревянную раму.

Вера поправила их кончиками пальцев и выпрямилась.

— Здравствуйте, Аграфена Матвеевна. Это вам.

Голос прозвучал тише, чем Вера ожидала. Слова остались возле могилы не надолго: снег, камень и влажная земля быстро их приняли и поглотили.

Она посмотрела на бордовые цветы в вазе, затем на белые лилии. Огромный розарий возле дома не оставлял особых сомнений в предпочтениях хозяйки.

— Хотя розы вам, наверное, понравились бы больше.

Дальше полагалось что-то сделать, но что именно, она не знала. Вера никогда не приходила на могилу незнакомого человека. Опыт посещения кладбища у нее имелся, но у погребения матери все происходило иначе. Обычно рядом был отчим, общие воспоминания и понятное горе. Можно молчать, плакать, поправлять цветы, убирать листья. И никто не оценивал правильность поведения единственной дочери.

Здесь за спиной стоял Лопатин. Вокруг лежали Буровы. Любой жест приобретал значение, даже если Вера совершила бы его только затем, чтобы занять руки.

Молиться было бессмысленно. Вера не знала, верила ли Аграфена в Бога, считала ли его равным себе собеседником или вообще не признавала над собой какую-либо власть. Говорить о том, как жаль, что они не успели встретиться при жизни старой ведьмы, тоже не стоило. Настоящая Ольга могла сожалеть. Вера — только понимать опасность такой встречи.

Она решила молчать.

Над участком прошел ветер. В верхних ветвях зашевелилась хвоя, потом с одной из лиственниц сорвался снег. Он прошелестел по веткам и мягко рассыпался на соседнем памятнике. Свободный конец черной ленты приподнялся, скользнул по белым лепесткам и снова лег между стеблями.

Ничего больше не произошло.

Вера подождала еще.

Земля оставалась неподвижной. На временной стеле не проступили кровавые знаки. Цветы не изменили цвет, снег не потемнел, воздух не изменился. Ни один из памятников не подал знака, что мертвые ведьмы Буровы заметили среди своих могил постороннюю женщину.

Отсутствие ответа не приносило облегчения. Оно лишь означало, что Аграфена Матвеевна либо не собиралась вмешиваться, либо предпочитала сделать это как-то иначе.

Напряжение внутри начало понемногу ослабевать, и девушка уже собиралась повернуться к выходу с участка, когда за спиной раздался слегка насмешливый мужской голос.

— Нашему Белому Яру давно недоставало именно такой сцены.

Говоривший находился близко. Слишком близко для человека, чьих шагов Вера не слышала.

— Наследная принцесса с цветами у могилы покойной королевы.

Внутри девушки все собралось в готовности к движению, а лицо осталось неподвижным. Вера успела отметить, где стоит Лопатин, сколько шагов до широкой аллеи и что голос прозвучал со стороны, которую секунду назад она считала пустой. Только после этого повернулась.

В нескольких метрах от нее за гранитным бордюром стоял мужчина. Высокий, стройный, в длинном кашемировом черном пальто поверх темного, безупречно сидящего костюма. Пальто — расстегнуто, белая рубашка — открыта у горла. Ни шарфа, ни перчаток. Но октябрьский сибирский холод никак на нем не отражался: воротник пальто оставался опущенным, голые руки не прятались в карманах.

Темные волосы гладко зачесаны назад. Аккуратная щетина подчеркивала резкую линию рта и подбородка. Высокие скулы, прямой нос, темные внимательные глаза. Красивое лицо человека, привыкшего пользоваться первым впечатлением и не считавшего нужным скрывать это удовольствие.

Он улыбался. Улыбка возникла медленно, с одного уголка губ, и придавала любезности оттенок, который нельзя принять за доброжелательность.

Мужчина посмотрел прямо на Веру, задержавшись сначала на левом глазу, потом на правом. Увиденное явно совпало с ожиданием.

Мужчина перешагнул бордюр и приблизился. Он двигался медленно, с плавной точностью, внешне похожей на небрежность. Не смотрел под ноги, не обходил тонкие полосы льда возле плит и все же ни разу не поскользнулся. Полы пальто расходились при каждом шаге. На родовом участке Буровых незнакомец держался как человек, которому не требовалось разрешение войти.

Он остановился перед Верой неприлично близко.

— Позволите, принцесса?

Разрешения он не дождался.

Тогда его пальцы сами сомкнулись поверх ее правой ладони. Жест был выполнен мягко, с безупречной вежливостью, оставлявшей отказу только одну форму — резкое движение, которое показало бы страх.

Вера не двигалась. Мужчина наклонился и его губы коснулись тонкой кожи ее перчатки.

Все это время он смотрел ей в глаза. Когда незнакомец начал выпрямляться, темные радужки его глаз налились ярким красным светом. Верхняя губа приподнялась и два клыка вытянулись вниз, показавшись над нижней губой узкими белыми заостренными концами.

Вера успела рассмотреть все это слишком хорошо.

Потом мужчина моргнул. Глаза снова стали темными. Клыки исчезли. Перед ней стоял все тот же безупречно одетый человек с легкой улыбкой, все еще державший ее руку.

Хела на лице девушки удержалась, пальцы не дрогнули. Страх холодной волной под ребрами прошел глубже, но не добрался до глаз.

Вампир? Значит, и они существуют? Почему Мельников ее не предупредил?

Мужчина медленно отпустил ее руку.

— Позвольте представиться, Генрих Оттович Шварцгест. Директор мемориального некрополя «Белый Яр».

Он достал из внутреннего кармана пальто визитную карточку и протянул Вере двумя пальцами. Плотный графитовый картон, серебряное тиснение, такой же серебристый срез. Имя, должность, телефон и адрес администрации. Ни герба, ни траурной рамки, ни лишнего знака. Визитка выглядела дорого и сдержанно, как вещь человека, которому не требуется подчеркивать собственную значительность куском плотной бумаги.

Вера взяла.

— Своеобразное приветствие для директора кладбища.

— У меня нечасто появляются посетители, достойные особого внимания.

Голос у Шварцгеста был низким и мягким. Он говорил чуть медленнее обычного, оставляя между словами достаточно пауз, чтобы любезность успевала обернуться чем-то двусмысленным.

Вера прочла имя и убрала карточку в карман джинсов.

Генрих Оттович перевел взгляд на могилу. Улыбка осталась, но выражение лица сделалось печальным. Он посмотрел на временную стелу, замерзшие розы и белые лилии, лежавшие на темной земле.

— Я знал Аграфену Матвеевну много лет. Мне нравилось считать себя ее старым другом.

— Она считала так же?

Мужчина скорбно склонил голову.

— Ваша бабушка никогда не давала людям окончательных определений. Рядом с ней постоянно приходилось подтверждать право на прежнее место.

Он говорил об Аграфене без осторожной почтительности, которой остальные прикрывали страх перед покойной. В голосе слышалась память о реальной женщине — сложной, опасной, способной приблизить человека, а затем заставить его заново добиваться того, что вчера считалось уже полученным.

Слово «бабушка» прозвучало легко. Шварцгест не проверял личность Веры и не ждал подтверждений. Для него Ольга Бурова уже существовала как факт.

— Завтра ожидается прием в вашу честь. Но пригласить меня не сочли нужным. Вероятно, Владислав Аркадьевич полагает, что директор кладбища испортит праздничную атмосферу. Или, возможно, ему просто не нравится делиться важными гостями.

В голосе мужчины не появилось обиды. Шварцгест сообщал о чужом решении с удовольствием человека, который получил удобный повод нарушить чужие планы.

— Я решил не оставлять наше знакомство на добрую волю Гордеевых и самому представиться внучке моей дорогой подруги. И, разумеется, выразить надежду, что вы позволите мне войти в число ваших друзей.

Он не задал вопроса и не потребовал ответа. Только обозначил собственное место рядом с Аграфеной, отношение к Гордеевым и намерение приблизиться к ее внучке без посредников.

Вера уже собиралась заговорить, когда Шварцгест посмотрел ей за плечо. На его лице появилось откровенное удовольствие.

— А вот и обязательная часть наследства.

По дорожке быстро приближался Лопатин. Он не бежал, но расстояние, оставленное между ним и Верой, сокращалось с каждым шагом. Снег под ботинками коротко скрипел, темная куртка раскрылась. Артем смотрел только на мужчину возле могилы и, судя по лицу, узнал его задолго до того, как вошел на участок.

Шварцгест повернулся к нему вполоборота.

Лопатин переступил гранитный бордюр и остановился рядом с Верой, немного впереди, закрывая ее плечом. Между мужчинами осталось меньше одного шага.

Они не поздоровались. Ни рукопожатия, ни кивка, ни формальной реплики, которой обмениваются давно знакомые люди. Директор кладбища смотрел на Артема с ленивым интересом. Лопатин — прямо и тяжело.

Вера это отметила.

— Отойди от Ольги Веселеновны, — резко бросил Артем.

Генрих Оттович опустил взгляд на пространство между собой и Верой, затем снова посмотрел на Лопатина.

— Вы всерьез допускаете, Артем Павлович, что я причиню вред Ольге Буровой? На ее родовом участке и в некрополе, за который отвечаю лично?

— Сделай шаг назад.

Шварцгест отступил ровно на один шаг. В его движении не было страха. Он выполнил приказ с такой точностью, что превратил его в часть собственного представления.

— Как удобно быть Лопатиным. Что бы ни происходило, возле Буровых для вас всегда готово безопасное место.

Артем не ответил. Только сжал челюсти.

Директор кладбища это заметил, довольно улыбнулся и продолжил, обращаясь к Лопатину, хотя его взгляд время от времени возвращался к Вере:

— Остальным колдунам приходится быть деятельнее. Искать договоренности, поддерживать полезные знакомства, вовремя напоминать сильным людям о себе. Не каждому досталась могущественная семья, рядом с которой при любой ситуации можно отсидеться.

— Пошел вон, Генрих, — произнес Лопатин.

— Вы сегодня удивительно невежливы.

— Через минуту тебе тоже станет не до вежливости. Не уйдешь, и я сверну тебе голову.

Артем произнес это тем же ровным голосом, которым называл время выезда или сообщал, что машина подана. Он не пытался произвести впечатление. Просто предупредил, что произойдет через минуту.

С лица Шварцгеста пропала улыбка. Он несколько секунд молча смотрел на Лопатина. Красного в глазах больше не появилось, зубы оставались человеческими. Полностью ушли насмешка и удовольствие от разговора. Остался внимательный взгляд существа, которому только что предложили физическую расправу и которое оценивало, насколько далеко готов зайти противник.

Лопатин не отвел глаз.

Вера успела подумать, что не знает, можно ли вообще свернуть голову вампиру и насколько быстро придется это выяснить.

Шварцгест неожиданно вернул на лицо улыбку. Он повернулся к Вере так, словно угроза Артема относилась к разговору, который перестал его интересовать.

— Простите, принцесса. Ваше сопровождение явно утомилось в дороге.

Он протянул к Вере руку.

Лопатин шевельнулся, но девушка уже позволила Генриху Оттовичу взять себя за пальцы. После первого поцелуя отступать было поздно. Шварцгест принял бы отказ за внезапно возникший страх, а Артем — за необходимость немедленно вмешаться. Оба варианта отдавали контроль над ситуацией мужчинам.

Директор кладбища поднял ее руку и снова коснулся губами черной перчатки. На этот раз его глаза оставались темными, клыки не появлялись. Вера почувствовала только давление на перчатку и плавное движение пальцев, удерживавших ее ладонь.

— До новой встречи, моя прекрасная принцесса.

Шварцгест отпустил пальцы девушки, повернулся к дорожке и спокойно пошел по направлению к зданию администрации кладбища.

Лопатин не двинулся с места. Вера тоже осталась стоять у могилы, глядя вслед директору. Тот не ускорял шаг и ни разу не оглянулся, хотя за его спиной находился человек, пообещавший минуту назад свернуть ему голову. Длинное пальто мягко расходилось вокруг ног. Темная фигура несколько раз исчезала за стволами лиственниц, снова появлялась между памятниками и постепенно уменьшалась, пока не скрылась за поворотом.

Только тогда Артем немного отступил, перестав заслонять Веру плечом.

На участке снова стало тихо. Черная лента шевельнулась на лилиях и легла между белыми лепестками. Замерзшие розы в бронзовой вазе оставались неподвижными. Все вернулось к прежнему виду, словно высокий мужчина с красными глазами и клыками не появлялся возле могилы Аграфены, не целовал Вере руки и не предлагал себя в число ее друзей.

Она посмотрела на правую перчатку. Тонкая кожа не сохранила следов от его губ. Но пальцы помнили мягкое давление чужой ладони.

— Кто он? — спросила Вера.

Лопатин продолжал смотреть на дорожку.

— Мелкий бес.

Вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать, насколько хорошо Ольга Бурова должна разбираться в местной нечисти:

— А такие действительно бывают?

Артем повернул голову. Несколько секунд внимательно смотрел на нее, потом едва заметно поморщился.

— Это прозвище. Так его называла Аграфена Матвеевна.

Выходило, что еще один вид сверхъестественных существ можно не добавлять к перечню существующих. Впрочем, после человека, способного по желанию отращивать клыки и менять цвет глаз, облегчение показалось девушке незначительным.

— Расскажите о нем поподробнее, пожалуйста. Мне интересно.

Лопатин перевел взгляд на могилу Аграфены. Белые лилии закрывали часть темной земли, темно-красные розы покорно умирали в бронзовой вазе. Потом склонил голову, постоял несколько секунд, не говоря ни слова, затем направился к выходу с родового участка.

Вера пошла рядом.

Они переступили низкий гранитный бордюр и свернули на дорожку, ведущую вниз. Лопатин держался ближе к ее внешнему краю, оставляя Вере место возле памятников. Он уже не оглядывался туда, где исчез Шварцгест, но прежняя расслабленность к нему не вернулась. Плечи оставались чуть жестче обычного, шаг — быстрее, чем по дороге к могиле.

— Шварцгесты поселились в Красноярске при Елизавете Петровне, — наконец заговорил Артем. — По крайней мере, их присутствие здесь с того времени подтверждается записями. Откуда они прибыли, точно никто не знает. Сами называли то Пруссию, то Саксонию, то еще какое-нибудь немецкое княжество, которое к моменту рассказа переставало существовать.

— Удобно.

— Наверное. Примерно через сто лет, при Александре II, Гордеевы поручили им надзирать за чернокнижниками.

Вера внимательно смотрела на него.

— Что входило в надзор?

— Проверять, чем занимаются. Какие ритуалы проводят, с кем работают, что хранят. Докладывать Гордеевым о тех, кто становился опасен для Красноярска.

В спокойном изложении Лопатина поручение звучало как служебная обязанность.

— И Шварцгестам это понравилось, — добавил Артем. — Даже слишком.

Вера подождала продолжения, но Лопатин замолчал.

Они прошли мимо памятника пожилой женщине, сидевшей в каменном кресле. На ее коленях лежала раскрытая книга, в углублении между страницами скопился снег. Вера только возле следующего поворота вернулась к разговору:

— А Генрих Оттович какое отношение имеет к тем давним семейным обязанностям?

— Этой истории я, разумеется, не застал. Рассказываю то, что слышал от отца.

Это уточнение прозвучало очень вовремя, Артем явно хотел отделить факты, увиденные лично, от семейного пересказа.

— Из-за постоянного общения с чернокнижниками у Шварцгестов постепенно собралась большая библиотека. Фолианты, рукописи, тетради с обрядами. Что-то им отдавали на хранение. Что-то они отбирали. Иногда книга исчезала вместе с владельцем, а потом оказывалась у них.

— Гордеевы это позволяли?

— Пока Шварцгесты приносили пользу, никто особенно не интересовался происхождением каждой книги.

Надзор, как и следовало ожидать, довольно быстро превратился в способ собирать чужое имущество. Вера вспомнила Мельникова и его вещи, способные работать в руках человека без врожденной силы. Эта коллекция, копившаяся больше века, могла стоить дороже всех домов, земли и денег скрытого Красноярска вместе взятых.

— Генриху было около десяти, — продолжил Лопатин. — Он с детства отличался любопытством и полным отсутствием осторожности. Однажды забрался в библиотеку, хотя родители запрещали ему туда входить, выбрал один из гримуаров и утащил в спальню.

— Зачем?

— Хотел посмотреть.

— Посмотрел?

— Достаточно внимательно.

На узком участке дорожки снег не убрали до конца. Артем первым ступил на белую полосу, проверил, нет ли под ней льда, и только потом пропустил Веру.

— Утром родители пришли его будить, — сказал он, — а у мальчишки выросли рога, хвост, клыки и копыта.

Вера остановилась бы, если бы не следила за собственными ногами. Она подняла глаза на Лопатина.

— Все одновременно?

— Все. Отец говорил, хвост оказался длинным, рога уже успели порвать подушку, а копытами Генрих разбил край кровати.

Артем рассказывал без улыбки. Никакого намека на то, что эту часть истории придумали для впечатлительных слушателей или превратили за десятилетия в семейный анекдот.

— А сам он что делал?

— Орал. Родители тоже повели себя не особенно разумно. Мать звала на помощь, отец пытался завернуть сына в одеяло, чтобы его никто таким не увидел. Генрих лягался и кусался.

Теперь прозвище стало понятнее, хотя до появления Аграфены еще оставалось несколько шагов этой истории. Вера представила директора Белого Яра ребенком, торчащим из разорванной постели между рогами и копытами. К безупречному пальто, визитной карточке и привычке целовать женские руки картина не подходила совершенно.

Возможно, поэтому ей и захотелось узнать продолжение.

— Что сделали его родители?

— Обратились к Гордеевым. Тогда семьей руководил Владислав Аркадьевич, дед нынешнего Владислава Аркадьевича.

Гордеевы явно не страдают излишней тягой к разнообразию имен в первой линии наследования. Вера уже сталкивалась с Аркадием Владиславовичем, сыном нынешнего главы семьи. Если традиция сохранялась достаточно долго, родословную этой семьи можно угадывать, просто чередуя два имени и не отвлекаясь на фантазию.

— Он приехал к Шварцгестам, осмотрел мальчишку и сказал, что того надо удавить, — продолжил Лопатин. — Последствия гримуара, по его мнению, исправить было невозможно. Оставлять Генриха в живых он счел опасным.

Вера несколько секунд молчала, ожидая, что Артем добавит подробность, которая сделает решение менее буквальным.

Не добавил.

— Удавить десятилетнего ребенка?

— Именно.

— И родители согласились?

— Отец Генриха был готов подчиниться. Мать — нет. В то время она была молодой и очень красивой женщиной. Ей удалось уговорить Владислава Аркадьевича подождать несколько дней.

Фраза была произнесена с такой осторожностью, что Вера тут же услышала пропущенную часть.

— Каким образом ей это удалось?

Лопатин посмотрел на нее. На лице появилось легкое неудовольствие человека, которому предлагают назвать вслух очевидную вещь.

— Тем же способом, которым молодые красивые женщины обычно уговаривают мужчин, уверенных в собственной власти.

Вера не стала дожидаться, пока он отведет взгляд.

— При живом муже?

— Мужу было важнее сохранить сына. Он предпочел ничего не заметить.

Несколько дней жизни ребенка купили телом его матери, а отец принял сделку, потому что альтернатива получила решение хозяина города и лежала в соседней комнате с рогами и копытами, ожидая смерти. Вера не знала, что в этой истории страшнее: позиция Гордеева, цена отсрочки или спокойствие, с которым спустя десятилетия все это передалось от одного Лопатина другому.

— Что произошло после отсрочки?

— Шварцгесты обратились к Аграфене Матвеевне.

Вера снова посмотрела на Артема.

— Сколько ей тогда было?

— Восемнадцать. Она к тому времени осталась единственной Буровой в Красноярске.

Временная стела с фотографией молодой женщины теперь находилась далеко за деревьями. Вера вспомнила темные волосы, спокойное лицо и разные глаза. Восемнадцать лет. Возраст, в котором она сама едва умела вовремя оплачивать коммунальные счета и очень надеялась, что взрослая жизнь начнется позже. Аграфена в этом возрасте уже была ведьмой, к которой приходили после того, как глава Красноярска приговаривал ребенка к смерти.

— Она пришла к ним домой, — сказал Лопатин. — Посмотрела на Генриха и начала смеяться. Он к тому времени уже два дня прятался под покрывалом и никого к себе не подпускал. Аграфена Матвеевна вытащила его наружу, осмотрела и сказала, что получился мелкий бес.

— А потом?

— Щелкнула пальцами. Все исчезло.

Вера ждала продолжения.

— Рога, хвост, копыта?

— И клыки. Генрих снова стал обычным мальчишкой.

— Просто после щелчка?

— Отец рассказывал именно так.

Возможно, за коротким жестом скрывался обряд, который Павел Лопатин не видел или не понял. Возможно, восемнадцатилетней Аграфене действительно хватило одного движения для того, что старший верхний колдун объявил невозможным. Вторая версия лучше соответствовала женщине, которая спустя много лет оставила после себя город, боявшийся приближаться к ее пустому дому.

— Что она потребовала за помощь? — спросила Вера. — Вряд ли Аграфена Матвеевна спасла ребенка и ушла с пустыми руками.

— Забрала библиотеку Шварцгестов.

Ответ прозвучал очень просто.

— Всю?

— До последнего фолианта. Отец Генриха пытался оставить хотя бы некоторые записи, но она не позволила. Кроме того, запретила Шварцгестам впредь отбирать книги у чернокнижников. Приказ распространяется на всю их семью, включая потомков.

Цена оказалась достойной Буровой. Она спасла ребенка, получила собрание, которое создавалось больше ста лет, и одновременно лишила Шварцгестов возможности пополнять его прежними методами.

— Они все еще присматривают за чернокнижниками?

— Да. Наблюдают, докладывают Гордеевым, участвуют в разбирательствах. Забирать фолианты без настоящего добровольного согласия владельца больше не имеют права.

— И соблюдают запрет?

— Аграфена Матвеевна умела формулировать условия так, чтобы нарушение не казалось возможным.

Лопатин не уточнил, какое наказание ожидало бы Шварцгестов. Вера и без того представила достаточно вариантов.

Они продолжили спуск. Между деревьями уже виднелась центральная аллея, но до стоянки оставалось далеко. Снег здесь лежал плотнее, на гранитных плитах темнели влажные следы редких посетителей. Вера прошла несколько шагов молча, возвращаясь мыслями к молодой женщине на фотографии.

— Значит, Аграфена Матвеевна не всегда была жестокой и злобной.

Лопатин ответил после долгой паузы.

— Отец говорил, примерно лет до двадцати она была довольно милой девушкой.

Слово прозвучало настолько непривычно рядом с именем хозяйки дома в «Соснах», что Вера решила, что она ослышалась.

— Милой?

— Именно так он выражался.

— А потом?

— Потом что-то случилось.

— Что?

— Не знаю.

Ответ последовал слишком быстро. Вера повернулась к нему, но профиль Артема ничего не выдавал. Он мог действительно не знать причины. Мог знать лишь семейные слухи. Мог не считать возможным обсуждать это с внучкой Аграфены, даже если Ольга сама задала вопрос.

Настаивать Вера не стала. Пока ей хватало нового несоответствия: девушка, спасшая чужого ребенка от решения Гордеевых, защитившая чернокнижников от продолжения произвола их надсмотрщиков, и старая ведьма, от одного имени которой современные взрослые люди начинают выбирать слова.

— Шварцгест сказал, что знал ее много лет, — произнесла она. — Даже назвал себя ее другом.

— После исцеления Генрих прицепился к Аграфене Матвеевне.

— В каком смысле?

— В прямом. Ждал ее возле дома, ходил следом по городу, пытался прислуживать. Подавал пальто, носил книги, являлся без приглашения, если узнавал, где она будет. Отец говорил, что это жутко его раздражало.

Последняя фраза прозвучала заметно суше остальных.

Вера посмотрела на Лопатина. История исходила от Павла Олеговича, который хорошо помнил, как десятилетний мальчик ходил за восемнадцатилетней Аграфеной, и считал необходимым сообщить сыну собственное отношение к этому обстоятельству.

— А Аграфена Матвеевна как к нему относилась?

— Сначала смеялась. Генрих был настойчивым и очень серьезно воспринимал свое добровольное служение. Потом она привыкла. Стала с ним разговаривать, разрешала приходить в ней в дом. Показывала отдельные фолианты из библиотеки, объясняла то, чего он сам понять не мог.

— После первого опыта применения знаний чернокнижников родители позволили ему продолжать читать такие книги?

— Они лишились библиотеки и возможности что-либо запрещать. А Генрих все равно нашел бы способ. А так он хотя бы был под присмотром.

Судя по сегодняшнему появлению возле могилы, способность оказываться там, куда его не приглашали, директор кладбища развивал с детства.

— Когда ему исполнилось восемнадцать, Аграфена Матвеевна сделала Генриху подарок, — продолжил Лопатин. — Шварцгест показывал вам красные глаза и клыки?

— Да.

Вера снова почувствовала на перчатке давление его губ, а перед глазами возникло мгновенное изменение лица: багровый свет в радужках, белые острые концы над нижней губой.

— Это и был подарок.

Она несколько секунд ждала пояснения.

— Генрих захотел стать вампиром, — сказал Артем. — К тому времени он перечитал достаточно книг, чтобы решить, что такая участь ему подходит. Аграфена Матвеевна сначала его разочаровала. Объяснила, что вампиров не существует и все это сказки.

Вера посмотрела на него.

— А кого я тогда видела у могилы?

— Генриха Шварцгеста, которому Аграфена Матвеевна дала возможность по желанию менять глаза и зубы.

— Только это?

— Еще некоторые мелочи. Они помогают ему бесшумно двигаться и изображать отсутствие человеческого тепла. Он много лет совершенствует это впечатление.

— Значит, настоящих вампиров не существует?

— Нет. Есть упыри. Но выглядят они совсем не так привлекательно, как вампиры в книгах. Когда Аграфена Матвеевна описала Генриху разницу, становиться упырем он отказался.

Это решение Вера могла понять. Шварцгест явно выбирал сверхъестественные свойства с учетом того, насколько хорошо они сочетаются с костюмом и кашемировым пальто.

Она вспомнила даты на могиле Аграфены и мысленно вернулась к началу рассказа. Если ей было восемнадцать, а Генриху — десять, разница между ними составляла восемь лет.

Вера еще раз сложила числа.

— Подождите. Тогда Генриху Оттовичу сейчас должно быть почти девяносто.

— Примерно так.

— Он выглядит лет на тридцать пять.

— Сегодня выглядел.

Вера замедлила шаг.

— Что это значит?

— Шварцгесты умеют менять внешний возраст. Их семейная особенность.

Теперь она вспомнила, как тщательно директор рассматривал ее глаза и как медленно возникла улыбка, когда увиденное его устроило.

— Он принял такой вид специально перед встречей со мной?

— Похоже на то.

— И долго сможет его сохранять?

— Несколько часов. Потом будет около недели болеть от перенапряжения. Возможно, сейчас даже дольше, смотря насколько сильно изменился.

Вера обернулась в сторону администрации, хотя за деревьями здания не было видно.

Шварцгест заранее узнал о ее поездке, пришел к могиле Аграфены и ради нескольких минут разговора сделал себя на полвека моложе, прекрасно зная, чем за это расплатится. До сих пор его поведение можно было принять за любовь к эффектным жестам. Неделя болезни придавала жесту другую цену.

— Зачем ему это?

Лопатин пожал плечами.

— Захотел понравиться наследной принцессе.

Они вышли на широкую аллею, ведущую к воротам. Отсюда уже была видна стоянка и белый Grand Cherokee у ее дальнего края. По другую сторону каменной стены прошла машина, шум шин ненадолго поднялся над кладбищенской тишиной и снова исчез.

Лопатин больше не оглядывался. Вера шла рядом, стараясь разложить услышанное в правильный порядок. Вокруг нее оказывается все больше людей, обязанных Аграфене Буровой жизнью, смертью или положением, и каждый выживший теперь пытается добраться до ее внучки.

Лопатин, подойдя к машине, нажал кнопку сигнализации. Фары коротко вспыхнули. Он обошел Grand Cherokee и открыл перед Верой заднюю правую дверь.

Девушка уже собиралась сесть, когда вспомнила о приеме у Гордеевых. После рассказа об очередном главе этой семьи завтрашний визит выглядел все менее светским, чем ей казалось ранее.

— Артем Павлович, я едва не забыла. В субботу Гордеевы устраивают прием. Начало в три часа, и они утверждают, что все это в мою честь.

Лопатин ждал продолжения.

— Вы сможете меня сопровождать? Постараюсь, чтобы мы там надолго не задержались.

— Хорошо.

Он ответил спокойно и без паузы. По-видимому, в обязанности наследного раба входили и услуги сопровождения на официальных мероприятиях.

Вера села. Лопатин закрыл дверь, обошел автомобиль и устроился за рулем. Когда заработал двигатель, в салон пошел теплый воздух, и Вера сняла перчатки, положив их рядом.

Ворота Белого Яра раскрылись перед капотом белого внедорожника, потом вдоль окна медленно проплыла каменная стена ограды некрополя, скрывая аллеи, памятники и верхушки лиственниц.

Вера откинулась на сиденье и посмотрела на отражение Лопатина в зеркале.

Новая информация меняла образ Аграфены, но не делала ее понятнее. Выходило, когда-то она спасала детей, смеялась, позволяла мальчишке таскаться за собой и объясняла ему книги. Потом произошло нечто, о чем Лопатин либо не знал, либо не хотел говорить, и милая девушка превратилась в женщину, оставившую после себя страх, смерть, наследственные обязательства и город, до сих пор живший с оглядкой на ее решения.

И еще — Шварцгест. Почти девяностолетний мужчина потратил неделю здоровья, чтобы показаться молодой наследнице красивым тридцатипятилетним вампиром. Считать все это одной лишь любовью к театральным эффектам было бы слишком удобно.

Grand Cherokee свернул на дорогу к «Соснам». Снег вдоль обочины потемнел от машин, над асфальтом висела водяная пыль.

Вера смотрела в окно и пыталась решить, какая часть услышанного кажется ей опаснее: история Шварцгеста, неизвестная причина перемены в юной Аграфене или завтрашний прием у семьи, чей прежний глава почти восемьдесят лет назад без колебаний решил удавить десятилетнего мальчика.

BMW отъехала от дома Аграфены ровно в три часа дня. Лопатин выехал за ворота и повернул на внутреннюю дорогу поселка, поднимавшуюся между соснами к верхним участкам.

Вера сидела сзади справа. Спинка водительского кресла закрывала Артема почти целиком, но в зеркале на лобовом стекле отражались серо-зеленые глаза под тяжелыми веками, короткие темно-русые волосы и верхняя часть слегка неровного носа. На поворотах изображение смещалось, ненадолго открывая скулу или угол упрямо очерченного рта.

Остальное Вера успела рассмотреть возле машины. Строгая одежда неожиданно хорошо пошла Лопатину. Темная тройка сидела абсолютно точно, очевидно портной не только снял мерки с фигуры, но и учел манеру клиента двигаться. Пиджак не стеснял плеч, жилет собирал сухой крепкий корпус, брюки не ломались лишними складками. Галстук Артем завязал аккуратно, но без преувеличенной старательности.

Костюм не сделал мужчину красивее в обычном смысле. Лицо осталось чуть резким, с тяжелыми веками, неровным носом и сильным подбородком. Хорошая ткань и точный крой просто убрали случайность простых темных вещей, за которыми Вера не замечала, насколько хорошо Лопатин сложен.

Артем оказался привлекательнее, чем она считала до сих пор. Не правильностью черт и не ухоженной красотой мужчины, который любит, когда на него смотрят. В Лопатине было другое: живое грубоватое лицо, подвижная крепость и спокойная уверенность человека, не привыкшего полагаться на произведенное впечатление.

Вера задержалась на отражении еще несколько секунд и отвернулась к окну. Скоро рассматривать будут уже ее, и оценка внешности Лопатина не относилась к задачам сегодняшнего вечера.

Перед посадкой Артем увидел ее возле машины и остановился. Его взгляд задержался на высоком воротнике, прошел по платью к туфлям и вернулся к лицу.

— Для первой встречи вы выбрали правильно.

Голос прозвучал с привычной легкой хрипотцой, без улыбки и без двусмысленности.

Вера решила принять его слова буквально. Черный цвет и закрытый фасон соответствовали трауру. Туфли составляли с платьем единое целое. Артем счел выбор уместным. Другого значения в его реплике она искать не стала.

Дом Аграфены быстро остался позади. Енисей еще несколько раз возникал между соснами и крышами — серый, широкий, лежащий заметно ниже дороги. Затем BMW поднялась выше, участки встали плотнее, вода исчезла за оградами и деревьями.

Усадьба Гордеевых находилась в другой части поселка. Здесь тянулся тот же сосновый лес, за тяжелыми оградами стояли такие же большие дома, но само пространство было устроено иначе. Дороги подходили к участкам прямо, охрана находилась близко, между соседними владениями не оставалось пустых просек и лишних поворотов, которыми поселок много лет отгораживался от старой ведьмы Буровой.

В четверг Инна Сергеевна прислала обещанный список, и фамилии «Попова» в нем не оказалось. Вера тогда проверила фамилии дважды, хотя поняла с первого раза: Елена Юрьевна не затерялась между супругами, взрослыми детьми и представителями старых семей. Для нее места в списке приглашенных просто не выделили.

Этого подтверждения Вера ждала с момента разговора с Инной. Значит, вся семья участвовала в попытках сближения Аркадия с Ольгой Буровой.

Само по себе это знание не помогало. Аркадий неизбежно окажется возле главной гостьи. Встретит вместе с родителями, представит приглашенным, поддержит первые разговоры, поможет выйти из беседы, если кто-нибудь задержит Ольгу дольше приличного. Любое из этих действий объяснялось положением сына хозяев. Значение получит только то, чему нельзя будет найти объяснения в правилах гостеприимства.

Вера поймала себя на том, что уже подбирает ответы на вопросы Аркадия, и остановилась: он еще ничего не спросил.

Хела должна начинаться именно здесь, с отказа выполнять за собеседника первую половину разговора. Пусть Аркадий сам выберет тему, произнесет вопрос и покажет, чего хочет. Вере не зачем прокладывать ему дорогу к сведениям, которые она собирается скрывать.

Артем молчал и следил за дорогой. Он наверняка знал всех, к кому они ехали. Знал старые связи, давние ссоры и значение фамилий из присланного списка. Можно было спросить, чего от них ждать и кого он считает опасным, выйдя к гостям уже подготовленной.

Но подготовка получилась бы чужой. Вера начала бы видеть подтверждение слов Лопатина еще до того, как человек откроет рот. Обычный интерес показался бы проверкой, вежливость — притворством, случайная пауза — угрозой. Вместо Хелы получилась бы все та же Аделаида, только заранее напуганная.

BMW плавно прошла длинный поворот. Боковой свет скользнул по юбке, и возле колена на несколько секунд проступил глубокий зеленый оттенок.

Вчера после кладбища и сегодня до сборов на прием к Гордеевым Вера обыскивала гардеробную Аграфены.

За два дня она продвинулась от обувной стены через ближайшие шкафы и первый остров до витрин перед широким проемом. Часть второго ряда тоже удалось проверить, но дальше пространство снова расходилось на проходы, шкафы и освещенные стеклянные секции. Гардеробная не стала меньше оттого, что Вера уже знала ее устройство.

В обувной части работа шла быстро. Пары стояли открыто, каждая на своей полке. Вера снимала туфли и сапоги, проверяла пространство за ними, проводила пальцами внутри и возвращала точно носками вперед. Иногда приходилось останавливаться и сверяться с фотографией, сделанной до начала поисков: у Аграфены даже небольшой поворот каблука выглядел частью порядка.

Со шкафами было хуже. Одежда висела свободно, между плечиками оставались одинаковые промежутки. Вера раздвигала чехлы, проверяла задние стенки, снимала коробки с верхних полок и ставила обратно, следя, чтобы швы на крышках снова смотрели в ту же сторону.

Первый остров занял почти весь вчерашний вечер. Джемперы, платки, перчатки и сложенная одежда скрывали не столько возможную находку, сколько новые поверхности: двойное дно, съемный вкладыш, неприметный стык у задней стенки. Вера вынимала все, что лежало в ящике, проверяла дерево и возвращала вещи в прежнем порядке. К концу руки пахли кашемиром и кожей.

Сегодня она добралась до ящиков под витринами. Там лежали футляры, коробочки, старое серебро и небольшие предметы, которые нельзя было оценить одним взглядом. Любая тяжелая вещь подходящего размера на несколько секунд становилась возможной находкой. Потом оказывалась шкатулкой с толстым основанием, пресс-папье, бронзовой фигурой или каменной чашей.

Среди мелкой пластики нашлись фарфоровые птицы, собаки, две лошади, несколько человеческих фигур и резные животные из темного камня. Зеленые Вера брала осторожнее остальных. Вес проверяла еще до того, как успевала рассмотреть форму. Затем переворачивала, искала шов вокруг основания, проводила ногтем по выемкам, заглядывала в пасть, если она была открыта. Нужной жабы с монетой среди них тоже не оказалось.

Последний ящик пришлось закрыть за двадцать минут до сборов на прием к Гордеевым. Вера вернула предметы на места, проверила, ровно ли лег поддон, и задвинула ящик до конца. За широким проемом ждали следующие секции.

При такой скорости на оставшуюся часть гардеробной ей потребуется еще как минимум неделя.

Несколько часов у Гордеевых отнимали время у единственного дела, которое могло освободить Веру от Мельникова. Пока она будет пожимать руки и отвечать на вежливые вопросы, статуэтка продолжит лежать где-то среди вещей Аграфены ненайденной.

Вера посмотрела на часы: девять минут четвертого.

Подсчет ничего не менял. Задача на ближайшие часы оставалась простой: войти, не выдать себя, ничего не отдать сверх необходимого и вернуться к поиску.

На очередном повороте лес отступил от дороги. Впереди появилась высокая ограда из светлого камня и темного металла, уходившая между соснами в обе стороны. Домов за ней видно не было.

Створки ворот начали расходиться прежде, чем BMW успела остановиться. Артем сбросил скорость и въехал на территорию усадьбы. Внутренний проезд оказался шире поселковой дороги. Лес продолжался по обе стороны, но здесь его присутствие было приведено в порядок вместе со всем остальным. Между стволами не лежало веток, склоны удерживали низкие подпорные стены, дорожки уходили в глубину участка плавными изгибами. Деревья оставили на месте, но пространство под ними расчистили так тщательно, что естественный лес превратился в часть дорогого ландшафтного проекта.

Лопатин вел машину медленно, хотя дорога была свободна. Через несколько поворотов справа показались припаркованные автомобили. Первый ряд тянулся вдоль проезда, второй уходил между деревьями. За ним обнаружился еще один. Гостей приехало много.

Через пару минут впереди открылся светлый фасад отдельного здания, окруженного высокими корабельными соснами. Сплошные французские окна занимали почти всю стену, обращенную к проезду. Светлый камень сочетался с темной отделкой мрамором, широкая крыша формировала глубокий автомобильный навес над входом в строение.

Жилым домом это не выглядело. Слишком много стекла, слишком широкий подъезд и слишком открытый фасад. Личный особняк Гордеевых отсюда не просматривался. Семья принимала гостей на собственной территории, но в дом их, по-видимому, не пригласила.

BMW пошла по дуге вокруг строения.

За высокими окнами двигались люди. Вера различала отдельные фигуры, светлые платья, темные пиджаки, поднятую руку с бокалом. Отражения сосен лежали поверх освещенного помещения, лица распадались за стеклом и снова собирались, когда человек подходил ближе к окну. Несколько голов повернулось в сторону дороги, но Вера не могла определить, смотрят ли гости на приближающуюся машину или продолжают следить за собеседниками.

Вера опустила взгляд на руки: пальцы успели сжаться. Она медленно расправила их, расслабила плечи и проверила, ровно ли лежит юбка. Кулон оставался на месте, скрываясь за глухим воротником.

BMW свернула под навес. Шум колес изменился, стал плотным и глухим. Артем остановил машину точно перед стеклянными дверями центрального входа. Тут же от дверей отделился молодой человек в темной форме. Он спустился с крыльца, открыл заднюю дверь и подал Вере руку в белой перчатке.

В салон вошли холодный воздух и музыка. Девушка услышала несколько мягких нот кларнета, за ними проступили струнные. Звук доносился из здания приглушенным, однако композицию она узнала: Моцарт, Квинтет для кларнета и струнных ля мажор.

Она повернулась, спустила обе ступни на темный камень и оперлась на предложенную ладонь. Несколько секунд пришлось думать только о движении: не задрать подол, не сжать чужие пальцы сильнее необходимого, не опустить голову, проверяя, куда легла юбка.

Вера подняла подбородок и выпрямилась. Ткань платья тут же расправилась: по черной поверхности прошел глубокий зеленый отблеск, потом на мгновение появился темно-коричневый и тоже исчез.

Музыка стала слышна совсем чисто. Кларнет легко двигался среди струнных, но все было рассчитано до доли секунды. Вере всегда казалось, что инструменты в этой композиции разговаривают в комнате, где никто не повышает голоса и каждый точно знает, когда ему следует вступить. Произведение австрийского композитора прекрасно подходило для приема Гордеевыми наследницы рода Буровых.

Молодой человек мягко закрыл дверь автомобиля за спиной девушки. BMW плавно тронулась, вышла из-под навеса и направилась к парковке, оставив Веру одну.

Владислав Аркадьевич появился на верхней площадке крыльца здания, когда девушка приблизилась к ступеням. На нем был темный костюм, белая рубашка и синий галстук без рисунка. Все сидело безупречно, и ни одна вещь не требовала отдельного внимания. Серебра у висков оказалось больше, чем на фотографиях. Высокий лоб, прямой нос, четкая линия рта и глубокие синие глаза сохранили ту редкую правильность, которую возраст обычно разрушает. Здесь красота просто сменила назначение. Когда-то такое лицо обещало неприятности женщинам, теперь оно приводило в порядок мужчин за столом переговоров.

Инна Сергеевна остановилась возле мужа. Светлое платье холодного серо-голубого оттенка закрывало колени, длинные рукава доходили до запястий. Матовая ткань обходилась без блеска даже под ярким освещением навеса. Небольшие серьги с жемчугом, узкий браслет, густые светлые волосы, уложенные низко и открывавшие высокие скулы. Сейчас Инна улыбалась так же, как на фотографиях с благотворительных вечеров: мягко и безупречно. По этой улыбке Вера не смогла определить, рада ли хозяйка ее приезду.

Чуть в стороне от родителей появился Аркадий. Темно-синий костюм сидел идеально, а белая рубашка и бордовый галстук делали его официальнее, чем в кафе, но не старше.

Девушка перевела взгляд от сына к отцу. Сходство было очевидным: темные волосы, прямой нос, синие глаза, четко очерченный рот. Однако в лице Аркадия прежде всего замечалась красота. Те же черты Владислава Аркадьевича создавали впечатление власти.

Вера поднялась по широким ступеням.

С каждым шагом музыка за стеклянными дверями становилась все громче. Сквозь окна виднелись люди, находившиеся достаточно близко, чтобы наблюдать через стекло встречу хозяев с главной гостьей приема.

Девушка остановилась напротив Владислава Аркадьевича, который уже заранее протянул руку.

Платье Веры с запозданием догнало движение тела. Ткань вокруг ног сдвинулась, попала под освещение навеса и на мгновение перестала быть черной. В глубине складок проступила густая зелень, возле бедра легла темно-коричневая тень. Потом юбка замерла, и оба цвета исчезли.

Взгляд старшего Гордеева переместился на одежду девушки. Спокойное радушие сохранилось. Рука осталась протянутой. Только первые слова не прозвучали тогда, когда должны были прозвучать.

Пауза длилась совсем недолго. Случайный человек, возможно, ее не заметил бы. Но Владислав Гордеев наверняка встречал гостей чаще, чем Вера изображала колдунью, и в его движениях не должно было существовать таких пустых мгновений.

Инна Сергеевна продолжала улыбаться, однако ее внимание тоже переместилось. Взгляд прошел от высокого воротника к рукавам, задержался на линии талии и опустился к юбке. Аркадий стоял немного в стороне и смотрел ниже — на туфли.

Никто из Гордеевых не произнес ни слова и не попытался обменяться взглядами. Каждый рассматривал свою часть комплекта и молчал.

Что именно они увидели, Вера не понимала. Меняющийся цвет ткани? Крой? Высокий воротник? Туфли, переделанные тем же зеркалом? Возможно, все вместе.

Выбрать одну подробность означало начать действовать на основании собственной догадки. Поправить воротник — показать, что дело в нем. Проверить юбку — признать значение ткани. Сдвинуть ногу — выдать внимание к туфлям.

Вера ничего не сделала.

Слова Лопатина «Для первой встречи вы выбрали правильно», теперь прозвучали для нее как-то по-другому. Он явно знал, что Гордеевы увидят в ее одежде больше, чем просто подходящий траурный наряд.

Второй смысл от Веры по-прежнему ускользал, но выяснять его было поздно. Артем находился на парковке, перед ней стояли хозяева, а за стеклом ждали люди, приехавшие посмотреть на наследницу Аграфены.

Оставалось вести себя так, словно никакой заминки не произошло.

Вера не опустила глаз и не прикоснулась к платью. Она спокойно смотрела на Владислава Аркадьевича и ждала, когда хозяин сам вернет встречу в положенный порядок.

Он поднял взгляд к ее лицу.

— Ольга Веселеновна, рад приветствовать вас.

Голос оказался ниже, чем на записях с деловых мероприятий. Он говорил спокойно и четко, музыка за стеклянными дверями не заставила его повысить тон и не помешала Вере расслышать каждое слово.

— Благодарю, Владислав Аркадьевич.

Она подала руку.

Рукопожатие было коротким. Гордеев не задержал ее пальцы и не попытался придать встрече особую сердечность. Отпуская руку, он еще раз взглянул на платье.

Старший верхний колдун отступил, освобождая место жене.

— Наконец то мы можем познакомиться лично, Ольга Веселеновна.

По телефону голос Инны Сергеевны казался мягким. Вблизи мягкость сохранилась, но стала выверенной. Она говорила негромко, с привычной уверенностью женщины, чьи слова собеседник не пропустит даже среди музыки и голосов.

— Я тоже рада, Инна Сергеевна. Спасибо за приглашение.

Женщина легко коснулась пальцев девушки и посмотрела ей в глаза. Вот этого осмотра Вера ожидала. Гетерохромия была фамильным доказательством Ольги Буровой, которое в Красноярске принимали быстрее документов.

Вера спокойно выдержала взгляд. Гордеева ничего не спросила. Через несколько секунд ее внимание вернулось к лицу гостьи целиком, но мягкая улыбка так и не сообщила, что именно хозяйка успела увидеть и совпало ли это с ее ожиданиями.

Аркадий подошел последним.

— Добрый день, Ольга Веселеновна.

Он протянул руку.

— Добрый день, Аркадий Владиславович.

Вера ответила на рукопожатие.

Ни интонацией, ни улыбкой старший сын Гордеевых не напомнил о встрече в кафе. Он приветствовал ее так же официально, как и родители. Только перед тем, как отпустить руку, еще раз скользнул взглядом по платью.

Вера не стала решать, означало ли это продолжение прежнего интереса или повторную проверку того, что заметили все трое.

Инна Сергеевна повернулась ко входу. Стеклянные двери разошлись, выпуская тепло, голоса и музыку. Отражения сосен исчезли, и люди, до сих пор видимые лишь отдельными фигурами за стеклом, стали гостями, ожидавшими знакомства с внучкой Аграфены.

— Прошу Вас, проходите, Ольга Веселеновна.

Инна Сергеевна вошла первой. Вера шагнула следом и уже внутри холла услышала за спиной шаги Владислава Аркадьевича и Аркадия.

Еще несколько метров прохода по вестибюлю и зал приема открылся перед девушкой целиком. Она рассматривала его не так, как разглядывала бы красивый интерьер в журнале, получая впечатления от дорогой отделки. Привычки Аделаиды разделили чужое пространство на расстояния, проходы и точки внимания. Свободный центр. Разговорные зоны у стен. Кресла возле окон и зимнего сада. Маршруты официантов. Широкий проем в отдельную столовую, за которым время от времени появлялся персонал. Кухня находилась где-то в стороне, скрытая стеной или потайной дверью.

Высокий потолок принимал свет из больших окон, не дробя его хрусталем и позолотой. Светлый камень, темное дерево, матовый металл, плотная дорогая ткань кресел, современные светильники. Каждый материал оставался самим собой и не пытался изображать дворец. Такому масштабу сложный декор и не требовался, чтобы заявить о деньгах.

У окон, выходящих в лес, стоял огромный белый рояль Fazioli. За прозрачной перегородкой в центре дальней от входа стены начинался зимний сад, чья густая зелень казалась особенно яркой рядом с блеклыми соснами за стеклом окон.

Фуршетные острова занимали края зала. На белом фарфоре были выставлены канапе с черной и красной икрой, краб, морской гребешок, слабосоленая рыба, тунец, редкие сыры, миниатюрные тарталетки, фрукты и свежие ягоды. В зоне напитков стояли вода, соки, шампанское, белые и красные вина, коньяк и виски.

Квинтет продолжался. На входе музыка звучала приглушенно, теперь кларнет и струны разошлись по пространству и деликатно смешались с голосами.

Незнакомые Вере люди стояли несколькими группами. В некоторых родство угадывалось по лицам, в других — только по возрасту и тому, насколько естественно они держались рядом. Пожилой седовласый мужчина разговаривал с человеком среднего возраста, возле них находились еще один мужчина и две женщины. У окна стояли двое, очень светлые, высокие и худые. Ближе к фуршетным столам собралась группа из шестерых гостей. Возле рояля держались мужчина и женщина одного возраста. Еще один мужчина стоял немного в стороне, хотя не выглядел ни одиноким, ни случайным.

Высокая темноволосая женщина увидела Веру раньше остальных. Ее взгляд опустился к платью, задержался на туфлях и только затем вернулся к лицу. Собеседник продолжал говорить еще несколько секунд, заметил потерю внимания и тоже обернулся.

Дальше реакция пошла по всему залу. Светловолосая женщина возле рояля остановила бокал у губ. Один из мужчин у окна повернул голову, второй проследил за его взглядом. Молодой парень у фуршетов перестал улыбаться. Разговоры оборвались.

К середине зала на Веру смотрели все присутствующие. Она шла рядом с Инной Сергеевной, сохраняя тот же темп, с которым переступила порог. Хела не требовала изображать бесстрашие. Она просто не давала окружающим ничего сверх того, что они видели: невысокую стройную женщину в безупречно сидящем черном платье, с темными волосами и разными глазами.

Инна Сергеевна остановилась. Владислав Аркадьевич встал рядом с женой, Аркадий занял место чуть правее. Ближайшие гости не приблизились, они и так слышали каждое слово хозяев приема.

— Примите наши общие соболезнования, Ольга Веселеновна, — сказал Владислав Аркадьевич.

— Аграфена Матвеевна очень многое значила для Красноярска, — добавила Инна Сергеевна.

— Благодарю.

После почтительной паузы Инна Сергеевна повернулась к сыну:

— Аркадий, познакомь Ольгу Веселеновну с нашими гостями. И позаботься, чтобы ей не пришлось скучать.

— Конечно, мама.

Инна передала Ольгу Бурову Аркадию так безупречно, что Вере придраться было не к чему. Старший сын хозяев проведет рядом с наследницей Аграфены весь прием, будет слышать каждое ее слово, замечать каждую паузу, и все это представлено обычным гостеприимством. Отказаться от такой помощи невозможно. И это на фоне того, что Елены Поповой среди приглашенных нет.

— Вы необычайно хорошо выглядите, Ольга Веселеновна. Ваши родовые цвета вам очень идут.

Черный матовый цвет с зеленым и темно-коричневым переливом Вера вернула из-за траура, собственных глаз и сдержанной дорогой красоты изначального вида ткани. А Аркадий увидел в этом публичное заявление.

Удивление поднялось быстро, но Хела хорошо держала лицо, спокойное и чуть отстраненное.

— Спасибо.

Взгляд молодого Гордеева еще раз коснулся полотна платья, потом вернулся к глазам Веры.

— Предлагаю начать с наших родственников.

— Хорошо.

— Постараюсь, чтобы получилось не очень утомительно.

— Прекрасно.

Квинтет Моцарта уступил место сюите Грига «Из времен Хольберга». Ясный старинный рисунок, переведенный на язык современного струнного оркестра, хорошо держался среди людских голосов.

Вера бросила взгляд в зал. Владислав Аркадьевич разговаривал с пожилым седовласым мужчиной, а Инна Сергеевна молча стояла возле двух женщин и время от времени следила за работой персонала.

Официант успел подойти прежде, чем они достигли первой группы. На подносе стояли бокалы с насыщенной мелкими пузырьками жидкостью.

— Может быть, сначала шампанское, Ольга Веселеновна? — спросил Аркадий.

Вера не знала, что колдуны и ведьмы способны сделать с напитками и едой. Отсутствие конкретного знания не успокаивало, лишая возможности оценить риск. Девушка решила, что проверять на себе чужие желания она не будет.

— Благодарю, не надо.

Она не стала объяснять, что не пьет, предпочитает воду или возьмет что-нибудь позже. Причина отказа всегда дает собеседнику материал для следующего предложения.

Официант тут же отошел.

Еще до представления первой группе присутствующих Вера убедилась, что видит перед собой другую ветвь той же семьи. Родство с Владиславом и Аркадием без сомнений угадывалось, однако общий фамильный рисунок словно выполнили в иной манере. У хозяев дома красота была резкой, плотной, почти хищной, у второй линии она вытянулась, стала тоньше и внешне доступнее.

— Григорий Владиславович Гордеев, младший брат моего деда, — представил Аркадий. — Владеет ресторанной сетью «Калья», лучшие рестораны средней ценовой категории в Красноярске, Новосибирске и Томске.

Пожилой мужчина слегка поклонился.

Серебристо-белые волосы открывали высокий лоб и подчеркивали худое вытянутое лицо. Холодные светло-голубые глаза, высокие скулы, длинный прямой нос и ясно очерченный рот повторяли отдельные черты Владислава Аркадьевича, но складывались иначе. В лице хозяина дома фамильная красота была мужественной и властной, у Григория Владиславовича — тонкой, старомодной, почти хрупкой. Возраст ее не разрушил, только еще резче обозначил породистый рисунок. Костюм был безупречным по правилам, которые существовали дольше нынешней моды.

Правой рукой Григорий Владиславович опирался на трость с темным древком и серебряной рукоятью. Опора не делала его беспомощным, скорее выглядела вещью, давно включенной в привычную манеру держаться.

— Действительно, владею я. Но работает молодое поколение.

— Очень приятно познакомиться, Григорий Владиславович.

— Взаимно, Ольга Веселеновна. И примите мои соболезнования. Я очень уважал Аграфену Матвеевну.

— Благодарю вас.

Аркадий продолжил:

— Борис Григорьевич, сын Григория Владиславовича. Он руководит всей сетью семейных ресторанов. Маргарита Павловна, его жена. Она занимается персоналом и стандартами качества обслуживания.

Борис Григорьевич протянул руку.

Он сохранил отцовский высокий лоб, вытянутый овал, высокие скулы, прямой нос и холодные серо-голубые глаза. Тяжелая челюсть, плотное телосложение и заметная седина в темных волосах сделали тот же тонкий фамильный тип основательнее. В его лице еще легко угадывался Григорий Владиславович, но старомодная изящность отца превратилась в практичную мужскую привлекательность. Он держался со спокойной уверенностью человека, которому ежедневно приносят проблемы, переведенные в деньги, часы работы и фамилии ответственных.

— Рад знакомству, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Борис Григорьевич.

Маргарита Павловна улыбнулась теплее мужчин. Каштаново-рыжие волосы, карие глаза, мягкая линия рта и подвижное лицо. Ее взгляд коротко остановился на глазах Веры. Движение было быстрым и естественным, Вера не почувствовала себя рассматриваемой под увеличительным стеклом.

— Очень рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Маргарита Павловна. Мне тоже приятно.

— Александр Борисович, их сын, — продолжил Аркадий. — То есть, мы с ним троюродные братья. Он отвечает за развитие и новые проекты. Елизавета Андреевна, жена. Она занимается интерьерами, оформлением ресторанов и визуальной частью бренда.

— Рад познакомиться, Ольга Веселеновна, — сказал Александр Борисович.

— Взаимно, Александр Борисович.

Мужчина был ровесником Аркадия, поэтому сходство и различие двух ветвей проявились особенно отчетливо. Темные волосы, прямой нос и высокие скулы повторялись почти буквально. Дальше сходство заканчивалось. У Александра лицо было вытянутым, тонким, с мягко очерченным ртом, легкой линией челюсти и голубыми глазами, его подвижная мимика и свободная улыбка быстро убирали дистанцию. У Аркадия овал был плотнее, челюсть сильнее, взгляд ярче, а красивый рот редко смягчал выражение лица. Александр нравился. Красота Аркадия действовала сильнее, но одновременно ставила границу.

Елизавета Андреевна оказалась той самой женщиной, которая первой заметила Веру у входа. Высокая, статная, с густыми темно-каштановыми волосами, широкими выразительными бровями и яркими синими глазами. Ее красота не была хрупкой или декоративной. Сильное лицо выдерживало прямой взгляд, а дорогая одежда не пыталась приукрасить женщину, только не мешала ей.

— Очень приятно познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Елизавета Андреевна.

— Надеюсь, ваша жизнь в Красноярске проходит спокойно? — спросила Маргарита Павловна.

— Да, благодарю, все хорошо.

Пока шли представления младших Гордеевых, Григорий Владиславович молчал и рассматривал Веру. Взгляд переходил от глаз к высокому воротнику, медленно спускался по черной поверхности платья, задерживался на обуви и возвращался. Пальцы на серебряной рукояти трости сжимались и разжимались.

Наконец старик решился:

— Простите, Ольга Веселеновна. Я понимаю, что рассматриваю вас совершенно неприлично. Просто я, вероятно, единственный человек в этом зале, который видел эти вещи собственными глазами и раньше.

Вера выбрала формулу, не выдававшую ни знания, ни незнания и оставлявшую Григорию Владиславовичу самому решить, о чем именно его спросили.

— Будьте любезны, расскажите.

— Аграфена Матвеевна пришла в этом комплекте на похороны своей матери, Анны Савельевны. Мне было четыре года, многое не помню, но черную ткань с зеленым и темно-коричневым переливом и туфли в тон память сохранила.

Вера почувствовала, как под воротником стало жарче. Хела сохранила спокойное лицо женщины, которой сообщили известный семейный эпизод.

— Спасибо, что поделились воспоминаниями.

— Всегда к вашим услугам.

Григорий Владиславович слегка склонил голову и снова перенес часть веса на трость.

Елизавета Андреевна приблизилась вплотную и стала открыто рассматривать одежду Веры.

— Любая женщина продала бы душу за такой комплект. Можно изменить все, что захочется, а потом начать сначала.

— И больше никогда не зависеть от магазинов и портних, — добавила Маргарита Павловна.

Хела позволила чужим ожиданиям выполнить основную работу и дала Вере возможность ответить правильно:

— Это действительно удобно.

К ним подошел официант с закусками. Борис Григорьевич взял одну, Маргарита Павловна — другую.

— Не хотите что-нибудь перекусить, Ольга Веселеновна? — спросил Аркадий.

— Благодарю, не требуется.

Старший сын Гордеевых принял ее ответ и предложил идти дальше. Владислав Аркадьевич задержался рядом с Григорием Владиславовичем, а Инна Сергеевна начала обсуждать с Маргаритой и Елизаветой сложности выбора правильного силуэта платьев для посещения какой-то модной театральной постановки.

Официант с напитками встретился по пути к следующей группе. На подносе стояли бокалы вина и небольшие стеклянные бутылки San Pellegrino воды с газом.

— Желаете что-нибудь?

После нескольких минут разговоров во рту девушки пересохло. Она посмотрела на закрытые металлические крышки и решилась.

— Да, воду с газом, пожалуйста.

Подошел второй официант, снял с подноса коллеги бутылку и открыл. Хруст, на который рассчитывала Вера, действительно прозвучал. Потом взял чистую посуду и начал наливать.

— Достаточно, спасибо.

Вера приняла бокал. Холодное стекло под пальцами быстро стало влажным.

Аркадий проследил взглядом за уходящими официантами.

— Если захотите немного тишины, я могу показать вам наш зимний сад. До оранжереи Аграфены Матвеевны, конечно, далеко, но пара интересных растений тоже имеется.

— Благодарю, пока в этом нет необходимости.

Серенада для струнного оркестра Чайковского началась прежде, чем они подошли к двум мужчинам у окна. Знакомая широкая певучесть вошла в восприятие Веры и на несколько секунд сняла давление от новых лиц.

Мужчины оказались очень похожи. Оба высокие, худые, с очень светлой кожей, почти белесыми волосами, холодными серо-голубыми глазами, угловатыми лицами и тонкими ртами. Светлые ресницы почти не очерчивали глаза, делая их еще холоднее. Однако спутать их можно было лишь в первую секунду. У одного взгляд постоянно двигался, подхватывая происходящее вокруг, а в уголках рта легко появлялась насмешка. Второй смотрел прямо и неподвижно, говорил мало и, казалось, ни на мгновение не выпускал из внимания остальной зал.

— Марк Леонидович и Герман Леонидович Вельские, — сказал Аркадий. — Они владельцы лучшего ночного клуба Красноярска «Млечный путь». Марк занимается музыкантами и артистами, определяет меню и бар. Герман отвечает за финансы, персонал и безопасность.

Марк протянул руку первым:

— Рад познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Марк Леонидович.

Герман ограничился более короткой формулой:

— Рад знакомству.

— Взаимно, Герман Леонидович.

Марк продолжил:

— Примите наши соболезнования, Ольга Веселеновна.

— Благодарю.

Он выдержал короткую паузу, не превращая ее в демонстрацию скорби, и продолжил:

— Ольга Веселеновна, успели ли вы познакомиться с местной музыкальной жизнью?

— К сожалению, нет времени.

— Жаль. Возможности Красноярска гораздо разнообразнее, чем принято думать. Надеюсь, дела скоро дадут вам немного свободы. И будем рады видеть вас в нашем клубе, лучший столик и прекрасный бар гарантируем.

Вера ответила вежливой улыбкой.

Герман Леонидович перестал наблюдать за залом и перевел внимание на нее:

— Мы можем быть полезны и вне стен клуба. Если вам понадобится связаться с человеком, которого трудно застать через официальные каналы, Марк обычно знает, где его найти.

— Спасибо, буду иметь в виду.

Предложение не содержало просьбы открыть двери дома или допустить братьев к делам Аграфены. Вера услышала только аккуратно обозначенную возможность, чего Вельские ждали взамен и ждали ли вообще, они не сказали.

— Может быть, все-таки перекусите? — спросил Аркадий.

Он произнес это спокойно, но вопрос показывал, что ее первый отказ запомнился. Вера сделала глоток воды.

— Благодарю, нет желания.

Взгляд Аркадия задержался на лице девушки, затем вернулся к Марку.

В этот момент второй близнец кивнул по направлению ко входу:

— А вот и Артем Павлович.

Девушка не дернулась на имя наследственного раба Буровых. Сначала опустила бокал на уровень талии и лишь затем лениво повернула голову.

Лопатин вошел в зал и, найдя глазами Веру, направился к ней.

— Марк Леонидович. Герман Леонидович.

Герман протянул руку:

— Добрый день.

— Добрый день.

Марк тоже пожал руку Артему.

Никто не посмотрел на Лопатина как на слугу, который закончил парковать машину и вернулся к хозяйке. Братья немного разошлись, освобождая ему место рядом с собой.

Неожиданно пришло облегчение. Конечно, Лопатин не был на ее стороне. У него имелись семья, служба, собственные знания о Красноярске и, возможно, интерес к тому, чтобы освободиться от власти Буровых. Но из всех присутствующих Вера знала только его.

Артем посмотрел на девушку. Она кивнула, показывая, что он свободен в своих перемещениях по залу. И Лопатин направился к хозяевам приема.

Вельские продолжали разговор, рассказывая о новой зимней программе своего ночного клуба, и Вера не могла повернуться вслед за Лопатиным. Она краем глаза замечала Артема только в просветах между людьми: темный пиджак рядом с Владиславом Аркадьевичем, короткий наклон головы перед Инной Сергеевной, затем его плечо возле представителей младшей ветви Гордеевых.

До нее долетали отдельные обращения:

— Артем Павлович.

— Владислав Аркадьевич.

Чуть позже — голос Маргариты Павловны, ответ Лопатина, имя Александра Борисовича. Слов было недостаточно, чтобы проследить каждое приветствие, зато общий порядок читался и без этого. К Артему обращались напрямую, никто не подзывал его жестом и не оставлял ждать за пределами разговора.

Когда люди возле фуршетных столов немного разошлись, Вера на мгновение увидела Лопатина рядом со светловолосыми женщинами и крупными темноволосыми мужчинами. Приветствий Вера не расслышала: Марк задал ей новый вопрос, и ей пришлось вернуть внимание к братьям Вельским.

Лишь спустя несколько секунд девушка заметила, как светловолосый мужчина, до этого державшийся немного в стороне, подошел к Лопатину. Они обменялись рукопожатием. Лицо незнакомца стало приветливым, Артем ответил ему свободнее, чем большинству гостей.

Решив, что пора продолжать знакомство с гостями, Аркадий повел Веру именно к ним.

Чайковского сменила Серенада ми минор Элгара. При первых же прозрачных и сдержанных тактах Вера узнала это произведение и вернула внимание к людям впереди.

Вблизи незнакомец оказался ошеломительно по мужественному красив. Высокий, широкоплечий, с сильным телом, которое не скрывал дорогой костюм. В светлых волосах было много серебра, но оно не старило, а только подчеркивало холодную ясность голубовато-серых глаз и резкий рисунок лица. Высокие скулы, прямой нос, твердая линия челюсти, четко очерченный рот. Обветренная кожа и складки возле глаз лишали эту красоту гладкости, делая ее живой, зрелой и оттого еще более сильной.

До мужчин оставалось несколько шагов, когда их голоса начали отделяться от общего гула. Вера еще не разбирала каждое слово, но уже услышала в интонациях то, чего не замечала в разговорах Лопатина с остальными гостями: привычность.

— Ну как, все спокойно? — спросил светловолосый мужчина.

— Слава богу. Но работы хватает.

— У нас тоже.

Лопатин усмехнулся чему-то понятному им обоим. Незнакомец ответил короткой улыбкой и первым заметил приближавшихся Веру с Аркадием. Разговор оборвался, но его легкость еще оставалась на лицах мужчин.

— Алексей Михайлович Веденин, — представил Гордеев. — Командир воздушного судна и летчик-инструктор авиационно-спасательного подразделения МЧС.

Светловолосый мужчина протянул руку:

— Рад познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Алексей Михайлович.

Пальцы летчика бережно сомкнулись на ладони девушки. Она ответила на рукопожатие, потом посмотрела в глаза Веденина и забылась. Исчезли Серенада Элгара, гости, даже стоявший рядом Аркадий. Остались только сильная теплая ладонь и мужчина, заслонивший собой все остальное.

Веденин разжал пальцы и Вера опомнилась. К счастью, Хела смогла вернуть на лицо спокойную вежливость.

Аркадий продолжил тем же ровным тоном, которым до этого называл должности и семейные связи:

— Последние пять лет Алексей Михайлович был очень близок с Аграфеной Матвеевной.

Веденин смотрел прямо на Веру. Еще секунду назад возле глаз лежали складки от приветливой улыбки, теперь лицо стало неподвижным. Он не смутился, не отвел взгляда, не добавил ни слова к сказанному Аркадием.

Музыка продолжалась. Смычки двигались мягко и согласованно, рядом негромко разговаривали гости. Девушка слышала все это одновременно и слишком отчетливо, как бывает, когда несколько секунд растягиваются и каждое лишнее движение приобретает вес.

— Мне очень жаль, Ольга Веселеновна.

Голос светловолосого мужчины прозвучал спокойно. Только после последних слов рот на мгновение сжался, а взгляд изменился. И в этой короткой неподвижности оказалось больше скорби, чем во всех формальных соболезнованиях, услышанных Верой за вечер.

Она выдержала паузу.

— Благодарю. Примите и вы мои соболезнования.

Веденин слегка склонил голову, продолжая смотреть в глаза девушки.

— Если я могу вам в чем-то помочь, Ольга Веселеновна, прошу, обращайтесь без стеснения.

— Спасибо, Алексей Михайлович. Я буду иметь это в виду.

Вера поднесла бокал к губам и сделала ненужный ей глоток. Газированная вода холодно прошлась по языку и горлу.

Покойной в последние пять лет было за девяносто. Веденину сейчас около пятидесяти, может быть немногим больше. То есть, когда этому красивому мужчине исполнилось двадцать, Аграфене было уже больше шестидесяти. Значит, он принадлежал к поколению, для которого покойная ведьма всегда была пожилой женщиной.

Известные Вере мужчины Аграфены выстроились в четыре разные истории. Павла ведьма Бурова удерживала при себе родовым договором, унижая и причиняя боль. С дедом Аркадия у нее был бурный, но короткий роман, а много лет спустя она уничтожила этого колдуна, наказывая за изнасилование какой-то молодой женщины. Генриха Аграфена спасла от смерти, учила, дарила подарки и вызвала добровольную преданность, не исчезнувшую за восемьдесят лет. Алексей Михайлович добавлял к этому ряду красивого зрелого любовника, появившегося на излете лет жизни.

Что именно связало Аграфену с Ведениным, Вера не знала. Возможно, за этой близостью стояли обстоятельства, о которых ей не рассказали. Но лицо летчика-инструктора не походило на лицо человека, дождавшегося освобождения. Он явно скорбел по женщине, которой было за девяносто, когда они сошлись. Если он действительно оставался рядом с Буровой по собственной воле, выходило, что могущественная ведьма не просто выбрала красивого мужчину. Красивый мужчина тоже выбрал ее.

Пока это оставалось догадкой, и все равно задевало сильнее, чем Вере хотелось. За неделю, проведенную в Красноярске, она сама могла поставить напротив этой биографии только два унижения. Аркадий при первой встрече не смог скрыть разочарование. Дик позволил ей ожидать секса, а затем отказал. Вера прогнала воспоминания, но сравнение уже состоялось.

Вера выдала себя за внучку покойной ведьмы, поселилась в ее доме, носила ее вещи и тратила ее деньги. Но близкий мужчина покойной, к сожалению, в опись наследственного имущества оказался не включен.

Хела продолжала смотреть на Веденина спокойно и вежливо. А девушка чувствовала себя ничтожеством, проигравшим в свои двадцать семь девяностолетней женщине.

Аркадий дождался, когда разговор закончится, и повел ее дальше. По дороге он заранее объяснил семейную схему:

— Следующие — Надежда Сергеевна и Марина Сергеевна Ларины. Они сестры. Замужем за братьями Громовыми.

— Поняла.

Музыка опять сменилась. В легком, энергичном движении новых нот Вера с удивлением узнала произведение Холста: Сюита Святого Павла.

Аркадий представил старшую сестру:

— Надежда Сергеевна Ларина. Она возглавляет совет директоров семейного агропромышленного холдинга «Велес». Илья Андреевич Громов, ее муж. Он отвечает за мясокомбинат, финансы и крупные контракты. Андрей Ильич, их сын. Занимается продажами всей продукции холдинга.

Надежда Сергеевна протянула руку первой.

Светлые волосы, ясные голубые глаза, сильные скулы, спортивная подтянутость и собранное лицо. Одежда руководителя, выбранная не для того, чтобы изображать делового человека, а потому, что женщина действительно проводила дни за решениями, от которых зависел большой холдинг.

— Рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Надежда Сергеевна.

Илья Андреевич был крупным, широкоплечим, с темными волосами, глубокими голубыми глазами и тяжелой мужской красотой. Уверенная улыбка не смягчала массивную линию челюсти.

— Очень приятно.

— Взаимно, Илья Андреевич.

Андрей Ильич повторял отца молодым и более подвижным. Темно-русые волосы, светлые голубовато-зеленые глаза, широкие плечи и та же тяжелая линия челюсти, которая пока не успела придать лицу суровость. Энергичная улыбка делала его моложе, он явно хотел выглядеть взрослым представителем семьи и поэтому вкладывал в официальность больше усилий, чем требовалось.

— Рад знакомству, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Андрей Ильич.

Аркадий перешел ко второй семье:

— Марина Сергеевна Ларина, младшая сестра Надежды Сергеевны. Она руководит животноводческим комплексом и племенной работой. Павел Андреевич Громов, ее муж и младший брат Ильи Андреевича. Он занимается молокозаводом, логистикой, техникой и снабжением. Лев Павлович, их сын.

Марина Сергеевна была похожа на старшую сестру светлыми волосами, высокими скулами и ясным лицом, но серо-голубые глаза смотрели мягче, а свободная манера держаться убирала из сходства Надеждину жесткую собранность. Хорошо сидевшая одежда выглядела практичной и дорогой, выбранной человеком, которому важнее удобство в работе, чем впечатление на окружающих.

— Очень рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Марина Сергеевна.

— Очень рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Марина Сергеевна.

Павел Андреевич напоминал старшего брата: темные волосы, синие глаза, широкие плечи, но челюсть менее жесткая, а выражение глаз — спокойнее. Он выглядел человеком, который не говорит о контроле, а на деле разбирается, где именно сломалась техника и почему поставка не пришла вовремя.

— Рад знакомству.

— Взаимно, Павел Андреевич.

Лев Павлович заранее выпрямил спину. Восемнадцать лет считывались хорошо: темные волосы, серо-голубые глаза, крупное тело и тяжелая семейная линия челюсти принадлежали взрослому Громову, но лицо сохраняло подростковую подвижность. Дорогой костюм сидел хорошо, однако юноша помнил о нем при каждом движении.

— Очень приятно познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Мне тоже, Лев Павлович.

Надежда Сергеевна дождалась окончания представлений:

— От всей нашей семьи примите соболезнования.

— Благодарю.

Затем собеседница явно решила не тратить время на легкие разговоры.

— Аграфена Матвеевна не любила частых визитов, но никогда не отказывалась выслушать, когда дело действительно важное.

В вопросе Надежды Вера услышала проверку: сможет ли семья однажды прийти к новой Буровой и рассчитывать хотя бы на разговор.

Вера не знала, что Аграфена делала после того, как выслушивала. Обещание продолжить неизвестный порядок могло обойтись дороже прямого отказа.

— Мне предстоит многое узнать о ее делах.

Надежда Сергеевна выдержала короткую паузу и приняла границу:

— Разумеется. Сейчас у вас достаточно собственных дел. Дорога из Москвы прошла спокойно?

— Да, благодарю.

Илья Андреевич добавил:

— Хорошо. В это время погода не всегда считается с расписанием.

— Мне повезло.

Надежда сама закрыла опасную тему и перевела разговор так гладко, что просьба о будущем доступе исчезла под обычной светской любезностью. Но она уже прозвучала и была услышана.

Лев Павлович продолжал смотреть на глаза Веры. Взгляд переходил от зеленого к темно-карему, задерживался и возвращался. Потом юноша спохватился и перевел внимание на родителей.

Именно рядом с Лариными и Громовыми Вера перестала искать отдельные объяснения.

Сначала Владислав, Инна и Аркадий показались ей уникальным исключением. Потом к ним прибавилась боковая ветвь Гордеевых, два брата Вельских, Веденин. Теперь перед Верой стояли две светловолосые сестры, два крупных темноволосых брата и их сыновья — еще одна семья, в которой привлекательность не возникла случайно, а последовательно повторилась в поколениях. Весь зал состоял из колдунов и ведьм, обладавших той внешностью, которую в обычной жизни называют редкой, породистой или элитной. Разные типы, разные возраста, разные лица, и ни одного просто обычного.

Страннее всего было то спокойствие, с которым они относились друг к другу. Никто не любовался лицом Аркадия, не оглядывался на Елизавету, не следил взглядом за Ведениным. Тот уровень красоты, который в любом другом обществе дал бы человеку отдельную власть, здесь не считался преимуществом. Им обладали все.

Вместе с колдовской силой, фамилиями, состояниями и положением старые семьи веками передавали детям лица и тела, отобранные и закрепленные внутри рода. Зал был наполнен мужчинами и женщинами неправдоподобной красоты, а сами они воспринимали ее как обычное устройство мира.

Вера осталась обычной молодой женщиной с обычным лицом. Древние платье и обувь сделали ее безупречно одетой, гетерохромия и имя Ольги Буровой — значительной. И присутствующим этого оказалось достаточно, чтобы принять в свой круг.

Аркадий повернулся к Вере, ярко-синие глаза задержались на ней с вниманием, которое можно объяснить обязанностью сына хозяев по приему важной гостьи, не более.

Подошел очередной официант с очередным подносом. В этот раз предлагали миниатюрные тарталетки и канапе с тонкими ломтиками холодного мяса, паштетом, сыром и лесными ягодами.

Илья Андреевич указал на одну из закусок:

— Рекомендую попробовать. Это из нашей продукции.

Андрей Ильич взял порцию. Павел потянулся следом. Производители ели собственную еду, значит, верили в ее качество.

Желудок девушки возмущенно сжался, но Хела не нуждалась в еде.

— Благодарю, я сыта.

Официант перевел поднос ближе к Марине Сергеевне.

Аркадий услышал третий отказ. Его взгляд на секунду опустился к бокалу Веры, где оставалось меньше половины воды, и снова поднялся.

Надежда Сергеевна вернулась к одежде на девушке:

— Аграфена Матвеевна очень берегла эти вещи. После похорон матери, кажется, ее в них больше и не видели никогда.

— Или просто никто не понимал, что это они, — возразила Марина Сергеевна. — Аграфена Матвеевна любила разнообразие.

Вера вспомнила, сколько видов приняло платье перед зеркалом. Синий цвет, винный, бархат, шелк, другая форма рукавов, воротника, лифа, юбки. Туфли меняли носок, каблук и размер. Узнать комплект после полного изменения было бы невозможно.

Последними Аркадий представил пару, стоявшую у рояля.

— Даниил Олегович Руднев, начальник Красноярского центрального почтамта. Его семья занимается подтвержденной передачей сообщений, уведомлениями и сохранностью печатей. Софья Марковна, его жена. Она реставратор бумаги и документов, работает со старыми архивами и частными коллекциями.

Даниил Олегович оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет тридцати пяти. Густые темные волосы, смуглая кожа, голубые глаза, прямой нос, выраженные скулы и тяжеловатая линия нижней челюсти придавали правильному лицу южную мужскую красоту. Короткая темная щетина выглядела столь же аккуратной, как строгий костюм, сидевший без единой лишней складки. Та же выверенность чувствовалась в прямой осанке, точном рукопожатии и короткой паузе перед словами.

— Рад познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Даниил Олегович.

— Примите наши соболезнования, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Даниил Олегович.

Софья Марковна протянула руку вслед за мужем. Высокая, тонкая, с длинными светлыми волосами, теплой золотистой кожей и большими светло-зелеными глазами, она обладала мягкой красотой, которую спокойное выражение лица делало по настоящему безмятежной. Четкие скулы, полный рот и тонкий прямой нос придавали нежным чертам ясность, не позволяя стать кукольными. Простая светлая одежда без украшений не скрывала ее внешность, а оставляла лицо единственной деталью, на которой задерживался взгляд.

— Очень приятно, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Софья Марковна. Мне тоже приятно.

Даниил Олегович тут же спросил:

— Разбор архива Аграфены Матвеевны, вероятно, займет у вас немало времени?

Перед Верой возникли шкафы, консоли, тумбочки, полки, ящики и коробки, до которых она еще не добралась. Где-то среди них продолжала лежать ненайденная статуэтка.

— Полагаю, что да.

Почтмейстер понимающе кивнул:

— Если среди бумаг Аграфены Матвеевны обнаружатся документы, требующие дополнительного изучения, Софья Марковна сможет помочь.

Его жена уточнила:

— Если вы сочтете это необходимым.

— Благодарю. Я буду иметь это в виду.

Предложение было разумным и потому особенно опасным. Вера не знала, где заканчивается профессиональная добросовестность Рудневых и начинаются интересы старых семей.

Софья перевела взгляд на платье Веры и произнесла с тихим восхищением:

— Подумать только: девятьсот девяносто восьмой год. Зеркал еще нет, только отполированные серебряные пластины, портновского искусства в привычном смысле тоже нет, а Всеслава Бурова создает такое чудо.

Серебряная пластина, закрепленная на мутном зеркале, возникла перед глазами так ясно, что Вера вспомнила холод неровного металла под пальцами. Тогда она посчитала серебро странной прихотью изготовителя. Теперь порядок перевернулся: пластина возникла первой, стекло за ней появилось спустя века.

Хела снова пришла на помощь и выдала лишь спокойную улыбку.

— А представьте, сколько сил для этого понадобилось, и просто ради возможности менять одежду, — заметила незаметно подошедшая сзади Елизавета Андреевна.

Реставратор несогласно покачала головой:

— По легенде, Всеслава лечила жителей Мурома от последствий массового отравления спорыньей и сделала эту прелесть, чтобы не тратить ценное время на изготовление платьев и обуви.

Вера не дала говорящим заметить, что имя Всеславы и историю происхождения вещей она услышала впервые. Платье и туфли правильного цвета за несколько секунд дали доказательства родства, которые девушка не смогла бы подстроить сознательно. Ольга Бурова вошла в дом своей бабки, нашла родовую вещь, сумела ею воспользоваться и на первое знакомство с красноярскими семьями выбрала именно тот цвет ткани, который принадлежал ее семье.

К завершению знакомства гости начали смешиваться. Борис Григорьевич перешел к Илье Андреевичу. Александр присоединился к Вельским. Маргарита Павловна остановила Софью возле фуршета. Надежда Сергеевна подошла к Инне. Лев Павлович оказался рядом с Елизаветой.

Владислав Аркадьевич оставался активным хозяином приема. Разговаривал со старшими мужчинами, переходил от Григория к Лариным и Громовым, затем к Рудневу и Веденину. Инна Сергеевна тоже активно двигалась по залу, беседуя с женщинами и следя за работой официантов.

Аркадий оставался рядом с Верой. К счастью, он не превращал сопровождение в непрерывное ухаживание и не заполнял каждую паузу. Иногда отходил на шаг, позволяя Вере самостоятельно закончить разговор, затем оказывался ближе, когда к группе присоединялся новый человек. Если имя могло потеряться в памяти девушки среди уже названных, повторял его в естественной реплике. Он не касался Веры, не пытался увести ее из общего зала и не возвращался к прежним приглашениям. Каждое его действие имело безупречное объяснение ролью старшего сына хозяев приема, сопровождающего главную гостью.

Григорий Владиславович отделился от группы возле окон и направился к белому роялю. По гладкому мрамору пола трость ступала раньше правой ноги, серебряная рукоять коротко вспыхивала каждый раз, когда старик проходил через свет от высоких окон. Он не окликнул Инну Сергеевну и остановился в нескольких шагах, дожидаясь, пока она закончит разговор с Надеждой Лариной.

Хозяйка выслушала последнюю реплику, ответила, едва заметно коснулась пальцами руки собеседницы и повернулась к старому колдуну.

— Инна Сергеевна, я давно не слышал Брамса в вашем исполнении. Сыграете?

Дружный хор голосов подхватил просьбу старого колдуна.

Инна Сергеевна не стала отказываться ради приличия и не потребовала долгих уговоров. Передала бокал подошедшему официанту, убедилась, что тот принял его за ножку, и ответила:

— Хорошо.

Аркадий повернулся к Вере:

— Если позволите, Ольга Веселеновна, отсюда лучше слышно.

Он указал на место сбоку от рояля, где белый корпус оставлял Вере обзор большей части зала.

— Благодарю.

Гордеев провел ее между креслами. Люди расступались, освобождая Ольге Буровой дорогу, и снова смыкались за спиной. Вера остановилась рядом с инструментом. Аркадий занял место чуть позади и справа, достаточно близко, чтобы обратиться к ней негромко, но не создавая видимости интимного разговора.

— Мама закончила фортепианный факультет Новосибирской консерватории с красным дипломом.

Вера посмотрела на Инну Сергеевну. Та уже открыла крышку клавиатуры и поправила банкетку, не привлекая к этим действиям внимания.

— Тогда просьба Григория Владиславовича вполне понятна.

Инна Сергеевна села за рояль. Светлое платье легло вокруг сиденья строгими складками. Она выпрямила спину, на несколько секунд оставила руки на коленях и просто смотрела на клавиши. Ни просьбы о тишине, ни взгляда в зал, проверяющего, все ли готовы слушать.

Первые звуки оказались тихими настолько, что оставшиеся голоса сами погасли. Разговор возле окон оборвался на середине фразы. Официанты остановились у стен, удерживая подносы. Даже люди, которым не хватило места возле рояля, повернулись к инструменту.

Вера быстро узнала интермеццо. Мелодия возникла осторожно, без торжественного вступления, как мысль, до которой человек наконец позволил себе дойти. Несколько тактов удерживались в прозрачном равновесии, затем звук стал глубже, теплее и заполнил пространство между роялем, окнами и темной стеной зимнего сада. Белый корпус отражал движение рук.

Инна Сергеевна играла так же, как вела прием. Внешняя мягкость не ослабляла контроля. Она не подчеркивала красивую фразу движением головы, не задерживала руки над клавишами ради впечатления, не подсказывала лицом, где слушатели должны почувствовать печаль. Точный нажим, выверенная пауза, ровное дыхание. Музыка получала все необходимое и ничего лишнего.

Вера следила за руками хозяйки и постепенно перестала замечать стоявшего рядом Аркадия. Впервые с момента появления в зале от нее ничего не ждали. Не требовалось запоминать имена, отчества, должности и родственные связи. Не нужно было угадывать, где светская любезность скрывает опасность. Можно было не выбирать между холодностью и чрезмерной теплотой, не следить за тем, что делают ее глаза, губы и пальцы вокруг бокала. Хела тоже могла отдохнуть.

Страх никуда не исчез. Он оставался внутри, как напряженная мышца, которую нельзя расслабить полностью. Любой человек в этом зале был по-прежнему опасен для Веры. Но пока звучал Брамс, тревога на несколько минут отступила и согласилась ждать.

Вера знала это интермеццо давно. Музыка принадлежала ее московской жизни, где в программе можно прочитать имя композитора, купить билет на дешевое место и провести два часа среди незнакомых людей, которым от нее ничего не нужно. Теперь знакомая мелодия звучала в доме Гордеевых перед колдунами и ведьмами, собравшимися посмотреть на наследницу Аграфены Буровой.

Вера перевела взгляд с рук Инны Сергеевны на зал.

Григорий Владиславович стоял в стороне от всех, опираясь обеими руками на серебряную рукоять трости. Его худое лицо стало неподвижным, светло-голубые глаза смотрели на Гордееву, не отрываясь. Владислав Аркадьевич остановился возле окон. Рядом с ним находились Веденин и Илья Громов, но никто из мужчин не разговаривал. Надежда и Марина стояли вместе. Братья Вельские, одинаково светлые в октябрьском сумраке, слушали по-разному: Марк следил за музыкой, Герман продолжал видеть весь зал.

Лопатина Вера нашла с трудом. Он стоял у дальней стены, где начинался проход к выходу, и смотрел не на рояль. На нее. Когда их взгляды встретились, Артем не изменил выражения лица и перенес внимание на Инну Сергеевну.

Музыка достигла напряженной середины, на короткое время стала плотной и тяжелой, потом снова раскрылась и пошла к неизбежному успокоению. Исполнительница не стала ускорять развязку. Последние фразы прозвучали с той же точностью, с какой она принимала гостей, распределяла внимание и руководила персоналом, обслуживающим прием.

Финальный звук задержался в пространстве. Пальцы Инны Сергеевны оставались на клавишах, пока он полностью не исчез. Потом она профессиональным движением подняла руки с клавиатуры и положила на колени.

Аплодисменты возникли со всех сторон. Григорий Владиславович постучал ладонью по серебряной рукояти трости, Марк Вельский шепнул что-то одобрительное брату, Софья Руднева улыбнулась. Зал снова пришел в движение: люди приблизились к роялю, официанты продолжили обход, стекло и фарфор вернули привычный негромкий звон.

Вера дождалась, пока ближайшие гости поздравят хозяйку, и подошла, когда между ними освободилось место.

— Благодарю, Инна Сергеевна. Сложное произведение и прекрасное исполнение.

Гордеева подняла на нее взгляд. Несколько секунд Вера не могла определить, что именно та оценивает: содержание похвалы, уверенность произношения или сам факт, что Ольга Бурова подошла, чтобы поделиться эмоциями.

— Вы узнали?

— Интермеццо ля мажор.

Во взгляде Инны Сергеевны ничего не изменилось, лишь спокойная любезность.

— Любите классическую музыку?

— Да.

Краткость оставляла меньше мест для ошибки. Но Вера услышала личную интонацию и поняла, что Хела опоздала. Ответила она сама, не успевшая выйти из музыки.

Гордеева слегка улыбнулась:

— Я рада, что вам понравилась моя игра.

Вера ждала продолжения. Где училась? Играет ли? Что предпочитает? Кто водил ее на концерты? Любой из этих вопросов мог добраться до Веселены или детства Ольги. Но Инна Сергеевна ничего не спросила. Она просто закрыла крышку клавиатуры и повернулась к подошедшему Григорию Владиславовичу, принимая его благодарность.

Девушка сделала шаг в сторону и едва успела вернуть внимание залу, когда рядом появились братья Вельские. Марк подошел первым, Герман остановился чуть позади. Светлые ресницы почти исчезали на их лицах под мягким светом рояльных ламп.

— Москва, наверное, избаловала вас музыкальными событиями?

После Инны Сергеевны тема не выглядела случайной. Вера не могла понять, услышал ли Вельский их короткий разговор или просто воспользовался музыкой как удобным предлогом продолжить общение.

— Москва скорее не балует, а приучает правильно выбирать.

Марк улыбнулся, принимая ответ как удачную реплику, а не попытку уйти от подробностей.

— Тогда вам может быть интересен концерт, который состоится в ближайшую среду. Радек Черны должен выступить в Органном зале нашей краевой филармонии.

— Никогда не слышала про такого исполнителя.

— Чешский органист, из наших, из средних. Он исполнит собственную транскрипцию «Полудницы» Дворжака. Единственное выступление в России. Даже в Москве такого не было и не будет.

«Из наших» Вера услышала прежде всего. Значит, органист был колдуном. Возможно, принадлежал к одной из чешских семей, устроенных так же, как люди в этом зале.

— Полудница?

Марк охотно продолжил:

— Полудница — это что-то типа злого духа из чешского фольклора. Приходит ровно в полдень. И может выглядеть как высокая красивая девушка в белом платье или как страшная, уродливая старуха.

Софья, стоявшая рядом и внимательно слушавшая Вельского, добавила:

— У Дворжака это история про измученную мать и ее ребенка. Довольно мрачная.

В воображении Веры возник органный зал. Низкие регистры, ощущаемые грудной клеткой. Оркестровая поэма, сжатая до одного огромного инструмента. Мистический страх, который проходит через сотни слушателей и на несколько минут становится для них общей эмоцией.

— На органе это, наверное, звучит красиво и жутко.

— В Красноярске ажиотаж, — сообщил Марк. — Билеты уже почти все распроданы.

Герман перестал следить за происходящим за спиной брата и сосредоточился на Вере:

— Ольга Веселеновна, вы любите орган?

Хела опять не успела вмешаться.

— Очень.

Слово прозвучало слишком быстро. Без осторожной паузы, без привычной проверки последствий. Просто Вера ответила на вопрос о том, что действительно любила.

Аркадий стоял рядом все это время. Не вмешивался, не продолжал рассказ Марка, не пытался занять центральное место в разговоре. Теперь его корпус едва заметно выпрямился.

Вера поняла, что произойдет, прежде чем он заговорил.

— Позвольте пригласить вас, Ольга Веселеновна. Я постараюсь достать два билета.

Гордеев выбрал безошибочно. Он не вернулся к ресторану, от которого она уже отказалась. Не предложил прогулку или поездку, где они оказались бы вдвоем и где приглашение легко прочитывалось бы как личное. Концерт проходил в общественном месте. Единственное выступление в России. Редкий исполнитель. Произведение, которое Вера уже успела представить и захотеть услышать.

Аркадий не мог знать всего этого заранее. Просто внимательно слушал и воспользовался первым настоящим желанием, которое она позволила себе показать.

Вера очень хотела согласиться. Органный зал предстал перед глазами девушки с такой ясностью, что отказ на секунду показался ей глупым самонаказанием. Провести рядом с Аркадием, но на людях, несколько часов, услышать редкое исполнение и ничего не обещать. Что в этом может быть такого плохого.

Но потом в соседнем кресле возникла прекрасная балерина Елена Попова.

Хела удержала голос, выровняла дыхание и не позволила желанию появиться на лице.

— Благодарю, Аркадий Владиславович. Но я откажусь.

Возле рояля возникла тишина. Сначала замолчал Марк. Потом Софья Марковна опустила взгляд. Герман посмотрел на брата, и короткое движение его глаз оказалось заметнее любой реплики. Елизавета Андреевна перевела внимание на Александра, тот поднес стакан к губам, хотя пить не стал. Лев Павлович, стоявший возле родителей, замер с открытым любопытством на лице, которое даже не стал скрывать.

Аркадий остался перед Верой один, хотя вокруг находилось не меньше десяти человек.

Инна Сергеевна повернула голову. Владислав Аркадьевич тоже услышал ответ. Ни один из родителей не приблизился и не попытался спасти сына нейтральной репликой. Они оставили Аркадию обязанность самому принять публичный отказ Ольги Буровой.

Молодой колдун перенес слова Веры внешне безупречно:

— Жаль. Уверен, вы получили бы удовольствие.

Присутствующие расслабились. Марк первым вернулся к разговору о музыке. Софья активно отвечала, Герман добавил несколько слов о филармонии и ее мероприятиях. Люди снова начали двигаться, пауза растворилась, не став общей неловкостью.

Аркадий остался рядом с Верой. Он по-прежнему спокойно и любезно выполнял поручение матери.

После выступления Инны Сергеевны прием продолжался еще некоторое время. Быстро включили новую фоновую музыку, и зал снова зажил голосами, звоном стекла и мягким шумом шагов по мрамору пола. Гости окончательно смешались.

Владислав Аркадьевич разговаривал с Григорием, затем вернулся к Лариным и Громовым, обменялся репликами с Даниилом Рудневым и задержался возле Веденина. Инна Сергеевна принимала комплименты за Брамса и переходила между группами, то и дело оказываясь неподалеку от Веры. Было ли это обычной работой хозяйки или способом удерживать гостей в рамках, Вера не знала.

Вера улыбалась, сдержано отвечала на вопросы и краем глаза следила за тем, где находится Лопатин. Иногда видела его у окон, иногда слышала низкий голос среди других, иногда встречала короткий взгляд через зал.

Голод усиливался постепенно. Сначала запахи еды просто мешали. Потом пустота под ребрами стала болезненной. Во рту снова стало сухо, язык неприятно касался неба при длинных ответах.

Официант остановился с очередным подносом:

— Ольга Веселеновна, не желаете?

На маленьких тарелках лежали сыр, красная икра, ягоды и тонкие хлебцы.

— Нет, благодарю.

Он отошел.

Софья продолжала говорить. Вера услышала последние слова, но начало фразы исчезло, не оставив смысла. Пришлось восстановить его по выражению лица молодой женщины напротив и тому, к чему вела последняя фраза.

Девушка молча улыбнулась и такой ответ подошел: собеседница кивнула.

Хела удерживала лицо, голос и движения, но с каждым мгновением Вере становилось все тяжелее. Тело требовало воды, еды и перестать стоять под чужими взглядами. Усталость начала отнимать у девушки не только силу, но и остатки терпения. Оставаться дольше означало повышать вероятность ошибки.

Вера дождалась конца текущей беседы, улыбнулась стоявшим рядом людям и направилась к Лопатину.

Мужчина увидел ее приближение и повернулся навстречу.

— Артем Павлович, я хотела бы вернуться домой. Вы не могли бы?..

— Конечно, Ольга Веселеновна.

Он кивнул и вышел.

Вера направилась к хозяевам. Инна Сергеевна и Владислав Аркадьевич стояли возле рояля. Они увидели девушку прежде, чем она подошла, завершили разговор и повернулись навстречу. В руках хозяйка приема держала небольшую темную шкатулку.

— Инна Сергеевна, Владислав Аркадьевич, благодарю вас за приглашение и гостеприимство.

— Я рада, что вы приехали, Ольга Веселеновна, — ответила Инна Сергеевна и протянула шкатулку. — Возьмите. Это вам.

Шкатулка оказалась легкой, изготовленной из темного кедра. Дерево отполировали до мягкого блеска, но мелкие потертости возле петель и замка выдавали возраст. В крышку был вставлен овальный сердолик, густо-рыжий, с темным облаком в глубине. Камень на мгновение согрел пальцы сквозь дерево.

Вера подняла крышку. Внутри тесно стояли визитные карточки. Первая принадлежала Владиславу Аркадьевичу Гордееву. Следом — Инне Сергеевне, Аркадию, Григорию Владиславовичу, Борису, Александру. Дальше Вельские, Веденин, Ларины, Громовы, Рудневы. Все, с кем ее сегодня познакомили. Ни одного пропущенного имени.

Карточки различались бумагой, шрифтом и толщиной, значит, их не изготовили специально для вечера. Каждый из присутствующих заранее передал свою.

— Здесь контакты всех наших гостей, — сказала Инна Сергеевна. — Полагаю, они могут вам пригодиться.

Не список, составленный хозяевами. Личные визитки, добровольно сложенные в одну старую коробку и приготовленные к ее приезду.

Хела помогла закрыть крышку без лишней поспешности.

— Благодарю вас, Инна Сергеевна. Это очень ценный подарок.

— Пользуйтесь, Ольга Веселеновна.

Вера удержала шкатулку в левой руке. Сердолик больше не казался теплым, но думать об этом она не стала.

— Благодарю вас за визит, — сказал Владислав Аркадьевич.

— Всего доброго.

Вера повернулась к Аркадию:

— Спасибо, что уделили мне свое время, Аркадий Владиславович.

— Не за что, Ольга Веселеновна.

Он не задержал ее и не напомнил о приглашении. Только посмотрел прямо в лицо дольше, чем требовала формула прощания. Прежней безразличной правильности в этом взгляде уже не было.

Григорий Владиславович подошел, тяжело опираясь на трость, следующим:

— Безмерно рад был познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Григорий Владиславович.

Елизавета Андреевна остановилась рядом:

— До сих пор не верится, что я увидела легендарный комплект Буровых собственными глазами.

— Понимаю.

Веденин дождался, когда Вера освободится:

— До свидания, Ольга Веселеновна.

— До свидания, Алексей Михайлович.

Лев Павлович подошел вместе с родителями и выпрямился перед репликой:

— Рад был познакомиться, Ольга Веселеновна.

Вера ответила ему с той же серьезностью:

— Взаимно, Лев Павлович.

Остальные ограничились короткими словами, улыбками и кивками.

— Всего доброго, Ольга Веселеновна.

— Всего доброго.

Стеклянные двери разошлись. Под крытым подъездом горели лампы, их отражения лежали на темном камне длинными ровными полосами. BMW стояла у ступеней, Лопатин ждал выхода хозяйки возле открытой задней двери автомобиля.

Вера вышла из освещенного вестибюля, не меняя шага.

До машины было недалеко, но расслабляться еще рано. За стеклом оставался зал, полный людей, перед которыми Ольга Бурова не должна торопиться, сутулиться от усталости или с облегчением бросаться к автомобилю. Поэтому Вера шла так же спокойно, как несколько часов назад шла навстречу их внезапному молчанию.

Холод коснулся разгоряченного лица и проник под рукава. После тепла, запахов еды и множества голосов воздух показался резким. Вера вдохнула неглубоко, чтобы не выдать облегчения, и продолжила идти к Лопатину.

Прием закончился. Она познакомилась с шестнадцатью представителями старых семей, выслушала воспоминания, отказалась от еды и органного концерта. Все это время окружающие искали в ее глазах, платье и словах внучку умершей ведьмы, и находили. Ни один из них не усомнился в личности Ольги.

Документы Мельникова смогли убедить нотариуса и банкира. Но сегодня люди, знавшие Аграфену и устройство старых семей, поверили не бумагам. Они увидели родовой комплект, услышали ответы Хелы и сами достроили все, чего не знала Вера.

До открытой двери BMW оставалось несколько шагов.

Девушка не оглянулась на белый рояль, фуршетные столы и хозяев приема. Продолжала идти, оставляя за спиной зал, где несколько часов улыбалась людям, от которых не решилась принять ни одного куска еды.

Свет вдоль внутренней дороги гас последовательно, от дальнего поворота к дому. Красные огни автомобиля Даниила Руднева успели дважды мелькнуть между соснами, потом исчезли, и участок снова стал таким, каким был до приема: чужие люди оставались снаружи, все остальное принадлежало Гордеевым.

В темноте за воротами жил город: дорога, соседние усадьбы, люди, которые начали обсуждать увиденное и до утра успеют превратить несколько часов приема в устойчивую версию. Здесь, под ровным светом навеса, их голоса больше не имели значения. Камень крыльца был влажным от принесенного на обуви снега, воздух пах хвоей, холодным металлом автомобилей и, едва уловимо, духами недавно уехавших женщин. Следы гостей оставались повсюду, однако уже принадлежали прошлому.

Владислав выслушал сообщение из наушника, коротко ответил и убрал руку от уха.

Аркадий стоял справа от отца. С уходом гостей из лица Аркадия исчезла вся светская мягкость. Плечи остались расправленными, галстук — безупречным, выражение глаз — спокойное, но не было той мягкой внимательности, с которой он несколько часов сопровождал Ольгу Бурову. Вернулся человек, привыкший считать задачу решенной, если сделал все правильно. Сегодня этого оказалось недостаточно.

Инна не злорадствовала. Отказ был заслуженным, местами даже смешным, но перед ней всё равно оставался сын. Весь вечер она наблюдала, как Аркадий сначала полагается на привычную силу собственного присутствия, затем начинает прилагать усилия, а после каждого нового отказа становится внимательнее. Для любого другого мужчины это могло бы выглядеть растерянностью. У Аркадия растерянность превращалась в сосредоточенность: он не отступал, а пытался найти ошибку в своих расчетах. Инне было знакомо это выражение. С таким лицом сын в детстве разбирал часы, потом анатомические модели, позже — чужие лица, в которых замечал несовершенства раньше, чем их владельцы успевали объяснить, чего хотят.

Ольга Бурова не была лицом, которое можно исправить заранее выбранным способом.

Инна любила своего сына, даже видя, что временами он бывает самоуверенным, слепым и в этом удивительно похожим на отца. Некоторые недостатки в семье Гордеевых передавались вместе с разрезом глаз и формой рта. Владислав называл это характером. Инна — наследственностью, с которой не работала ни одна из клиник «Клиодны».

Из здания для приемов вышел управляющий. Владислав дал ему несколько распоряжений: проверить, чтобы водители персонала уехали через служебные ворота, цветы в зале оставить до понедельника, продукты распределить между кухней и благотворительным центром. Он говорил негромко, почти не глядя на собеседника. Управляющий кивал прежде, чем фраза заканчивалась. Люди могли разъехаться, музыка стихнуть, посуда исчезнуть со столов, но для старшего Гордеева вечер заканчивался только после того, как последняя обязанность получала исполнителя.

Инна терпеливо ждала мужа. Она знала, что разговор скоро начнется. Владислав тоже знал. Аркадий, вероятно, надеялся, что родители хотя бы сначала дойдут до дома. Возможно, он надеялся даже на гостиную. Там мать могла бы снять украшения, отец — открыть вечерние сообщения новостей, и сегодняшний отказ Буровой потерялся бы среди обычных домашних действий.

Управляющий ушел. За стеклянными дверями официанты уже разбирали фуршетные столы. Между людьми белел рояль, слишком большой и спокойный для обычной мебели. Инна на мгновение увидела собственное отражение в стекле: светлые волосы, прямую спину, лицо, на котором вечер не оставил ничего заметного. Усталость существовала глубже. Там же, где оставались музыка, внимательный взгляд Ольги и короткое удовольствие, которое Инна почувствовала, услышав от нее название интермеццо.

За отражением двигались люди в черном и белом. Уносили бокалы, снимали скатерти, собирали со столиков салфетки. Чужая жизнь покидала помещение слоями. Еще недавно там находились шестнадцать представителей старых семей, каждый со своей памятью об Аграфене, своими опасениями перед новой Буровой и причинами желать ее расположения. Теперь их места занимали одинаково одетые официанты, которым было безразлично, кто сегодня победил, кто ошибся и что означало черное платье с зеленым и темно-коричневым переливом.

Бурова ей понравилась. Но это ничего не означало. Инне нравились многие люди, которых она не пригласила бы в семью. Нравились умные противники, хорошие врачи с тяжелым характером, женщины, способные не улыбаться Владиславу только потому, что он посмотрел в их сторону.

Личное расположение не превращало человека в подходящую жену для сына. Однако оно мешало рассматривать Ольгу только как удачное соединение фамилии, имущества и силы. Утром это было проще. Утром существовала девушка на фотографии и сведения, расположенные по разделам. Возраст. Образование. Москва. Отсутствие местных связей. Наследство. Глаза.

Вечером появилась интонация. Взгляд. Молчание, которое не было пустотой. Желание слушать музыку, не превращая собственное знание в представление для окружающих.

Все документы, фотографии и справки оказалась беднее оригинала. Ольга была умнее, чем выглядела на снимке. И держалась лучше, чем можно было ожидать от молодой женщины, впервые оказавшейся среди людей, которые знали и боялись ее бабку дольше, чем ей лет.

Инна прошла через весь зал здания для приемов и открыла дверь в зимний сад.

Влажное тепло легло на лицо. После прохладного воздуха под навесом оно ощущалось особенно отчетливо: запах земли, воды, крупных листьев, нагретого камня. Длинная галерея соединяла здание для приемов с основным домом, но ночью расстояние между строениями казалось больше. Верхнее освещение было погашено. Свет шел снизу, из светильников, размещенных вдоль дорожки, и растения поднимались из темноты отдельными фрагментами — блеск листа, светлая кора, край тяжелого цветка.

Днем зимний сад был частью дома, только более светлой и теплой. Сквозь крышу просматривались сосны, на листьях лежало солнце, дорожка между павильоном и жилыми помещениями казалась короткой. Ночью стекло переставало быть прозрачным. Оно возвращало внутреннее пространство, умножало зелень, свет и людей, прятало за отражениями настоящий участок. Отдельные стволы поднимались до темной крыши и там растворялись. Между широкими листьями белели цветы, слишком крупные и совершенные, чтобы выглядеть безопасными в нижнем свете.

Галерея перехода не была построена для тайных разговоров. Но подходила для них лучше кабинета. Никто не мог войти незамеченным: двери находились далеко, дорожка на поворотах просматривалась, а плотная зелень задерживала звук, но не скрывала движения.

Владислав пропустил жену и вошел следом. Аркадий закрыл дверь.

Шум из зала тут же стал глуше. Через несколько метров пропал совсем. Впереди светился вход в основной дом. Пока он казался далеким, отделенным не только растениями, но и теплой влажной темнотой.

Некоторое время слышались только их шаги и редкие капли, падавшие после вечернего полива. Владислав шел рядом с Инной. Хотя ширины прохода хватало, Аркадий держался чуть позади, не настолько, чтобы превратиться в сопровождающего, но достаточно, чтобы родители не видели его лица без поворота головы.

Инна знала этот прием. В детстве Аркадий так же садился на заднее сиденье машины после замечания учителя и всю дорогу смотрел в окно. Он никогда не прятался. Просто выбирал место, с которого труднее было заметить выражение лица.

Камень под ногами был сухим в центре и темнел у самых кадок, где вода стекала с листьев. Вентиляция оранжереи работала, и теплый воздух был пропитан запахами земли и ароматами цветущих растений. Иногда лист задевал стену, отражение двигалось вместе с ним, и на мгновение казалось, что за стеклянной поверхностью существует второй сад, где кто-то проходит тем же путем им навстречу.

До первого поворота Владислав молчал. Инна шла рядом и чувствовала его присутствие так же ясно, как тепло воздуха. Муж не смотрел на нее, но она знала, что он перебирает разговор, отделяя смешное от серьезного. Отказ Ольги задел семейный план. Не разрушил — пока только показал слабое место.

Наконец Владислав произнес:

— Полагаю, дорогая, мы можем себя поздравить.

Инна посмотрела на мужа. Нижний свет резче очертил скулы и прямой нос, серебро у висков стало почти белым. Выражение синих глаз оставалось невозмутимым. Только угол рта выдавал, что первая реплика пришла не от главы рода, а от отца, которому позволено немного насладиться ошибкой сына.

— У нас появился внук, о котором мне не сообщили?

— Событие почти равное по неожиданности. На тридцать первом году жизни нашего старшего сына выяснилось, что он не умеет ухаживать за женщинами.

Ритм шагов сзади изменился. Аркадий не остановился, но подошва его ботинок задела за камень пола чуть жестче, чем обычно. Инна услышала и представила лицо сына, хотя не обернулась. Он не любил, когда над ним смеялись, особенно Владислав. Не потому, что не понимал шутки. Потому что большую часть его жизни отец был той мерой, до которой Аркадий старался дотянуться и которую хотел превзойти.

— А когда он должен был научиться? — спросила она мужа. — Лена избавила его от этой необходимости еще в пятнадцать. Сама пришла, сама легла в постель и до сих пор считает, что это ее законное место. В остальное время Аркадий только учился и оперировал. Для ухаживаний за другими девушками в его расписании действительно не было места.

Гордеева спокойно произнесла имя Лены. Конечно, ей не нравилось, что жизнь сына уже пятнадцать лет осложняет одна и та же постельная история. Но взрослые мужчины не могут обходиться совсем без женщин.

Владислав внимательно выслушал жену и усмехнулся:

— Значит, придется обратиться к Игорю. Младшие братья для того и существуют, чтобы исправлять ошибки старших.

— Игорь откажется.

— С чего ты решила?

— Он обязательно спросит, зачем нам понадобилось учить Аркадия как соблазнять женщин. После фамилии Буровой разговор мгновенно закончится.

Инна знала, что муж любит Игоря сильнее, чем позволяет себе признаться. И имя среднего сына спокойно упоминает вслух. Но тридцать с лишним лет брака научили ее слышать разницу между спокойствием и наличием скрытой боли. Владислав считал, что сын обязательно вернется, когда ему надоест доказывать свою независимость. Она же понимала: Игорь вернется только тогда, когда дом перестанет ждать его поражения перед отцом.

Ей очень хотелось однажды объяснить это мужу так, чтобы он услышал. Она уже объясняла. Владислав всегда понимал содержание ее слов и отвергал вывод. Любовь к непослушному сыну не делала его менее упрямым, наоборот.

— Я, вообще-то, здесь, — подал голос Аркадий.

Старший сын Гордеевых ускорил шаг, больше не желая оставаться невидимым участником родительского разговора.

— Это и позволило начать этот разговор прямо здесь, — ответил Владислав, не оборачиваясь.

— Тогда хотя бы не обсуждайте меня так, словно я пациент под наркозом.

— Пациенты под наркозом не спорят с хирургом, — заметила Инна.

«Некоторые пытаются», сказал бы ее сын в другое время. Сейчас он предпочел промолчать.

Аркадий обошел широкую кадку и оказался ближе к родителям. Инна повернулась к растениям и увидела сына в отражении стекла зимнего сада: правильный профиль, темные волосы, синие глаза, раздражение в которых не портило красоту лица, а делало его застывшим. Он унаследовал от отца тело мужчины, которому не приходится повторять просьбу. От нее — способность быстро находить пути разрешения конфликта.

Иногда Инна думала, что сыновья распределили черты родителей несправедливо. Аркадий взял внешность Владислава и ее способность мягко выходить из ситуации, но пользовался последней только тогда, когда соглашался, что другого пути нет. Игорю досталась отцовская жесткость и ее внимание к чужим мотивам — сочетание, из-за которого он слишком рано начал видеть основу семейных расчетов. Младший легко уходил от столкновений, но не мог ударить в ответ.

— Я умею общаться с молодыми женщинами, — возразил родителям молодой колдун.

— Никто и не сомневается, что пациентки охотно отвечают на твои вопросы, — отозвался Владислав.

— Отец.

— Аркадий.

Два мужских голоса отличались возрастом и глубиной, но не интонацией. В темном стекле отражения лиц тоже на мгновение совпали сильнее обычного. Аркадий был Владиславом до серебра у висков, Владислав — тем, кем станет сын, если проживет следующие двадцать пять лет без серьезных потрясений.

Инна почувствовала знакомое тепло, не имевшее отношения к влажному воздуху зимнего сада. Иногда любовь к мужу и сыну проявлялась самым неудобным образом: хотелось одновременно остановить обоих и позволить им продолжать, потому что именно в этих коротких столкновениях они были особенно похожи друг на друга и особенно живы.

Любовь не мешала ей видеть недостатки. Напротив, делала их осязаемыми. Посторонняя женщина могла восхищаться двумя красивыми мужчинами, их уверенностью, властностью и умением говорить без лишних слов. Инна знала цену этой уверенности. Знала, сколько раз она превращалась в неспособность заметить чужие интересы.

— С Ольгой все оказалось сложнее, чем я думал, — продолжил Аркадий. — Она, по-видимому, заранее отвергает все, что исходит от нашей семьи. За один вечер такое отношение не изменить.

— Ты пытался? — спросила Инна.

Он с укором посмотрел на мать.

— Разумеется.

— Тогда, возможно, проблема не только в ее странностях.

— Я не сказал, что она странная.

— Да. Ты сказал, что у нее предвзятое отношение к нам.

Аркадий раздраженно провел пальцами по манжете. Движение было коротким и легким. Инна видела его множество раз: сын проверял, правильно ли сидит запонка, только тогда, когда хотел поправить не одежду, а собственное состояние.

— А как еще объяснить женщину, которая за несколько часов не приняла ни одного предложения? Еда, напитки, выход в зимний сад, концерт. На все — нет. Половина бокала минеральной воды стала пределом доверия к нашему дому.

Его голос оставался спокойным, однако перечисление выдало больше, чем он собирался. Аркадий помнил каждый отказ. Не в общих чертах, а последовательно, с предметами и обстоятельствами. Для него вечер превратился в историю попыток, каждая из которых должна была привести к небольшому согласию Буровой и не привела.

Вот теперь Инна поняла, почему сын столько раз подзывал к Ольге официантов с закусками и напитками. Это была не забота о гостье. Вернее, не только забота. Аркадий отмечал отказы и искал систему. Он всегда делает это со сложными случаями: сначала собирает признаки, потом выбирает объяснение, способное вместить их без остатка и противоречий.

Он привык доверять системе. Лицо всегда можно измерить, разложить на пропорции, сопоставить желание пациента с анатомическими возможностями и получить результат. Ошибки существовали, но тоже имели причины: ткань, заживление, неверная оценка, нарушение режима. А Ольга отказывала без причины, которую Аркадий мог бы понять.

Действительно, с лицами такой способ работает лучше, чем с характерами.

— Она очень высокомерная, — закончил Аркадий. — И замороженная.

Инна несколько секунд слушала свои шаги. Ее каблуки звонко отзывались в камне. Шаги мужа были тяжелее, Аркадия — чуть четче.

Слова сына ей не понравились. Не потому, что были грубыми. Они были удобными.

Высокомерие Ольги позволяло Аркадию не спрашивать, почему молодая женщина отказалась от желанного концерта, если это совмещено с его приглашением. Холодность избавляла от необходимости признать, что тепло все-таки существует, просто предназначается не ему.

— Нет, — сказала Инна.

— Что именно?

— Она не высокомерная. И не замороженная.

Аркадий повернул голову и посмотрел на мать с откровенным недоумением. Это недоумение было почти детским и потому особенно заметным на взрослом лице. Сын действительно видел другую женщину. Не притворялся и не пытался оправдать неудачу. Он наблюдал за Ольгой через собственную задачу — понравиться, приблизиться, получить согласие. Все, что препятствовало, складывалось в холодность.

Инна весь вечер наблюдала за Ольгой, но не так, как сын. Ее не интересовало, сколько раз девушка отказалась от еды и какой напиток выбрала. Она смотрела на то, что происходило между предложениями. На лицо Буровой, когда разговор переходил к другому человеку. На ее руки, когда никто не обращался к Ольге напрямую. На то, как быстро она различала безопасную тему и вопрос, за которым пряталась чужая просьба.

Руки выдавали меньше лица. Ольга не теребила пальцы, не поправляла платье, не касалась волос. Только иногда сильнее сжимала бокал или медленнее разжимала ладонь после рукопожатия.

И еще на паузы. Особенно на паузы. В паузах человек очень часто остается без готовой формулы. Там появляются лишняя доля вдоха, задержанный взгляд, движение пальцев, слишком быстрое возвращение лица в спокойствие. Инна не знала мыслей Ольги. Но видела, как часто та успевала остановить свою эмоцию прежде, чем окружающие смогли бы ее прочитать.

Высокомерная молодая женщина в таком зале постоянно проверяла бы свое воздействие. Искала, кто смотрит, кто отводит глаза, кого ее ответ заставил смутиться и замолчать. Ольга почти не следила за произведенным впечатлением. Сразу же после реплики ее внимание уходило, как будто человек переставал быть важен в ту же секунду, когда прекращал задавать вопросы.

Инна не могла знать, что именно девушка считала некомфортным. Могла только заметить: та ни разу не расслабилась.

Почти ни разу. Но во время Брамса лицо стало другим. Совсем ненадолго. Инна увидела это с рояля, когда музыка не требовала от нее взгляда на клавиши. Ольга слушала, забыв на несколько тактов об окружающих ее людях. После последнего звука защита вернулась.

И еще Лопатин. Именно после его возвращения Ольга стала реже смотреть в сторону выхода.

Инна не видела облегчения как отдельного жеста. Только изменилась частота внимания. До появления Артема взгляд девушки время от времени скользил к дверям, задерживался на движении в дальнем конце зала. Вскоре после — проверял другое направление. Когда Лопатин оказался среди гостей, необходимость следить за входом у Буровой исчезла.

— Я наблюдала за ней, — медленно проговорила Инна. — Особенно тогда, когда она считала, что на нее никто не смотрит.

Владислав остановился и повернулся к жене.

Аркадий тоже замедлился. Нижний свет поднялся по лицам, оставив глаза темными. За спиной сына листья закрывали проход, и на несколько секунд они действительно оказались отрезаны от обоих домов.

— Мы слушаем.

В голосе Владислава не было насмешки. Муж умел признавать область, в которой Инна видела больше него. Не из вежливости и не из семейного равноправия, которое любят описывать люди, не прожившие вместе тридцать пять лет. Старший Гордеев признавал полезность точного наблюдения. Эмоции жены он мог не разделять. Ее выводы — никогда не отбрасывал без проверки.

Именно это удерживало их брак там, где власть мужа могла бы давно превратить супружескую близость в подчинение. Владислав не считал Инну равной себе во всем. Он вообще редко считал кого-либо равным. Но знал цену ее взгляду и не требовал, чтобы она уступала.

— Ольга не надменная, — продолжила Инна. — Она просто никому не доверяет.

Аркадий нахмурился.

— Я этого не заметил.

— Она очень старалась этого не показывать.

— И все же ты увидела?

— Я знала, куда смотреть.

Он не ответил. В молчании сына не было согласия. Пока только готовность рассмотреть чужую версию.

Впереди качнулись листья, и тут же послышался тяжелый быстрый стук когтей по камню. Из-за поворота огромной черной тенью появился Артур. Для своего размера он двигался удивительно легко, хотя дорожка под лапами отзывалась глухим звуком. Голова была поднята, уши насторожены, мощные мышцы перекатывались под короткой шерстью. Увидев Владислава, дог прибавил так, что Инна успела представить, как он сносит мужа, и вспомнить, что Артур никогда этого не сделает.

Пес затормозил как всегда вовремя. Лапы скользнули по камню, тяжелое тело пошло боком, жесткий хвост ударил по нижним листьям растений, и с них посыпалась вода. Капли блеснули в нижнем свете и упали на собачью шерсть, камень, край брюк Владислава. Артур не заметил, все его внимание принадлежало только одному человеку.

Когда Владислав опустил руку, черный немецкий дог тут же подставил голову. Он не ластился и не просил, прижался на секунду к ладони и занял положенное место возле левой ноги хозяина.

Старший сын и собака одинаково признавали власть Владислава и совершенно по-разному относились к этому признанию. Артур не видел в нем ограничения. Для него порядок был безопасностью. Аркадий всю жизнь пытался одновременно соответствовать отцу и оставаться отдельным человеком.

— Поздно, — с наигранным укором сказал псу Владислав. — Все гости уже уехали.

Артур посмотрел на Гордеева снизу вверх. Пасть приоткрылась, язык показался между зубами. Влажный воздух и короткий бег разогрели собаку. Хвост ударил по листьям еще раз, уже слабее.

— В следующий раз приходи вовремя.

Артур не отвел преданного взгляда с хозяина, словно обещая учесть замечание.

Инна коснулась гладкой шеи собаки. Артур позволил, не меняя положения. Аркадия он удостоил коротким взглядом, в котором не было ни радости, ни неодобрения. Старший сын относился к дому. Дом не требовал отдельного приветствия.

Они снова продолжили путь, теперь вчетвером. Дорожка стала казаться уже. Немецкий дог занимал значительную часть прохода, и Аркадию пришлось обходить центральные кадки с другой стороны, чтобы потом снова оказаться рядом с родителями. Листья задевали его рукав, оставляли на темной ткани пиджака несколько влажных точек. Он не замечал.

Артур шел у ноги Владислава. Мужчина время от времени касался его головы пальцами, без необходимости, почти не замечая. В этом движении было столько привычного, что Инна на мгновение увидела другого Владислава: молодого, еще не умевшего одинаково уверенно управляться с клиникой и семьей, но прикасавшегося к тем, кого любил, с бережностью, которую тщательно прятал от посторонних.

Муж и тогда не был мягким человеком. Даже молодость не делала его менее властным. Но рядом с ней и детьми он еще не успел превратить каждое свое чувство в действие, решение или обязанность. Иногда просто касался, проверяя, что любимый человек находится рядом.

Тот мужчина никуда не исчез. Он просто научился лучше скрываться. Инна видела его реже, чем ей бы хотелось, и оттого каждый такой жест ощущался особенно остро. Владислав не знал, на что именно она смотрит. Возможно, поэтому в движении не было привычной сдержанности главы семьи.

— Лопатину то она доверяет? — спросил Аркадий.

— Предполагаю, что больше, чем нам, — ответила Инна.

— При их договоре это естественно.

— Договор заставляет исполнять приказы. Он не позволяет рассчитывать на лояльность.

Аркадий посмотрел вперед, туда, где уже начинал проступать свет основного дома. Лопатин не нравился ему как мужчина рядом с Ольгой. Пока это положение можно объяснить лишь древним договором, положением семьи и самой идеей раба при каждой ведьме Буровой.

Инна еще раз вспомнила короткие взгляды Ольги в сторону Артема. Девушка не искала у Лопатина одобрения, не звала ближе, не обращалась за помощью. Просто проверяла, где он находится. Так проверяют закрытую дверь. Не думают о ней постоянно, но спокойнее дышат, зная, что она не открылась.

— Рядом с ним ей явно легче, — продолжила она. — Возможно, потому что его обязанности понятнее намерений остальных.

Аркадий по-прежнему смотрел на мать.

— Ты считаешь, что я вызываю ней опасения?

— Не больше остальных.

— Утешила.

— Ты действительно сегодня был не в лучшей форме. Но основная причина ее холодности к тебе, думаю, не в этом.

Крупные листья образовали над проходом темную арку. За ними перестал быть виден зал для приемов, но основной дом еще скрывался впереди. В стекле оставались только отражения семьи Гордеевых и черный силуэт Артура. Пространство сжалось так, что зимний сад ненадолго перестал соединять здания и стал отдельным местом, из которого нельзя выйти, не договорив.

Инна подождала, пока они пройдут узкий участок дорожки.

— Она знает о Лене.

Владислав не изменил размерности своего шага. Но пальцы над головой пса остановились. Артур мгновенно поднял морду, почувствовав исчезновение прикосновений. Владислав положил ладонь обратно, и пес продолжил идти.

— Откуда? — спросил сын.

— Не знаю. Но знает.

— Почему ты решила?

— Потому что сначала, в кафе, ты явно вызвал у нее интерес, а на следующее утро твое предложение ресторана получило отказ. Такая последовательность обычно говорит о поступлении в промежутке дополнительных сведений.

Аркадий задумчиво кивнул. Не стал спорить с самой идеей матери. Возможно, впервые увидел эти события рядом.

— Лопатин?

— По собственной инициативе — вряд ли. Он не стал бы обсуждать с молодой Буровой твою постель только ради полезной беседы.

— На прямой вопрос обязан ответить.

— Ответил бы, но кратко. Без попытки объяснить, что именно следует почувствовать по данному поводу.

Лопатин мог сообщить факт. Но не стал бы выбирать для Ольги отношение к нему. По крайней мере Инне хотелось так думать. Артем был связан договором, но не выглядел человеком, который добровольно отдает хозяйке лишнюю часть чужой жизни.

— Мельников, — уверенно проговорил Владислав.

Инна поддержала мужа.

— Скорее всего.

Имя чернокнижника изменило воздух разговора. Не буквально — вентиляция продолжала гнать тепло, листья оставались неподвижными, капли падали с прежней редкостью. Но Мельников возвращал в семейный разговор чужую волю. Человек, который первым получил доступ к новой Буровой, начал расставлять рядом с ней фигуры.

— Он мог сказать что угодно, почему она должна ему верить? — возразил Аркадий.

— Ему не требовалось ничего придумывать. Достаточно сообщить, что у тебя много лет есть женщина, и назвать нужное имя.

Инна повернула голову к сыну.

— Ты заходил в социальные сети Лены?

— Нет.

— Никогда?

— Мне это неинтересно.

Ответ Аркадия показался Инне честным. Он действительно не заходил. Не считал нужным. Лена существовала рядом с ним только в те часы, когда была физически нужна, а остальная ее жизнь не требовала его внимания.

— Вот и первая ошибка.

Он ничего не ответил. Аркадий редко признавал ошибку прежде, чем увидит доказательства ее последствий. Его мать не считала это худшим качеством. Хуже, когда человек быстро все признает, но поведения не меняет.

Пока Владислав и сын прощались с последними гостями, Инна быстро просмотрела страницы Поповой в соцсетях. Хотела проверить одну из возможных причин отказа Буровой от органного концерта.

Ольга действительно заинтересовалась выступлением. Это Инна видела. Быстрая реакция на то, что это — транскрипция, изменение дыхания при словах Марка о единственном концерте. Потом Аркадий предложил два билета, и девушка отказалась так, словно согласие значило бы нечто большее, чем просто приятно проведенный вечер.

Инна знала женщин. Не всех и не до конца, такой самоуверенности она себе не позволяла. Но достаточно, чтобы различить отсутствие желания и отказ от желаемого. Отсутствие желания делает ответ простым. Отказ от желаемого требует усилия. После него человек на мгновение остается недоволен не предложением, а собственной необходимостью отказаться. У Ольги этот переход оказался коротким, но Инна находилась достаточно близко и слишком хорошо знает женские лица, чтобы не заметить.

На страницах Лены оказалось объяснение, слишком очевидное, чтобы его игнорировать.

— Пока вы прощались, я зашла в Интернет и посмотрела, — сообщила мужчинам Гордеева.

— И что нашла? — спросил Владислав.

— Семейную хронику, которой никто в нашей семье не утверждал.

Владислав слегка приподнял бровь. Он уже все понял. Возможно, даже представил объем и характер публикаций.

Аркадий нахмурился.

— Что именно она разместила?

— Вас.

— Это не ответ.

— Напротив. Самый полный.

Инна стала неспеша перечислять. Школьные фотографии. Выпускной. Общие праздники. Курорты. Рестораны. Лена рядом с Аркадием на протяжении пятнадцати лет: под его рукой, у его плеча, на его коленях. Поцелуи, объятия, гостиничные террасы, новогодние елки, море, снег, дорогие столы. На одних снимках они были подростками. На последних — взрослой парой, которая давно перестала делать вид, что отсутствие кольца что-то меняет.

Она перечисляла без телефона. Картинки успели сложиться в ее памяти и не требовали повторного просмотра. Менялась одежда, длина волос, линии лица, окружение. Не менялось положение Лены рядом с Аркадием. Она всегда находилась достаточно близко, чтобы любому постороннему не пришло в голову назвать такое случайностью.

— Это старые фотографии, — не согласился Аркадий.

— Есть и новые.

— Они ничего не означают.

— Для тебя.

— Никакого значения у них нет и быть не может.

Инна посмотрела на сына.

Он действительно верил в сказанное. Не лгал, не защищался. Пятнадцать лет Лена существовала для него в отдельной категории: привычной, удобной и не связанной с будущим. Он не обещал брака, не знакомил с родителями, не обсуждал общий дом. Значит, в его понимании, история оставалась простой.

Именно его искренность делала ситуацию сложнее. Сын не видел противоречия между присутствием на протяжении половины жизни в его постели одной и той же девушки и отсутствием отношений. Для Аркадия значение возникало бы только после конкретного решения, которого он не принимал.

— Фотографии размещены так, что значение есть, — возразила Инна. — Все выглядит как красивая многолетняя связь. Практически семья. Отдельные поездки, возвращения, снова поездки. Одна и та же женщина рядом с тобой со школы и до сих пор.

Она не стала добавлять, что эта версия выглядела убедительнее многих настоящих браков. В настоящей семье люди устают, ссорятся, болеют, отворачиваются от камеры. На странице Лены пятнадцать лет были очищены от всего, кроме красоты, близости и дорогих мест.

— Социальные сети вообще редко отражают действительность.

— Они отражают ту действительность, которую человек решил показать зрителям.

Инна дала сыну время осознать ее слова, выдержав короткую паузу, потом продолжила:

— Если Ольга видела хотя бы часть этого, тебе еще повезло, что она ограничилась словесным отказом от концерта. На ее месте я вообще не подпустила бы тебя к себе.

Владислав посмотрел на сына.

— Ты почему это не контролировал?

Вопрос прозвучал тяжело. Старший Гордеев спрашивал уже не как отец, наблюдавший неловкие ухаживания сына. Как глава рода, обнаруживший, что публичный образ наследника годами формировала женщина, которой никто такого права не давал.

Аркадий выпрямился.

— Я не считал публикации Лены своей ответственностью.

— Теперь считай. И дело уже не только в Буровой. Даже если с ней ничего не получится, любая другая девушка из семьи, с которой имеет смысл обсуждать твой брак, сначала увидит пятнадцать лет счастливой жизни с Поповой. И решит, ей заведомо предлагают делить мужа с любовницей. Ты будешь получать только отказы, какие бы преимущества союз с Гордеевыми не давал.

Реплика прозвучала спокойно, однако в ней было уже принятое решение. Владислав не предлагал обсудить, мешает ли Лена конкретному ухаживанию за Ольгой. Он определил балерину как препятствие любому будущему семьи. Для него существование Поповой рядом с Аркадием перестало быть частным удобством сына.

— Я попрошу Лену все удалить.

— Просить будешь пациентку перенести дату операции, если тебе неудобно время. Здесь ты проконтролируешь результат.

Артур поднял голову и насторожился. Владислав не повышал голос, но пес почувствовал перемену в настроении хозяина.

— Завтра окончательно прекратишь эту связь, — твердо продолжил старший Гордеев. — Лично проверишь, чтобы фотографии исчезли со всех ее страниц, из общих альбомов и доступных архивов. Если снимки размещали другие, разговариваешь и с ними.

— За день все удалить невозможно.

— За день можно начать и добиться, чтобы открытого доступа не осталось.

Аркадий кивнул.

— Хорошо, отец.

Инна услышала момент согласия. Не в самом слове, а том, как из голоса сына ушло сопротивление. Он больше не утверждал, что проблемы не существует. Начал оценивать объем работы.

— Подари ей что-нибудь существенное. Не очередную безделушку и не поездку. Дорогую вещь или имущество, после которого не придется всем объяснять, почему ты сэкономил на расставании.

— Она может счесть это унижением.

— Тогда выбери то, что не выглядит унижением. Ты же знаешь ее пятнадцать лет.

Владислав сделал небольшую паузу. За ней стояло то, чего отец не произнес: если сын действительно знает Лену. Пятнадцать лет физической близости могли не дать знания, которое возникает за короткое время настоящего внимания к женщине.

— И после этого все. Никаких возвращений. Никаких курортов. Никаких новых машин и драгоценностей. Никаких совместных ночей и развлечений, даже если они ничего не значат.

Каждое «никаких» закрывало молодому колдуну привычный путь. Аркадий мог закончить связь и через несколько месяцев снова впустить Лену, когда неудобство разрыва забудется. Владислав знал старшего сына достаточно хорошо, чтобы запретить не только отношения, но и все формы, которыми тот привык отрицать их существование.

Инна посмотрела на мужа. Именно за это она когда-то его и полюбила. Не за лицо и тело, хотя они такие, что их трудно не учитывать. За способность увидеть принятое решение целиком и не оставлять лазейку для собственного удобства. Владислав мог недооценивать силу обиды или принимать свою родовую власть за естественный порядок. Но, если признавал проблему, не откладывал ее на потом.

Он не стал мягче из чувства вины и не попытался оформить окончательное действие красивым жестом. У подарка была функция — завершить связь достойно. У удаления фотографий — убрать публичную версию.

К счастью, Аркадий унаследовал от отца решительность. Хотя проявлял ее главным образом в операционной.

— Хорошо, — повторил сын.

Инна знала: он выполнит. Не из страха перед отцом. Аркадий умеет исправлять ошибки, когда перестает спорить с их существованием. Иногда для этого требовалось слишком много времени. Но после своего внутреннего согласия он никогда не оставляет дело незавершенным.

— Этого мало, — сказала она.

Мужчины одновременно повернули головы. Отражения в стекле зимнего сада повторили движение и на секунду дали Инне четырех похожих мужчин вместо двух: Владислав и Аркадий по обе стороны темной дорожки, одни настоящие, другие собранные из света и листьев. На лицах возникло одинаковое выражение сосредоточенности: женщина хочет добавить к уже решенной задаче неизвестное дополнительное условие. Владислав ждал большей пользы. Аркадий — новой обязанности.

— Что еще? — спросил Владислав.

— Разрыв с Леной должен помочь исправить ситуацию с Ольгой.

Аркадий едва слышно хмыкнул и посмотрел на мать.

— Каким образом?

— Скажешь Поповой, что влюбился в Бурову и поэтому хочешь закончить прежнюю связь до того, как начнешь новую.

— Я не влюбился.

Ответ последовал быстрее, чем при любом другом возражении. Инна заметила это и не придала значения. Сын защищал точность формулировки, а не Лену.

— Лене это неважно.

— Мне — важно.

— Ты не даешь клятву Буровой. Ты сообщаешь Лене причину разрыва.

— Зачем?

Инна услышала в этом вопросе мальчика. Того самого, который однажды в восемь лет спросил, зачем извиняться перед Игорем, если разбитая игрушка все равно целой не станет. Тогда ей пришлось объяснять, что извинение ремонтирует не игрушку. Он извинился перед братом, хоть и не понял ее слов, сделав просто потому, что доверял матери. Понимание пришло позже.

Теперь задача была сложнее и менее нравственной.

— Потому что тогда Лена пойдет к Ольге.

Аркадий и Владислав остановились почти синхронно. Артур оказался впереди, оглянулся и вернулся к хозяину.

— Зачем ей идти к Ольге? — спросил сын.

— Просить вернуть тебя.

— Она не станет.

— Станет.

— Ты считаешь ее настолько глупой?

— Я знаю ее достаточно давно.

Инна не испытывала к Лене ненависти. Лена была красивой. Трудолюбивой. Хорошей балериной. Умела терпеть боль, голод, конкуренцию и унижение перед педагогами. Но она всегда оставалась девочкой, однажды получившей доступ к телу самого красивого в школе мальчика — верхнего колдуна, и решившей, что время обязательно превратит этот доступ в право носить его фамилию.

— Она считает, что находится от брака на расстоянии одного твоего решения, — сказала Инна. — После пятнадцати лет ей будет тяжело признать, что никакого движения вперед не было. Если ты назовешь Ольгу причиной, Лена решит, что без Буровой все закончилось бы правильно.

— И пойдет к Буровой требовать, чтобы она отказалась от меня?

— Просить. Требовать. Объяснять. Возможно, плакать. Форма не имеет значения.

Инна хорошо представляла каждую из форм. Лена могла прийти красивой и сдержанной, попытаться говорить с Ольгой как женщина с женщиной. Могла плакать и кричать. Могла обвинить Бурову в том, что та использовала свою силу. Выбор зависел от того, насколько быстро отчаяние вытеснит осторожность.

— А смысл?

— Что бы она ни сказала, Ольга услышит главное: ты прекратил многолетнюю связь ради нее.

В зимнем саду стало очень тихо. Даже капли перестали падать на каменную дорожку, или Инна перестала их замечать. Осталось только тяжелое дыхание пса рядом с Владиславом.

Сын смотрел на нее с тем выражением, которое появлялось у него перед сложной операцией, когда предложенный способ казался опасным, но теоретически возможным. Он видел не Попову или Бурову, а последовательность: разрыв, причину, реакцию, визит, новое знание и возможный результат. Поэтому Инна не боялась, что сын отвергнет ее предложение из-за нравственного принципа. Он мог его отвергнуть только из-за сомнений в эффективности.

— Ты предлагаешь использовать Лену, чтобы...

— Она сама решит, идти ли к Буровой.

— После того как я дам ей нужную причину.

— Да.

Владислав первым понял, что именно предлагает его жена: вред от Поповой уже существовал, но ее визит к Ольге менял направление того же материала.

— Если Попова не пойдет к Ольге, мы ничего не теряем, — сказал он. — Если пойдет, Бурова получит сведения из источника, который точно на нас не работает.

— Именно.

Аркадий перевел взгляд с отца на мать.

— У меня никогда не было с Леной отношений в том смысле, который вы оба сейчас вкладываете. Она приходила. Я не прогонял. Иногда ездил с ней отдыхать, дарил то, что она просила. Это не семья и не обещание семьи.

Инна почувствовала усталость. Не от сына. От фразы, слишком старой для его тридцати лет.

— Это для тебя это ничего не значило, — возразила она сыну. — Лена построила на этом весь свой расчет подняться на наш уровень.

— Это ее решение.

— Которое тебя устраивало.

— Я не заставлял ее надеяться.

— Ты разрешал ей держаться за тебя.

Аркадий сжал рот. Мать продолжила:

— Ты брал ее на курорты, дарил дорогие вещи и машины, впускал в постель, позволял складывать пятнадцать лет в одну историю и ни разу не сказал, что у этой истории нет следующей главы. Конечно, ты не хотел обмануть. Просто тебе было удобно не замечать, на что она рассчитывает.

— Я должен был отвечать за ее фантазии?

— Нет. Ты должен отвечать за собственное участие в подпитке этих фантазий.

Инна подошла к сыну совсем близко и посмотрела ему в глаза. С такого расстояния особенно ясно было видно сходство с Владиславом и отличия. Кожа сына была моложе, линия рта — мягче, синие глаза — ярче. В них еще сохранялась возможность удивиться тому, что мир устроен не так, как он рассчитывал.

Она любила его. Именно поэтому не собиралась спасать от понимания, которое могло сделать больно. Любовь к взрослому ребенку состоит именно в этом: не закрыть собой удар, который он заслужил, а остаться рядом, пока тот учится его выдерживать.

Мать, которая всю жизнь объясняет ребенку, что он всегда прав, выращивает мужчину, рядом с которым все остальные женщины будут неправы по определению. Инна не желала такой судьбы ни сыну, ни его будущей жене. Она не знала, станет ли этой женой Ольга Бурова. Но надеялась, что не позволит Аркадию войти в новые отношения, сохранив прежнюю слепоту.

— Лена действительно верит, что сможет войти в нашу семью через тебя, — сказала она. — Не потому, что ты обещал. Потому что иначе ей придется признать, что часть ее жизни прошла в ожидании двери, которой никогда не было. Она не признает. Она найдет виноватую.

— Ольгу.

— Да.

— И ты хочешь направить ее туда.

— Я хочу, чтобы твой разрыв с Леной породил для Буровой доказательства. Попова подтвердит его Ольге лучше нас всех.

Аркадий еще несколько секунд смотрел на мать, затем отвел глаза. В этом движении не было поражения. Он принял возможность, о которой говорила Инна.

Владислав положил ладонь на голову Артура.

— С Леной все понятно, — сказал он. — Аркадий разберется. Если возникнут проблемы, сообщишь мне.

— Не возникнут.

— Хорошо.

Для Владислава этот участок разговора закончился: определены действия, исполнитель и срок. Муж всегда мыслил именно так. В молодости Инну это раздражало. Позже она поняла: способность закрывать решения именно таким образом позволила еще подростком удержать влияние семьи, не допустив к власти младшего брата покойного отца, потом построить сеть успешных клиник и не утонуть в бесконечном обсуждении последствий. Он не забывал последствия. Просто отводил им свое время. Сначала решал, что делать. Потом позволял себе чувствовать. Порой Инна подозревала, что вторую часть он откладывает слишком надолго.

Гордеевы повернулись к выходу из зимнего сада и снова пошли. Свет основного дома начал проступать между растениями. До дверей оставалось меньше половины перехода.

Артур шел рядом с Владиславом, почти касаясь его ноги. Инна время от времени смотрела на профиль мужа. Серебро у висков ловило нижний свет. Лицо оставалось спокойным, но она знала, что разговор об Аркадии и Лене задел его сильнее, чем он показал. Когда старший сын был подростком, Попова показалась временным удобством, слишком обычным, чтобы вмешиваться. Потом сын уехал учиться, вернулся, начал работать. Связь продолжалась, не требуя от семьи ни согласия, ни решения. Владислав не заметил момента, когда временное стало пятнадцатилетним. Инна тоже.

Муж плохо переносит беспорядок в делах. Еще хуже — собственные ошибки. Значит, часть ответственности за случившееся он отнес на себя и решил остановить обсуждение.

Инна коснулась его руки. Только пальцами, на ходу. Владислав на секунду сжал ее пальцы. Не посмотрел. Не требовалось. Тридцать пять лет брака дали им язык, в котором целые разговоры помещались в одно осторожное прикосновение. Она не снимала с него ответственность и не предлагала прощения, которого он не просил. Только сообщала: увидела, приняла и осталась рядом. Муж ответил тем же.

Артур поднял голову на движение рук, убедился, что хозяину ничего не требуется, и продолжил идти.

— Теперь сама Бурова, — проговорил Владислав. — Что ты собираешься делать, Аркадий?

Сын ответил только после долгой паузы. Он шел уже не сзади, но все еще чуть в стороне. Лицо отражалось в стекле рядом с темной зеленью, и несколько секунд Инна видела только яркие глаза и светлую полосу рубашки.

— Продолжать.

— Это намерение. Я спросил о действиях.

— Сначала закрыть вопрос с Леной. Потом найти повод снова встретиться с Ольгой и быть ей полезным.

«Полезным». Инна отметила слово. Не понравиться, не пригласить, не добиться встречи. Быть полезным. Сын понял, что обычные знаки внимания Бурова воспринимает как попытку что-то от нее получить. Польза могла помочь обойти защиты Ольги.

— Ты считаешь, что не все потеряно? — уточнил Владислав.

— Ничего не потеряно. После сегодняшнего вечера добиться ее интереса для меня уже вопрос принципа.

Вот оно. Инна услышала то, чего опасалась. Ольга начала превращаться для сына в задачу, сложность которой повышает ценность результата. Для Аркадия «принцип» часто означал, что отступление стало невозможно независимо от первоначального желания.

— На чем основана твоя уверенность, что это возможно?

— Она отказалась от приглашения. Не от меня.

— Разница тонкая.

— Достаточная.

В лице Аркадия появилась сосредоточенность, знакомая Инне с его детства. Так он смотрел на разобранный механизм, сложную задачу, первую анатомическую модель, подаренную отцом. Мир мог быть непонятным несколько минут. Потом сын принимался искать систему и разбираться в устройстве.

Разница заключалась в том, что бездушный предмет изучения не сопротивляется пониманию и не меняет правила, заметив наблюдателя. Женщина может.

— Физически я ей нравлюсь, — сообщил Аркадий. — Это видно.

Владислав не усмехнулся. Отец и сын относились к своей внешности без ложной скромности. Слишком долго они жили с лицами и телами, которые меняли поведение окружающих, чтобы изображать незнание. Их красота была не удачей, а фактором. Владислав использовал ее всю жизнь, даже когда не осознавал, что использует. Аркадий вырос, наблюдая, как люди заранее склоняются к доверию, вниманию и согласию с ним.

Инна не спорила. Во время приема Ольга смотрела на Аркадия. Несколько раз — дольше, чем требовала беседа. После чего спохватывалась и становилась еще холоднее.

Взгляд Буровой был настоящим. Инна не собиралась отрицать очевидное ради осторожности. Девушке нравился ее сын как мужчина, как красивое тело, как лицо, на котором трудно не задержаться. Но нравиться и быть допущенным в жизнь — разные вещи. Желание женщины не всегда является безусловным авансом мужчине. Этого Аркадий пока недооценивал.

— Допустим, — наконец сказала она.

Сын посмотрел на мать.

— Ты не согласна?

— С тем, что нравишься, согласна. С выводами, что на этом можно построить продолжение семейной стратегии — нет.

— Ее отношение можно изменить.

— Можно. Вопрос — зачем ты хочешь это сделать.

Аркадий молчал. В тишине снова стали слышны капли. Одна упала совсем близко, разбилась о камень у носка его ботинка. Сын не посмотрел вниз.

— Из-за нее самой? — спросила Инна. — Или потому, что она отказала?

Сын продолжал идти, глядя вперед.

Инна не торопила. Хорошие вопросы редко нуждаются в немедленном ответе. Иногда человеку следует пройти с ними несколько метров. Зимний сад давал эти метры. Аркадий мог не отвечать, не встречаясь с родителями взглядом. Инна позволила ему воспользоваться этой возможностью.

— Пока не знаю, — наконец ответил Аркадий.

Честность ответа ее удивила и сразу же вызвала нежность, которую пришлось удержать внутри. Он был взрослым мужчиной, главным врачом, лучшим хирургом сети их клиник. Но в эту секунду Инна снова увидела в нем мальчика, который мог часами упрямиться, а потом все-таки принести разобранную игрушку и признать, что не понимает, куда ставится последняя деталь.

— Хороший ответ, — сказала она.

— Не особенно полезный.

— Полезнее уверенной глупости.

Владислав с одобрением посмотрел на жену.

— Ты сегодня щедра на характеристики.

— Прием закончился. Можно не экономить.

Угол его рта дрогнул. Инна увидела движение сначала на настоящем лице, потом в стекле. Муж не рассмеялся, однако короткая улыбка смягчила профиль и тут же исчезла. За годы брака она научилась ценить именно эти почти незаметные проявления. Владислав редко показывал эмоции полностью, но никогда не мог скрыть их от нее окончательно.

Аркадий тоже едва заметно улыбнулся. Напряжение не исчезло, но стало семейным, привычным. Тем, которое не угрожало связи между ними, сколько бы острых слов ни прозвучало.

Так они разговаривали всегда: могли задеть, возразить, поставить под сомнение, но никто не уходил из разговора, опасаясь потерять семью. Даже Игорь ушел из дома не потому, что перестал быть сыном, а потому, что захотел им остаться, но на собственных условиях.

— Время есть, — продолжил сын Гордеевых. — И мужчин рядом с ней нет.

— Пока, — напомнил Владислав.

Одно слово убрало улыбку с лица Аркадия. Инна увидела, как он осознал смысл. Сегодня гости смотрели на Ольгу как на наследницу Аграфены. Через несколько дней город начнет смотреть на нее как на молодую, богатую, незамужнюю женщину без родственников, способных закрыть дверь перед неподходящим претендентом.

Инна понимала это не хуже мужа. И понимала еще одно: первый настоящий соперник Аркадия может появиться раньше, чем сын успеет исправить впечатление.

— Инна — спросил Владислав. — Каково твое мнение?

Он ждал не разрешения. Они никогда не просили друг у друга разрешений на решения, касавшиеся семьи. Владислав хотел оценку, ту часть картины, которую сам мог не заметить.

Инна подумала об Ольге. О том, как та слушала музыку. Как не делала лицо знатока, не искала глазами реакцию окружающих. Просто слушала. О коротких точных ответах, за которыми чувствовалось не желание показаться умнее, а привычка не отдавать лишнего. О том, как она отказала Аркадию, хотя органный концерт ее по-настоящему заинтересовал.

И о самоконтроле, которого не должно было быть у столь молодой женщины, и все же он был. Инна не знала, откуда он взялся. Не знала, что Ольга думает о жизни Аграфены, Мельникове, Лопатине и Гордеевых. Не знала даже, нравится ли девушке ее новая жизнь или она только не позволяет ей себя раздавить.

— Решать должен Аркадий, — ответила она мужу.

Тот повернул голову.

— Только Аркадий?

— Только он.

— Брак с Буровой касается всей семьи.

— Преимущества этого брака — да. Последствия этого решения — нет.

Фраза прозвучала жестче, чем Инна собиралась. Но смягчать не стала. Семья получит имущество, связь родов и сильных детей. А сын получит женщину, с которой должен будет жить и растить этих детей. Доли не были равны.

Аркадий посмотрел на мать.

— И?

Инна мягко улыбнулась.

— Она мне понравилась.

Сказать это оказалось легче, чем она ожидала. Возможно, потому что Ольга уже уехала и не могла использовать расположение хозяйки. Возможно, потому что перед ней были только муж и сын.

— Чем?

— Умна. Хорошо слышит не только вопрос, но и причину, по которой его задали. Умеет держать лицо. Не торопится понравиться. Разбирается в музыке.

Она могла бы добавить больше. Например, что Ольга не попыталась воспользоваться вниманием зала и не изображала чувств, которых не испытывала.

— Брамс решил все? — насмешливо спросил Владислав.

— Нет. Но женщина, которая узнает интермеццо и не использует это для демонстрации образования, уже выгодно отличается от половины людей, которых мы приглашаем на благотворительные вечера.

— От второй половины тоже, — заметил Аркадий.

— Ты наконец-то учишься делать комплименты?

— Констатирую факт.

Инна посмотрела на сына. Он улыбался, и снова на несколько секунд исчезли главный врач и наследник семьи. Остался просто Аркадий, которого она знала лучше, чем он сам.

— Мне понравилось, что она тебе отказала, — добавила Инна.

Улыбка исчезла.

Зато тихо рассмеялся Владислав. Смех прозвучал низко и коротко, быстро поглощенный растениями. Немецкий дог поднял голову, посмотрел на хозяина и снова опустил.

— Вот теперь я узнаю свою жену.

Аркадий посмотрел на отца, затем на Инну. Видимо, решал, насколько оба получают удовольствие от его неудачи.

— Мать, почему? — спросил Аркадий.

— Потому что ты привык, что внешности всегда достаточно, чтобы не прикладывать усилий. Ольга хотела на концерт и все равно отказалась. Значит, умеет ставить разум выше желаний.

— Или просто не хотела идти со мной.

— Возможно.

Инна не собиралась подменять неизвестность удобством только потому, что сыну требовалась надежда. Она видела интерес Ольги, но не знала его силы. Не знала, что именно не устраивает девушку и насколько глубоко в этом замешана Попова. Любая уверенность сейчас была бы плохим подарком Аркадию.

— Поэтому решай сам, — продолжила она. — Если хочешь добиваться и веришь, что получится — я поддержу. Если поймешь, что она тебе не нужна ни в каком качестве, либо, что ты бессилен, остановись. Я поддержу и это.

Слова дались легко. Она действительно поддержит. Даже если решение сына окажется не тем, которое выгодно семье. Материнская любовь не могла гарантировать правильность сделанного сыном выбора. Только место, куда можно вернуться после ошибки.

Владислав покачал головой.

— Вот поэтому наши сыновья выросли такими избалованными.

— Потому что знают, что мать не перестанет их любить после решения, которое ей не нравится?

— Потому что ты всегда оставляешь им право на неправильное решение.

— Иначе это не право.

Владислав посмотрел на нее. В нижнем освещении его синие глаза казались темнее. Инна знала этот взгляд: муж не согласился и все же не собирался спорить, потому что этот спор шел тридцать лет и был частью их брака не меньше детей.

Они спорили об этом после каждой серьезной ошибки сыновей. Владислав считал, что любовь должна направлять. Инна — что направление перестает быть любовью там, где ребенку запрещено выбрать другой путь. Ни разу один не убедил другого. И их дети выросли между этими двумя представлениями, получая от отца границы, от матери — возможность их переступить и остаться сыновьями.

Она любила мужа и за это тоже. За то, что мог считать ее мягкость ошибкой, но пользоваться ее результатами и никогда не требовать, чтобы она стала другой ради удобства его власти. Владислав мог бы запретить ей вмешиваться, настаивать на семейной выгоде, объявить решение принятым. Не делал. Спорил, раздражался, назначал сроки, но всегда оставлял рядом с сыновьями безусловность ее материнской любви, возможно, потому что сам лучше всех знал ее важность.

— Хорошо, — проговорил старший Гордеев. — Полгода.

Аркадий поднял брови.

— На что именно?

— На Бурову. За полгода станет понятно, насколько этот проект успешен. Если ничего не получится или передумаешь, начнем подбирать более реальную невесту.

Слово «проект» не понравилось Инне, но она не стала перебивать. Владислав говорил на языке, которым пользовался для сложных задач. Возможно, не умел как-то по-иному назначить сыну срок, не превращая его в приказ жениться.

— Кто будет подбирать?

— Я. Твоя мать будет отвергать кандидаток, пока не найдет ту, которой позволено получить тебя.

— Очень разумное распределение обязанностей, — заметила вполголоса Инна.

Владислав пропустил замечание жены, хотя услышал. Она поняла это по едва заметному движению мышцы у рта, но муж предпочел просто продолжить.

— В твоем возрасте у нас уже родился Игорь. Пора вспомнить, что семья требует времени не меньше клиники.

— Сначала родился я.

— Ты только подтверждаешь, что мы с твоей матерью начали раньше.

Аркадий покачал головой, но уже без раздражения. Шутка старшего Гордеева закрыла то, что могло стать приказом. Сын получил срок и одновременно возможность считать его уступкой.

— Спасибо, отец.

— За полгода?

— За то, что не назначил свадьбу на сразу же после новогодних праздников.

— Не испытывай мое терпение.

Двери основного дома приближались. Растения постепенно отступали, дорожка расширялась, отражения становились бледнее из-за света дома. Влажный сумрак оставался позади, однако на одежде и коже держалось его тепло. За стеклом впереди стал виден пустой холл, светлый камень пола, темное дерево стен и начало лестницы.

Артур первым подошел к створкам. Датчик сработал, двери разошлись, и пес вошел в дом так, словно именно его возвращения механизмы и ждали.

Гордеевы шагнули следом.

В доме было тихо. Персонал уже ушел из жилой части, свет горел только вдоль основных проходов. Справа начинался коридор к помещениям Аркадия, слева — в часть дома Владислава и Инны. Разделение выглядело естественным. У каждого взрослого Гордеева было достаточно пространства, чтобы жить отдельно, не покидая общий дом. Сейчас развилка казалась чертой, после которой разговор должен закончиться и превратиться в действия.

Сын остановился.

— Доброй ночи.

Он коротко и привычно поцеловал мать в щеку. Инна коснулась пальцами его рукава, задержав на мгновение дольше обычного. Ткань была прохладной и гладкой. Под ней — сильная рука взрослого мужчины. И все же прикосновение осталось тем же, каким было, когда она поправляла сыну школьную форму или поддерживала перед первым самостоятельным шагом.

Каким бы ни был разговор, он оставался ее сыном. Не наследником, не хирургом, не мужчиной, которого требовалось срочно женить. Мальчиком, которого она когда-то держала на руках, пока Владислав ходил вокруг кругами и спрашивал, нормально ли дышит ребенок.

— Завтра Попова, — напомнил отец.

Аркадий кивнул.

— Я помню, отец.

— К вечеру фотографий в открытом доступе быть не должно.

— Не будет.

Уверенность полностью вернулась к сыну. С этого момента задача принадлежала Аркадию, и он мысленно занимался ее исполнением.

Он посмотрел на Инну.

— Лена действительно пойдет к Ольге?

— Не сразу. Сначала позвонит тебе несколько раз. Потом решит, что ты попал под чужое влияние. После этого пойдет спасать.

Аркадий помолчал.

— Ты все-таки ее жалеешь.

Инна посмотрела на старшего сына.

— Я жалею женщину, которая пятнадцать лет принимала твое удобство за свое будущее. Это не мешает мне считать ее опасной.

Аркадий принял ее ответ.

— Доброй ночи, мать, отец.

— Доброй ночи, сын.

Сын ушел вправо. Его шаги долго оставались слышны в пустом коридоре, затем исчезли за поворотом.

Инна смотрела вслед еще несколько секунд. Ей казалось, что темная фигура должна появиться между дверями, вернуться с дополнительным вопросом или возражением. Аркадий не вернулся.

Владислав подошел ближе и положил ладонь ей на спину. Туда, где она лежала сотни раз: на приемах, похоронах, семейных праздниках, в роддомах и больничных коридорах. Жест означал поддержку, направление, принадлежность, любовь и привычку одновременно. За тридцать пять лет они перестали разделять эти значения.

Артур по-прежнему держал свое место возле ноги хозяина. Пес посмотрел вслед Аркадию, затем на левый коридор и стал дожидаться, куда пойдет Владислав. Для него выбор никогда не был сложным.

— Ты уверена насчет Поповой? — спросил муж.

— Да.

— А насчет Буровой?

Инна посмотрела на закрывшиеся двери зимнего сада. За стеклом на толстых мокрых листьях лежал нижний свет. Галерея снова стала пустой и тихой.

— Нет, — ответила она.

Владислав слегка сжал ладонь у нее на талии.

— Хорошо.

Инна повернулась к нему.

— Почему хорошо?

— Потому что, когда ты уверена, мне обычно уже поздно что-нибудь менять.

Она улыбнулась. В его голосе была насмешка, признание и то доверие, в котором ее муж редко признавался вслух. Он всегда предпочитал ее сомнение уверенности.

Они пошли в свою часть дома. Артур двинулся рядом с хозяином. Звук шагов всех троих отразился от пустых стен и быстро исчез. За спиной остались закрытые стеклянные двери зимнего сада, а впереди ждали комнаты, где можно снять одежду и украшения, перестать держать спину и забыть до утра о всех семейных решениях.

Завтра Аркадий должен закончить историю, которую пятнадцать лет не считал отношениями, и начать другую, которой пока не существовало.

И Инна не знала, что в ответ с семьей колдунов Гордеевых сделает ведьма Бурова.

Вера вернулась в гардеробную в воскресенье сразу же после раннего завтрака. Теперь очередь дошла до сумок. Они занимали несколько шкафов и две длинные витрины: маленькие вечерние клатчи, жесткие сумки с короткими ручками, мягкие кожаные мешки, портфели, саквояжи, дорожные сумки и чемоданы разных размеров. Некоторые стояли в чехлах, другие — открыто, каждая на отдельной полке.

Сначала в руках еще задерживались отдельные вещи: клатч, обтянутый темным шелком, жесткая сумка на короткой ручке, мягкий замшевый мешок, от которого пахло сухими духами и кожей. Через несколько часов осталась только повторяющаяся схема осмотра — застежки, карманы, перегородки, подкладки и дно, под которым всякий раз могло оказаться еще одно отделение.

Ранее, платье или пара обуви ей удавалось проверить за минуту. Сумка легко отнимала четверть часа, особенно если мастер, изготовивший ее, предусмотрел отделения для карточек, ключей, мелочи и документов, съемный вкладыш или жесткую внутреннюю раму. Вера открывала до конца каждую молнию, выворачивала карманы, проводила пальцами вдоль швов и нажимала на стенки, стараясь различить под подкладкой крепление замка, металлическую пластину и свободное пространство.

Размер статуэтки Мельников не знал. Его «небольшая» оставляло жабе право занимать половину полки или прятаться в отделении для монет. Чем дольше Вера искала, тем вероятнее ей казался второй вариант. Аграфена собрала слишком много вещей, чтобы нужная стояла на виду и терпеливо ждала того, кто на нее просто посмотрит.

До обеда Вера закончила одну витрину и половину шкафа. Девушка ушла на кухню, разогрела еду, съела, почти не чувствуя вкуса, выпила кофе и вернулась наверх. Перерыв занял меньше получаса. Сумки стояли на прежних местах, подсвеченные изнутри витрин, и ожидали продолжения с дорогим терпением вещей, которым все равно, сколько человеческого времени будет потрачено на их осмотр.

Очередное уплотнение под пальцами на мгновение обрело округлость и тяжесть каменной фигурки. Вера задержала дыхание, надавила сильнее и почувствовала, как оно сдвигается вместе с застежкой. Крепление. Еще одно.

Она вернула сумку на полку и открыла фотографию, сделанную перед тем, как снять ее с места. Ручка лежала чуть левее, ремень образовывал более узкую петлю. Вера поправила оба, выровняла расстояние до соседней сумки и закрыла стеклянную створку.

Порядок Аграфены не допускал приблизительности. Даже там, где вещи стояли как будто свободно, между ними сохранялись одинаковые промежутки, а ручки и застежки были повернуты так, чтобы витрина выглядела завершенной. Вера замечала малейшее нарушение.

Девушка сняла со следующей полки небольшую коричневую сумку. Мягкая кожа сохранила слабый запах духов возле застежки. Внутри обнаружились сложенный носовой платок из тонкого батиста и старый бумажный чек. Она вынула и положила их на скамью, потом открыла внутренний карман и медленно повела пальцами вдоль подкладки.

Резкий звук смартфона ушел в глубину гардеробной, отразился от стекла и повторился между шкафами. На мгновение аппарат показался не одним предметом, а несколькими, спрятанными в разных проходах гардеробной покойной ведьмы.

Вера не вытащила руку из кармана сумки. Под указательным пальцем находилось какое-то твердое утолщение. Она надавила, проследила до края и, наконец, почувствовала металл застежки.

Смартфон продолжал звонить. Короткая злость поднялась так быстро, что пришлось закрыть глаза и переждать. Потом Вера обернулась.

Аппарат лежал рядом с вынутым платком. На экране светилось одно слово: «отчим».

Первым пришло опасение, что что-то случилось. Он редко звонил днем без предварительного сообщения и обычно ждал ее звонка, чтобы уже между вопросами о работе и погоде сказать о поднявшемся давлении, потекшем кране или новом назначении врача. Если набирал сам, значит, ждать не мог.

Вера быстро подошла к скамье и потянулась к смартфону. Очевидная причина звонка отчима наконец-то пришла ей в голову: обычно они общались пару раз в неделю. И последний их разговор состоялся еще до появления Мельникова. Потом новый город занял все доступное место в ее памяти, а прежняя жизнь перестала существовать. Московская квартира вспоминалась, когда Вера сравнивала ее с домом Аграфены, кабинет Аделаиды — когда требовались навыки мошенницы или актрисы. Отчим не понадобился ни для одной задачи в Красноярске, и о нем она не подумала.

Аппарат едва не выскользнул из пальцев девушки, Вера перехватила и приняла вызов.

— Да?

— Верочка?

Голос отчима прозвучал очень осторожно. До настоящего испуга он себя, вероятно, еще не допустил и теперь старался не передать ей то, что успел представить за несколько дней ее молчания.

— Да. Я здесь.

Фраза получилась глупой. Отчим этого не заметил или сделал вид.

— У тебя все нормально?

— Конечно.

— Точно?

— Точно. А что случилось?

Он помолчал.

В стеклянной створке напротив отражалось лицо Веры: левый глаз зеленый, правый темно-карий, из-за мягкой подсветки оба казались темнее обычного. За плечами девушки витрины повторялись одна в другой, а проходы уходили вглубь так далеко, что отражение напоминало закрытый на ночь дорогой бутик, внутри которого по неизвестной причине осталась одна покупательница.

— Это я хотел спросить, — наконец ответил отчим. — Ты пропала.

Упрек прозвучал мягко, и от этого Вере стало совсем неловко. Он никогда не умел сердиться на нее. Даже в подростковом возрасте его худшим наказанием было молчание за ужином, которое обычно первым не выдерживал он сам.

— Прости. Я закрутилась и совсем забыла.

— Забыла позвонить?

— Да.

— На тебя не похоже.

Это было правдой. Отчим не требовал отчетов, не спрашивал, где она провела вечер и с кем встречается. Взамен Вера регулярно ему звонила. Несколько минут разговора обходились дешево и избавляли его от необходимости придумывать неприятности.

— Работа навалилась, — проговорила Вера.

Ложь пришла привычно и в готовом виде. Для отчима Вера много лет вела бухгалтерию нескольких небольших фирм. Свободный график объяснялся отчетными периодами и клиентами, которые вспоминали о документах в последний момент. Отсутствие офиса — удаленной работой, нерегулярные деньги — условиями договоров, в которых он не разбирался и которые никогда не просил показать. Простая версия держалась именно потому, что не требовала подробностей.

— У одного клиента возникли проблемы, — продолжила Вера. — Пришлось выехать и разбираться на месте.

— Куда выехать?

В стекле ее отражение осталось неподвижным, только пальцы крепче сжали телефон.

— В Красноярск.

На другом конце стало тихо.

Из московской квартиры донесся далекий голос телевизора. Отчим часто включал его днем почти без звука, чтобы комнаты не оставались совсем пустыми. Сейчас ведущий произнес несколько неразборчивых слов, и тишина снова сомкнулась.

— Который Красноярск? Который в Сибири? — переспросил отчим.

— Да.

— То есть, ты сейчас в Сибири?

— Уже несколько дней.

— Несколько дней, — повторил он без вопросительной интонации.

Вера знала, что последует дальше, и все же не стала помогать.

— И ни разу не позвонила.

— Я собиралась.

Ложь вышла плохой. Она ни разу не собиралась: для этого требовалось хотя бы вспомнить о звонке.

— Здесь разница во времени, все сдвинулось, — добавила Вера. — У меня сейчас почти четыре часа.

— Я умею считать время.

— Знаю.

— И сколько ты там пробудешь?

— Пока не закончу.

— Это надолго?

Вера посмотрела сквозь отражение на витрины, за которыми начинались шкафы с дорожными сумками и чемоданами. Одна только оставшаяся часть гардеробной требовала, как минимум, недели. За ней ждали неосмотренные комнаты второго и первого этажей, целая мансарда. По-настоящему закончить она успела только библиотеку и цокольный этаж.

Статуэтка могла лежать в десяти сантиметрах от ее руки. С тем же успехом ее могло не оказаться ни в одной из комнат дома. Тогда еще и участок: гараж, оранжерея, розарий.

— Думаю, недолго, — ответила она. — Работа небольшая. Просто документов оказалось больше, чем обещали.

— У тебя там гостиница?

— Заказчик предоставил жилье.

— Нормальное?

Вера медленно огляделась. Мягкая подсветка без темных углов, витрины с сумками, цену которых отчим счел бы неприличной еще до того, как услышал цифру. Дом женщины, умершей четыре месяца назад.

— Более чем.

Она не уточнила, что условия включают двухэтажный с мансардой особняк, несколько автомобилей, банковский счет и оранжерею. Отчим считал хорошими условиями чистое белье, теплую комнату и возможность не платить за гостиницу. Ему хватило бы и этого.

— Ты одна живешь?

Вопрос прозвучал спокойно, но Вера тут же услышала, что именно его тревожит: незнакомый город, чужие люди, заказчик, поселивший девушку неизвестно где. Отчим никогда не считал ее беспомощной, но хорошо знал, сколько неприятностей способны причинить те, кто принимает одинокую женщину за удобную.

— Здесь безопасно, — ответила она. — Территория охраняется. У меня отдельное жилье.

Каждое слово было правдой, а целиком ответ оставался ложью.

— Кто-нибудь из твоих знакомых знает, где ты?

Мельников, Лопатин, нотариус и большая часть людей, присутствовавших вчера у Гордеевых, знали, где находится Ольга Бурова. Ни одного из них отчим не признал бы знакомым Веры.

— Да.

— Кто?

Она задержала дыхание всего на секунду.

— Клиенты знают. У них есть все мои данные.

— Клиенты — это не знакомые.

— Я не в тайге, — сказала она резче, чем собиралась. — Обычный город. Есть телефон, такси, гостиницы. Со мной все хорошо.

Отчим замолчал, и ее раздражение быстро исчезло. На других людях оно работало надежно: заставляло оправдываться, отступать, менять вопрос. С ним тот же прием оставлял после себя неприятный привкус, словно Вера воспользовалась преимуществом, которого он даже не собирался у нее отнимать.

— Я волнуюсь, — ответил он. — Ты не звонишь, потом выясняется, что уехала через полстраны.

— Прости.

Теперь слово прозвучало нормально.

Вера села на край скамьи. Кожа мягко продавилась под ее весом, и отражение в створке опустилось, над головой появились полки с клатчами, выставленными как музейные предметы. Среди них она разговаривала с человеком, который до сих пор пользовался портфелем, купленным лет пятнадцать назад, потому что молния еще работала, а новую вещь без необходимости он считал для себя расточительством.

— Я действительно забыла, — сказала она. — Здесь все получилось неожиданно. Сначала дорога, потом документы. Я только сейчас поняла, сколько времени прошло.

— Работы много?

— Да. Но ничего сложного. Нужно проверить учет, восстановить часть документов, сверить имущество.

Последнее слово едва не заставило ее улыбнуться. Вещи Аграфены она действительно сверяла с фотографиями, проверяла на скрытые отделения и возвращала на прежние места. Инвентаризация получалась дорогой, медленной и совершенно бессмысленной для любого бухгалтера, которому не поручили найти среди имущества нефритовую жабу.

— Они хоть нормально заплатят? — спросил отчим.

— Хорошо.

— Обещают или в договоре написано?

— В договоре.

Договора, разумеется, не было. Было наследство под чужим именем и обещанная Мельникову статуэтка, за которую он должен был оставить Веру в покое. Для отчима эта разница не существовала.

— Может быть, даже на твои импланты хватит, — сообщила она.

Фраза вырвалась раньше, чем Вера решила, стоит ли ее произносить.

— Нет.

Ответ последовал без малейшей паузы, в которой человек мог хотя бы представить себе возможность согласиться.

— Что — нет?

— Никаких имплантов за твои деньги.

— Они тебе нужны.

— Обойдусь.

На черной ткани брюк обнаружилась светлая нитка от какого-то чехла сумки. Вера сняла и намотала ее на палец.

— Ты уже обходишься.

— Нормально обхожусь.

— Поэтому режешь яблоки на кусочки размером с таблетку?

— Мне так удобнее.

— И мясо внезапно разлюбил.

— В моем возрасте мясо вообще надо меньше есть.

— Особенно то, которое приходится жевать.

— Верочка.

Он произнес ее имя с предупреждением, и Вера почти увидела, как отчим поправляет очки и хмурит лоб. Упрямство делало его старше, или возраст наконец позволил упрямству больше не притворяться особенностью характера.

— Врач сказал, что откладывать нельзя, — напомнила она.

— Врач много чего сказал. Потом написал стоимость, и стало понятно, кому это нельзя откладывать.

— Найдем другого.

— Никого искать не надо.

— Хорошо.

Она согласилась настолько легко, что отчим мгновенно насторожился.

— Что «хорошо»?

— Сейчас не будем спорить.

— И потом не будем. Ты эти деньги сама зарабатываешь. Себе и оставь.

Вера посмотрела на витрину напротив. В ней стояли шесть вечерних сумок, одна была расшита мелкими темными самоцветными камнями, другая напоминала золотистую металлическую коробку. Вероятно, любой из них хватило бы на несколько имплантов, обследования и лекарства после операции. Аграфена могла купить такую вещь, один раз надеть и забыть за стеклом, а отчим много лет платил за Веру, и теперь отказывался принять от нее деньги на лечение.

— Мне некуда их тратить, — сказала она.

— Всегда есть куда.

— Например?

— Квартиру можно поменять.

— Меня устраивает моя.

— Машину ты каждый раз у меня просишь.

— Потому что твоя стоит без дела.

— Она не стоит без дела. Я на ней езжу.

Последний раз отчим ездил сам больше месяца назад, до того, как боль в правом колене усилилась и врач снова заговорил об операции. Но спорить сейчас означало заставить его защищать не только автомобиль, но и зубы, колени, возраст и право не принимать от нее помощь.

— Съезди куда-нибудь отдохнуть, — продолжил отчим, словно составлял список расходов, способных защитить его от лечения. — Нормально. К морю. Ты когда последний раз отдыхала?

— Сейчас у меня почти отпуск, — возразила она.

— Командировка в Сибирь в октябре — это не отпуск.

— Здесь красиво.

— Красиво в таком холоде можно и по телевизору посмотреть. Ты работу закончи, получи деньги, а потом решишь.

— Решу.

Именно это Вера и собиралась сделать.

Отчим еще несколько минут расспрашивал о погоде, еде и теплой одежде. Она отвечала честно там, где честность ничего не портила: в Красноярске холоднее, чем в Москве, одежда есть, сегодня она обедала и спит достаточно. Утверждение, что никто ее не обижает, оказалось сложнее остальных, поэтому Вера произнесла его быстро, не оставив места для следующего вопроса.

— Не перетруждайся, — сказал отчим. — Деньги деньгами, а здоровье одно.

— Я знаю.

— Ешь нормально. Не кофе с бутербродом, а горячее.

Вера посмотрела в сторону выхода из гардеробной. На кухне осталась тарелка после обеда, которую она собиралась помыть перед сном.

— Ем.

— И спишь?

— Тоже.

— Сколько?

— Достаточно.

— Когда человек отвечает «достаточно», значит, мало.

— У меня все хорошо, — сказала Вера. — Правда. Работа спокойная, условия хорошие, никто меня не обижает.

Последнее прозвучало смешно. В Красноярске ее пока не обижали. Ее проверяли, запугивали, изучали, собирались использовать. До обычной человеческой обиды дело действительно не дошло.

Отчим снова помолчал.

— Звони все-таки.

— Буду.

— Не заставляй меня за тебя волноваться. Я перед твоей матерью за тебя отвечаю.

Он говорил так со времени ее похорон. Сначала Вера думала, что фраза исчезнет через год или два, когда пройдет первая тяжесть. Потом — когда она окончит школу. После поступления в вуз. После диплома.

Не исчезла. Мать умерла, она выросла, а ответственность отчима осталась, словно ее можно было когда-нибудь предъявить покойной женщине и получить подтверждение, что он все сделал правильно.

Вера сильнее натянула светлую нитку на палец. Та врезалась в кожу, оставив тонкую белую полосу.

— Я знаю.

— Вот и не забывай.

— Не буду.

— Удачно тебе закончить работу.

— Спасибо.

— И не торопись. Лучше сделай хорошо.

Вера посмотрела на вывернутый карман сумки.

— Постараюсь.

Они попрощались. Экран еще несколько секунд показывал длительность разговора, затем погас, и Вера осталась сидеть с аппаратом в руке.

Гардеробная снова приняла прежнюю тишину. В ней ровно работала вентиляция, белый свет лежал на стеклах, а рядом на скамье ждали платок, старый чек и сумка, которую Вера не закончила проверять. Все осталось на месте, однако Москва приблизилась настолько, что на секунду запах дорогой кожи и замши сменился запахом кухни в квартире отчима — чаем, разогретой едой и яблоками, нарезанными тонкими дольками, потому что так ему якобы вкуснее.

С клиникой придется договориться заранее. Отчиму назовут сумму, которую он согласится принять, а разницу Вера внесет сама, лучше отдельным платежом, чтобы настоящая цена не появилась ни в договоре, ни в приложении, ни в случайно распечатанном счете. Он обязательно все проверит: позвонит администратору, попросит объяснить скидку, найдет в Интернете стоимость имплантов. Значит, объяснение должно выдержать несколько вопросов и выглядеть достаточно скучно — специальная программа, льгота или акция производителя.

И поставить нужно будет самое дорогое и современное. Не тот вариант, который отчим выберет сам после сравнения цен и разговора о том, что ему «и этого хватит». Лучшие импланты, полную диагностику и все дополнительное, что понадобится, чтобы он мог нормально есть и перестал прикрывать рот ладонью, когда смеется.

Вера положила телефон на скамью.

После смерти матери он остался единственным человеком, рядом с которым ей ни разу не приходилось угадывать цену хорошего отношения. Он не был родным, поэтому каждый год рядом с ней являлся его собственным отдельным выбором. Отчим мог снова жениться, передать ее родственникам или в детдом, но вместо этого ходил на родительские собрания, искал репетитора по математике, приносил лекарства, оплачивал все курсы и радовался ее красному диплому.

А теперь он хотел, чтобы она ела горячее, достаточно спала и звонила два раза в неделю. Это стоило дороже любых имплантов.

Вера разжала ладонь. Нитка прилипла к коже, она сняла ее, бросила в корзину под скамьей и вернулась к сумке.

За вывернутой подкладкой ничего не оказалось. Старый чек оказался из миланского магазина, платок все еще слабо пах духами Аграфены. Вера сложила его по прежним линиям, убрала обратно, застегнула карман и вернула сумку за стекло, после чего сняла с полки следующую.

К семи вечера движения стали почти независимыми от мысли. Руки раскрывали застежки, вынимали содержимое, ощупывали дно и возвращали все на место. Пальцы возле ногтей все сильнее болели, а между лопатками собиралась тупая тяжесть. Одинаковый свет, не менявшийся вместе с днем за стенами, начал раздражать. Хотелось выключить его и оставить гардеробную в темноте, однако в темноте жаба не нашлась бы еще надежнее.

Повседневные сумки сменились дорожными, затем Вера дошла до саквояжей и чемоданов. Их объем ничего не упрощал: жесткие стенки скрывали рамы, колесные механизмы и выдвижные ручки, перегородки держались на молниях, а подкладка отходила от корпуса там, где требовался доступ к креплениям. Каждая полость сначала казалась тайником и только после проверки становилась частью конструкции.

К семи вечера у Веры болела спина, затекли ноги и окончательно закончилось терпение. Проверенные сумки стояли в шкафах в прежнем порядке, но теперь Вера ненавидела почти каждую. За несколько часов дорогая кожа, ручная работа и безупречная фурнитура превратились в сотни молний, швов, подкладок и карманов, внутри которых ничего не находилось.

Очередной дорожный саквояж лежал раскрытым на полу. Вера опустилась перед ним на колени и пыталась понять, действительно ли снимается жесткое дно или только выглядит съемным. Под пальцами ощущалась узкая металлическая планка. Креплений не было видно.

Смартфон ударил резкой трелью. Девушка от неожиданности дернула рукой и прищемила палец между дном и боковой стенкой саквояжа.

— Да чтоб тебя.

Она поднялась и раздраженно посмотрела на экран: «Дик».

Несколько секунд имя оставалось только тремя буквами, не связанными ни с одним обязательством. Потом Вера заметила время в верхней части экрана: 19:05.

Договоренность вернулась целиком: воскресенье, семь часов, парковка возле «Планеты». Дик спросил, откуда ее забрать, она назвала это место и спокойно согласилась на время. До этой секунды эта встреча никак не присутствовала в ее воскресенье, и теперь звонок выглядел не напоминанием, а попыткой вернуть законченную историю.

Смартфон продолжал звонить. Девушка открыла меню контакта и нашла строку «Заблокировать». Одного движения хватило бы, чтобы контакт исчез и больше не вмешивался в ее жизнь.

Палец остановился над экраном: нет необходимости.

Номер молодого ветеринара был сохранен только для линии Ольги Буровой. Через пару месяцев Вера избавится от этой сим-карты вместе с чужим паспортом, красноярскими контактами и женщиной, которой никогда не существовало. Дик исчезнет автоматически. Сейчас тратить на его номер отдельное решение было лишним.

Она нажала на боковую кнопку. Звонок замолчал, хотя имя еще несколько секунд оставалось на экране. Когда вызов завершился, Вера открыла настройки контакта, поставила для номера беззвучный режим звонков и сообщений. Теперь парень мог звонить столько, сколько считал нужным. Аппарат не станет каждый раз отвлекать ее от работы.

Вера положила смартфон экраном вниз, вернулась к раскрытому саквояжу и снова надавила пальцами на металлическую планку под подкладкой.

Последний чемодан вернулся в шкаф без трех минут два. Вера задвинула его на нижнюю полку, уложила ремень точно, как на фотографии и закрыла створку. За стеклом витрин снова возник безупречный ряд вещей, к которым никто не прикасался.

За день она проверила все сумки, саквояжи и чемоданы, добралась до каждого кармана и отделения, ощупала подкладки, рамы, дно и крепления. Через ее руки прошли Hermès, Delvaux и Moynat, дорожные сумки Goyard и Louis Vuitton, тяжелые саквояжи из тисненой кожи и чемоданы Rimowa и Globe-Trotter. Результат стоял перед ней в лейблах или фирменных чехлах, стоил, вероятно, как несколько московских квартир и не содержал жабы.

Гардеробная вокруг оставалась огромной. Закончился только один вид вещей. За сумками продолжались новые секции. А дальше оставался дом — комнаты и этажи, где статуэтка могла лежать в первом попавшемся ящике или в тайнике, о котором Вера никогда не догадается. Мысль о том, сколько еще осталось, вызывала уже не тревогу, а тупое физическое отвращение, похожее на то, которое появляется перед слишком большой работой, когда усталость лишает человека даже права испугаться.

Девушка шла к выходу, выключая свет. Освещение постепенно гасло, оставляя все меньше пространства видимым, пока последний отраженный проход не исчез вместе с дальней витриной.

В спальне Аграфены горела одна лампа. Этого хватало, чтобы увидеть темную чашку, очки и ровный край покрывала. Вера прошла мимо кровати, стараясь не смотреть в ту сторону. После восемнадцати часов среди чужих вещей тело устало сильнее воображения, но дом от этого не перестал пугать.

На лестнице пришлось держаться за перила. Колени плохо разгибались, пальцы ныли, в пояснице при каждом шаге возникала тупая тяжесть. Внизу было темно, пока свет не включился перед ней и не выхватил из холла часы, пустые кресла и несколько ступеней. Маятник продолжал отсчитывать время для дома, которому не требовался сон.

На кухне Вера первым делом открыла холодильник. Готовить она не собиралась. Достала хлеб, сыр и ветчину, нашла масло и собрала несколько бутербродов прямо на разделочной доске. Пока резала, стало понятно, что еще один такой день кухня не переживет: хлеб заканчивался, упаковки почти опустели, молока оставалось на одну чашку. В отделении для овощей обнаружились половина огурца и два помидора, один из которых уже начинал становиться мягким возле плодоножки.

Завтра придется вызвать такси и съездить в «Планету». Купить продукты и не рассчитывать, что поиски будут оставлять ей силы на нормальный ужин.

Вера перенесла тарелку на стол, села, достала смартфон, практически забытый на время ночных поисков, и активировала экран.

Еще один пропущенный звонок от Дика. Через семь минут после первого. В переписке обнаружилось три текстовых сообщения и одно голосовое от него же.

Вера смотрела, не открывая, на список уведомлений. Настойчивость парня явно вышла за пределы обычного мужского недовольства. Она не приехала. Не ответила на первый звонок. Этого вполне хватило бы тому, кто способен принять чужое решение без отдельной церемонии. Но Дик, видимо, предпочитал церемониться.

Она решила все-таки открыть переписку.

Через две минуты после второго звонка он написал: «Ольга, ты где?»

Четверть часа спустя появилось следующее: «Ольга, ответь хотя бы, что с тобой все нормально».

До третьего сообщения Дик выдержал еще девятнадцать минут. В 19:47 на экране возникло: «Ольга, просто ответь, что с тобой все нормально. Остальное выясним потом».

Вера перечитала последнее два раза. Надо же, «остальное» он назначил к выяснению. Ее согласие для этого, судя по формулировке, не требовалось.

На тарелке засыхали бутерброды. В темном окне отражались освещенная кухня, стол и женская фигура со смартфоном в руке. За стеклом находился участок Аграфены, дальше — поселок, дорога и ночной Красноярск, где молодой ветеринар зачем-то искал девушку, не явившуюся на встречу.

Ровно в восемь вечера Дик отправил голосовое.

Вера включила громкую связь и нажала на воспроизведение.

Сначала из динамика донесся ровный шум шин по дороге. Двигатель негромко набрал обороты, потом затихал, несколько раз щелкнул указатель поворота. Дик записал это сообщение, будучи за рулем. Его голос прозвучал непривычно рядом, нарушив тишину кухни гораздо сильнее мелодии звонка:

— Ольга, очень надеюсь, что с тобой все хорошо и ты просто обиделась на то, что было в пятницу. Нам обязательно надо поговорить. Я не собираюсь тебя уговаривать. Но хочу, чтобы ты поняла, что произошло на самом деле. Выйди, пожалуйста, на связь, когда будешь согласна хотя бы на разговор.

На последних словах шум дороги стал громче, машина явно вышла на более свободный участок и прибавила скорость. Запись закончилась.

За спиной девушки негромко включился холодильник. Из холла донесся очередной двойной щелчок часов.

Вера положила смартфон возле тарелки.

Что еще ему понадобилось? В пятницу он уже предложил одну версию произошедшего — обещание, данное матери. Теперь выяснялось, что существовала другая, настоящая, которую Дик собирался сообщить при личном разговоре. Ей следует, по его мнению, выйти на связь, согласиться слушать и позволить ему расставить все по правильным местам.

Интересно, кем этот молокосос себя вообразил? Он «не собирается уговаривать». Очень великодушно. Сначала остановил ее в тот момент, когда никакие пояснения уже не могли быть приличными, а теперь требовал возможности объяснить, что она неверно поняла его отказ.

Вера взяла бутерброд и откусила. Хлеб оказался сухим. Пришлось запить холодным чаем, оставшимся со вчерашнего вечера.

Она не нуждается в объяснениях. Дик остановился, сообщил про обещание матери и предложил встретиться еще раз. Вера сделала выводы и закрыла тему. Никакого скрытого смысла, который требовалось разобрать отдельно, в этом не было.

Смартфон лежал экраном вверх, и три коротких текста продолжали светиться перед девушкой. Его можно было бы выключить. Завтра утром переписка будет не менее ненужной, чем сейчас. Беззвучный режим прекрасно выполнял свою задачу, и утром Дик, вероятно, окончательно поймет, что ответа от Ольги из Москвы не будет. Именно такого результата Вера и добивалась.

Палец потянулся к боковой кнопке, когда Вера снова увидела вторую строку: «Ответь хотя бы, что с тобой все нормально».

Несколько часов назад отчим спросил почти о том же. Сначала осторожно, потом еще раз, когда ее первое «конечно» показалось ему недостаточным.

Сравнение было нелепым. Отчим ее вырастил, содержал во время учебы в институте и имел право волноваться. Дик не имел права ни на что.

Вряд ли он действительно испугался. Скорее нашел удобный способ вынудить ее ответить. На беспокойство нельзя не откликнуться, не почувствовав себя дрянью, а после первых двух слов разговор уже можно продолжить. Вера слишком хорошо знала этот прием, чтобы считать его случайностью.

И все-таки девушка раздраженно отодвинула тарелку с бутербродами. Отчим испортил ей возможность считать любые слова от практически незнакомого парня способом давления.

Придется отправить пару слов. Не ради Дика. Ради того, чтобы он перестал звонить и не решил проявить еще больше настойчивости. Вдруг вздумает искать ее через клинику, клуб или парковку «Планеты». Вряд ли. Но именно вещи, которые вряд ли происходят, за последние дни и составляли большую часть жизни Веры.

Она открыла поле для ответа: «Дик со мной все в порядке, разговора не требуется».

Фраза показалась девушке достаточно ясной. В ней не было извинений, благодарности за заботу или вопроса, на который требовалось ответить. Только подтверждение, что она жива, и закрытая перед ним дверь.

Вера нажала «Отправить».

Дождавшись, когда ее сообщение появится внизу переписки, она перевернула смартфон экраном вниз и придвинула тарелку обратно.

Минуты через две Вера пробудила смартфон. Ответа она не ждала, но ей требовалось убедиться, что сообщение дошло до адресата и Дик наконец знает: искать ее, обзванивать больницы или придумывать другие причины исчезновения не нужно.

Кухня за это время успела погрузиться в ту особенную тишину, которая существовала в доме покойной ведьмы между включениями холодильника и мерным ходом часов в холле.

Свет экрана резко лег на стол, выхватив из полумрака край тарелки с недоеденными бутербродами, смятую бумажную салфетку и пальцы девушки. Под короткой фразой отправленного сообщения стояли две галочки.

Вера еще смотрела на них, когда переписку перекрыл входящий вызов. На экране появилось имя: «Дик».

Аппарат оставался на беззвучном режиме, поэтому звонок ничем себя не выдавал: ни мелодией, ни вибрацией. Просто имя над иконкой контакта, зеленый и красный значки внизу и медленно уходившие секунды. Вера держала смартфон в руке и чувствовала, как принятое пять минут назад решение — закончить эту историю одним сообщением — неожиданно потребовало еще одного, совсем небольшого действия.

Можно сбросить. Она прямо написала, что разговора не требуется, и Дик уже это прочитал. Никаких дополнительных объяснений она ему не задолжала.

Большой палец лег рядом с красным значком, но Вера остановилась.

Отправить сообщение, через две минуты проверить, прочитано ли оно, а затем сидеть со звонящим телефоном в руке и ждать, пока мужчина сам поймет, что ответа не будет, выглядело как-то слишком по-детски. Словно ей важно не просто прекратить знакомство, а еще и показать Дику, насколько сильно он ее задел. Между тем показывать нечего. В пятницу он сделал свой выбор, она — свой, превращать это в демонстрацию затянувшейся обиды Вера не собиралась.

Девушка провела пальцем по зеленому значку и поднесла смартфон к уху.

Вместо приветствия оттуда хлынула музыка. Низкие звуки шли плотными равномерными ударами, рядом сталкивалось стекло, кто-то громко заказывал сразу несколько напитков. Женский смех прорезал общий шум и тут же растворился в нем.

— Ольга?

Голос Дика прозвучал спокойно, хотя ему явно приходилось говорить громче обычного.

— Да.

— Я получил сообщение.

— Хорошо.

Это было все, что требовалось ответить. Вера молчала.

Стало слышно, как на другом конце мужчина потребовал два виски, потом изменил заказ на три. Дик коротко переспросил марку. Прозвучал ответ, которого Вера не разобрала, щелкнула открывашка, по стеклу прошел быстрый глухой стук льда.

Несколько секунд звонок существовал только как открытая линия между тихой кухней и баром ночного клуба. Дик слышал ее дыхание и, возможно, негромкую работу холодильника. Этого было недостаточно, чтобы понять, где находится Ольга, одна ли она и почему не спит в два часа ночи. Его собственное пространство, напротив, входило в дом Аграфены целиком: музыка, голоса, звон посуды и кубиков льда.

— Разговора о пятнице не будет. — утвердительно сказал он.

— Не будет.

— Да, я понял.

Голос Дика ненадолго отдалился.

— Витя, подмени меня на две минуты.

Кто-то отозвался с недовольной интонацией. Ее собеседник, судя по изменившемуся звуку, отошел от стойки. Музыка стала глуше, басы сохранились, но стали глухими. Вместо посетителей появились другие шумы: закрылась тяжелая дверь, загудела вентиляция, что-то металлическое коротко прокатилось по полу и остановилось.

Вера взяла стакан с холодным чаем. Лимон за ночь отдал воде всю горечь, но наливать что-нибудь другое не хотелось.

— Тогда зачем позвонил? — спросила она.

— Предложить тебе встретиться еще раз.

Дик произнес это спокойно, без особой интонации. Словно речь шла о продолжении разговора, который они оба отложили по практической причине, а не о девушке, не приехавшей на назначенную встречу и семь часов не выходившей на связь.

— Я слушаю, — равнодушно произнесла Вера.

Вероятно, он ожидал другого. Возражения, насмешки или хотя бы напоминания, что сегодняшнее приглашение уже закончилось пустой парковкой. Пауза продлилась чуть дольше необходимого.

— Встречаемся в четверг утром, — наконец сказал Дик. — В шесть, у «Планеты».

— И что?

— Я покажу Дивногорск. Поедем вдоль Енисея, поднимемся к Красноярской ГЭС. Потом позавтракаем. К одиннадцати верну тебя туда же.

Вера сделала глоток и поставила стакан обратно.

Предложение неожиданно ей понравилось. Ночной Красноярск он ей уже показал. Мост над черной водой, редкие машины, свет на течении, дорога по склону и город, раскрывавшийся между деревьями. Потом пешеходный мост, откуда Енисей пересекал огни широкой темной полосой. Повторять это ради парня, который внезапно решил исправить впечатление от пятницы, не имело смысла.

Дивногорск — это что-то другое. Дорога за пределами города, река без кварталов по обоим берегам, плотина, которую Вера видела только на фотографиях. Утро вместо очередной клубной ночи. Пять часов с заранее обозначенным концом.

Дик не спросил ее адрес. Назвал ту же точку, которой она позволила ему пользоваться, и без ее запроса сообщил время возвращения. Либо хорошо запомнил поставленные границы, либо обладает редким талантом не задавать вопросов, ответы на которые ему не собирались давать.

— В шесть утра, — повторила Вера.

— Да.

— Ты работаешь в баре до трех?

— Сегодня и завтра.

— В четверг тоже?

— Во вторник и среду я в клинике до девяти вечера.

Он ответил быстро. Значит, маршрут был заранее соотнесен с расписанием, а не возник в ту секунду, когда она приняла звонок.

— Почему так рано?

— Позже на дороге будет больше машин. И в одиннадцать ты уже сможешь вернуться к своим делам.

Фоновая музыка сменилась: несколько секунд слышался только ритм, потом вступили гитары. Судя по звукам, рядом с Диком открылась дверь.

— Ты скоро? — спросил незнакомый мужской голос.

— Скоро.

Дверь закрылась.

— Я не собираюсь ничего обсуждать по дороге, — предупредила Вера.

Это не было условием, которое следовало согласовывать. Она просто сообщила порядок.

— Не будем.

— И после завтрака.

— Ольга, я услышал с первого раза.

Раздражения в голосе Дика девушка не услышала. Только усталость человека, который одновременно заканчивал долгую ночную смену и пытался вести разговор, способный плохо закончиться после любой его фразы.

Вера провела пальцем по холодной стенке стакана. На коже осталась влажная полоса.

— Тогда что ты хочешь получить от этой встречи?

— Еще одну встречу.

— Это не ответ.

— Другого нет. Ты мне понравилась. В пятницу я сделал то, что должен был сделать. Ты обиделась. Я это понял. Все остальное можно не усложнять.

В его изложении события занимали подозрительно мало места. Дик не просил оценить верность слову, не доказывал чистоту намерений и не пытался превратить обещание матери в достоинство, за которое ему полагалась компенсация. Сделал то, что считал для себя обязательным, получил результат и теперь предлагал следующий шаг.

Вера умела уважать последовательность характера, даже не соглашаясь с результатами.

— Ты всегда так спокойно относишься к тому, что девушка не приезжает?

— Нет.

— Но сейчас относишься.

— Я семь часов не знал, ты просто решила не приезжать или с тобой что-то случилось. Теперь знаю.

Снова кто-то прошел в помещение, где находился Дик. Звякнула связка ключей, затем открылась и закрылась дверь. Парень молчал, оставляя свое предложение там, куда положил его несколько минут назад. Не украшал, не снижал цену и не торопил с ответом.

— Допустим, я не соглашусь, — сказала Вера.

Это был не вопрос о его дальнейших действиях. Она проверяла условия сделки.

— Значит, в четверг никуда не поедем.

— И все?

— На сегодня — все.

— Странная формулировка.

Дик усмехнулся. На фоне вентиляции звук получился почти неслышным.

— Не звонить никогда больше не обещаю. Стану, если решу, что мне есть что тебе предложить. Но на ответе настаивать не буду.

Вера молчала.

Фраза парня была правильной. Он не объявлял, что обязательно добьется ее, не требовал дать второй шанс и не угрожал исчезнуть, чтобы вынудить остановить его на пороге. Оставлял за собой возможность предложить, а за ней — не отказать. Каждое следующее появление перед ней Дика будет чем-то оправдываться.

На фоне их разговора продолжалась чужая ночь. Музыка глухо ударяла в стену, посетители требовали еще напитков, бармен, подменявший Дика, один раз громко позвал его по имени. В кухне Аграфены окончательно засыхали бутерброды, заканчивались продукты, а наверху стояли десятки шкафов, которые Вера еще не открывала.

Вера понимала, что отказать сейчас ей будет легко. Это позволит сохранить пятницу в том виде, который у нее уже сложился: короткое знакомство, хороший вечер и ошибка, замеченная достаточно рано. Но Дивногорск звучал интересно. Дик успел доказать, что умеет выбирать маршруты лучше, чем формулировать причины, по которым останавливается посреди возбуждения. В прошлый раз его «показать город» не было пустой поездкой по центру Красноярска. Оснований считать новое предложение хуже у Веры не было.

Отказ только из желания продемонстрировать, насколько окончательным было ее решение, превратил бы равнодушие в тщательно поддерживаемую обиду. Вера не собиралась тратить на Дика столько эмоций.

— На Charger? — спросила она.

— Да.

— Вернемся к одиннадцати?

— Максимум. Если захочешь раньше, вернемся раньше.

— Завтрак где?

На этот раз он ответил после короткой паузы, и Вера представила, как парень проверяет в памяти заранее подготовленный план.

— В Дивногорске. Там есть место у набережной, открывается рано. Если не понравится, поедем обратно и найдем что-нибудь в Красноярске.

— Ты уже проверил время работы?

— Да.

— Когда успел?

— Пока ждал тебя у «Планеты».

Ответ прозвучал без упрека. Обычное указание на свободное время, которого у него оказалось больше, чем предполагалось.

Вера отломила подсохший край бутерброда. Крошки остались на пальцах.

— Ты готовил следующую встречу до того, как закончилась предыдущая?

— Я готовил вечер, на который ты не приехала. Дивногорск был одним из вариантов продолжения.

— А «Цех»?

— Началом. Группа закончила играть около полуночи.

— Значит, я пропустила концерт.

— Да.

Никакого «жаль», «зря» или «тебе бы понравилось».

Вера стряхнула крошки на тарелку.

— Хорошо.

Из-за стены донесся особенно сильный удар музыки. Дик молчал, и на мгновение Вера решила, что он не расслышал.

— Это согласие? — наконец уточнил он.

Вопрос был оправдан. В пятницу слово «хорошо» оказалось ее способом закончить вечер без лишней сцены.

— Да.

— Хорошо.

Теперь последнее слово принадлежало ему, и прозвучало оно так же, как и ее ложь два дня назад.

— До четверга, — сказал Дик.

— До четверга.

— Спокойной ночи, Ольга.

— Удачно закончить смену.

— Постараюсь.

Он отключился.

Музыка, голоса и звон бутылок исчезли, оставив после себя ровный шум холодильника. Темное окно отражало только стол, тарелку и Веру со смартфоном.

Она посмотрела на завершившийся вызов. Разговор продолжался восемь минут. Под именем Дика оставался маленький перечеркнутый колокольчик.

Вера не стала возвращать звук.

Она открыла календарь, выбрала четверг и поставила напоминание на половину шестого утра. В поле названия написала: «Дивногорск. Планета, 6:00».

Этого было достаточно. Ее адреса Дик по-прежнему не знал, к дому Аграфены не приближался, разговор о пятнице не случился. В среду Вера сможет посмотреть Красноярскую ГЭС и дорогу вдоль Енисея. То обстоятельство, что маршрут предложил молодой ветеринар, ничего в записи не меняло.

Она погасила экран и вернулась к бутербродам. Хлеб успел окончательно засохнуть. Ветчина возле края загнулась, холодный чай горчил. Вера доела все, не чувствуя вкуса, вымыла тарелку и стакан, убрала остатки продуктов в холодильник.

Когда свет над столешницей погас, кухня исчезла, а окна превратились в сплошные черные поверхности. В холле продолжал мерно двигаться маятник. Дом снова занял все пространство вокруг девушки: теплый, исправный, наполненный вещами женщины, умершей уже больше четырех месяцев назад.

Вера вышла из кухни и направилась на второй этаж.

В час дня вторника Вера сидела за кухонным островом и ела пиццу прямо из картонной коробки. Сначала она собиралась переложить кусок на тарелку. Даже достала из шкафа посуду и поставила рядом. Потом решила, что это добавит еще одно действие между ней и гардеробной, и оставила все как есть. Сыр после разогрева повторно расплавился, но тесто возле края успело подсохнуть еще в коробке. Вера откусывала небольшими кусками, запивала кофе и старалась ни о чем не думать.

Наверху ее ждала открытая очередная секция очередного шкафа. На полу гардеробной лежали четыре вынутые коробки. В одной — сложенные шелковые платки, в другой — перчатки, две последние она даже не успела открыть. Перед тем как спуститься, Вера сфотографировала все целиком: порядок коробок на полке, направление крышек, расстояние до края, положение ручек на одной из них. Потом закрыла створку, хотя собиралась вернуться через полчаса. Идея оставить в гардеробной Аграфены открытый шкаф ей не понравилось.

Вчера утром, как и собиралась, девушка вызвала к калитке такси и съездила в «Панораму».

Покупки выбирались с учетом единственного обстоятельства: после нескольких часов поисков статуэтки Вера не хотела ни готовить, ни решать, что именно ей хочется съесть. В тележку отправились замороженные пиццы, готовые блюда в пластиковых контейнерах, хлеб, масло, ветчина, сыр, колбаса, слабосоленая рыба и все остальное, способное превратиться в бутерброд без участия рецепта. Еще девушка добавила молоко, яйца, несколько упаковок йогурта и фрукты, больше для приличия перед кассиршей.

Вера расплатилась картой Ольги Буровой, довезла пакеты на такси до поселка, перенесла от калитки к дому и разложила продукты по полкам включенного холодильника. После этого она вернулась в гардеробную.

В этот день она обыскивала гардеробную до полуночи. Во вторник вернулась после раннего завтрака и спустилась на кухню только тогда, когда пальцы перестали различать дерево, ткань и металл. За несколько часов Вера открыла столько ящиков и дверей, что любое следующее движение совершалось уже автоматически. Снять коробку. Сфотографировать расположение вещей. Вынуть содержимое. Проверить углы, дно, заднюю стенку, стыки, крепления. Ощупать каждый предмет. Вернуть все обратно. Свериться с фотографией. Исправить расстояние в два сантиметра между вещами, поскольку в порядке Аграфены даже два сантиметра выглядели нарушением.

Жабы нигде не было.

Зато нашлись еще три каменных животных, семь шкатулок, две тяжелые пепельницы, несколько пресс-папье и маленькая резная белочка. Вера поставила ее на прежнее место и еще минуту ненавидела все мелкие предметы интерьера как отдельный вид имущества.

После воскресных сумок ей казалось, что хуже уже не будет. Но у гардеробной покойной ведьмы имелся достаточный запас способов доказать обратное.

Вера откусила край пиццы и посмотрела на часы. Перерыв длился уже двадцать три минуты. Нужно допить кофе, подняться и закончить еще хотя бы одну секцию до вечера. Если не останавливаться на каждом предмете дольше необходимого, к ночи она доберется до следующего прохода. За ним стояли новые шкафы, витрины и стеклянный остров с ювелирными изделиями, размеры которого выглядели полным издевательством.

Проверенные участки аккуратно возвращались в прежнее состояние и снова становились частью общего пространства, ничем не отличаясь от тех, к которым Вера еще не прикасалась. Иногда ей казалось, что ее работа вообще не оставляет следа. Она только перемещается по комнате, тратит часы, стирает кожу на пальцах и каждый вечер получает ту же гардеробную, полностью заполненную вещами Аграфены.

Вера запила пиццу кофе. Напиток успел остыть и теперь горчил сильнее, чем несколько минут назад.

Внезапно темная дверца верхнего шкафа ожила холодным светом. Как и в прошлый раз, ни звонка, ни короткого сигнала перед этим не прозвучало. В черной поверхности еще секунду назад отражались потолочные светильники. Но сейчас отражение исчезло, и на его месте возникла дорога за пределами ограды участка.

Вера перестала жевать.

Первый раз этот экран ожил в день приезда Артема. Сначала показал раздвигающиеся ворота и машину, шедшую к гаражу, затем Лопатина на дорожке к дому. Система сама выбирала камеры, меняла ракурсы и гасила изображение, когда движение заканчивалось. В выключенном состоянии монитор становился обычной мебельной дверцей, и за несколько спокойных дней Вера почти забыла об этой его особенности.

Теперь камера показывала пространство за пределами участка. Вдоль каменной ограды, петляя между соснами, шла узкая дорога. Асфальт оставался влажным, по краю лежал старый снег, потемневший возле колесной колеи. Ни людей, ни машин в кадре сначала не было. Потом справа появился блестящий ярко-красный Mercedes-Benz SLK.

Автомобиль двигался очень медленно и осторожно. С установленной жесткой крышей маленький родстер выглядел как низкое двухместное купе с длинным капотом. Красный кузов отражал серый день и темные стволы, но не растворялся среди них. Машина принесла на пустую осеннюю дорогу цвет, слишком яркий для октября и этого участка поселка.

Вера положила недоеденную пиццу обратно в коробку.

Когда-то она хотела именно такую машину. Не эту конкретную модификацию и не определенный год выпуска. В юности ей хватало общего вида: маленький Mercedes, длинный капот, низкие сиденья и крыша, которую можно убрать летом. Она сохраняла фотографии, читала объявления, выбирала красный или серебристый цвет и представляла, как однажды подъедет на такой машине к институту или к дому.

Потом Вера научилась считать деньги. Мечта сначала отдалилась, затем стала выглядеть глупо, а потом исчезла вместе с другими вещами, покупка которых требовала слишком долго думать о собственной бедности. Заработки Аделаиды позволяли арендовать кабинет и оплачивать рекламу, покупать скромную еду и одежду массовых марок. На SLK не хватило бы даже в кредит. Точнее, кредит, вероятно, ей вообще не дали бы. И Вера запретила себе открывать такие объявления.

Теперь банк выдал Ольге Буровой десять миллионов под будущее наследство. Сумма казалась огромной, пока Вера не вспоминала, что деньги кредитные, а впереди полтора месяца поисков, текущие расходы и Мельников, способный уничтожить ее жизнь одним звонком. Кроме того, все десять миллионов тоже не превращали новый красный Mercedes SLK в доступную покупку, стоимость такой машины была выше этого лимита.

Теперь машина мечты ее юности медленно ехала вдоль ограды участка, принадлежащего Буровой. В гараже Аграфены стояли белый Grand Cherokee, серебристая BMW и темная Camry. Вера могла пользоваться ими, пока играла наследницу. Могла вызвать Артема, сесть на заднее сиденье и поехать куда угодно в машине, которую раньше рассматривала бы на парковке издалека. Но все три автомобиля были частью чужого имущества, как участок, дом и банковский счет. Красный родстер явно принадлежал женщине за рулем.

Вера успела позавидовать водительнице еще до того, как рассмотрела лицо.

Молодая блондинка держала спину прямо, одну руку положила на руль, вторую — возле селектора. Светлые волосы свободно лежали на плечах крупными локонами. Даже через камеру и лобовое стекло было видно красивое лицо, правильный профиль и спокойную привычку находиться внутри дорогой вещи, купленной для нее или ею самой.

Машина проехала еще несколько метров.

Вера ожидала, что красный кузов исчезнет за краем кадра. Водительница могла искать нужный поворот, сверяться с навигатором или просто рассматривать окрестности.

Вместо этого SLK остановился возле калитки участка Аграфены.

Несколько секунд ничего нового не происходило: двигатель работал, свет отражался на капоте, за стеклом виднелось лицо молодой женщины. Потом блондинка наклонилась, что-то взяла с соседнего сиденья и открыла дверь.

Вера поставила чашку на стол.

Сначала показалась длинная нога в узких темных брюках, затем высокая фигура целиком. Блондинка выпрямилась рядом с низкой машиной, закрыла дверь, не глуша двигатель, и коротко огляделась по сторонам.

Камера сменила ракурс, сохраняя женщину в кадре, и изображение увеличилось. Лицо стало крупнее, светлые волосы — ярче, проявились высокие скулы, прямой тонкий нос и широкий рот с четкой линией губ.

Вера с удивлением узнала Елену Попову.

Ошибиться было невозможно. Она рассматривала эту женщину на театральном портрете, на фотографиях из спектаклей, в балетном классе, на старых школьных снимках рядом с Аркадием и на видео, которое останавливала в случайных местах. Любой кадр сохранял одно и то же лицо, тот же высокий рост, длинную шею и тело, годами приученное выглядеть правильно даже в движении.

На экране находилась та же балерина. Только вживую.

Распущенные светлые волосы лежали у лица мягкими прядями. Макияж выгодно подчеркивал большие глаза и четкий рот. Скулы, прямой нос и линия подбородка оставались такими же, какими Вера их запомнила по фотографиям. Даже пальто сидело на Елене эффектнее, чем обычно такая одежда сидит на людях.

Попова подошла к калитке и стала что-то искать. Сначала провела взглядом по панели, потом чего-то коснулась. Ничего не произошло. По крайней мере, в доме не прозвучало ни звука. Возможно, система вообще не выводит вызов обычным способом. Возможно, Аграфена не считала нужным позволять посетителям тревожить себя кнопкой у калитки.

Елена нажала еще раз, задержала палец, отступила на полшага и посмотрела вверх.

Камера приблизила лицо вплотную.

Большие светлые глаза на секунду остановились прямо на объективе. Елена, вероятно, поняла, что ее видят. Выражение осталось спокойным, но возле рта появилось напряжение, которого не было на фотографиях в ее соцсетях. Там Попова смеялась, танцевала или позволяла камере застать себя уставшей. Здесь она ждала, чтобы ей открыли.

Вера смотрела на экран и пыталась понять, что именно привело балерину к калитке участка покойной ведьмы во вторник среди дня.

В субботу на приеме у Гордеевых Елены не было. А теперь многолетней любовнице Аркадия что-то понадобилось от Ольги Буровой.

Вера слишком долго слушала клиенток Аделаиды, чтобы считать ревность неважным чувством. Женщина сначала могла плакать, бессильно угрожать сопернице и требовать вернуть мужчину. А потом доставала переписку, выписки со счетов, фотографии, документы на квартиру и точный график передвижений любовников.

Вера отодвинула коробку с пиццей.

Приглашать ведьму Попову на участок нельзя. Эта территория оставалась единственным местом, где защита Аграфены, по словам Мельникова, сработала бы в пользу Веры. Впустить Елену означало добровольно отказаться от границы, которую можно установить одним шагом за калитку назад.

Балерина все еще стояла у калитки. Теперь не трогала панель домофона, только смотрела прямо в камеру. Лицо на экране оставалось спокойным. Слишком спокойным для женщины, приехавшей без приглашения к незнакомой наследнице и не знавшей, откроют ли ей вообще.

Девушка поднялась. На ней были мягкие брюки и тонкая домашняя футболка. Утром волосы она собирала наспех, чтобы только не мешали наклоняться над ящиками. На правом рукаве остался пух кашемира, на кистях рук — красные царапины от жесткой подкладки. Но переодеваться ради Елены она не собиралась.

Вера вытерла пальцы салфеткой, забрала смартфон и еще несколько секунд не двигалась.

Экран кухонного монитора никогда не объяснял, как выбирает, когда включаться и что именно показывать. Сейчас он просто вывел посетительницу на темную дверцу шкафа и ждал, продолжая передавать изображение.

Наконец, девушка решилась и вышла из кухни.

В холле, казалось, стало прохладнее. Свет, как положено, загорелся и вытянул по каменному полу длинные отражения от стеклянного ограждения лестницы. Дом оставался тихим. Обычные звуки работы вентиляции и щелчки часов теперь только подчеркивали, что снаружи у калитки стоит нежданная гостья.

На консоли лежала чаша с ключами. Вера нашла нужный и сжала в ладони.

Потом оделась. Поверх футболки натянула теплый свитер, не распуская собранных волос и не подходя к зеркалу. Надела пальто, застегнула до горла, обулась. Бирюза осталась под одеждой, прижатая к коже. Смартфон Вера убрала в один карман, ключ — в другой.

Ни лицо, ни волосы поправлять не стала. Перед Еленой Поповой подобные приготовления выглядели бы особенно жалко. Разница между ними не зависела от помады, прически или удачного света. Попова все равно увидит обычную невысокую женщину с разными глазами, живущую в доме Аграфены.

Вера положила ладонь на ручку входной двери и вышла. Холод моментально проник под одежду. Не резкий, но плотный, с запахом влажной коры, камня и Енисея. Серый октябрьский свет лежал между соснами, выпавший ночью снег успел стать рыхлым и местами осел до мокрой земли. Дорожка оставалась чистой, хотя ее неделю уже не чистили.

До калитки было далеко. В первый день это расстояние раздражало. Потом Вера привыкла смотреть на участок из окна машины или через камеры. Сейчас пришлось идти к молодой женщине, которая стояла снаружи и ждала именно ее.

Девушка спустилась с крыльца и направилась по главной дорожке.

Сначала между соснами открылся склон к реке. Серый Енисей появлялся короткими полосами и снова исчезал за стволами. Ниже уходила каменная лестница, ступени оставались чистыми, темные перила блестели от влаги.

Дальше за деревьями проступила оранжерея. Стекла запотели изнутри, за ними теснились крупные листья и тонкие стволы. Там сохранялось лето, которое никто снаружи не видел целиком. Вера прошла мимо, не замедляя шага.

Гараж остался с другой стороны дорожки. За закрытыми воротами стояли автомобиля Аграфены. Красный Mercedes остался за оградой, как отдельное доказательство жизни, в которой женщина могла получить дорогую вещь, не становясь наследницей ведьмы и не подписываясь чужим именем.

Вера продолжала идти.

Розарий появился дальше — огромная поляна с рядами связанных кустов и двумя пустыми фонтанами. Колючие ветви торчали над укрытиями, тонкий снег лежал на камне. Летом здесь должно пахнуть цветами. Сейчас воздух оставался холодным и влажным, а порядок между рядами выглядел слишком строгим для обычного сада.

Мельников говорил, что неправильного человека сначала ударит молнией. Первый разряд считался предупреждением. Второго не будет. Дальше, если нарушитель не покинет территорию участка, защита его парализует и оставит в сознании умирать.

Вера не знала, насколько точно адвокат описал устройство защиты, но сомневаться в самой молнии оснований у нее не было. Елена не сможет проникнуть на территорию Буровых без разрешения.

Если Мельников не соврал. Эта оговорка сопровождала почти все, что Вера делала в Красноярске. Если адвокат правильно понял защиту. Если выданные им документы выдержат проверку. Если настоящая Ольга Бурова не появится. Если статуэтка существует. Если Гордеевы верят. Если Лопатин действительно подчинится.

Пока чернокнижник всегда оказывался прав.

Вера шла между соснами. За спиной постепенно исчезали дом, оранжерея и гараж. Впереди проступила высокая ограда. По ту сторону, вероятно, ее все еще ждала балерина. Глухие секции и серый камень скрывали дорогу целиком. Ни красного капота, ни светлых волос, ни самой Елены отсюда увидеть было невозможно.

Вера не ускорилась.

Когда до калитки осталось несколько десятков шагов, сквозь ограду донесся ровный звук работающего двигателя. Значит, SLK оставался на месте. Попова, скорее всего, тоже.

Вблизи звук двигателя ощущался по-другому. За несколько десятков шагов он казался ровным далеким звуком, теперь металл ограды пропускал легкую вибрацию, и низкий гул то проступал отчетливо, то снова уходил под ветер в соснах. Елена не заглушила машину. Возможно, рассчитывала уехать сразу же после разговора. Возможно, работающий двигатель оставлял ей ощущение контроля над ситуацией.

Вера остановилась перед калиткой и вынула ключ. Пальцы саднили. Небольшие царапины, которые в гардеробной почти не ощущались, на холоде начали гореть. Ключ дважды скользнул по металлу, прежде чем попал в скважину, и этот тихий скрежет показался девушке слишком громким.

Вера наконец повернула ключ, нажала ручку и приоткрыла створку так, чтобы выйти, не показывая участок. Снаружи стало еще холоднее: падал редкий мелкий снег, ветер свободно проходил вдоль дороги и прижимал полы пальто к ногам. Вера прикрыла калитку за собой, не запирая, и осталась рядом. Ручка находилась чуть позади правой руки. Одно движение — и между ней и Поповой окажутся металл, камень и защита Аграфены, об устройстве которой Вера знала только со слов Мельникова.

Красный Mercedes стоял у обочины, слишком яркий и чистый для серого октябрьского дня. Елена ждала возле водительской двери, повернувшись к калитке.

Фотографии действительно ничего не приукрасили, хотя для изображения у Веры всегда оставалась надежда сослаться на свет, ракурс, грим и профессиональные навыки правильно держаться перед камерой. Здесь Елена стояла на мокрой дороге, под бесцветным небом, и ни одно из этих обстоятельств ничего не ухудшило.

Прежде всего в глаза бросился рост. Высокая женщина с длинным, сильным телом балерины уверенно занимала пространство. Ей явно никогда не приходилось думать, куда деть руки, как поставить ноги, выпрямить спину или под каким углом повернуть плечи. Густые светлые волосы, уложенные в дорогую прическу, нарочито свободно спадали крупными локонами на плечи, ветер поднимал отдельные пряди и тут же отпускал, делая образ еще привлекательнее и легче. Лицо оказалось действительно безукоризненно красивым: большие вытянутые глаза, высокие скулы, широкий рот, тонкий прямой нос, дорогая ухоженность кожи.

Попова выглядела женщиной, привыкшей к крупному плану, элитным вещам и вниманию, возникавшему раньше, чем она успевает его захотеть.

Глядя на нее, Вера в первую очередь почувствовала незначительность собственного роста. Потом — обычность лица, плохо расчесанные волосы, собранные в обычный хвост, дешевое пальто поверх свитера и ношенной домашней футболки, царапины и пыль на руках.

Поправлять что-либо Хела не позволила. Остановила плечи, прежде чем те попытались расправиться. Не позволила ладони подняться к волосам. Сделала лицо спокойным и чуть отстраненным: Ольга Бурова привыкла встречать у своей калитки женщин любой красоты и не считать их внешность обстоятельством, требующим отдельного внимания.

Елена тоже рассматривала Веру. Взгляд задержался на глазах, потом прошел ниже и вернулся к лицу. Выражение сохранялось спокойным, хотя возле красивого рта балерины лежало напряжение.

Наконец Елена заговорила:

— Ольга Веселеновна?

— Да.

— Меня зовут Елена Юрьевна Попова. Я жена Аркадия Гордеева.

Слово «жена» заставило Веру посмотреть на руки посетительницы. Перчаток не было. Кольца тоже, однако его отсутствие еще ничего не доказывало. Гораздо хуже с этим словом сочетался субботний прием. Жену старшего сына хозяев не могли случайно забыть включить в состав гостей, которых Аркадий представлял Ольге Буровой по одному. И Мельников называл Елену многолетней любовницей Гордеева.

— Не знала, что Аркадий Владиславович женат.

— Гражданская, — уточнила Елена. — Но это условность. Мы давно любим друг друга. На это лето у нас уже согласована официальная свадьба. Потом — медовый месяц на Мальдивах.

Елена произнесла все одной ровной фразой, без запинки. Никакого смущения после этого уточнения не появилось. Гражданский брак, согласованная свадьба, Мальдивы — все прозвучало как ступени уже построенной лестницы, по которой оставалось только пройти.

Вера не спросила, кто участвовал в согласовании и какая дата. Не спросила, почему будущая жена Аркадия отсутствовала на приеме. Такие вопросы означали бы, что Ольга заранее интересовалась личной жизнью Аркадия и теперь сопоставляла новую информацию с уже собранной. Елена должна считать, что ее существование — новость для Буровой. Поэтому девушка просто ждала.

Несколько секунд Елена выдерживала ее взгляд. Потом повернула голову к Mercedes, и это движение нарушило безупречную собранность: получилось немногим резче, чем требовалось.

— Вы мне не верите? Посмотрите. Вот этот автомобиль — очередной подарок Аркадия. На день рождения. Ему нет и полугода.

Вера посмотрела на родстер. Низкий кузов, длинный капот, блеск мокрой новой краски. Машина мечты ее юности, к которой Вера успела привыкнуть относиться как к красивой чужой вещи, существующей лишь в объявлениях и на парковках.

Теперь автомобиль стоял перед ней, с мелкими каплями на безупречном кузове и светлым салоном за стеклом. Даже вся кредитная линия Ольги Буровой не позволила бы купить такой автомобиль новым. Десять миллионов рублей, ради которых в банке понадобились отдельный кабинет, управляющий и документы на наследство, здесь не дотягивали до одного подарка Елене. Очередного.

Мать дарила Вере обычную одежду, книги и дешевые украшения, которые выбирала долго и с удовольствием. После ее смерти отчим покупал нужные вещи: хороший телефон к поступлению, ноутбук для учебы, зимние сапоги, из-за которых сначала ругался на цену, но все-таки купил. Мужчины ограничивались дешевым кофе в бумажном стаканчике. И еще три тюльпана от одногруппников на каждое Восьмое марта, одинаковые для всех девушек, купленные оптом и подаренные без обертки.

Мысль пришла с внутренней болью: вот что значит быть настолько красивой женщиной. У Веры не появилось желания отнять у балерины машину или мужчину, который ее подарил. Она позавидовала миру, в котором несбыточная мечта одной юной девушки становится для другой очередным подарком ко дню рождения.

Елена следила за ее лицом. Возможно, ожидала, что новость о машине произведет более заметное впечатление. Хела оставила там лишь вежливое внимание.

— Поздравляю. Наверное, он вас действительно очень любит. Но при чем тут я?

Складка возле рта Елены стала глубже.

— Вы нам с Аркадием мешаете.

Вера не ответила. Елена приехала сама, значит, объяснить связь тоже придется ей.

— Гордеевы решили женить его на вас. Вы — Бурова, у вас есть наследство Аграфены Матвеевны и нет мужчины.

Последнее прозвучало как еще одна часть имущества. Дом, земля, деньги и свободное место возле женщины.

— Насколько я знаю, Аркадию Владиславовичу тридцать два года, и он достаточно самостоятелен.

— Аркадий может руководить клиникой и оперировать, но в семье вынужден подчиняться отцу.

Елена говорила уверенно. В ее версии самостоятельность Аркадия заканчивалась там, где начинались решения старшего Гордеева. Вера не знала, насколько это соответствовало устройству семьи. На приеме власть Владислава Аркадьевича ощущалась в каждой мелочи, хотя он не отдавал распоряжений. Но его старший сын все же не выглядел человеком, которого пришлось силой подводить к наследнице Буровых.

— И поэтому вы приехали ко мне?

Елена посмотрела мимо нее, на каменную ограду. Светлые локоны сдвинулись по воротнику пальто. Одна прядь легла на щеку, и Попова убрала ее свободной от iPhone рукой. На этот раз пауза не выглядела рассчитанной.

— Родители заставили его приехать ко мне в прошедшее воскресенье.

Вера ждала.

— Заставили сказать, что он якобы влюбился в вас.

Последние слова прозвучали тихо, однако шум работающего двигателя не смог их заглушить.

Вера почувствовала неприятную пустоту под ребрами. Аркадий использовал имя Ольги в разговоре, о котором она ничего не знала. Чашка кофе, отказ от совместного обеда и субботний прием не могли превратиться в то, о чем сообщила Попова.

Елена снова посмотрела прямо на девушку.

— Его заставили. Он сам так и сказал. Мне пришлось удалить все наши фотографии. Пятнадцать лет моей жизни.

Последняя фраза вышла медленнее остальных.

Вера видела эти фотографии и могла представить их объем. Не отдельный альбом с курорта, который легко закрыть, а годы: школьные лица, поездки, праздники, рестораны, чужие гостиные, море, снег. Аркадий рядом — то совсем молодой, то уже взрослый, всегда достаточно близко, чтобы их связь не нуждалась в разъяснениях. И теперь Елена была вынуждена пройти по всем своим страницам и убрать их одну за другой.

Впервые с начала разговора Вере стало жаль Елену. Сочувствие оказалось неприятным. Оно мешало видеть в Поповой только безупречно красивую молодую женщину, приехавшую предъявить права на мужчину, который Вере и так был не нужен. За словами о машине и свадьбе обнаружился воскресный разговор и уничтоженное прошлое.

Вера не спросила, что именно сказал Аркадий и как выглядел во время разговора. Любой подобный вопрос сделал бы Ольгу участницей треугольника, в который ее и так уже пытались вовлечь.

— И что вы теперь хотите от меня?

В лице Елены что-то закрылось. Та короткая слабость, которая появилась при словах о фотографиях, исчезла.

— Вы должны понимать, что он не может в вас влюбиться.

После реплики она замолчала. Вера сначала приняла паузу за ожидание ответа, но Елена смотрела не так. Внимание балерины было направлено на лицо девушки: ей требовалось увидеть выражение глаз.

— Если бы вы не были Буровой, он прошел бы мимо и даже не заметил вашего существования.

Елена снова остановилась. Она, похоже, искала эмоции Ольги. Слишком долго смотрела на губы, ждала, что те дрогнут или сожмутся.

Хела привычно держала лицо спокойным, но фраза балерины ударила где-то глубоко внутри. Вера слишком хорошо знала, насколько это правда.

Попова не увидела нужного ей ответа и продолжила:

— Если бы не разные глаза, на вас вообще никто не посмотрел бы второй раз.

Теперь внутренняя боль стала еще острее. Разные глаза действительно были единственным, что делало лицо заметным. Серые линзы возвращали его к обычному состоянию, в котором люди не задерживали взгляда и спустя минуту уже не могли вспомнить черты. Вера пользовалась этим годами. Полезное свойство, пока его не назвали вслух как единственную причину вообще посмотреть второй раз.

Елена опять ждала реакции, и Хела холодно улыбнулась.

Улыбка не понравилась Поповой. Красивый рот скривился в брезгливой гримасе.

— Посмотрите на себя. Вы коротышка и невзрачная. И явно не умеете следить за собой.

Все, что несколько минут назад существовало лишь ощущением, получило слова. Разница в росте. Собранные кое-как волосы. Ненакрашенное лицо. Дешевый свитер под дешевым пальто. Царапины на руках. Холод подчеркивал неухоженность: стянул кожу, лишил губы цвета.

Тело Веры попыталось исправиться: расправить плечи, вытянуть шею, втянуть живот. Но Хела оказалась сильнее: девушка осталась стоять так же, как до первых оскорблений. Елена наблюдала за ней слишком внимательно, чтобы позволить себе хотя бы коснуться волос.

— И что из этого следует?

— Что Аркадий никогда не выбрал бы такую женщину сам.

— Вы приехали рассказать мне, как я выгляжу?

Вера не стала возражать. Любое доказательство собственной привлекательности означало бы, что Елена заставила ее защищаться.

Попова несколько секунд молчала. Ветер шевелил края ее кашемирового пальто. Двигатель SLK продолжал работать, снег — падать.

— Снимите с себя фамилию Буровой, дом и наследство. Что останется?

Елена почти не дала паузы, только прекрасное лицо приняло жесткое выражение.

— Ничего.

Удар оказался другим. Предыдущие слова касались внешности, которую Вера знала всю жизнь. Теперь Елена случайно протянула руку туда, где находилась настоящая проблема. Фамилия Буровой принадлежала паспорту. Дом — Аграфене. Наследство — девушке, которую Вера изображала. На самом деле существовала только Вера Миронова. Женщина, о которой красноярские колдуны и ведьмы никогда не слышали и не должны были услышать.

— Как женщина вы вообще ничего не значите.

На мгновение стало трудно дышать. Но Вера не позволила себе перевести дыхание или сделать вздох глубже. Елена стояла напротив и ждала именно этого — трещины, подтверждения, что наконец попала.

Хела хранила лицо спокойным.

— Это все?

— Нет.

Попова медленно провела языком по внешней стороне нижней губы. Движение было вызывающим, и после него слова изменили направление.

— Вы, Буровы, вообще никогда не понимали, что такое настоящая семья.

Вера молчала. Хела тоже.

— Вас же даже замуж никогда не брали. Пришлось рожать так, без мужей, а отцы признавать детей отказывались.

О прошлом ведьм Буровых Вера знала слишком мало. Но если бы и знала, то не стала бы отвечать.

— Не смогли получить преданность мужчин как женщины, так решили получить хотя бы как рабов по договору.

Елена произнесла «рабов» с брезгливой насмешкой, речь, в ее понимании, шла о способе заполучить мужское внимание, а не о людях, которых древний договор лишил права на свободу задолго до их рождения.

Вера продолжала молчать. Она не знала, почему Буровы не выходили замуж, кто были отцы их детей и какое место мужчины вообще занимали в их жизни. Но в любом случае все это балерину никак не касалось.

— Решили использовать амбиции Владислава Аркадьевича, которому важна власть, а не сын? Единственный шанс получить судьбу лучше, чем у предков? Никакая другая семья, кроме Владислава с Инной, торговать детьми не будет.

Попова перевела дыхание, по-видимому, молчание Ольги Буровой стало ее раздражать:

— Я говорю правду. Вы же это понимаете.

Вера не шевельнулась. Мелкий снег оседал на рукаве ее пальто и таял темными точками. За спиной Елены ровно работал двигатель родстера, и в затянувшейся паузе этот будничный звук стал неприятно отчетливым. Вера не знала, закончила Елена или выбирает, чем еще ударить.

Балерина чуть сместила вес. Ее взгляд медленно прошел по лицу Веры, задержался у ворота пальто и поднялся обратно.

— Вы действительно думаете, что после меня он сможет захотеть вас?

Балерина стояла близко, и Вере не требовалось вспоминать фотографии. Высокое сильное тело, красивое лицо. Планка, заданная наследнику Гордеевых еще пятнадцать лет назад.

— Аркадию будет противно к вам прикасаться. Каждый раз, когда ему придется вас целовать, он будет вспоминать меня.

Вера почувствовала, как старая боль, однажды доведенная ею до конца перед фотографиями Елены, снова пытается развернуться. Однако теперь что-то изменилось.

— Он все равно будет изменять.

И тут давление исчезло. Предыдущие слова красивой женщины относились к реальности: к росту, лицу, глазам, к Вере без фамилии и чужого дома.

Но будущие поцелуи Аркадия не относились ни к чему. Она не собиралась становиться его женой. Не представляла его в спальне и не собиралась позволять прикоснуться так, чтобы мужчина успел сравнить ее тело с телом Поповой. Если Гордеев приблизится, проблемой станет его колдовская сила и возможность разоблачения. Что он почувствует при этом — отвращение, желание или сожаление, — не имело для Веры никого значения.

Холодное недоумение на лице перестало принадлежать только Хеле.

— И вы сочли нужным приехать сюда, чтобы сказать мне это лично?

Елена, видимо, услышала в вопросе насмешку.

— Я хочу, чтобы вы ушли из жизни Аркадия. Скажите его родителям, что он мой.

Вера на время потеряла голос. Хела, кажется, тоже.

— Слышите? Я презираю вас, вы готовы унизиться ради фамилии Гордеевых.

Новое обвинение балерины показалось девушке очень смешным. Фамилия Гордеевых ей не требовалась. Старший сын семьи представлял собой лишь помеху между ней и наследством Аграфены.

Вера открыто усмехнулась, и Попова тут же делала шаг к ней. До этого между ними оставалось расстояние, позволяющее считать разговор неприятным, но безопасным. Теперь запах дорогих духов стал совсем отчетливым: малина, роза и зеленый чай. Вере пришлось высоко задрать подбородок, чтобы продолжать смотреть Елене в лицо. Калитка находилась за спиной, однако отступать к ней под чужим движением девушка не собиралась.

— Этого расстояния достаточно.

Голос Веры, поддержанный Хелой, прозвучал спокойно и властно.

Елена остановилась, когда между ними осталось меньше шага. Вера увидела тонкую линию подводки, капли растаявшего снега в светлых волосах и едва заметное движение мышц крыльев носа. На мгновение в глазах Поповой появилось сомнение, потом исчезло.

— Откажитесь от него сами. По-хорошему. Иначе я найду способ вас остановить.

Усталость, холод и злость Веры на мгновение опередили осторожность Аделаиды.

— Я правильно понимаю, что вы угрожаете Ольге Буровой?

Попова заметно побледнела, но не отступила.

— Я защищаю право Аркадия на счастье. И ради этого готова на все.

Последнее слово еще не стихло, когда за спиной Елены сухо и тяжело ударило в металл. Попова вздрогнула и обернулась.

Передняя часть красного Mercedes дернулась, ровный звук двигателя оборвался, затем вернулся с низким хрипом и потом рассыпался на тяжелые неровные толчки. Из-под капота донеслось резкое шипение, а возле лобового стекла показалась тонкая белая струя. За несколько секунд она разрослась в плотное облако, поползла по кузову и скрыла его часть. Падавший снег исчезал в пару, не долетая до машины.

— Нет. Нет, нет…

Елена бросилась к водительской двери, держась подальше от передней части автомобиля, распахнула и наклонилась в салон.

Двигатель еще несколько раз тяжело содрогнулся. Капли на капоте дрожали в такт этим ударам. Затем мотор захлебнулся и умолк. Стало непривычно тихо. Исчез ровный гул, сопровождавший весь разговор, и теперь слышалось только непрерывное шипение. В белом пару что-то часто капало на горячий металл, отзываясь коротким вскипанием. Воздух наполнился резким химическим запахом, перебившим сырость дороги и духи Елены.

Вера осталась возле калитки. Она не испугалась: обычная поломка, которая могла произойти с любым автомобилем, даже новым и дорогим. Хотя момент, конечно, случился выразительно точно.

Из-под передней части автомобиля упали первые розовые капли. Они легли на заснеженный асфальт отдельными яркими пятнами, быстро соединились и потекли дальше. Жидкость добралась до рыхлого снега на обочине, подточила его снизу и окрасила край грязноватым розовым.

Елена выпрямилась и захлопнула дверь. Из-под капота продолжало шипеть. Очередной плотный выброс пара рванулся в ее сторону, и Попова резко отступила, прикрыв лицо свободной рукой. Ветер снес белое облако к обочине.

Балерина повернулась к Вере. Прежней собранности в ее лице совсем уже не осталось.

— Ты что, стерва, сделала с моей машиной?

Переход на «ты» прозвучал резче самого хлопка. Хела молча приподняла бровь.

— Ты хоть понимаешь, дрянь, сколько будет стоить ремонт?

Из-под капота продолжал валить едкий пар, и Попова всякий раз мелко вздрагивала, когда из щели вырывалась новая струя.

— Господи… Я даже не знаю, как и куда ее везти. Аркадий всегда все решал и оплачивал сам.

Елена опустила глаза на экран своего iPhone. Палец двинулся по списку контактов, остановился, вернулся обратно. Она никого не выбрала.

— Если узнают, что это произошло здесь, из-за тебя, отец запретит ему помогать.

Попова обошла машину спереди, не приближаясь к капоту. Белый пар уже поредел, но из-под автомобиля продолжала вытекать розовая жидкость. Балерина наклонилась, посмотрела вниз и тут же выпрямилась. Ручеек тосола почти достиг носка ее дорогого замшевого сапога, и она быстро отступила.

— Я не знаю, что мне делать. Но машину я тут не оставлю.

Вера посмотрела на калитку. Мысль о том, что тут, возможно надолго, останется Елена, под камерой, у входа, с телефоном, ей не понравилась.

— Машину от ограды моего участка нужно убрать. Я вызову эвакуатор. Если у вас нет денег — оплачу.

Елена ничего не ответила. Она стояла возле обездвиженного родстера, с телефоном в руке, и смотрела уже не на автомобиль, а куда-то перед собой.

Девушка достала и разблокировала свой смартфон.

— Неужели у вас только один поклонник? И некому, кроме Аркадия, помочь?

Попова перестала смотреть на капот и перевела взгляд на Веру.

— Что?

— Кроме Аркадия помочь. Некому?

На лице балерины появилось другое выражение. Не растерянность и не испуг. Быстрая сосредоточенность человека, перед которым наконец возник рабочий вариант.

— Есть еще брат Аркадия, Игорь.

Несколько секунд Елена стояла неподвижно, и Вере стало ясно: ее слова попали куда требовалось.

— Ради возможности отбить у старшего брата девушку он на многое пойдет.

Взгляд Елены прояснился. Она провернула iPhone в ладони. Растерянность еще оставалась в движениях, но голос окреп.

— Да. Точно. Игорь терпеть не может, когда отец что-то запрещает. Скажу, что Владислав Аркадьевич приказал оставить меня без помощи, и он оплатит весь ремонт из одного желания сделать наоборот.

Попова начала судорожно листать контакты.

— С машиной Игорь обязательно разберется.

Вера смотрела на балерину и чувствовала, как исчезают последние остатки жалости. Пятнадцать лет фотографий, удаленных по принуждению, совсем недавно выглядели в ее глазах настоящей трагедией. Но Елена, оказывается, имела в семье Гордеевых еще и другого брата, чей интерес и самолюбие можно направить на спасение подарка от старшего.

Вера нашла номер службы эвакуации и нажала вызов. Пока шли гудки, ветер ненадолго стих. В наступившей тишине шорох мелкого снега по асфальту стал слышен так же отчетливо, как дыхание стоявшей напротив женщины. Елена больше не пыталась говорить с Ольгой. Она ждала, держа свой iPhone наготове, и это спокойствие после угроз и оскорблений выглядело опаснее ярости обманутой женщины.

Диспетчер ответил после второго гудка.

— Mercedes-Benz SLK. Машина не на ходу, вытекла охлаждающая жидкость. Нужна платформа. Запишите откуда забрать и телефон владелицы.

Девушка назвала улицу, ориентир и положение автомобиля. Потом прикрыла микрофон ладонью и посмотрела на Елену.

— Нужен ваш номер телефона.

Та продиктовала цифры, и Вера повторила их диспетчеру.

— Адрес куда везти она сообщит водителю перед погрузкой. Сейчас не может говорить, ищет получателя.

Диспетчер, недовольный отсутствием точки доставки, назвал максимальную стоимость услуги и прислал QR код. Вера открыла банковское приложение Ольги Буровой, сделала платеж и дождалась сообщения о списании. Пальцы на холоде слушались плохо, экран дважды не принял касание. Эти несколько лишних секунд оказались самыми неприятными: Попова стояла слишком близко и молчала, а Вера слишком хорошо чувствовала за спиной незапертую калитку.

— Эвакуатор вызван, будет минут через сорок. Водитель вам позвонит.

— А деньги?

— Услуга уже оплачена.

Елена открыла рот, возможно, собираясь спросить что-то еще. Но Вера не дала договорить.

— Всего доброго.

Девушка повернулась к калитке, вошла на участок и закрыла створку. Ключ попал в скважину с первого раза. Она повернула его до конца и услышала, как ригель вошел в паз. Только после этого напряжение в спине немного отпустило.

Вера прошла несколько шагов по дорожке. За оградой оставалось тихо, и она уже решила, что Елена вернулась в обездвиженную машину, когда услышала ее голос. Он полностью изменился, исчезли холод, ярость и беспомощность. Осталась мягкая и интимная интонация красивой женщины, которая знала, как нужно просить мужчину:

— Гарик, тебе повезло. Ты можешь меня спасти.

Вера продолжила идти. За оградой Елена говорила что-то еще, звонко смеялась, но слова перестали различаться. Осталась интонация — мягкая и уверенная.

Царапины на пальцах продолжали гореть. Вера сунула руки в карманы и ускорила шаг.

Несколько минут назад красота Елены объяснила красный Mercedes, очередной подарок, недоступный Вере даже с десятимиллионной кредитной линией Ольги Буровой. Теперь та же красота превратила заглохшую машину, вытекший антифриз и дорогой ремонт в возможность для другого мужчины оказаться рядом с балериной.

Мысль ударила больнее недавних оскорблений. От них Вера закрылась лицом Хелы. Здесь защищаться было нечем. Когда в ее жизни что-нибудь ломалось, проблема не становилась ничьей удачей. Никто не ждал возможности приехать, заплатить и все исправить. Она оставалась рядом с поломкой одна, до тех пор, пока сама не находила деньги и выход.

Дом Аграфены темнел впереди пустыми окнами. Где-то внутри оставалась статуэтка, и искать ее вместо Веры тоже никто не собирался.

На следующий день в шесть утра Вера сидела за кухонным островом, ела бутерброд и пила кофе.

За окнами еще было темно. Наружные фонари освещали только ближайшую часть участка: дорожку, нижние ветви сосен и тонкий слой снега, успевшего прикрыть землю. Дальше стекло становилось зеркалом. В нем виднелась кухня, пустая и слишком просторная для одного человека, чашка возле локтя и сама Вера: волосы стянуты резинкой, на пальцах — тонкие полосы пластыря, наклеенные на ночь, на теле — очередная тонкая футболка, привезенная из Москвы.

Кофе получился очень горячим, поэтому девушка ждала, пока чашка перестанет обжигать кожу. После завтрака она собиралась вернуться в гардеробную. На эту среду Вера не оставила себе ничего другого: никаких поездок, встреч и разговоров. Только шкафы, ящики, коробки и вещи Аграфены, пока следующий проход наконец не окажется позади.

Смартфон лежал возле тарелки экраном вниз. Когда он зазвонил, Вера вздрогнула и едва не опрокинула чашку с кофе. Звук оказался слишком громким для раннего часа и пустого дома. Он ударился о камень острова, прошел по кухне и вышел в холл, где смешался с двойным щелчком напольных часов.

Вера вернула бутерброд на тарелку, вытерла пальцы салфеткой и взяла аппарат. На ожившем экране проявилось название контакта: «Мельников». Под именем стояло время: 06:01. В Москве сейчас было два часа ночи. Значит, что-то срочное. Эта мысль появилась раньше, чем Вера успела решить, стоит ли брать сейчас трубку, и холодом легла под ребра. Девушка включила громкую связь и приняла вызов.

— Слушаю.

— Доброе утро, Вера Сергеевна.

Голос Мельникова звучал обычно. Никакой сонной хрипоты, торопливости или напряжения. За ним не было слышно ни улицы, ни машины, ни работающего телевизора. Только слабый ровный шум связи, по которому невозможно определить, откуда он звонит.

Вера положила аппарат на столешницу кухонного острова. Прямоугольник экрана оказался между чашкой и тарелкой, и голос адвоката пошел прямо из камня.

— Доброе утро, Антон Игоревич.

— Статуэтку нашли?

Вера посмотрела на свои руки. Пластыри на пальцах держались плохо, под белыми краями виднелись подсохшие царапины.

— Еще нет.

— Какую часть дома уже обыскали?

Вопрос звучал просто, но честной цифры ответа не существовало. Можно посчитать по этажам, комнатам или площади. Но ни один способ не учитывал количество вещей внутри. В гардеробной Аграфены Вера провела несколько дней и все еще не дошла до конца. На словах — одна комната. На деле — отдельный дом, построенный из шкафов, полок, витрин и чужой аккуратности.

— Около одной трети.

Она ожидала уточнения. Что именно проверено. Насколько тщательно. Почему так мало. За короткую паузу Вера успела приготовить ответы на все три вопроса и ни один не собиралась произносить без необходимости. Мельников ограничился одним словом:

— Плохо.

Вера раздраженно отодвинула тарелку. Фарфор скользнул по камню с сухим шорохом, который в тишине прозвучал почти как возражение.

Мельников знал размеры дома. Видел комнаты, цоколь, лестницы, мансарду. Напоминать об этом означало сообщить ему то, что он уже учел и счел несущественным. Вера проглотила готовую фразу вместе с оставшимся во рту куском. Хлеб внезапно стал сухим настолько, что пришлось сделать усилие.

Из кофеварки донесся тихий внутренний щелчок. Машина закончила поддерживать температуру и перешла в режим ожидания.

— У меня есть новости, — сообщил Мельников.

Вера потянулась к чашке с кофе. Пальцы легли на ручку, но поднять ее она не успела.

— Завтра в двенадцать сорок пять в Емельяново сядет самолет из Москвы. На нем прилетит настоящая Ольга Веселеновна Бурова. Я буду ее сопровождать.

Рука девушки осталась на ручке чашки. Несколько секунд Вера слышала только тихое шипение в динамике и собственное дыхание. Мельников произнес фразу отчетливо, без оговорок. Переспросить можно было лишь затем, чтобы услышать ее еще раз.

Настоящая Ольга Бурова.

Девушка подняла взгляд на окно. В стекле напротив сидела женщина с темными волосами и разными глазами. Свет кухни делал отражение прозрачным: сквозь лицо проходили черные сосновые стволы, край подбородка пересекала белая полоса снега. На месте правого глаза темнела хвоя. Левый оказался точно в пятне света от уличного фонаря. Лицо распалось на участок и кухню раньше, чем в Красноярск прилетела настоящая внучка Аграфены. До этой минуты она существовала как опасность без адреса и времени. Она могла никогда не появиться. Могла оказаться выдумкой Мельникова, умереть, отказаться от наследства или прожить всю жизнь, так и не узнав о Красноярске и своей бабке. Странным образом, но Вера именно на это и рассчитывала.

Теперь у настоящей наследницы был билет и время прилета в Красноярск: завтра, двенадцать сорок пять. Самолет уже существовал в расписании. Место на борту — в системе бронирования. Завтра утром в Москве женщина пройдет регистрацию, предъявит собственный паспорт и сдаст багаж на свое собственное имя. Вера могла представить каждый шаг, хотя никогда ее не видела.

Мельников не спросил, поняла ли его Вера. Продолжил тем же ровным голосом:

— Если сегодня до полуночи вы пришлете мне фотографию найденной статуэтки, завтра к десяти часам к участку подъедет Кирилл. Он заберет статуэтку и поможет вам вернуться в Москву, не привлекая внимания.

Вера медленно убрала руку с чашки. Ей оставалось меньше восемнадцати часов.

Объем гардеробной возник перед глазами не целиком, а отдельными фрагментами: ровные дверцы, стеклянный остров, ряд закрытых ящиков, следующий проход, за которым начинались новые шкафы. За гардеробной оставался дом. Комнаты, куда она еще не заходила с целью поиска. Мебель, стены, вещи. Любое место могло оказаться правильным, и ни одно ничем не отличалось от остальных. Жаба могла лежать в первой коробке, которую Вера откроет после разговора. Могла ждать в последнем помещении мансарды. Оба варианта сейчас имели одинаковые права.

В десять утра приедет Кирилл. Самолет сядет в двенадцать сорок пять.

Мельников оставил между этими событиями два часа сорок пять минут. Вера успела отметить это раньше, чем поняла, зачем считает. Статуэтку и ее собирались вывезти до появления настоящей Ольги. Аккуратно, без встречи, объяснений и случайного взгляда через окно машины.

— А настоящая Ольга?

— Это перестанет быть вашей проблемой.

Вера молчала, судорожно пытаясь придумать какое-нибудь возражение.

— Если же к полуночи фотографии не будет, — спокойно проговорил Мельников, — то Кирилл не приедет. В любом случае, я не только продемонстрирую настоящую Ольгу Бурову, но и сообщу всем в Красноярске, что вы — мошенница, сначала обманувшая меня, а потом и остальных.

Под пальцами девушки что-то тихо хрустнуло. Вера опустила взгляд. Салфетка, которой она вытирала руки, оказалась зажата в кулаке и превратилась в плотный влажный комок. Она не помнила, когда успела ее взять и смять.

Сначала Красноярску покажут настоящую наследницу. Потом объяснят, кем была предыдущая. И Мельников окажется первым обманутым. Не соучастником. Не человеком, который сам нашел Веру, обеспечил документами и привез в этот дом. Первой жертвой московской мошенницы, достаточно ловкой, чтобы провести даже его.

Фраза была подготовлена хорошо. Настолько хорошо, что Вера моментально увидела ее будущую жизнь. Она пройдет от человека к человеку, обрастет подробностями, превратится в единственное объяснение, удобное всем. Мошенница использовала редкое сходство глаз, изготовила документы, обманула нотариуса и банк. Потом адвокат обнаружил подлог и исправил ошибку, привезя настоящую Ольгу.

У Веры же будет только собственный рассказ. И папка Мельникова, доказывающая, что верить ей не следует. Она представила, как произносит свою правду и слышит ее чужими ушами. Чернокнижник заставил обычную мошенницу, подрабатывающую фальшивой колдуньей, изображать Бурову ради нефритовой жабы. Она сама не поверила бы клиентке, принесшей такую историю в кабинет Аделаиды.

— Последствия вы знаете, — добавил он.

Она знала достаточно. Вера превратится в обычного человека, проникшего туда, куда обычным людям входить не полагалось, и узнавшего то, чего они не должны знать. И эту проблему, согласно правилу, закроют на месте. Мельников уже объяснял это тем же голосом. Тогда за его спиной был московский кабинет на экране, рядом стояла чашка остывшего кофе, а до опасности оставалось расстояние, которое можно было измерить комнатами и дверями. Сейчас Вера сидела внутри самой опасности.

— Знаю.

Голос не дрогнул. Адвокат не мог видеть ее лицо, но Вера все равно сидела прямо и не позволяла пальцам сжаться в кулак. Стоило телу признать страх, и он начнет расти быстрее, чем она успеет его остановить. Сначала задрожат руки. Потом дыхание станет коротким. Через несколько минут она уже будет метаться между кухней и лестницей, не способная решить, за что хвататься первым. На это времени не было.

Мысль о бегстве была первой. Она увидела лестницу, саквояж в спальне, коробку с ключами. Настоящее водительское удостоверение на имя Веры Мироновой. Гараж. Три машины. Можно проехать через КПП. Потом … Дальше возник Красноярск с утренними улицами, светофорами, мостами и десятками дорог, на каждой из которых можно было свернуть. Возможность двигаться на несколько секунд показалась возможностью исчезнуть.

— Сбежать вам не получится, — ровно сообщил Мельников.

Вера перестала дышать. Пальцы сами оторвались от смятой салфетки. Он не мог видеть ее. Не мог знать, что именно она успела представить. Просто дошел до следующего пункта подготовленного разговора. Но совпадение оказалось точным, и на мгновение Вера почувствовала себя не собеседницей, а человеком, чьи мысли адвокат читает с лежащего перед ним листа.

— Все выданные вам документы завтра утром станут недействительными. А на то, чтобы найти вас, хватит даже моих ритуалов. Не говоря уже о способностях красноярских колдунов и ведьм.

Вера медленно выдохнула. Настоящее водительское удостоверение оставалось у нее. Оно позволяло управлять машиной и подтверждало личность. Только личность была именно той, которую Мельников собирался объявить мошенницей всему Красноярску. Документ не спасал. Он лишь возвращал Вере имя в тот момент, когда это имя становилось обвинением.

Можно выехать из «Сосен». Можно пересечь город. Можно бросить одну машину, сесть в другую, купить одежду, надеть серые линзы, обрезать волосы. Все это имело смысл против камер, охраны и обычного розыска. Против ритуала и магических сил — Вера не знала. Обычный способ бегства начал выглядеть детским: спрятаться под другим цветом волос от человека, который заставил ожить сухую ягоду у нее в ладони.

Мельников уже держал ее вещи. Фотографии. Документы. Настоящее имя. Возможно, для поиска ему больше ничего не требовалось. Возможно, слово «ритуал» было угрозой, рассчитанной на страх перед неизвестным. Проверить можно было только одним способом: уехать и ждать, когда он найдет.

Вера посмотрела на темное окно. Отражение кухни оставалось неподвижным, но сосны за стеклом теперь казались ближе, словно участок сжался вокруг дома. Высокая ограда участка находилась далеко, за деревьями, однако Вера внезапно почувствовала ее почти у самого горла. Дом Аграфены, еще минуту назад огромный, стал внутренностью закрытой коробки.

Даже если Мельников солгал о себе, он не солгал об остальных. До сих пор адвокат мог умалчивать, пользоваться чужим незнанием, выдавать часть правды тогда, когда она становилась выгодной. Но вещи, которые он называл возможными, всегда оказывались возможными. У Веры не было ни одного удачного примера, на котором можно было бы построить надежду, что сейчас адвокат блефует.

Он опять устроил выбор так, что варианты существовали только для вида. Можно было бежать и ждать погони. Можно было остаться и искать. Единственный путь, на котором у Веры действительно сохранялся хотя бы теоретический выход, совпадал с тем, что требовалось ему.

В холле напольные часы сделали мягкий двойной щелчок. Звук дошел до кухни и исчез в паузе между их голосами. Вера впервые услышала в нем не привычный ритм дома, а потерянные секунды.

— Присылать фальшивую фотографию статуэтки тоже не советую, — продолжил Мельников.

Вера почувствовала короткий укол злости. Она еще не успела подумать о таком выходе. Теперь подумала. Можно найти похожую жабу в интернете, изменить фон, положить рядом знакомый предмет из гардеробной. Качество телефонного снимка скроет часть обработки. Фотография нужна только до приезда Кирилла. Если он подъедет к участку, появится человек, машина и новый набор возможностей.

Мысль развернулась быстро, работа Аделаиды приучила Веру строить выход из тех деталей, которые собеседник сам давал ей в руки. На несколько секунд страх отступил, освобождая место привычной работе: найти слабое место в формулировке, дать адвокату увидеть то, что он ожидает, и использовать время.

Мельников дал и тут же забрал.

— У меня есть возможности убедиться, та ли это жаба с монетой, которая мне нужна. Поддельное изображение, похожая статуэтка или чужая фотография не помогут.

Вера провела языком по внутренней стороне губы. Там остался вкус кофе и сыра. Слишком обычный вкус для утра, в котором ее жизнь только что сократилась до нескольких часов.

Адвокат сказал во множественном числе: возможности. Не объяснил, какие именно. Проверка изображения, ритуал, реакция вещи, известный только ему признак. Для результата разницы не было. Подделка могла отнять несколько часов, а потом оставить Веру с той же проблемой и еще меньшим сроком.

На экране стало 06:07.

Шесть минут назад она собиралась закончить кофе и подняться в гардеробную. День представлялся тяжелым, но длинным. Можно было работать до поздней ночи, лечь спать и продолжить на следующий день. Теперь следующего дня не существовало.

После полуночи фотография уже ничего не изменит. В десять Кирилл либо появится у ворот, либо нет. В двенадцать сорок пять самолет коснется полосы, и в Красноярске станет на одну Ольгу Бурову больше, чем может выдержать ее легенда.

Вера осознала, что сидит перед недоеденными бутербродами. Эта подробность показалась странной. Тело спокойно требовало завтрак, пока Мельников превращал оставшуюся жизнь в расписание из трех сроков: сегодня полночь, завтра десять утра и двенадцать сорок пять. На сыре остался след ее зубов. Кофе в чашке больше не шел паром. Обычное утро продолжалось, хотя вернуться в него ей уже было невозможно.

— Желаю удачи в поисках, Вера Сергеевна.

Она открыла рот, хотя говорить не собиралась. Возможно, хотела задержать его еще на секунду, заставить произнести что-нибудь сверх подготовленного текста, услышать в голосе сомнение или ложь. Любой лишний звук, который доказал бы, что по ту сторону находится человек, а не механизм, уже рассчитавший все ее действия.

Мельников отключился. На кухне опять стало очень тихо. Только экран телефона все еще светился на камне, сохраняя время завершенного разговора.

Вера снова посмотрела на часы: 06:08.

До полуночи оставалось семнадцать часов пятьдесят две минуты. Маятник в холле сделал следующий двойной щелчок. Теперь — семнадцать часов, пятьдесят одна минута и пятьдесят восемь секунд.

Двойной щелчок часов еще не успел раствориться в тишине холла, когда Вера поднялась из-за острова. Тело опередило решение. Ладонь соскользнула со столешницы, бедро задело за край барного стула, и тот отъехал по плитам пола с тяжелым скрипом. Кофе в чашке качнулся и выплеснулся на блюдце, но девушка уже вышла из кухни, продолжая сжимать в руке смартфон.

Мансарда.

До сих пор она оставалась последним этажом в ее списке мест для обыска. Туда Вера хотела подняться после гардеробной, остальных комнат, гаража и оранжереи. Но такой порядок имел смысл, пока впереди существовали недели. Теперь у Веры не было даже следующего дня. Теперь требовалось не искать, а угадывать.

В гардеробной хранилось то, чем Аграфена активно пользовалась: одежда, обувь, украшения, сумки, вещи, подходящие для определенного платья или поездки. Жаба с монетой могла лежать там просто потому, что старая ведьма могла положить ее куда угодно. Но если статуэтка относилась к предметам, которые Аграфена не держала возле себя постоянно, на мансарде вероятность должна быть выше.

Возможно. Это предположение ничего не гарантировало. Оно лишь сделало один путь интуитивно чуть менее безнадежным, чем другой.

Вера побежала вверх по лестнице. Свет послушно включался, но с запаздыванием. Дом не был рассчитан на девушку, которая несется по лестнице, потому что меньше, чем через восемнадцать часов, ее могут убить.

На втором этаже Вера свернула в дальний конец коридора. Последний лестничный марш она видела и раньше, но каждый раз проходила мимо. Он уходил под высокий скат крыши так же основательно, как и остальные лестницы дома: широкие ступени, перила, мягкая подсветка у стены. Ничего чердачного. Никакого люка, стремянки или узкого прохода, за которым можно ожидать несколько пыльных коробок.

На самом верху лестница закончилась площадкой перед закрытой массивной дверью. Вера нажала на ручку и толкнула. Как и везде в этом доме, оказалось не заперто.

Сначала девушка увидела только темноту, прорезанную бледными прямоугольниками мансардных окон. Потом сработал датчик. Загорелся свет возле входа, следом еще один, дальше — следующий. Освещение постепенно уходило в глубину, и с каждым новым светильником конец помещения отодвигался.

Она остановилась на пороге.

По площади мансарда не уступала ни первому, ни второму этажу дома. Скаты крыши уменьшали высоту лишь по краям огромного помещения. В центре потолок поднимался как на обычном этаже, но пересеченный массивными балками. Широкий проход тянулся вперед, расходился между шкафами и мебелью, исчезал за внутренними рядами и снова появлялся ближе к дальним окнам. Пространство продолжалось вправо и влево от входа, полностью заполняя объем.

Вещей здесь оказалось еще больше, чем в гардеробной. Это быстро стало понятно, хотя взгляд девушки еще не успел разобрать ни одного предмета целиком. Стекло, дерево, металл, ткань, позолота накладывались друг на друга, создавая слишком сложную картину.

Вера сделала несколько шагов вглубь, и отдельные части наконец начали приобретать форму.

Вдоль ближайшей стены стояли кресла разных времен. Среди них были тяжелые, с резными спинками и потемневшей толстой кожей. Легкие, на тонких изогнутых ножках и обитые шелком. Низкие, глубокие, рассчитанные на женщину в одежде с турнюром или фижмами. Между ними теснились столики, секретеры и бюро. На широких поверхностях имелись часы, чернильницы, письменные приборы, подсвечники, табакерки, лупы и шкатулки.

Картины хранились в вертикальных деревянных секциях, отделенные друг от друга мягкими прокладками. Пустые рамы стояли отдельно, так, чтобы резьба и позолота не соприкасались. Свернутые ковры лежали на низких подставках и не касались пола. Фарфор занимал закрытые витрины. Серебряные предметы были собраны в другом ряду. За стеклом темнели украшения, печати, веера, гребни, монеты, медали, маленькие ножи, флаконы и вещи, назначения которых Вера не могла определить даже приблизительно.

Ничего не лежало случайно.

На обычном чердаке половину содержимого можно выбросить: пустая коробка, сломанная мебель, старая техника, одежда, которую никто не носит. Здесь каждый предмет прошел очистку и размещен либо отдельно, либо включен в аккуратно собранную группу. К каждому шкафу или витрине оставили проход. Крышка каждого сундука или короба была свободной и их можно открыть в любой момент.

Порядок не уменьшал объем. Он делал его окончательным.

Мансарда напоминала лавку старьевщика, который отличался болезненной аккуратностью и никогда не складывал новый товар поверх старого. К этой лавке добавили антикварный магазин, а затем превратили все в частный музей, только забыли таблички, опись и сотрудников, способных объяснить, что именно хранится за каждым стеклом и на каждой полке.

Вера медленно прошла вперед. Воздух был сухим и теплым. Пахло старой бумагой, воском, полированным деревом и тканью, слишком долго пролежавшей в закрытом пространстве, но не успевшей отсыреть. Где-то за шкафами ровно работала вентиляция. Пыли почти не было. На темных поверхностях не было светлых следов, по которым можно понять, что предмет недавно передвигали. Дом сохранял имущество Аграфены так же тщательно, как сохранял ее спальню.

Любая вещь, находящаяся в мансарде, существовала отдельно и могла скрывать что угодно. У часов открывались задние крышки. У письменных приборов имелись тяжелые основания. Шкатулки содержали футляры, футляры — мелкие предметы. У старой мебели были ящики, внутренние отделения и деревянные стенки, толщину которых требовалось проверять. Статуэтка действительно могла тут находиться.

Вера заставила себя смотреть на ближайшие предметы. Иначе взгляд все время уходил дальше, туда, где за одним рядом обнаруживался следующий.

Первая линия витрин была заполнена мелкой пластикой. За стеклом стояли животные, птицы, человеческие фигуры и существа, составленные из частей, которые в природе не должны были принадлежать одному телу. Камень, бронза, дерево, фарфор, мутное стекло, металл с остатками позолоты. Среди них могли находиться десятки предметов, которые следовало взять в руки и рассмотреть со всех сторон. Материал и цвет статуэтки Мельников назвал предположительно, поэтому внешний вид позволял лишь заметить возможное совпадение, но не исключить все остальное.

За первой витриной стояла вторая, шире и выше. За ней — третья. Дальше ряд поворачивал и продолжался вдоль прохода. По другую сторону находились закрытые шкафы с глухими дверцами. Низкие ящики занимали пространство под окнами. На комодах стояли шкатулки и футляры, каждый достаточно большой, чтобы скрывать небольшую тяжелую вещь.

Чтобы проверить хотя бы одну витрину, придется вынуть предметы, осмотреть полки и заднюю стенку, затем вернуть все точно на прежние места. Чтобы проверить один комод, нужно открыть каждый ящик, а потом — каждую коробку внутри него. Мебель здесь не просто занимала пространство. Она содержала новый объем, заполненный другими вещами.

Вера посмотрела налево и остановилась. Книжные шкафы: старое, почти черное дерево, тяжелые резные карнизы, волнистое стекло, в котором свет ломался и делал корешки книг неровными. За дверцами тесно стояли огромные фолианты в потемневшей коже, рукописи, папки, футляры и коробки. Некоторые книги были слишком высокими и лежали горизонтально. На корешках сохранились металлические накладки, застежки и остатки золотого тиснения.

Возможно, это была библиотека Шварцгестов. Та самая, которую молодая Аграфена забрала целиком, до последнего фолианта. Мысль появилась и тут же утратила значение. В другое время Вера остановилась бы, попыталась разобрать надписи на корешках и представить, сколько лет этим книгам. Сейчас она видела только объем.

Чтобы проверить пространство внутри первого шкафа, придется вынуть книги. Каждую. Некоторые выглядели настолько тяжелыми, что их придется поднимать обеими руками. Потом осмотреть полки, заднюю стенку, коробки и футляры, затем вернуть тома, разместив в прежнем порядке. Оставался еще вопрос, можно ли вообще без последствий трогать эти застежки и переплеты.

Вера перевела взгляд на следующий шкаф, потом на третий. Ряд уходил дальше. За книжными шкафами стояли сундуки. За сундуками — комоды. Еще глубже поблескивало стекло новых витрин. Между ними виднелись ширмы, стеллажи, еще картины и высокая мебель с глухими дверцами. Каждая дверца скрывала полки. Каждый ящик мог содержать коробки. Каждая коробка — десятки небольших вещей.

Вера повернулась вокруг себя. При движении пространство не складывалось в понятную схему. Напротив, открывались проходы, которых она сначала не заметила. Под скатами крыши продолжались низкие секции. За центральными шкафами обнаруживались новые ряды. В дальнем конце мансарды предметы уже плохо различались, но стеклянные поверхности отражали свет, подтверждая, что и там все заполнено.

Гардеробная на бумаге была одной комнатой. На деле Вера несколько дней двигалась вдоль шкафов, полок и витрин и все еще не дошла до конца. Мансарда — еще плотнее уставлена. Здесь нельзя заранее определить даже порядок поиска. Начать со статуэток означало пропустить шкатулки. Начать с ящиков — оставить без внимания витрины. Проверить все по часовой стрелке не получится: проходы разветвлялись, мебель образовывала отдельные участки, а за каждым из них обнаруживался следующий.

Вера достала телефон: 06:17. Девять минут после разговора.

За это время она успела подняться наверх и пройти несколько десятков шагов. Не открыла ни одной дверцы, не выдвинула ни одного ящика, не подняла ни одной вещи.

До полуночи она не успеет обыскать мансарду. Даже если не будет есть, не станет отвечать на звонки и ни разу не сядет. Даже если перестанет возвращать предметы на прежние места и начнет сваливать все на пол, рискуя что-нибудь разбить или повредить. Она все равно не успеет.

Вера опустила телефон.

Нужно начать хоть с чего-то. Не смотреть дальше и не оценивать всё помещение — открыть одну дверцу, проверить одну коробку, потом следующую. И надеяться на свою удачу.

Девушка подошла к ближайшему комоду и взялась за ручку верхнего ящика.

Пальцы соскользнули. Вера посмотрела на руку. Та дрожала. Сначала едва заметно. Потом дрожь усилилась и перешла в запястье.

Она сжала пальцы.

Не помогло.

Воздух вошел в грудь слишком коротко и остановился под ключицами. Вера вдохнула еще раз, стараясь сделать движение медленным и глубоким. Ребра раздвинулись, но ощущение вдоха не появилось. Будто воздух оставался во рту и горле, не доходя туда, где должен был превратиться в дыхание.

Она знала: нужно выдохнуть.

В кабинете Аделаиды люди иногда начинали задыхаться. Женщины хватались за грудь, повторяли, что сейчас умрут, пытались сделать все более глубокий вдох и только сильнее пугали собственное тело. Вера заставляла их медленно выпускать воздух, смотреть на один предмет, чувствовать ногами пол, называть то, что находится вокруг.

Она уперлась ладонью в комод. Под пальцами было гладкое дерево. Теплое. С тонкой трещиной в лаке возле края.

Комод. Рядом стеклянный шкаф. Напротив кресло. На полу ковер. За окном сосны.

Все предметы оставались на местах. Опасность тоже.

Вера медленно выдохнула, но тело тут же потребовало новый вздох. Воздух ворвался коротким болезненным рывком. Сердце ударило сильнее. Следующий удар пришел почти одновременно с первым, потом еще один, и вскоре отдельный ритм исчез. В груди появилась непрерывная тяжелая дрожь, отдававшая в горло и виски.

Она отняла руку от комода.

Проход между шкафами стал уже.

Вера видела, что расстояние не изменилось. Ковровая дорожка шла прямо, витрины сохраняли ровные промежутки. Но стекло приближалось, отражения множились, темные шкафы с обеих сторон закрывали пространство, оставляя ей все меньше воздуха.

Она отступила и задела боком низкий столик. На нем тихо звякнул металл.

Вера резко повернулась. Маленькая ложка качнулась на краю серебряного блюдца, коснулась его еще раз и замерла.

Ничего не разбилось. Но сердце уже не поверило.

Ноги перестали держать, и Вера опустилась на пол, сначала попытавшись присесть, потом просто съехав спиной по стенке сундука. Край ударил под лопатку. Боль появилась и моментально потерялась среди остальных ощущений.

Она потянула ворот футболки, хотя тонкая ткань не касалась горла.

— Я не хочу умирать.

Слова вышли вместе с коротким выдохом и прозвучали так тихо, что их тут же поглотили ковры, книги и старая обивка.

Вера вздохнула снова. Воздуха не хватило.

— Я не хочу.

Слезы выступили неожиданно. Одна горячая капля прошла до губ, другая сорвалась с подбородка на футболку. Вера вытерла лицо ладонью, но через несколько секунд щеки снова стали мокрыми.

— Я не хочу умирать.

Теперь голос сорвался. Она прижала ладонь к груди, словно могла остановить частые удары физическим усилием. Другой рукой вцепилась в край сундука. Пальцы плохо чувствовали дерево.

В мансарде никто ее не видел. Не требовалось удерживать лицо Хелы, следить за положением плеч, прятать страх от Мельникова, Гордеевых или Лопатина. Некому было решить, что Ольга Бурова слишком легко испугалась для ведьмы. Или требовать от Веры Мироновой более убедительной игры наследницы Аграфены.

Тело воспользовалось этим. Вера заплакала. Громко, с болезненными всхлипами, после которых дыхание становилось еще короче. Она пыталась остановиться, втянуть воздух через нос, медленно выдохнуть, но нос заложило, горло сжималось, и каждая новая попытка только подтверждала, что она не может дышать.

Она не хотела умирать. Не здесь. Не в доме Аграфены. Не среди вещей женщины, которой притворялась. Не после недоеденного бутерброда, оставленного на кухне, и звонка человека, уже подготовившего объяснение ее смерти.

После полуночи Мельников получит право сделать то, чем угрожал.

Он покажет настоящую Ольгу. Назовет Веру мошенницей. В Красноярске появится простая и удобная версия, в которой Антон Игоревич тоже оказался обманут, а Вера сама проникла в дом, получила доступ к деньгам, узнала о колдунах, ведьмах и семейных договорах.

Кто-нибудь приедет.

Эта часть представлялась хуже всего. Не лицо и не конкретная машина, а звук открывшейся внизу двери. Шаги в холле. Человек, который знает, где ее искать, и не собирается долго разговаривать.

Вера зажала рот ладонью, но всхлип все равно прорвался между пальцами.

Отчим станет звонить. Сначала решит, что она занята. Потом обидится, что Вера не перезвонила. Через день начнет беспокоиться. У него не было адреса дома. Не было настоящего имени заказчика. Только Красноярск, короткая работа и несколько слов, которые она выбрала так, чтобы не пришлось отвечать на лишние вопросы.

Он будет искать ее среди обычных людей. А обычным людям ничего не расскажут.

Вера согнулась, прижавшись лбом к коленям, но потом тут же выпрямилась, потому что в таком положении стало еще труднее дышать.

Что сделают с телом?

Мысль пришла сама, вслед за осознанием близкой смерти. Если тело вообще останется. Если его не сожгут, не спрячут и не уничтожат способом, о котором Вера даже не знает. Мельников говорил: проблему закроют на месте. Так говорят о двери, документе или ошибке в договоре, а не о женщине, которой после смерти требуется могила.

Могила.

За этим словом возникло кладбище. Не московское, где лежала мать. В памяти проступили темный камень, снег, лиственницы и просторные террасы Белого Яра.

Аграфена.

Вера открыла глаза. Перед ней стоял старинный книжный шкаф. Волнистое стекло отражало часть лица: мокрую щеку, темные волосы, один ярко-зеленый глаз, второй — почти черный. За отражением теснились фолианты.

Белый Яр привел не к смерти вообще, а к могиле Аграфены.

Вера уже стояла возле нее. Тогда она ничего не попросила.

Мысль появилась спокойно, и этим отличалась от всего, что происходило внутри девушки последние минуты.

Ничего не попросила.

Она приехала, положила цветы, произнесла несколько слов и молчала. Даже возле могилы продолжала думать о том, как должна выглядеть внучка Буровой, что увидит Лопатин и какое значение остальные придадут каждому жесту.

Просьбы не было.

Тогда Вера считала, что справится.

Она убрала ладонь от рта. Дышать по-прежнему было трудно, но между короткими вдохами появились паузы.

Почти все рассказы о ведьмах Буровых были устроены одинаково. Вера видела в них людей, сделку, цену и последствия.

Теперь порядок неожиданно стал виден целиком. К Буровым приходили, когда больше никто не мог помочь. Их о чём-то просили, они исполняли желание и лишь потом брали оплату.

Вера медленно выпрямилась и прислонилась затылком к сундуку. Сердце все еще билось слишком часто, но удары снова начали отделяться друг от друга.

Сейчас ей тоже никто не может помочь.

Мельников требовал статуэтку. Гордеевым нельзя было показать настоящую Веру. Лопатину невозможно рассказать правду. Отчим находился в Москве и у него давление, плохие зубы и проблемы с суставами.

А обычный поиск, который еще утром казался тяжелой, но обычной работой, закончился на этой мансарде. Не потому, что статуэтки здесь не было. Она могла лежать в ближайшем ящике. Но с тем же успехом могла находиться в последнем шкафу на дальнем конце полного этажа. В гардеробной. В гараже. Среди растений в оранжерее. В любой вещи, которую Вера не успеет открыть до полуночи. Надежда на поиск оставалась математической возможностью, а не выходом.

Вера посмотрела на фолианты. Молодая Аграфена забрала библиотеку Шварцгестов в оплату за исполненную просьбу. Если за стеклом действительно стояли эти книги, доказательство правильности ее догадки находилось перед ней: ведьма сначала сделала невозможное, а потом взяла свое вознаграждение.

— Вы умерли, — прошептала Вера.

Голос звучал хрипло.

Могила была настоящей. Земля, дата на временной стеле, холодный воздух Белого Яра. Вера видела все сама.

Но Мельников сказал, что ходят слухи: такая могущественная ведьма могла не умереть, а начать свою очередную скверную игру.

Тогда эта фраза показалась удобной частью легенды. Чужим суеверием.

Но за последние дни чужие суеверия слишком часто оказывались описанием реальности. Вера находилась в доме, куда ее пропустила защита старой ведьмы. Скрытый Красноярск принял самозванку за наследницу. Настоящая Ольга нашлась именно теперь, когда Вера успела войти во все нужные двери и увидеть больше, чем разрешено обычному человеку. Статуэтка оставалась где-то среди имущества Аграфены, а единственный человек, уверенный, что она существует, отказывался объяснить, с чего это он так решил.

Если старая ведьма действительно начала свою очередную игру, Вера уже была ее частью.

Глупость.

Она знала.

Ехать на кладбище вместо того, чтобы продолжать поиск. Тратить время на разговор с мертвой женщиной. Надеяться на ответ после того, как годами зарабатывала на людях, готовых платить за слова покойников.

Но разумный путь лежал перед ней. Стеклянные шкафы с фолиантами. Витрины. Комоды. Сундуки. Полный этаж вещей, каждая из которых могла потребовать отдельной проверки. И разумный путь заканчивался сегодня в полночь.

Веру могло спасти только чудо. Если чудеса Буровых имели цену, она хотя бы получит возможность ее услышать.

Вера подняла лежавший рядом телефон. На экране было 06:26. Восемнадцать минут исчезли.

Она встала, держась за край сундука. Колени дрожали так сильно, что сначала пришлось перенести вес на руки. Потом ноги все-таки удержали. Пол перестал уходить в сторону, стеклянные шкафы вернулись на свои места, проход снова стал достаточно широким.

Вера посмотрела на мансарду. Отсюда по-прежнему было трудно разглядеть предметы, стоящие на дальнем конце огромного помещения. Свет лежал на стекле, темном дереве, металлических краях. Все сохраняло порядок, который пережил хозяйку и спокойно переживет девушку, сидевшую несколько минут на полу между шкафами.

Она развернулась к двери. Сначала пошла быстро, потом побежала.

Датчики выключали свет за спиной. Мансарда исчезала участками: витрины, кресла, картины, старинные книжные шкафы. Последним в темноте растворилось волнистое стекло, за которым могла стоять библиотека Шварцгестов.

На лестнице Вера едва не пропустила ступень. Ухватилась за перила, ударившись пальцами под пластырями о дерево, и продолжила спуск. Ей не требовалось обдумывать дорогу. Белый Яр уже существовал в голове как единственное место, где еще не прозвучал окончательный отказ.

В свою спальню она вошла, не закрывая дверь. Открытый саквояж лежал на багажной скамье. Возле кровати оставалась зарядка, на кресле — одежда. Собственные вещи Веры занимали так мало места, что их можно было собрать за несколько минут и унести из дома, где все остальное принадлежало другой женщине.

Она стянула футболку через голову. Ткань зацепилась за волосы, и Вера дернула сильнее, не пытаясь освободить пряди аккуратно. Домашние брюки остались возле кровати.

Черная одежда нашлась быстро. Вера оделась так же, как во время своей первой поездки к старой ведьме. Тогда все черное было частью правильно выбранного вида: от ботинок до перчаток. Сейчас повторение избавляло от необходимости думать.

Пальцы все еще плохо слушались. Застежка на джинсах дважды выскользнула. Рукав свитера вывернулся внутрь, и Вера несколько секунд пыталась просунуть ладонь, прежде чем поняла, что делает не так. Пришлось остановиться, закрыть глаза и дождаться, пока дрожь ослабнет настолько, чтобы расправить трикотажное полотно.

Волосы она снова стянула в обычный хвост.

Зеркало показало заплаканное лицо. Веки покраснели, на щеках остались неровные пятна, ресницы слиплись. Разные глаза выглядели слишком яркими на бледной коже.

Для могилы это не имело значения.

Вера надела пальто. Черные перчатки сунула в карман: края пластырей отсырели, и натягивать поверх них тонкую кожу пока не стоило.

Настоящее водительское удостоверение находилось во внутреннем отделении саквояжа.

Она расстегнула молнию и достала пластиковую карточку. На фотографии у Веры были одинаковые серые глаза. Настоящее имя, настоящая дата рождения, настоящая подпись. Документ, бесполезный против Мельникова и красноярских колдунов, все еще давал право управлять машиной. Большего от него сейчас не требовалось.

Вера убрала права во внутренний карман пальто, забрала смартфон и вышла из спальни.