Золотистые лучи майского солнца едва пробивались сквозь лёгкую дымку, медленно тающую над Волгой, несущей свои воды мимо древнего Нижнего Новгорода. Сияющее утро постепенно делало острые тени мягче, воздух, наполненный весенними свежими ароматами, прощался с ночной прохладой.

Сигнальные бакены-поглотители Эфира мерцали розовым, почти неразличимо. Стало быть, колебаний Эфира сегодня не наблюдается. Впрочем, для Ника эта информация сейчас ровным счётом ничего не значила. Его занимало другое.

Ник поправил шляпу и манжеты нового мундира, повёл плечами. Смахнул невидимую пылинку с золотистой нашивки в виде сороки на правом плече. Форма была отлично скроена, точно по всем меркам (разумеется, самый дорогой нижегородский портной постарался по дедушкину заказу), да так, чтобы покрой ещё и немного стройнил. Однако всё равно казалось, что где-то под рукавом что-то тянет, манжеты узковаты, капюшон болтается, движения будто бы скованы. Хорошо, надо признать, что это просто нервы разыгрались перед собеседованием.

Собственно, Ник и пришёл в такую рань на набережную, чтобы немного подышать и успокоиться. По реке уже рассекали первые утренние катера и пассажирские корабли, везущие в город гостей из соседних губерний и купцов со всей Империи. Над головой цвиркали и незримо носились почтовые голуби, доставляющие первую утреннюю почту. Наверняка дедушка отправил такую механическую птичку в Дом Ордена с личным письмом для Главного инквизитора. Да уж, если бы не дедушка-генерал, не видать бы Нику даже самой пустяковой должности. Впрочем, таких в Ордене и не водится.

Что ж, довольно прохлаждаться. Надо взять себя в руки и наконец явиться в Дом. Вежливо, чинно, со всей возможной учтивостью и достоинством. Внук генерала как-никак. Пусть и почти бестолковый, доучившийся до последнего курса Академии лишь благодаря фамилии. Если бы не принадлежность к Роду, наверняка курса со второго отчислили бы. А уж если припомнить ту историю с… Не стоит.

Ник прикрыл глаза. Сделал несколько вдохов и выдохов. Короткие чередовал с длинными, как учили в Академии на занятиях по ведению боя. Впрочем, те занятия Нику никогда не давались. Как, впрочем, и почти все остальные. За исключением алхимии, которую Ник понимал скорее интуитивно. Да ещё магия так и не проснулась к двадцати двум годам. Почти позор. Если бы не дед и фамилия, совсем заклевали бы.

Мельком глянув на яблоневый сад, окружавший Институт благородных девиц, Ник побыстрее отвернулся. Нет, сад прекрасен, а как дивно хороши воспитанницы… Вот это-то и скверно. В уме сразу же промелькнула та давняя студенческая история. Снова вспышка света, громкий хлопок двери, визг, звонкий насмешливый хохот, и все внутренности будто в узел завязались.

Этого только не хватало, и так нервы взвинчены дальше некуда. Почему самые постыдные ситуации вспоминаются в самый неподходящий момент?

Снова вдохнув поглубже, Ник заставил себя выпрямиться, потом снял шляпу и слегка пригладил волосы, чтобы волнистость не бросалась в глаза (он же дворянин, как-никак, а не простой разносчик готового платья), натянул перчатки и двинулся наконец к Дому Ордена.

По пути снисходительно разглядывал горничных, выводящих на утренние прогулки собачек или спешащих в лавки Торгового посада. Посторонился, чтобы пропустить графскую карету с рельефными лебедями, глазки которых посвёркивали магическими кристаллами. Странно это. Такой кристалл выковырять — раз плюнуть, и всё, кердык карете. Не поедет больше никуда, пока новый накопитель эфира в неё не вмонтировать. Но, увы, аристократы слишком уж любят выставлять свою исключительность напоказ. Да и купить новые кристаллы для графа Лебедянского — что конфету развернуть.

Увы, надежды Ника на то, что граф Лебедянский просто кивнёт ему из окна, не оправдались. Граф остановил карету, приоткрыл дверцу, высунулся наружу и громко произнес:

— Что, утренний променад, Нектарий Всеволодович?

— Доброго здоровья, граф, — учтиво произнёс Ник, подходя ближе и от души жалея, что нельзя использовать заглушающий кристалл, чтобы сделать потише голос старого Лебедянского.

И рассказывать о цели своей утренней прогулки тоже не хотелось. Да, граф — старый друг дедушки, однако кругом же лишние уши. Буквально торчат из-за каждого куста. А заранее вещать о своих намерениях — плохая примета, это всякий знает.

— Так что, куда направляетесь? — беспардонно поинтересовался граф, якобы небрежно поправляя шторку кареты.

— Так, просто прогуливаюсь, любуюсь майским утром и рекой, — попытался увильнуть от прямого ответа Ник, цепляясь взглядом за Родовой, с лебедем, перстень графа. Ведь для того граф шторку-то и поправлял — общая черта всех аристократов — не могут удержаться от демонстрации Родовых перстней, даже друг другу.

— В новом форменном мундире гуляете, — тихо произнёс Лебедянский, окинув Ника внимательным взглядом с ног до головы. И голос у него сразу стал не таким трубным. Понимающий человек, однако. — До чего же вы на папеньку стали похожи. Что ж, доброй дороги. И кланяйтесь, пожалуйста, Игнатию Васильевичу. И князю Огневу — мой пламенный привет. Моё почтение.

— Непременно всё передам, — улыбнулся Ник, помог старому графу закрыть дверь и отсалютовал, как положено.

Карета поплыла вдоль по набережной, а Ник, глядя ей вслед подумал, хорошая ли примета встретить перед важным делом графа Лебедянского. С одной стороны, граф — старый друг семьи. Это плюс. Но лебедь — не всегда добрый вестник, особенно чёрный.

Припомнив перстень графа, Ник снова потянулся к вышитой сороке. Да, кому-то перстни выдают лет в десять, если магия рано просыпается. Потому что быть проводником Эфира без перстня — сомнительное удовольствие. Не удержишь энергию в концентрате, и растрескаться можно, и даже вообще распылиться. Страшное зрелище, им в Академии фильмы показывали с людьми, которые распадались на молекулы, как старые камни в пыль.

Однако полное отсутствие магии для аристократа, особенно для мужчины — ещё хуже. Позор на всю семью. Таких либо высылают в самые глухие провинции, якобы семейными имениями заниматься, либо устраивают на скучные чиновничьи должности. Представив себя сутулым конторщиком в цивильном костюме и с потрёпанной нашивкой на рукаве, Ник почувствовал, как внутри снова всё сжалось. Ибо нет более жалкого зрелища, чем старый унылый аристократ с нашивкой вместо перстня.

Однако у Ника пока и восприятия Эфира нет, и соответственно, перстня. Всего лишь родовая нашивка на рукаве. А ему ведь уже двадцать два. Отец в его годы уже до командира отряда Стражей дослужился. А Ник только на собеседование идёт. Может, и хорошо, что отец до такого стыда не дожил.

Что ж, пора. Ник ведь почти добрался до Дома.

Он уже стоял в тени высокого монументального здания, смотрящего заострёнными окнами на заволжские просторы. Тёмные башни со шпилями стремились в лазурное утреннее небо. И ни одного человека не видно. Всё верно — Стражи не любят лишнего внимания. Да и не положено. Ни дед, ни отец дома ни одним словом о службе не обмолвились.

Ник собрался с силами, попытался унять дрожь в руках и ступил наконец на каменную лестницу, ведущую к главной арке. По бокам — тёмные гранитные вазоны, стены увиты плющом, который, правда, пока не выпустил листьев. Что ж, пора. Судьба решается.

Ник дошёл до дверей и встал прямо перед круглым чёрным зеркалом в витой оправе. Оно медленно, переливаясь, словно ртуть, приобрело вид самого обычного отражающего стекла.

Пару мгновений Ник смотрел на собственное отражение — бледное лицо в конопушках, зелёные глаза, яркий румянец. Да что ж такое, опять он красными пятнами пошёл, как будто вечных веснушек мало. Вот дедушка бы рассердился. И рыжие вихры снова выбились из-под шляпы, хотя нянюшка их с утра густо напомадила.

Наскоро пригладившись, Ник выпрямился и снова посмотрел прямо в глаза своего отражения.

— Соблаговолите назвать ваше имя? — наконец произнёс мягкий голос.

— Граф Нектарий Всеволодович Сорокин, — чётко выговорил Ник.

— Цель вашего визита в Дом Ордена?

— Собеседование на прохождение практического курса в Департаменте ликвидации магических воздействий. — Только произнеся это вслух, Ник увидел, как снова пошёл малиновыми пятнами, даже шея покраснела. Господи, как хорошо, что отец не видит его позора.

— Вы предупреждены относительно политики неразглашения? — снова спросил голос.

— Разумеется, — уверенно проговорил Ник.

После крохотной паузы голос произнёс:

— Извольте войти, господин граф.

Тяжёлая створка в два роста Ника приоткрылась, пропуская визитёра внутрь. Даже ладони вспотели, хорошо, что перчатки на руках.

Ник переступил каменный порог, двери за ним бесшумно затворились. Аж дух захватывало от волнения, всё-таки не каждого впускают в Дом Ордена Стражей. А многие их тех, кто рискнул сюда войти (или, скажем, был приведён против воли) уже никогда отсюда не выходят.

Ник бывал здесь один раз, на короткой практике во время учёбы в Академии, но теперь всё виделось будто впервые.

Просторный холл, мощёный тёмным гранитом, много света, хотя неясно, как он сюда попадает, ведь снаружи окон совсем не видно. Витые лестницы и кованые перила, и повсюду силуэты — стражи бесшумно скользят по Дому, неслышно переговариваются, куда-то спешат.

— Граф Нектарий Сорокин? — Услышав этот тихий, почти шуршащий голос, Ник вздрогнул, так засмотрелся на смальтовые мозаики и витражи, украшавшие холл. Оказалось, к нему неслышно подошёл невысокий лысеющий мужчина в бордовом костюме.

— Так точно, — вытянулся в струнку Ник.

Мужчина окинул Ника пристальным взглядом, почти как граф Лебедянский. Потом так же тихо и шелестяще произнёс:

— Князь Огнев вас ожидает. Извольте следовать за мной.

Секретарь развернулся и неслышно двинулся по одному из каменных коридоров. Справа и слева тянулись стены и почти неотличимые двери, свет падал лишь сверху, и казалось, что Ник попал в каменную коробку. Жутковато. Впрочем, ему такие места всегда не нравились, особенно если кругом тихо. Дедушка как-то сказал, что нелюбовь к таким тесным помещениям и тишине у них — семейная черта. Ну, хоть что-то Ник от своих аристократических предков унаследовал.

Тем временем секретарь поднялся по витой лестнице и привёл Ника в просторный холл с колоннами и скамьями вдоль стен. Хотя помещение пустовало, только на граните пола играли цветные причудливые блики от витражей в больших окнах, которых снаружи тоже не рассмотреть, всё же мелькнуло ощущение живого присутствия, как бы чья-то пульсация слегка коснулась золотой нашивки на рукаве.

Снова массивные двери, и наконец Ник оказался в приёмной самого князя Огнева — Верховного инквизитора Волжской заставы и главы местного Дома Ордена стражей. Просторный строгий кабинет, только вот рассмотреть его получше из-за волнения не получилось — Ник отметил про себя только всякие разноцветные блики да тёмные стены.

— Нектарий Сорокин, — сухо доложил секретарь.

Огнев поднял взгляд от бумаг, которые перебирал, сидя за массивным каменным столом. Ник вытянулся в струнку и коротко кивнул.

Князь спокойно, почти равнодушно глянул на визитёра. Потом молча кивнул секретарю, и тот бесшумно удалился. Сам же Инквизитор отправил механическую бабочку в полёт по прозрачной почтовой трубе, уходящей куда-то вверх и за угол.

Потом откинулся в кресле и указал на стул для посетителей. Ник сел на краешек, пытаясь заглушить воспоминания о бесконечных вызовах к директору Лицея, а потом и Академии, где приходилось краснеть и оправдываться за неуспеваемость и несоответствие параметрам наследников Родов.

— Так вы, стало быть, изволите обучаться на последнем курсе в Академии, — констатировал Огнев. Ясное дело, он уже знал о Нике чуть ли не больше, чем сам незадачливый Сорокин.

— Так точно, — проговорил Ник, чувствуя, как от волнения в горле пересохло.

— Однако успеваемость ваша оставляет желать лучшего, — ровно произнёс Огнев, переплетая пальцы.

Ник невольно уставился на его перстень с алым камнем. Это уже не просто родовая магия и восприятие Эфира, это умение трансформировать и перерождать потоки.

— Т-так точно, — просипел Ник, пытаясь не потерять нить разговора.

— Не вижу вашего перстня, — произнёс Огнев, глядя Нику прямо в глаза.

До чего тяжёлый взгляд у этого человека. Цвета глаз нет вообще — там будто языки пламени пляшут.

— Магия ещё не проснулась, — выдавил Ник. Последнее слово он прошептал едва слышно, потому что голос окончательно пропал.

— Вам ведь уже двадцать два. В таком возрасте мужчины Родов обычно уже владеют магией на приличном уровне.

Ник не знал, что сказать, поэтому только вяло пожал плечами. По которым его будто палкой огрели. В который раз. Боже, снова быть предметом насмешек…

— Что ж. — Огнев выпрямился. — При других обстоятельствах мы бы вам отказали от должности. Однако учитывая, что вы — последний представитель рода Сорокиных мужского пола в нашей заставе, а также из уважения к заслугам и выдающимся способностям вашего дедушки, а также к вкладу, который внёс в наше нелёгкое дело ваш батюшка, упокой господи, — тут князь быстро перекрестился, — мы приняли решение дать вам шанс поступить на службу в Орден. Всё же, вы — Сорокин. Род ваш древний и наделён способностями к восприятию. То, что магия в вас до сих пор не проявилась… это печально, однако история знает случаи, когда восприятие просыпалось и в более позднем возрасте.

Огнев сделал паузу, очевидно, ожидая реакции.

— Благодарю покорно, — прохрипел Ник, чувствуя, как жгло щёки и шею. Боже, он, наверное, уже покраснел до цвета рубина в перстне Инквизитора. Какой стыд.

— Однако, как вы понимаете, в Стражу мы вас зачислить пока не можем, даже на должность стажёра. Ибо не-магам вход туда заказан, по понятным причинам. Тем более что ваши академические баллы в боевой магии не слишком высоки. — Огнев снова сцепил пальцы. Он, кажется, старался звучать учтиво, а не снисходительно, но это ему не очень удавалось. — Итак, вы зачислены в Отдел исследований и утилизации магических отходов. С полными инструкциями ознакомитесь чуть позже, а пока ваша задача — сопровождать Стражей и, скажем так, оказывать им содействие.

— Ясно, — кивнул Ник, когда князь замолк.

— Работы у нас много. Магия, хотя и запрещена к нелицензированному использованию, но всякий норовит к ней прикоснуться, иной раз и не догадываясь, что пальцы может оторвать. — Тут Огнев поморщился. — Для простолюдинов Эфир и магия — это лишь пар, кристаллы да эликсиры. Не догадываются, что это за хаос и насколько трудно им управлять. Врата Эфиру открывают, сущностей воплощают, домовых кормят, кадавров выращивают… И это ещё цветочки. Иной раз такое случается, о чём в газетах написать постесняются.

Тут раздался короткий звон. Огнев нажал на один из многочисленных рычажков на своём столе, и за спиной Ника раздались мягкие шаги. Он обернулся и столкнулся взглядом с высоким изящным Стражем. Вроде молодой ещё человек, но виски тронуты сединой, по лицу пролегают старые шрамы, а от взгляда светлых глаз хочется спрятаться.

— Евгений Тихонович, — слегка кивнул князь Огнев. — Желаю здравствовать.

— И вам того же, — почти прорычал вошедший. — Чему обязан удовольствием быть приглашённым?

— Вот, познакомьтесь, — тут Огнев кивнул на Ника, — ваш новый напарник. Вы же изволили жаловаться, что вызовов стало больше, а работать некому. Вот, принимайте. Обучайте.

Евгений Тихонович глянул на Ника так свирепо, что у того живот ещё сильнее скрутило.

— Это ещё кто?! — рявкнул Евгений Тихонович, обращаясь к Огневу. Ник чуть со стула не упал.

— Это граф Нектарий Всеволодович Сорокин, — вздохнул Огнев.

— Сорокин? — сдвинул брови Евгений Тихонович. — Севкин сын, что ли?

Ничего себе. Никто на памяти Ника никогда не называл его отца Севкой, даже дедушка.

— Извольте вести себя прилично, — процедил Огнев. — Нектарий Всеволодович — последний из Сорокиных в Волжской заставе. Если не считать отставного генерала Игнатия Васильевича, разумеется. Увы, он уже не может отдавать все свои силы ни службе, ни рождению детей. Так что нам с вами предстоит вывести в люди его внука.

Евгений Тихонович фыркнул и снова глянул сверху вниз на Ника. Уже не так враждебно, как раньше, и это хоть немного радовало.

— Ладно, — уже мягче произнёс Евгений Тихонович и протянул ладонь для рукопожатия. — Евгений Лютый. Можно просто Евген. Или Лют. Как больше нравится.

Ник нерешительно пожал крепкую кисть. Конечно же, сразу уставился на перстень с волком. И Евген тоже не преминул рассмотреть руку Тара.

— Что, даже перстня нет? — снисходительно спросил Евген. — А ты точно Севкин сын? Не подкидыш?

— Евгений! — строго осадил Люта Огнев. — Что за беспардонность! Вам за это выговор!

— Напугал волка одуванчиком, — скривился Лют. — У меня твоих выговоров полные карманы, как у пацана леденцов. Хоть на базаре продавай.

Ничего себе, они на «ты». Огнев только повёл глазами и чётко произнёс:

— Бери у секретаря дело, и отправляйтесь.

— Сейчас? — отчего-то удивился Лют.

— Нет, завтра! — рявкнул Огнев, похоже, потеряв наконец терпение.

Лют, впрочем, лишь улыбнулся, показав мощные острые зубы, потом больно ткнул Ника в плечо и направился к выходу. Ник поднялся, привычно вытянулся, кивнул князю-инквизитору и поплёлся вслед за новым напарником.

Он-то надеялся на простенькую работёнку где-нибудь в недрах Отдела утилизации, без особенно сложных обязанностей и ответственности. Вроде и при деле, и не на виду. Словом, чтобы приличия были соблюдены, но в то же время его некомпетентность в глаза не бросалась. А его сразу к Стражу прикрепили.

Лют оставил Ника в пульсирующем холле, а сам забежал в какую-то дверь, с кем-то коротко полаялся и быстро вернулся с бумажным листом.

— Так, что тут у нас, — пробормотал Лют, бегая взглядом по строкам. — Ага. Купчина Малышев, Торговый посад. Дал дуба сегодня утром. Ну кто так работает! Три часа уже прошло! Что мы там теперь накопаем! Как будто Эфир будет нас любезно ожидать.

Ник крупно вздрагивал от каждого возгласа Люта. Он уже начал чувствовать, как подгибались колени, обмякали руки, дыхание слабело, всё кругом плыло. Миг — и он свалится в обморок, прямо к высоким ботинкам Люта. И его практика закончится, даже не начавшись. Такого позора их род, пожалуй, ещё не видел за все долгие века своего существования.

В глазах потемнело, Ник шлёпнулся задом на жёсткий пол. Как ни странно, это оказалось хорошо, потому что такой удар не дал окончательно потерять сознание. Привычно засунув руку в карман, Ник вытащил оттуда кулёк, бросил на ладонь орешек в шоколаде и отправил в рот. От горьковато-сладкого вкуса сознание немного прояснилось, и он, подняв голову, встретился взглядом с Лютом, смотревшим на него, как на противного таракана, только отравленного и немощного, которого и раздавить-то жалко.

— У меня это бывает от волнения, — попытался оправдаться Ник. — Голова кружится… надо сладкое…

— Ну ты и нюня, — покачал головой Лют, наклонившись. — Где ж я так нагрешил-то, что мне тебя подсунули. Давай, поднимайся. Ну!

Лют протянул руку и вздёрнул Ника на ноги.

— Быстро к алхимикам! — скомандовал Лют, подталкивая Ника под лопатки.

Хорошо, что Алхимический Департамент уже был предупреждён о появлении нового практиканта, поэтому Нику быстро выдали уже собранный комплектный чемоданчик, взяли расписку да и отправили прочь. Наверное, это оттого, что Лют всё время топтался рядом, демонстративно поглядывая на брегет. А может, у них вообще отношения не самые солнечные. Хотя похоже, что у Люта тут мало с кем солнечные отношения.

— Что мы там найдём, — бормотал Лют, сбегая по очередной крутой лестнице. — Если что и было, то уже всё сплыло, как пить дать. Или растащили.

— Кто? — не понял Ник, едва поспевая за напарником, да ещё с жутко неудобным чемоданчиком в руках.

— Да кто угодно, — бросил Лют через плечо. — Правила все знают, да соблюдать никто не хочет. И ведь не боятся.

Ник решил отложить расспросы на потом и просто пробежал вслед за Лютом по очередному коридору, нырнул в низкую дверь, чуть не ударившись лбом о притолоку, и оба они оказались в просторном тёмном помещении, заставленном рядами одинаковых чёрных глянцевых карет.

Лют, разумеется, не потрудился объяснить новичку, куда они попали, впрочем, Ник и сам догадался, что это был гараж Ордена. Лют уверенно прошёл к одной из карет, с номером 13, и забрался внутрь.

Ник, мысленно трижды плюнув через левое плечо, кое-как открыл дверь и уселся на второе кресло, устроив чемодан на коленях. Сразу же пристегнулся, ибо ждать от напарника аккуратного вождения не приходилось. Лют тем временем, по-прежнему молча, прокрутил барабанчик с улицами, потом колёсико с номерами домов. Наконец он вытянул рычажок, и карета приподнялась и быстро поплыла прочь из гаража. И да, Лют не преминул снять ограничитель скорости. Стражам отчего-то разрешается гонять по городу как вздумается. Как будто у них запасные жизни в багажниках припрятаны.

Карета уверенно неслась над гранитными дорогами Верхнего города, обходя общественные трамваи и всё же останавливаясь у светофоров. Спросить бы, куда они направлялись. Впрочем, это и так ясно — в Верхне-торговый посад, где в одной из купеческих усадеб скончался какой-то состоятельный делец. Как его там назвал Лют? Малышев, точно.

Ник напряг память. Увы, об этом купце он, кажется, ничего и никогда не слыхал.

И тут Лют отчего-то подвинул рычаг скорости, отчего карета немного сбавила ход, и вместо сплошного мелькания за окнами теперь мерно проплывали особняки и учреждения Верхнего города.

— Слушай внимательно, — произнёс Лют тихо, но будто бы с нотками рыка в голосе. — Дело веду я. Свидетелей опрашиваю тоже я. Выводы делаю я. А ты скребёшь свою пыль, пускаешь пар в колбах и молчишь при этом. Ясно?

— Ясно, — уверенно отозвался Ник, которому совсем не хотелось сейчас смотреть на какого-то мёртвого купца, и уж тем более разбираться в его жизненных перипетиях.

— Я с тобой вожусь только из уважения к твоей фамилии, — зачем-то сказал Лют. Уже не так угрожающе, и на том спасибо. — Твой отец был моим первым командиром.

— Я не помню вас на похоронах, — отважился произнести Ник, боковым зрениям глядя на напарника.

— Это потому, что я тогда раны зализывал в госпитале, — спокойно пояснил Лют. — Одна недалёкая аристократка вырастила кадавра в зеркале да ещё умудрилась проморгать, как он вылез. А он возьми и взорви камин у них в гостиной. Куча народу из-за этой дамочки погибла. Во.

Лют задрал рукав, и Ник увидел бугристую бледную руку, да ещё пересечённую старыми шрамами. Одними брызгами Эфира из камина тут явно не обошлось.

— Хорошо, что тогда подмога быстро прибыла, — усмехнулся Лют. — Потушили. В общем, не успел я с твоим папашей проститься. А жаль.

Последнее слово Лют произнёс будто бы с ноткой грусти.

— Настоящий страж, — вдруг усмехнулся Лют, качая головой. — Такую сеть информаторов в городе завёл — закачаешься. Я тебя потом кое-с-кем познакомлю. Если, конечно, сработаемся.

Ник молчал. Да уж. Дед — генерал, отец — легенда сыска Стражей. А сам Ник — нюня. Ну, может, получится хоть мало-мальски успешную карьеру алхимика сделать. Всё лучше, чем слыть полным бездарем и работать крючкотвором.

Тем временем карета выплыла из Верхнего города и направилась к Верхне-торговому посаду. Транспорта здесь на порядок больше — гружёные повозки торговцев, общественные трамваи, извозчики. Но это уже не те холёные кареты Верхнего города, самодвижущиеся на магических кристаллах, здесь транспорт попроще, пошумнее и потрепаннее. И катит по старинке колёсами по мостовым, а не левитирует.

Хотя всё одно — другого-то топлива, кроме кристаллов да эликсиров, для передвижения пока не придумали. Да и почтовые птички снуют так часто, что в глазах рябит. И людей больше, и все куда-то спешат, шумно переговариваются, даже покрикивают. Не то что в Верхнем городе, где все передвигаются чинно и не спеша.

Хотя это и понятно: торговля — дело скоростное и хлопотное. Тут только успевай поворачиваться.

Воздух наполнялся смесью запахов: свежего хлеба из ближайшей пекарни, копчёной рыбы с телег, терпких специй из восточных лавок. Мимо пронёсся мальчишка-посыльный на самоходном велосипеде, ловко объезжая и кареты, и прохожих на тротуаре. В руках у него трепыхался пакет с печатью гильдии купцов. Да, здесь не у всех есть средства на почтовых голубей и бабочек. Зато и людям работа.

Где-то впереди зазвучал гудок трамвая, а с крыши одной из лавок доносился перестук молотка — там мастер чинил вывесочный механизм, который время от времени испускал сноп разноцветных искр.

По высоким заборам усадеб свисали разноцветные флаги купеческих гильдий, на балконах гостевых домов сушилось бельё, а с крыш мастерских поднимался лёгкий туман от механизмов, работающих на разрешённых артефактных эликсирах и магических кристаллах — он мерцал разными цветами и пах озоном. В узких улочках между высокими домами почти не было видно неба, зато отражения в витринах создавали причудливую мозаику: толпа, небо, летящие птицы, вывески.

Ник редко бывал за пределами Верхнего города, и теперь невольно сравнивал два мира. В Верхнем городе — широкие улицы, вымощенные плиткой, поглощающей шум, званые ужины, элегантные дамы под кружевными зонтиками, неторопливые беседы о политике и искусстве. Здесь же — бурная, почти хаотичная жизнь, где каждый занят делом: купцы проверяют накладные, разносчики таскают корзины с товарами, посыльные снуют между лавками, а уличные музыканты играют за пару медяков.

Наконец карета свернула с деловой улицы на жилую, и по обочинам снова потянулись дома — теперь зажиточные купеческие усадьбы с пышными яблоневыми и вишнёвыми садами за резными заборами.

Сразу стало тише: крики зазывал и грохот повозок остались позади, сменившись мерным стуком колёс по аккуратно вымощенной брусчатке и пением весенних птиц. Воздух тоже изменился — оглушительная смесь запахов торговли исчезла, здесь же пахло влажной землёй, сочными травами и переливающимися ароматами вовсю цветущих миндальных и фруктовых деревьев, окружающих усадьбы зажиточных купцов.

За высокими коваными воротами виднелись ухоженные дворы. В одном из них садовник в синем фартуке подрезал кусты живой изгороди, аккуратно складывая ветки в тележку. В другом девушка в светлом платье прогуливалась вдоль аллеи, время от времени бросая семечки стайке породистых голубей, которые с важным видом расхаживали по дорожке.

Надо же, всего-то соседняя улица, а время здесь будто текло иначе — неторопливо, по-домашнему. Но даже в этой тишине чувствовалась скрытая энергия: за высокими заборами шла своя жизнь, в кабинетах заключались сделки, в гостиных за чаем велись важные разговоры, а в сейфах подвалов хранились редкие и дорогие товары, которые нельзя оставлять на попечение даже самых надёжных приказчиков.

Наконец карета Ордена остановилась около забора богатой усадьбы. Внутрь Люта и Ника пропустили без лишних вопросов, только жандарм вяло отсалютовал, закрывая ворота.

— У нас с ними нелады, — процедил Лют, останавливая карету. — Впрочем, как и со всеми остальными.

Ник только молча выбрался из кареты, прихватив свой чемоданчик. Даже он знал о том, что почти все гражданские недолюбливают стражей Ордена за способности к магии, а ещё за право забирать у других нелегальные кристаллы и эликсиры.

Следом за Лютом Ник прошёл по ухоженному весеннему саду. Ничего себе, богатый купчина-то скончался. У него даже механический скворечник с автоматическим подсыпанием семян имелся, а в глубине сада — фонтан на несколько уровней и купальня. Небось ещё и кристаллы для очистки воды в них есть.

В дом прошли через парадное крыльцо, где им тоже коротко кивнул жандарм. И почти сразу навстречу из глубин особняка вышел другой человек в форме. Осанистый, седоватый.

— А, Евген Тихонович, — скупо поздоровался седой, поправляя лацкан мундира. — Что, и вас вызвали?

— Как видите, господин следователь, — изобразил карикатурную учтивость Лют. Как будто ёжика приглашал на игрушечное чаепитие. — Ваш вердикт?

— Извольте, — притворно расшаркался тот. — Мой вердикт таков: чрезмерное винопитие, объядение и увлечение мадемуазелями до добра не доводят. Желаю здравствовать.

— И не увлекаться мамзелями, — улыбнулся Лют, показав мощные острые зубы. — И вам того же.

Следователь, высокий моложавый, почему-то рано поседевший, снисходительно окинул взглядом испещрённого шрамами и тоже слишком рано начинающего седеть Люта, дотронулся до козырька и вальяжно спустился по лесенке в сад.

Лют же просто зашёл в дом, сделал пару размашистых шагов. Окинул взглядом гостиную. Потом обернулся к Нику и поднял брови. Когда не дождался никакой реакции, то просто спросил:

— Что сделать надо?

— Ой, точно, — спохватился Ник.

Быстро распаковал чемоданчик, выудил оттуда ониксовые очки и нацепил, застегнув ремешок на затылке. Осмотрелся.

— Ну? — скучающе спросил Лют.

— Вроде ничего, — тихо произнёс Ник, чувствуя, как пульс стучал где-то у горла. Это же его первое прибытие на место предполагаемого преступления по неразрешённому использованию магии.

Однако никаких следов нежелательных операций пока что не наблюдалось. Разве что откуда-то тянуло озоном.

— Может, он, и вправду, сам? Того? — прошептал Ник, стараясь звучать ровно, хотя у него от волнения уже челюсть сводило. — Здоровье, может, подвело?

— Может, — сухо произнёс Лют, продолжая осматриваться.

Потянул носом, чуть поморщился. И зашагал прочь из гостиной в глубину дома. Ник засеменил следом, и они оказались в столовой.

Обеденный зал купеческой усадьбы поражал своей избыточной роскошью: тяжёлые бархатные портьеры, золочёные канделябры, массивный стол под скатертью, уставленный богатой посудой. Похоже, Малышев собирался завтракать: горничные уже принесли свежий хлеб, кувшин с компотом, полное блюдо фруктов. Тарелки под кашу пока пустовали, но рядом с ними лежали накрахмаленные салфетки и серебряные приборы.

Когда Ник увидел горку глазированных пряников с разными начинками, у него слюнка потекла.

— Ну? — Голос Люта вернул в реальность.

— Ничего, — произнёс Ник, давясь слюной.

Дальше они обследовали ещё несколько комнат, и наконец добрались до спальни, где и нашлось тело почившего купца Малышева.

Однако только ступив в эту пышную спальню, Ник мигом понял, что стражей сюда вызвали не зря: тело купца мерцало серебристой дымкой, а овальное зеркало, рядом с которым он лежал, так вообще светилось, будто ртутный кристалл. И вот уже здесь пахло озоном так, что хоть окна раскрывай.

Ник так и замер на пороге. Лют же сразу подошёл к телу, равнодушно глянул на него и уставился в зеркало. Надо же, ему даже специальные очки не нужны, чтобы магию чуять. Вот она, аристократическая порода с восприятием Эфира. И опыт, наверное. У отца Ника примерно так же было — он несанкционированное использование магии за версту узнавал.

Теперь Лют рассматривал собственное отражение в овальном зеркале. Ник подошёл и встал рядом. Ониксовые очки немного искажали отражение, тронутое натуральной магией — и Лют, и сам Ник, будто светились по краям, как призраки.

Лют помахал себе рукой. И вдруг Нику показалось, что отражение слегка запаздывало. Больше того, за рукой Люта в зеркале будто серебристая пелена протянулась, как пар, который тут же растворился.

— Что скажете, господин стажёр? — скучающе спросил Лют, глядя из зеркала прямо на Ника.

— Заговорённое, — кое-как произнёс Ник.

— Не просто заговорённое, запечатанное. Спорим на малиновый пряник, что где-то на раме есть ведьмовская печать? — весело произнёс Лют.

Ник вдруг понял, что ему отчаянно хотелось малинового пряника. Такого, с розовой глазурью и повидлом внутри, как те, что сейчас отдыхали на блюде в столовой.

— Ладно, давай так, — шире улыбнулся Лют, отчего стал похож на серийного поедателя человеческой плоти. — Найдёшь печать сам — с меня пряник. Ну, вперёд.

Нику отчаянно не хотелось играть ни в какие игры с этим странным грубым человеком, испещрёнными шрамами, как ветчина надрезами. Однако было понятно, что Лют не просто так затеял этот спор. Скорее всего, он просто хотел передать привет отцу Ника. Так сказать, продемонстрировать, что сын его друга — не совсем полный бездарь. Ну не посмеяться же Лют решил. Ведь грешно смеяться над бездарными и убогими.

Так что Ник поставил на пол свой чемоданчик и подошёл ближе к заколдованному зеркалу. Раньше он такие видел только в Академии. В этих зеркалах с напылением из серебра и пространственных кристаллов обычно сидели вылезшие из Эфира фантомы, а то и вовсе кадавры. Иногда секретно прятались, чтобы потихоньку тянуть силы из хозяев зеркал. А иногда их там специально заточали, если умели ставить особые печати на рамах. В любом случае, держать такое зеркало в спальне жутко опасно. Да ещё и не занавешенным.

Да и чудное это было зеркало — вроде обычное, в недорогой прямоугольной раме. Такие обычно бывают в гостиницах и присутственных местах. А тут — спальня богатого торговца. Не сходится зеркало с обстановкой.

В Остроге, куда студентов водили на семинары, целые коридоры были уставлены такими вот зеркалами, в которых заточали особенно вредных фантомов и кадавров. То есть, тех, кто уже отведал не только человеческих страхов, но и крови. Ибо вернуть их обратно в Эфир означало приумножить хаос, а он и так сочится из каждой щели в материальный мир.

Ник наклонился ближе к выкрашенной в коричневый цвет раме и рассмотрел слегка мерцающие руны, бегущие вдоль стекла. На деле они были выжжены на дереве рамы раскалёнными заговорёнными гвоздями, но в ониксовых очках казалось, что бороздки заполнены красноватым паром с блёстками. Стало быть, зеркало недавно использовалось не по назначению. Интересно, купец уже успел раскормить фантома в кадавра? Если так, то он мог помереть совсем не от объядения пряниками.

Ник увидел, что Лют будто потерял интерес к его поискам печати и теперь рассматривал тело купца, лежавшее в скрученной позе, как-то на боку. Грудь зажата, рука скрючена, лицо в гримасе. Как будто в последний миг купец схватился за сердце.

Кадавр, его, что ли, так напугал? Не такое уж редкое явление среди тех, кто без подсказок с того света жить не может.

А это что? Ник наклонился к деревянной тумбе, стоявшей перед зеркалом. Точно, крошки. И никаких очков не надо, чтобы Ник безошибочно определил остатки пряников — кусочки глазури и мягкого теста, пахнущего мятой и клубникой. Хотя бы крови нет, и слава богу.

Ник надел перчатки из тонкой резины, зашёл за зеркало и слегка его наклонил. Странное дело — ничего. Он-то ожидал, что сразу увидит светящуюся ведьмовскую печать. Но зеркало с кадавром в любом случае должно быть закрыто, иначе эта тварь давно бы выбралась и обглодала купца до косточек.

И трещин нет, стало быть, кадавр ещё внутри. Значит, печать точно должна где-то быть.

Как же приятно пахнет пряниками. Даже мысли путаются, ещё и руки дрожат. И от Люта помощи никакой. Ник кое-как стащил ониксовые очки, ослабил воротник. До чего же душно, не хлопнуться бы в обморок.

И тут оказалось, что Ник в отражении смотрел на реального Ника печально, даже сочувственно.

Ник попятился. Вот поэтому зеркала и надо закрывать, чтобы сущности в них честных людей с ума не сводили.

Лют молча протянул Нику накидушку с уже убранной постели купца. Ник прикрыл ею зеркало, а потом подошёл вплотную к напарнику и спросил:

— Разве горничная увидела тело, а потом ещё кровать застелила?

Лют только повёл бровью и тихо прорычал:

— Ты печать нашёл? Нет? Вот и займись делом!

Ясно, Лют же сказал, что расследовать будет сам. Вот и ладно, нечего на себя чужие обязанности взваливать, своих до макушки.

Ник открыл свой чемодан, достал оттуда ониксовую пудру в плоской баночке и стеклянную трубку, осторожно набрал крупинок на кончик и дунул на поверхность зеркала. Облачко равномерно пыхнуло за зеркало и осело на древесине рамы. Мигом волшебная пудра растворилась повсюду, кроме нижнего угла, где проступил небольшой кружок. Ник быстро достал из чемоданчика рунический серебряный нож, присел на колени и аккуратно соскрёб мастику, под которой и проявился край спрятанной кем-то магической печати.

— Неплохо, — почти дружелюбно произнёс Лют.

Ник даже заулыбался, получив свою первую похвалу на службе.

— Хотя можно было проще. — И Лют вдарил кулаком по зеркалу так мощно, что оно дрогнуло и едва не треснуло. Остатки мастики упали на пол сами собой, полностью открыв круглую запрещающую печать. — Ладно, не бери в голову. Такой способ не всегда работает. И да, с меня пряник, я обещания выполняю.

Скоро вернулся начальник жандармов, и с разрешения Люта они забрали тело купца Малышева и увезли его в Институт медицины для исследования.

А Ник и Лют продолжили осматривать спальню почившего Малышева. Однако спокойно завершить осмотр им не дали — за дверью всё время слышались женские голоса, кто-то что-то возмущённо высказывал, кажется, требуя пустить на место происшествия.

Лют закатил глаза и, шумно выдохнув, приоткрыл занавеску, за которой, как оказалось, ждала богато одетая дама возраста чуть старше Ника.

— Здравствуйте, сударыня, — изобразил учтивость Лют. Правда, при виде его жутковатой улыбки дама побледнела, хотя и так румянцем не сияла. — Желаете войти и что-то сообщить?

— Доброе утро, — наконец произнесла дама, делая шаг в спальню. — Меня зовут Авдотья Владимировна, я сестра Филимоши. Простите, Филимона Владимировича. Это я настояла, чтобы вас сюда вызвали, а то господин жандарм ни в какую не желал понять, что братец не просто так господу душу отдал. — И дама перекрестилась.

Лют коротко представился и спросил:

— А с чего вы взяли, что ваш брат скончался от причин, скажем так, не сосем естественных?

Авдотья сцепила руки и оглянулась. Ясное дело, у каждой стены этого богатого дома имелись и глаза, уши и ещё много чего. Потом сестра покойного подошла ближе и проговорила почти шёпотом:

— Он, знаете, заказывал необычные вещи. Я ему всегда говорила, чтобы был осмотрительнее. Но нет — гонял курьеров в… — Тут дама замолчала, будто ей было трудно произнести то, что рвалось наружу.

— Ясно, — просто кивнул Лют.

— Я у графини Матроны Ильиничны Сорокиной справлялась…

Дальнейший шёпот купчихи про опасности от магических неразрешённых суспензий Ник слушал вполуха. Похоже, купчина увлекался запрещёнными магическими процедурами и даже имел в доме некоторые вещи, за которые ему могли приличный штраф выписать, а то и вовсе заключить на месяц в купеческую камеру Острога, чтобы неповадно было магические эликсиры внутрь принимать.

Потому что Матрона Ильинична имела репутацию неоднозначную и даже не обсуждаемую вслух. В общем, у Ника свербел вопрос, который он не решался задавать, чтобы не лезть поперёк Люта.

— Имеете что-то спросить? — усмехнулся Лют, непостижимым образом угадав ход мыслей стажёра. — Извольте-с. Сделайте милость.

Когда Лют начинал так любезничать, изо всех сил изображая аристократа (которым он, впрочем, и являлся по рождению), то выглядело это устрашающе. Ну чисто граф-злодей из синематографа.

Однако упускать такую возможность показалось Нику пустым расточительством, и он, набравшись смелости, прокашлялся и задал-таки свой вопрос:

— А откуда вы имеете удовольствие знать графиню Сорокину?

Лют вопросительно поднял брови, внимательно глядя на Авдотью. Та, впрочем, уставилась на Ника, только что рот не открыв. Лют скрестил руки на груди и тоже в упор смотрел на Ника. Стажёр не мог взять в толк, что такое происходило, и отчего на него так таращились. И когда Лют фыркнул усмешкой в сторону, у него по шее жар пробежал.

— Очки сними, — побулькал смехом Лют.

Точно! Чёрные ониксовые очки, наверное, пугали впечатлительную купчиху, особенно если учесть, что в стёклах она видела своё отражение, искажённое волшебными флюидами.

Ник спешно снял очки, оставив их болтаться на ремешке на шее. Господи, только бы пережить это дело до конца и не бухнуться в обморок прямо здесь, в купеческой усадьбе. Сначала хозяин дал дуба, потом рухнул без сознания расследователь его смерти. Комедия — хоть театральную пьесу пиши.

— Я не помню про графиню, — наконец выдавила Авдотья. — Кажется, какая-то дама нас представила друг другу когда-то… не помню, где именно. Простите, всё это так тяжело…

Ник в ответ только кивнул. Ясное дело, мало кому в голову придёт хвалиться знакомством с Матроной Сорокиной (урождённой Мизгирь). Даже сам Ник, несмотря на то, что приходился ей внучатым племянником, в обществе это имя никогда не произносил.

— У вашего брата есть супруга? — встрял Лют с неожиданным вопросом.

— Нет, не обзавёлся, — уже спокойнее ответила Авдотья.

— Однако не молод уже, — заметил Лют.

— И такое случается, — пожала плечами Авдотья. — Родители у нас рано отошли ко Господу, от холеры, если вы помните. — Тут она снова мелко перекрестилась. — Так Филимоша все отцовы дела принял, хотя ещё юнцом безбородым ходил. И меня воспитывал, как папаша родной, хотя я тогда ещё во младенчестве была. Но ничего, и дела родительские поправил, и меня вырастил и выучил, даже приданое собрал.

— Теперь, стало быть, его предприятие вам отойдёт? — прямо спросил Лют.

— Разве это благо какое, — отмахнулась Авдотья, шмыгая носом. — Будто я в этом много понимаю. Ума не приложу, как теперь быть.

— Ничего, освоитесь, — подбодрил купчиху Лют. — У вас, наверное, приказчики толковые есть. Не пропадёте.

Авдотья промокнула платочком глаза и слабо улыбнулась.

— Так вы, стало быть, подозреваете, что без магии тут не обошлось, — вернулся к делу Лют. — А откуда такие умозаключения?

Тут Авдотья отвела взгляд. Ясно, если в доме имелось нечто запрещённо-магическое, то и репутации конец, и об усопшем шептаться будут, и самой купчихе никакого доверия. Надо же, все потихоньку используют магические игрушки и в тоже время громко осуждают тех, кто на этом попадается. Но зачем тогда Авдотья Стражей-то вызвала?

— Я думаю, его кто-то околдовал, — наконец проговорила Авдотья.

— А, ну тогда с этим, и вправду, надо разобраться, — закивал Лют, кажется, притворно. — Будьте любезны, пригласите, пожалуйста, главного приказчика и главную горничную.

Однако ничего путного от приказчика и экономки добиться не удалось. Ничего не видели, не слышали, не ведают. А у самих ладони мерцают. Наверное, успели спешно унести из дома и спрятать магические игрушки Малышева. Теперь их, наверное, совсем не сыскать.

Лют почти сразу отправил их обоих прочь из спальни.

— Не выдадут, — задумчиво произнёс Лют, когда они остались с Ником вдвоём.

— А зачем нам их свидетельство? — рискнул спросить Ник. — Зеркало-то явно заколдовано.

— Явно, — эхом повторил Лют, глядя на зеркало из-за плеча. — Так они скажут, что, мол, зеркало это он купил по случаю, и что в нём сидит, узнать так и не успел.

Наконец в комнату вошла младшая горничная — статная брюнетка, с крупными, но красивыми чертами, острым и внимательным взглядом. Только быстро посмотрела на кровать и сразу же опустила глаза. Тут даже Ник понял, что именно она и застелила постель.

— Имя? — спокойно спросил Лют, делая вид, что рассматривал склянки в шкафчике Малышева.

— Эльвира Пыскина, — отозвалась горничная. — Филимон Владимирович изволили меня называть Элли.

— Вот как, — сухо произнёс Лют, вынимая из шкафчика какой-то флакончик и рассматривая его на свет. — Что ж, будьте Элли. Что скажете? Сам ваш хозяин богу душу отдал, или присылали за ним?

Элли стояла у стены, вцепившись в фартук так, что побелели костяшки. Её глаза метались по комнате, словно искали путь к бегству.

— Я ничего не знаю, — наконец проговорила она, глядя в пол.

— Да неужели, — вздохнул Лют. — Слушай, милая, я не инквизитор, пытать не стану. По крайней мере, пока. Но если ты честно не расскажешь, что тут творится, то будешь иметь сомнительное удовольствие прокатиться в Дом Ордена, а оттуда — в Острог.

— За что это? — резко спросила Элли, вскинув взгляд.

Зеркало тихо, почти неслышно, вздохнуло.

— Видела? — Лют кивнул на зеркало. — Оно уже реагирует на наш разговор. Скоро начнёт подсказывать ответы, как на экзамене. Ты ведь понимаешь, что мы не уйдём, пока не узнаем правду?

Элли побледнела, но продолжала стоять на своём:

— Ничего такого я никогда не видала.

— И вот этого тоже никогда не видала? — Тут Лют показал ей бутылёк с наклейкой как из аптеки.

— Так это просто какая-то микстура от аптекаря Зольберга, — пожала плечами Элли.

— Проверь, — коротко бросил Лют и щелчком отправил бутылочку в полёт через всю спальню.

Ник и сам не понял, как сумел поймать этот летающий объект. Схватил двумя руками, до жути испугавшись, что тот шмякнется на ковёр. Однако повезло. Ник быстро надел очки и вынул пробку. Зелье внутри пузырька переливалось всеми цветами и будто флюорисцировало.

Тогда Ник на всякий случай бросил туда крупинку пыли кристалла-реагента. И точно — из пузырька пошёл зеленоватый пар, пахнущий мятой.

— Магическая микстура, — просто произнёс Лют.

— Я не знаю, — упрямо повторила Элли, снова глядя в пол, хотя за движениями Ника следила жадно, будто старалась запомнить.

— Элли, — вздохнул Лют, глядя в потолок, — давайте без этих выкрутасов. «Ничего не знаю», «ничего не видела» — это всё очень мило, но давно не оригинально.

Горничная потупилась, но в её голосе сквозило упрямство:

— Я всего лишь горничная.

— О, несомненно, — Лют усмехнулся. — И наверняка ответственная и исключительно талантливая. Убирать пыль, застилать постель, подавать умываться и чай и… как это там называется? Ах да, хранить тайны барина. Особенно те, что связаны с запретной магией и говорящими зеркалами.

— Ничего такого в нашем доме никогда не бывало, — покачала головой Элли, продолжая смотреть вниз.

— Хороший барин был ваш хозяин? — вдруг спросил Лют, пока Ник паковал и подписывал бутылочку.

— Да, — ровным тоном произнесла Элли.

— Жалованье вовремя платил? — продолжал расспрашивать Лют, открывая большой резной гардероб.

— Точно, день-в-день, — кивнула Элли.

— Не обижал?

— Никогда, — быстро ответила Элли.

Лют закрыл шкаф и подошёл к ней ближе, но она даже в лицо ему не посмотрела.

— Ну а каких-нибудь интересных предложений не делал? За ужином с ним посидеть? Свечку ночью принести? А? — Лют наклонился к ней так близко, что казалось, сейчас дотронется носом до её уха.

Однако девушка даже не шелохнулась, так и смотрела в пол, твёрдо повторяя:

— Нет, нет и нет.

— Врёшь, паршивка, — донёсся из-за шторы свистящий шёпот.

Ник увидел, что за занавеской колыхался край платья купеческой сестры. Элли метнула яростный взгляд в ту сторону, но промолчала, сопя и продолжая смотреть в пол.

— Кто застелил постель? — мягко спросил Лют, не отстраняясь ни на пядь.

— Я, — выдохнула Элли.

— Хозяин на полу валяется, а ты койку застилаешь? — продолжал выспрашивать Лют полушёпотом.

— Как положено, — просипела Элли, шмыгнув. — Я его нашла, приказчик побежал за дворником, я тут оставалась. Вот и застелила. Филимон Владимирович так любили, чтобы всё аккуратно.

— А если я сейчас твою койку проверю, она так же аккуратно будет застелена? — Лют нагло рассматривал лицо Элли, дыша ей на щёку. Она молча сопела. Из-за шторы одним глазом выглядывала Авдотья, так что была видна лишь половина её лица.

Ник замер, сидя на полу со своим чемоданом.

— Что с ним стряслось? — просто спросил Лют.

— Не знаю, — едва слышно прохрипела Элли. — Я пришла, а он лежит.

— Откуда пришла? — быстро спросил Лют.

— Умываться принесла.

— Откуда пришла? — разделяя, слова, снова произнёс Лют.

Элли зажмурилась и опустила голову.

— Поди прочь, — прошипел Лют, и Элли почти вылетела из комнаты.

Зато снова заглянула сестра купца.

— Врёт она, — проговорила Авдотья, презрительно глянув вслед выскочившей горничной.

— Ясное дело, — повёл бровью Лют.

— Он её в завещание хотел вписать, да не успел, — процедила Авдотья. Потом поняла, что сказала лишнего и забегала глазками, теребя рукава.

— Вы знаете, что это за зелье в бутылке? — зачем-то спросил Лют.

— А то как же, — выдохнула Авдотья. — Эликсир для мужского здоровья.

— От Зольберга? — уточнил Лют.

— А от кого ещё? — глядя ему в глаза, жёстко произнесла Авдотья.

— Ясно. Мы заберём зеркало. И все флаконы из шкафа. — Лют потёр ладони.

Упаковать все бутылочки поручили Нику, а вот выносить зеркало помогали слуги купца. Его устроили в нише между днищем и салоном кареты, в которую потом забрались Ник и Лют.

Если честно, ехать никуда больше не хотелось. Весенний день был наполнен светом и пением птиц, так что хотелось просто сидеть в беседке за чаем и обсуждать последние городские сплетни. Воздух пах влажной землёй, первой распустившейся сиренью, молодой травой и чем-то фруктово-сладким — наверное, вареньями или выпечкой, которую готовили своим господам усердные кухарки.

Однако служба есть служба. Карета поплыла прочь от дома Малышева, хотя Ник не успел увидеть, какой адрес теперь ввёл Лют. Сам он откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди:

— Типичная ошибка доморощенных магов — думают, что всё контролируют. А потом бац — и зеркало подмигивает тебе за завтраком. Открыл дверь, а закрыть не можешь. Раз уж мы тут в одной лодке, пора решать, как не дать этой лодке превратиться в гроб.

Ник опасливо покосился на напарника. Этот человек и раньше его пугал до дрожи, но теперь стал ещё страшнее.

— Чего вылупился? — весело спросил Лют. — Боязно?

Ник только молча кивнул.

— Это правильно, — похвалил Лют. — Опасливые в нашем деле живут дольше.

— Так что дальше? — отважился спросить Ник. — Мы сдадим это зеркало и бутылки, а потом?

— Не потом, а сейчас, — поправил его Лют.

И тут Ник понял, что они отнюдь не торопились вернуться в Дом Ордена на набережной. Напротив, карета покатила через Верхний посад в другую сторону. Похоже, они направлялись в Нижний город.

Торговые улицы Верхнего посада, остались позади, и карета поплыла по запруженному людьми и паровым транспортом Межгородью. Ник приоткрыл окно. В лицо ударил поток влажного весеннего воздуха, смешанного с дымом паровых котлов и запахом разогретой меди. Где-то вдалеке, в Заречье, раздавался гудок — низкий, протяжный, будто зов из другого мира.

Снова поплыли ароматы свежей зелени, цветов и кушаний из раскрытых дверей трактиров. Но поверх этого слоя ложился металлический привкус пара, машинного масла и толпящихся кругом ремесленников, мещан и торговцев. Вокруг кипела городская жизнь. Гудели паровые машины, свистели клапаны, где-то вдалеке лязгали шестерни огромного часового механизма на башне церкви, отсчитывающего время до Троицы.

Ник закрыл окно, потому что от непривычной смеси запахов в горле запершило.

Дорога здесь была такой бугристой, что даже карету, плывущую на магических трубках, трясло так, что Ник уже трижды ударился головой о потолок. И его начинало подташнивать.

— Лют, — проворчал Ник, потирая ноющую макушку, — ты уверен, что наш экипаж не развалится на части до того, как мы доберёмся?

Лют невозмутимо поправил манжету и усмехнулся:

— Поверь, он надёжнее большинства твоих знакомых.

Карета свернула в узкий переулок, где стены домов почти смыкались над головой. Вдалеке уже виднелись мутные улицы чёрного рынка, раскинувшегося в Почаинском овраге. Над ним висел густой сизый туман, пронизанный разноцветными огнями магических ламп.

— Почти приехали, — усмехнулся Лют, потирая ладони. — Перед Троицей все становятся суевернее. Венки святят, а потом заговоры шепчут, чтобы год был удачным. А на чёрном рынке свои традиции. «Всё, что нельзя, но очень хочется» — классический ассортимент. Готовься. Здесь всё не то, чем кажется.

Почаинский чёрный рынок прятался в низине, даже овраге, куда почти не доходил солнечный свет. Туман стелился по земле, а в воздухе витал запах гари, металла, сырости и чего-то сладковатого — будто где-то неподалёку гнили списанные охапки цветов.

Ник никогда раньше здесь не бывал, лишь слышал далеко не самые лестные отзывы об этом странном и страшном месте. Якобы здесь продавалось и покупалось абсолютно всё — от краденых часов до нелегальных магических кристаллов и суспензий. Талисманы, книги заклинаний, заколдованные вещицы, человеческие органы — всё это, судя по слухам можно было при желании отыскать на Почаине.

— Почему Орден не прикроет этот рынок? — спросил Ник, опасливо выглядывая в окно кареты.

— Потому что это невозможно, — улыбнулся Лют. — Прикроем здесь — откроется в другом месте. Знаешь, как говорят: не можешь уничтожить, так возглавь. Полезное местечко.

— Рынок работает с одобрения Ордена? — не поверил услышанному Ник.

— Тебе ещё многому придётся научиться, мой юный друг, — притворно-вдохновенно произнёс Лют. Потом вернулся прежний насмешливо-снисходительный тон: — Пошли, прошрывнёмся.

Однако Ник не торопился нырять в это пугающее шумящее болото. Он вдруг увидел, как на перчатках Люта светились защитные руны. Будто серебряные нити мерцали в лунном свете.

— Ну? — скучающие просил Лют. — Ты идёшь, или как? Или может, тебя в какой-нибудь детский садик пока сдать?

— У вас руны светятся, — просто кивнул Ник на перчатку напарника.

— Чего? — Лют осмотрел руки, растопырив пальцы. — Ну, перчатки защитные — это да. Твои — такие же. Не новость. Не суй руки туда, где их может оторвать. Известное дело. Но чтобы они светились?

Ник моргнул, и видение пропало. Перчатки снова стали просто чёрными. Ник перевёл взгляд на спуск к рынку. Да там всё светилось — мерцало и переливалось на разные цвета и пело на множество ладов. Как будто в голове Ника разом зазвенела тысяча колокольчиков и вспыхнула сотня праздничных фейерверков.

Он покачнулся, опёрся рукой об карету. Полез в карман за глазированными орешками. Лют только со вздохом закатил глаза.

— Пошли уже! — Лют грубо грёб Ника за шкирку и потащил в самую гущу запретной магии.

Лавки рынка стояли криво, как зубы в старой челюсти головы злодея из папье-маше в кукольном театре. На прилавках лежали странные вещи: стеклянные сердца разных цветов, часы всех мастей, перчатки, шевелящие пальцами сами по себе. У Ника от этой свистопляски жутко кружилась голова. Казалось, эти волшебные штуки, которые по правилам должны были сгинуть в плавильнях Ордена, нацелились залезть в разум Ника свести его с ума.

У одного торговца на прилавке висели маски, выражающие разные лица, словно живые. Причём выражения лиц менялись с огромной скоростью, будто не могли определиться, какое выбрать.

— Это детекторы, — пояснил Лют через плечо. — Такие секретно вещают в комнатах, где ведут важные разговоры. Скорми такой штуке что-нибудь от человека, и она будет показывать его истинные эмоции.

— Они заряжены Эфиром? Это же нечестно, — пробормотал Ник, изо всех сил стараясь не упасть. — И нелегально.

Лют остановился и, обернувшись, притянул Ника за ворот почти вплотную к себе. И процедил ему в лицо:

— Это слово здесь не произноси никогда.

Потом он развернулся и снова стал лавировать между людьми. Странное дело — почти все они или носили капюшоны, или скрывали лица платками или вуалями. А одеты по-разному — от дорогих нарядов знати до самых простых дырявых обмоток оборванцев из портовых районов.

Ник усмехнулся про себя, подумав, что именно так, должно быть, выглядит коридор в загробном мире — все после смерти попадают в одно и то же место — и нищие, ибогачи-аристократы. И толпятся там, как покупатели на этом рынке.

— Почему мы не скрываем лица? — спросил Ник, едва превозмогая туман, клубившийся в голове.

— Все нас и так знают. Пусть знают. И боятся.

Ник только молча кивнул. Опять пришла странная мысль: как будто они угодили в котёл, где некий великан варил суп из шестерёнок, людей и магии. Тишина в стеклянных банках, сны во флаконах, голоса, шепчущие из разномастных мешочков. Как сон сумасшедшего.

— Воздуха смерти не желаете, господа сыщики? — спросил совсем рядом тонкий голос. — Можно увидеть последнее, что видел умирающий. Жандармы охотно берут.

Ник кое-как сфокусировался на улыбающейся физиономии в одной из лавок. Однако Лют снова потянул его за рукав, бормоча:

— Шарлатанство. Если бы такое существовало, мы бы остались без работы, как и жандармы. Просто алхимики засовывают в эти бутылочки с микстурами свои грязные фантазии.

— Зачем это нужно? — спросил Ник, с трудом удерживая глаза открытыми. У него под веками будто песок был насыпан.

— Для развлечения. — Судя по тону, Лют усмехался. — У богатых и праздных свои причуды.

Идти становилось всё труднее — ноги отяжелели так, будто Ник ступал по мокрому рыхлому песку в сапогах, набитых галькой. Всё кругом сверкало и жужжало, а над ухом вообще словно бы кто-то колотил половником в чугунную сковороду. Ник жутко устал от этого невообразимого гомона. Веки слипались, и скоро он уже перестал слышать, что там говорил Лют.

А потом Ник проснулся. На жесткой койке в тёмном помещении, пахнущем протухшей капустой и чем-то кислым. Голова всё ещё была тяжёлой, но теперь не такой замороченной. Вата, забивавшая разум, словно бы улетучилась в тот самый, разноцветный туман.

Ник сел и осмотрелся. Ряды коек-нар стояли посреди длинного помещения, где не горела ни одна свечка или лампа. Ник осторожно спустил ноги на пол. Отлично, ботинки на месте. Проверил карманы. Тоже всё при нём. Хорошо, что чемоданчик остался в карете.

Люта видно не было, как, впрочем, не было видно почти ничего. В мрачной тишине раздавался только тихий скрип, да иногда кто-то тихо ворчал. На койках лежали мятые тёмные холмы, больше похожие на груды тряпья.

Ник осторожно встал с койки и на цыпочках направился прочь из этого пугающего странного места. Он уж было подумал, что ненароком угодил в общую камеру какой-нибудь тюрьмы, однако решёток на окнах не оказалось, и входная дверь тоже была не заперта.

Выйдя на улицу, в тёплую майскую ночь, Ник попытался вдохнуть поглубже. Но тут же глухо закашлялся, зажимая рот рукавом. Судя по смеси запаха машинного масла, старого железа, плесени и дешёвой еды, он всё ещё имел сомнительное удовольствие пребывать на чёрном рынке Почаины.

Так или иначе, оставаться здесь более совершенно невозможно. Надо выбраться отсюда и ехать домой, в Верхний город, кто бы что потом ни говорил. В конце концов, рабочий день давно окончен. А спать нужно дома, в своей постели, а не на какой-то койке в самой дешёвой и неблагонадёжной ночлежке.

Все лавки теперь были закрыты, однако из-за щелей пробивался слабый мерцающий свет. Словно бы тайный рынок перешёл на следующий уровень секретности и спрятал свои запрещённые товары ещё глубже. Фонари хотя и светили, но тускло, почти не разгоняя туман и пар.

Тени на кривых обшарпанных стенах словно бы шевелились. Они вытягивались, сплетались в узоры, похожие на лица, как те маски, что показывали истинные намерения. Ник ступал, стараясь не смотреть по сторонам. В глубине переулка, у стены, покрытой странными символами, проступил силуэт женщины. Высокая, в длинном чёрном платье и плаще с капюшоном. Вроде нечто знакомое сквозило в её облике, но память отказывалась давать ответ, лишь холод пробегал по спине. Она повернулась, кажется, глянула на Ника из-за края капюшона, сделала резкое движение и словно растворилась в ночи. Наверное, знала здесь все ходы и просто ускользнула куда-то в проход между кривыми лавками и глухими каменными стенами.

Ник услышал тихий треск и чуть не вскрикнул. Отскочил в сторону и увидел, как из-под кривой двери лавки выползало нечто большое и полукруглое, колкое и кривобокое. Сердце колотилось так сильно, что Ник почти задыхался, глядя на эту скрипучую невидаль, которая на миг остановилась и снова поползла по земле.

— Да что это такое, — проворчала неведомая субстанция. — Руки бы оторвать этому проныре.

Наконец нечто вползло под освещение фонаря и остановилось. Оказалось, это всего лишь перевёрнутая корзинка из тонких прутьев… обрела голос, разум и способность двигаться. Ну, на Почаине этим вряд ли кого-то удивишь.

— Хоть бы помог кто-нибудь, — продолжала ворчать корзинка.

— Чем вам помочь? — прохрипел Ник, всё ещё опасаясь подходить близко к этому чуду.

— Клетку с меня сними, — попросил голос.

Ник пожалел, что у него нет шпаги или хотя бы просто длинной палки. Делать нечего — пришлось цеплять корзинку пальцем и откидывать, отпрыгивая в сторону. Оказалось, под корзинкой сидел обычный хомяк. Лохматый, довольно крупный.

Что?! Говорящий хомяк?!

Ник судорожно вдохнул и попятился.

— Благодарю покорно, — бросил хомяк и деловито пополз дальше по проулку.

Вот тут Ник впал в ступор. С одной стороны, ему, как стажёру Ордена, было предписано изловить эту тварь и выдать Отделу Утилизации. Известно, что в говорящих зверях содержались сущности из Эфира, которые подлежали извлечению и растворению в Эфире же.

С другой стороны, Ник — всего лишь стажёр. Пусть Лют этим занимается. Кстати, недурно бы его отыскать.

Ник осторожно, по дуге, стал обходить хомяка. За сотворение таких зверей, кстати, положено длительное заключение в Остроге.

Ладно, пусть кто-то поумнее с этим разбирается. И с проснувшейся магией.

Однако рядом раздался треск, потом грохот. Из лавки вывалился некто в старом камзоле с капюшоном.

— Где эта тварь?! — рявкнул человек, обращаясь, похоже, к самому рынку. — Где, я спрашиваю?!

Он осмотрелся, увидел перевёрнутую корзинку. Потом взгляд его плавно перекочевал на Ника.

— Ты! Иди сюда! — рявкнул человек, тараща глаза и тыча пальцем в сторону Ника.

— Лучше делай ноги, пока они есть, — донеслось откуда-то снизу.

Ник попятился, развернулся и побежал, не желая узнавать, что от него нужно было тому рассерженному человеку. Однако тот не думал отступать — он огромными шагами бежал следом. И он точно настиг бы Ника, если бы не голос, подсказавший:

— Направо и вниз, там нора.

Ник метнулся вправо, увидел треугольную чёрную нишу и забился туда, как ёжик под сосновый корень. Мимо гулко протопали старые тяжёлые сапоги.

Так. Что за голос теперь у него в голове?

— Из благородных, что ли? — скучающе спросил голос.

— Я… а ты кто?

— Хомяк в пальто, — ответил голос и захихикал.

Штанину чуть потянуло, и на колено Ника забрался тот самый давешний хомяк.

— Добрейший вечерочек, — учтиво поздоровался хомяк. — Как ваши дела изволят поживать?

— Благодарствую, всё в порядке, — ответил Ник давно заученную фразу.

— Вот и хорошо. Сейчас этот дуралей обратно проскачет, и разбегаемся. — Хомяк поджал лапки и, видимо, приготовился ждать возможности уйти, сидя на коленке Ника.

— Я д-должен вас выдать, — просипел Ник.

— Кому?

— С-стражам Ордена.

— Не-не-не! — затряс головой хомяк. — Не вздумай! Бывал я уже у одного такого бегуна. Он меня своей дочурке подарил, а у неё руки — что грабли. И ни ума, ни совести. Она мне чуть лапы не поотрывала. Пришлось её за нос укусить — и дёру. Да ловушки кругом, опять попался.

— Дочурке подарил, — повторил Ник, пытаясь осмыслить услышанное. — Это же против правил!

— Правила — это просто буковки на свитке, — бросил хомяк.

Ник оторопел. Орден покрывал работу чёрно магического рынка. Это раз. Говорящих зверей, оказывается, не всегда отправляли куда следовало. Это два. Какие ещё новости?

— Мне надо идти, — наконец произнёс Ник.

— Далеко ли? — светски поинтересовался хомяк. — Может, доставишь меня в какую-нибудь булочную? Или кондитерскую.

— У меня есть орешки в шоколаде, — зачем-то сказал Ник.

— Правда? — восторженно спросил хомяк. — Поделишься?

Ник кое-как достал кулёк с орешками, развернул и положил рядом с собой на землю. Хомяк мигом спрыгнул с его колена и стал набивать орешками щёки, время от времени произнося:

— Бовественно... великолефно… ивумитевьно… не то фто фтарые фухари…

Мимо укрытия прошагали давешние потёртые сапоги. Хомяк, набив щеки, замер и проследил за шагами. Ник тоже притаился. Но шаги стихли, скрипнула и грохнула дверь.

Хомяк снова стал грызть орешки, а Ник попытался выбраться из укрытия. Выпрямился, отряхнулся.

— Эй, постой. — Оказывается, хомяк выполз следом. И беспардонно стал забираться по ноге Ника, приговаривая: — Ты меня всё-таки вынеси отсюда.

И юркнул в карман, откуда донеслось:

— О, да тут так прекрасно пахнет!

— Что ты такое? — спросил Ник, бессильно опустив руки. Он устал бороться с этим непонятным миром.

— Не что, а кто, — поучительно донеслось из кармана. — Моё имя — Викто́р де Лапуа. Звучит аристократично, правда? Мой прадед был дегустатором при дворе короля, и его отравили. Дед был алхимиком и взорвался в лаборатории. Отец был шпионом на службе императора, но его предали. Я решил: лучше быть циничным хомяком. Меньше рисков.

Ник бросил бесполезное занятие по попыткам понять происходящее. Просто решил для себя, что это не он сходит с ума, а магия так в нём просыпается. Просто надо попытаться не обращать внимания на то, что стены домов слегка шевелятся, а вывески подмигивают. Да, магия пробуждалась не романтично. Больше похоже на то, как если бы в голове завелся волшебный маленький хомяк, который время от времени прыгал и кувыркался.

— Вот ты где, — произнёс столб, в который чуть не впечатался задумавшийся Ник.

Но нет, это оказался Лют. Он окинул Ника хмурым взглядом и спросил:

— Ну что, выспался?

— Да, — выдохнул Ник. — Выспался, видел какую-то странную женщину, прятался в норе, а теперь у меня говорящий хомяк в кармане.

— Эй, ты чего! — возмущённо раздалось рядом. — Мы так не договаривались!

— Ты уже успел договориться о чём-то с хомяком? — хохотнул Лют. — И это только первый день. Похвально. Ну-ка, показывай.

Ник засунул руку в карман, но поймать хомяка не мог, тот ловко уворачивался.

— Дай-ка, — проговорил Лют и беспардонно запустил руку в карман Ника.

И мигом вытащил хомяка. Посмотрел ему в мордочку, потом посадил на раскрытую ладонь и улыбнулся:

— Ну и кто тут у нас?

— Разрешите представиться — Викто́р де Лапуа, — поклонился хомяк. — Мой прадед был библиотекарем и сгорел вместе с библиотекой. Дед был музыкантом, но его убили за то, что он фальшивил. Отец был дипломатом, но его съели на дипломатическом ужине. Я решил: буду циником и хомяком. Так больше шансов дожить до пенсии.

— Мне он другое рассказывал, — произнёс Ник, немного обидевшись на лгунишку-хомяка.

— Будешь Лап, — произнёс Лют. — Дочке тебя подарю.

— У тебя есть дочка? — глупо спросил Ник, пока хомяк визжал и извивался в хватке Люта.

Но Лют только рассмеялся и вернул хомяка Нику.

— Образина, — обиженно буркнул хомяк.

— И что мне с ним делать? — спросил Ник, держа хомяка на раскрытых ладонях.

— Сдай в Утилизацию, — пожал плечами Лют. — Или себе оставь. Только не верь тому, что он несёт.

— Все врут, — буркнул хомяк. — Кроме меня. Я вру только наполовину. И то — исключительно в художественных целях.

— Я сейчас с ума сойду, — вздохнул Ник, проводя рукой по лбу. — И это только первый день на службе. А дальше-то что будет?

Лют и Лап синхронно усмехнулись.

— Эй, космач, — вдруг произнёс Лют, обращаясь к хомяку. — Давно ты здесь?

— Недели две. Пару раз сбегал, но ловили, — просто ответил Лап.

— Про запечатанные зеркала не слыхал? — снова спросил Лют.

— Неа. Редкий товар, дорогой. Если бы такое тут пробегало, точно бы знал.

— Ясно, — вздохнул Лют.

Лап сам залез в карман Ника. Тот опасался вести важные разговоры в присутствие этого странного существа, поэтому только вопросительно глянул на Люта. Напарник указал куда-то подбородком, и они направились вдоль запертых торговых рядов чёрного рынка.

Лап устроился в кармане, и Ник с Лютом снова направились куда-то по кривым извилистым улочкам чёрного рынка. Хорошо, что теперь, ночью, здесь было почти пусто. Встречались лишь редкие прохожие, которые скрывали лица и обходили напарников стороной. Это всё же лучше, чем толкаться среди плотной людской массы и постоянно уворачиваться от людей, выглядящих и пахнущих так, будто только что сбежали из сумасшедшего дома или выбрались из трюма с отходами Торгового посада.

Прогулка получилась долгой и неприятной, но увы, необходимой. Почаинский рынок был таким огромным, что казалось, будто это целый подпольный город прятался в овраге. То есть, как будто целый город тайно существовал внутри другого города. Как грандиозная матрёшка.

— Вы узнали про зеркало? — шёпотом спросил Ник, чтобы хомяк в кармане не услышал.

Лют только помотал головой. Впрочем, даже Лап на это намекал: такое зеркало — вещь редкая, а потому дорогая, и её появление кто-то точно бы заметил. Ну а если у Люта здесь есть сеть информаторов, в чём не приходилось сомневаться, то он уже через несколько минут знал бы, откуда это зеркало взялось и кто его сюда доставил. Но — нет. Стало быть, или Малышев приобрёл его давненько, или не здесь.

— Кем конкретно тебе приходится Матрона Сорокина? — вдруг спросил Лют, тоже понизив голос.

— Тёткой, — коротко ответил Ник. — Не родной. Жена брата деда.

Его с детства приучили об этой родственнице не распространяться. Пожалуй, она до сих пор не куковала в Остроге только из-за родства с генералом Сорокиным. Ибо все мужья её давно почили в бозе. Хотя, судя по тому, что болтала сегодня сестра купца Малышева, влиятельных знакомых у неё вполне могло набраться на целый квартал в Верхнем городе. Если не больше. А если ещё вспомнить, что, оказывается, Орден иногда прикрывал глаза на то, что творилось в магическом мире Нижнего Новгорода, то и опасаться Матроне, похоже, нечего. Впрочем, она никогда и ничего не опасалась. Это её все боялись.

— Как я оказался в ночлежке? — спросил Ник, вспомнив, где проснулся. До сих пор ему мерещился запах пота и плесени.

— Я тебя там оставил, — просто ответил Лют. — Не таскать же твою тушу на себе, правильно?

Наконец Лют остановился у одной из лавок и просто начал лупить кулаком по двери.

— Щас кому-то культяпки поотрываю! — донеслось из запертой лавки.

— Отрывалка не выросла! — парировал Лют. — Открывай, или спалю!

Повисла небольшая пауза, потом из щели между дверью и косяком донеслось:

— Евген, ты, что ли?

— Нет, князь Огнев собственной персоной, — прорычал Лют. — Отпирай, пока я добрый.

— Так это ты ещё добрый, — проворчал некто из лавки, копошась с замками. — Мне сегодня повезло.

— Кому повезёт — того и с кислых огурцов не пронесёт, — проворчал Лют, протискиваясь в приоткрытую дверь.

Нику пришлось следовать за напарником, рискуя ободрать пуговицы с новой формы. Да ещё карманом с хомяком вперёд, чтобы не раздавить и так потасканного Лапа.

— Это ещё кто? — спросил невысокий коренастый человек с магическим фонарём, кивая на Ника.

— Довесок к бараньей вырезке, — выдал Лют. И тут же перешёл к делу: — Где аптечные склянки от Зольберга?

— Я стеклотару не собираю, — растянулся в улыбке торговец.

Тогда Лют сгрёб его за шиворот и мощно встряхнул, так что на пол со звоном полетели и покатились небольшие бутылочки. Ник попятился и тут же почувствовал, что карман стал легче, а по брюкам пробежали маленькие лапки. Точно — хомяк выпрыгнул из кармана и теперь лапками катал пузырьки по полу. Повернул одну из бутылочек так, что стала видна этикетка аптекаря Зольберга с завитками.

— А это тебе, стало быть, подкинули? — спокойно спросил Лют.

— Ей-богу, впервые вижу, — захлопал глазами торговец.

Ник двумя пальцами взял с пола бутылочку, Лап ловко запрыгнул на его руку и вскарабкался на плечо.

Лют достал карманный жезл, встряхнул, и лучом от фиолетового кристалла посветил на бутылочку. Однако никакого мерцания видно не было, стало быть, флакон пока был чистым.

— Вот видите, — растянулся в улыбке торговец. — Вы сегодня не по адресу, Евгений Тихонович. Зайдите на недельке, тогда будет отличная суспензия, чтобы мыльные пузырики дольше не лопались.

— Руки, — скомандовал Лют.

Торговец, продолжая улыбаться, показал раскрытые ладони. Но луч жезла снова ничего не высветил. Однако Ник уже заметил, как мерцали края рукавов торговца и колени брюк. Будто светящаяся пыль на них осела. Лют тоже быстро высветил эти места. В фиолетовом луче одежда торговца флуорисцировала, как вывески лавок на вечерней ярмарке.

— Ну? — спокойно произнёс Лют, покачивая жезлом.

Улыбка торговца застыла. Он внимательно следил за каждым движением этого предмета, по виду всего лишь напоминающего обычную перьевую ручку с кристаллом на конце. Только вот в умелых руках такой жезл превращался в грозное оружие. А руки Люту точно нужны не только для того, чтобы чашку чаю держать и перчатки носить.

— Ладно, — произнёс наконец торговец. Уже без кривляний, но по-прежнему без страха в голосе. — Что конкретно интересует?

— То, что покупал купец Малышев, или то, что покупали для него. — Лют продолжал покачивать жезлом, будто бы расслабленно, как обычно играют дорогими брелоками на виду.

— Для него поставляли в чайную. Там, — дёрнул головой торговец. — Камердинер забирал.

— Что последнее он заказывал?

— То же, что и все дяденьки его возраста и достатка, — тонко улыбнулся торговец.

— Ясно. Часто он это заказывал?

— Ты в Доме речных лилий давно бывал? — изогнул бровь торговец. — Ни разу его там не встречал?

Лют подвигал желваками и наконец тряхнул жезлом так, что свечение в фиолетовом камне почти затухло. Торговец выдохнул и повёл плечами, которые, оказывается, у него были будто судорогой сведены.

Ник наконец осмотрелся. Они будто залезли в большой деревянный короб, доверху по стенкам заполненный рядами полочек с разномастными бутылочками. И каждая светилась. От этого буйства искр снова начинала кружиться голова. Однако, похоже, Ник начал к этому привыкать, и падать на пол больше не хотелось.

— Когда в последний раз Малышев заказывал эту микстуру? — наконец спросил Лют.

— С неделю назад, — вернул игривый тон продавец. — А что, он тебя за добавкой прислал?

— Угу, — кивнул Лют, убирая жезл в нагрудный карман. — Просил добавить пару лет к твоему пожизненному.

— Мне достаточно. Даже с горкой насыпано, — склонил голову торговец.

— Малышев утром сыграл в ящик, — ровно произнёс Лют.

Лицо торговца вытянулось.

— Он сейчас в Институте. Если анатомы скажут, что твоя микстура его туда устроила… сам понимаешь. — Тут настал очередь Люта повести бровями.

— Ты что, меня первый раз видишь? — зашипел торговец. — Да от моих микстур сплошная польза! Никто никогда не жаловался! Подумаешь, старикан может девку осчастливить, так это что, плохо?

Ник так увлёкся их разговором, что чуть не влез без разрешения. Лют это увидел и растянулся в улыбке. Ясно, сейчас кривляться будет.

— Имеете что-то спросить? — учтиво поклонился Лют.

— О, твой огузок ещё и разговаривает? — произнёс торговец, косо глядя на Ника, и они вместе с Лютом расхохотались.

Ник сжал кулаки, чтоб не наговорить колкостей. Ему с этим жутким Лютом ещё вместе работать. Так себе перспектива, однако надо же дедушку уважить.

— Прошу, — отсмеявшись, сделал изящный жест рукой Лют.

— Какая обычная дозировка вашей микстуры? — спросил Ник, стараясь звучать невозмутимо.

— Чайная ложечка за час перед свиданием, — склонил голову набок торговец.

«Перед свиданием», — пронеслось в голове Ника, и вдруг лавка растворилась.

Он снова стоял посреди спальни купца Малышева, который лежал в изломанной позе на ковре. Бутылочка с этикеткой известной аптеки Зольберга стоит в шкафчике. И микстуры там оставалось на донышке. Ник видел, как перетекала по зелёному стеклу густая светящаяся жидкость.

Малышев получил эту микстуру неделю назад. Сколько во флаконе чайных ложечек? Так он мог бы всех девушек Нижнего Новгорода за неделю «осчастливить». Поделился с кем-то? Например, со всеми знакомыми.

Вдруг в мочке уха появилась острая боль, и Ник вернулся в тёмную лавку. Судя по всему, это Лап его укусил, чтоб вывести из морока.

— Я уж подумал, его насовсем накрыло, — фыркнул торговец. — Можно было бы на улице как статую пристроить. Или пиджак на него вешать.

— А какая доза может быть смертельной? — держась за больное ухо, процедил Ник.

— Не слыхал, — с улыбкой покачал головой торговец. — Микстура эта не из дешёвых, хлебать половником её никто не станет. Да и незачем: три столовые ложки — и ты в отключке на целый день.

— А если четыре? — спросил Ник, растирая мочку уха.

— После четвёртой ложки обратный эффект наступает, — снова склонил голову торговец. — В скачках участвовать неделю не сможешь.

— Стало быть, если выхлебать сразу полбутылки, то можно вообще на тот свет ускакать, — проговорил Лют.

— Не слыхал, — покачал головой торговец.

— А какая она на вкус? — подал голос Ник.

— Принести тебе на дегустацию? — усмехнулся торговец.

— Я поверю вам на слово, — произнёс Ник, пожалуй, чересчур резковато.

— Какой доверчивый мальчик. Барышням только на слово не верь, особенно красивым, — протараторил торговец.

— Отвечать! — скомандовал Лют.

— Ну, горьковата, — закатил глаза торговец. — Приятного мало её глотать, как вытяжку из полыни. Кстати, она есть в составе, но не суть. Микстуру принимать противно, зато потом будет приятно. Через тернии — под юбку.

— Ладно, благодарствую, — наконец произнёс Лют. — Бывай. Только не уезжай пока никуда, чтобы мне потом за тобой не гоняться, если окажется, что Малышев из-за твоей микстуры преставился.

— Здесь буду, как штык, — изобразил честность торговец. — Вы всегда знаете, где меня найти, ежели что. Всего наилучшего, заходите чаще.

Лют только усмехнулся и протиснулся наружу через приоткрытую дверь. Ник последовал за ним, стараясь не уронить Лапа, так и сидящего у него на плече.

— Ух ты, как интересно было, — затрещал Лап, только дверь за ними закрылась. — Это у вас всегда так? А можно я тогда с вами останусь?

Лют только отмахнулся, направляясь куда-то по косой улице. Ник трусил следом, стараясь уложить в голове все факты. А особенно те странные явления, что приключились с ним за последние несколько часов. Светящиеся микстуры, провалы в пространстве. Нет, точно, это наконец-то магия в нём пробудилась! Как прекрасно! Теперь дедушка сможет им гордиться, а не стыдливо умалчивать, когда кто-то расспрашивает про внука! Так и до фамильного перстня, пожалуй, недалеко.

Ник уже представил, как сейчас он приедет домой, вся семья соберётся за столом завтракать, а он подробно расскажет, что с ним приключилось. Ну, не совсем детально, разумеется, ибо нельзя посвящать мирян в дела Ордена, для их же пользы. Только общие черты обрисует, и то не слишком детально. Но всё равно все будут слушать, не перебивая, ловить каждое слово, и даже слуги будут стоять поодаль, чтобы всё запомнить и потом рассказывать знакомым из других домов. А подробностей уж сами напридумывают, так даже лучше.

Первые солнечные лучи раннего утра просачивались в овраг чёрного рынка сквозь извилистые просветы растущих на холмах деревьев — тонкие иглы-лучи, дрожащие в густом воздухе, пропитанном запахом сырости, перегара и прогорклого масла с металлическими примесями.

— Утро уже, — произнёс Лют, потягиваясь. — Где бы нам похарчеваться?

Ник против воли поморщился. Лют же аристократ, не пристало ему так разговаривать. Впрочем, он от напарника уже таких слов наслушался, что это настроения не испортило.

А не намекает ли Лют на приглашение к завтраку? А это вообще этично — приглашать напарников по работе в Ордене домой?

— Давай-ка двинем в Почайную, — предложил Лют. — Это вон там, на краю оврага, прямо над рынком. Я же обещал тебе пряник. — И он указал наверх, где на самом краю оврага расположился довольно симпатичный чайный дом.

И Лют бодро зашагал к каменной лестнице, ведущей наверх. Ник засеменил следом. Это сколько же он продрых в той ночлежке. И главное — а не подцепил ли он там клопов?! Но вроде нигде ничего пока не чесалось и не болело, разве что мочка уха после укуса Лапа, которого Ник спустил на всякий случай в карман.

Если подумать, Ник всего сутки назад прибыл в Дом Ордена на набережной, а казалось, будто уже неделя прошла. Но как всё переменилось. Тело ощущалось чужим, тяжёлым, словно бы отлитым из свинца. Даже взбираться по каменным плитам ступеней было трудновато. В груди, где-то под рёбрами, пульсировало нечто сильное, мощное, но какое-то родное, что ли. Не боль, а ощущение. Неужели всё-таки магия? Она только просыпалась, как замёрзший ручей под коркой льда. Или это сказывался недосып в ночлежке. Да уж, проснуться в ночлежке на чёрном рынке — это как получить по лицу мокрой тряпкой с вышитой надписью «Добро пожаловать в реальность».

Впрочем, лучше бы сейчас именно реальными обстоятельствами и озаботиться. И смотреть по сторонам. Это вам не Верхний город, где за год случалось всего пара преступлений уровня кражи леденцов из кондитерской, да и то — отпрыски богатых семей так развлекались, за что их знатные родители платили щедрые компенсации.

Здесь же надо внимательно смотреть по сторонам и под ноги тоже. И следить за карманами. Впрочем, там сейчас надёжный страж появился — мимо Лапа ни одна лапа не проскользнёт. Зубки у него что надо — острые, это Ник на собственном ухе почувствовал.

Торговый посад за Почаиной просыпался рано. Этот квартал уже дышал своей особенной жизнью: скрипели телеги, гудели котлы, хрипло выкрикивали что-то торговцы, пахло жареной рыбой и машинными маслами, начинали пыхать клапаны и вращаться шестерни.

Ник шагал, прислушиваясь к себе, к ощущениям. В каждом шаге чудилось эхо пробуждения. Или одышка от усталости, давненько уже Ник так резво не физкультурничал.

Наконец они с Лютом добрались до кафе, которое называлась просто «Почайная» и представляло собой когда-то красивый, но теперь довольно обшарпанный терем с резными наличниками, верандой над самым оврагом и цветами в ящиках на окнах и у входа. Господи, как будто этот дом сюда ураганом принесло. Или телепортировало Эфиром через трещину в пространстве.

Лют и Ник переступили порог, и их сразу окутал густой аромат мёда, корицы, ванили и кислых щей. Ник огляделся. В углу стоял массивный резной шкаф с посудой — фарфоровые чашки, расписанные ядовитыми цветами, и серебряные чайники с изогнутыми носиками, напоминающими клювы хищных птиц. Высокие потолки с лепниной и кружевные занавесочки на окнах соседствовали здесь с кристальными лампами в виде бутылок с пойманными светляками.

— Выглядит так, будто здесь не чай подают, а зелья из Почаины, — пробормотал Ник, которому после ночки на Чёрном рынке отчаянно хотелось вымыть руки.

Лют усмехнулся:

— Попробуй, отличи одно от другого. Умывальня, кстати, там. Зайдём.

Умывальня же оказалась похожа на ту, что была устроена дома у Ника: светлый мрамор, сверкающая отделка под золото и серебро и даже мягкие диваны. И неизменные пышные цветы в фарфоровых горшках. Кроме того, в каждый горшок были воткнуты спицы с украшениями — сердечками с завитушками, ракушками и вензельками.

— Подслушивающие кристаллы, — тихо-тихо произнёс Лап. — Кто-то очень хочет знать, о чём секретничают посетители этого туалета.

Ник просто вымыл руки, немного пригладил рыжие вихры, потеряв надежду на их опрятный вид, и вслед за уже умывшимся Лютом направился обратно в зал.

Лют налегал на большую яичницу с копчёной куриной грудкой и помидорами, Ник же ограничился рисовой кашей с черносливом и овсяным печеньем к персиковому компоту. И ещё для Лапа заказали козинаков из подсолнечника и солёных орешков, которые Ник потихоньку ссыпал в карман.

Лют молча уплетал свою яичницу, будто просто зашёл позавтракать. Ник, если честно, тоже не отказался бы от глянцевых белков и жидких желтков, которые надо собирать по тарелке корочкой. Но он уже несколько недель не ел яиц, ибо соблюдал особый пост, потому как дедушка сказал, что для успешной стажировки надо бы поговеть, дабы всё сложилось удачно.

В общем, теперь Ник изо всех сил старался отвлечься от мыслей о скоромной пище, и для этого просто перебирал в уме всё, что с ними случилось за последние дни. Выходило, что купец Малышев приобрёл на чёрном рынке средство для мужской силы. А вот что случилось дальше? Мог купец скончаться именно от этой микстуры? Почему и как именно? Дозировку нарушил? Сам? Или кто-то помог?

Средство горькое, его могли, например, добавить Малышеву в кофе. Или в чай, если купец пил его без сахара. Ник прикрыл глаза и мысленно перенёсся в столовую, куда они заходили с Лютом. Точно, приготовлены чашки для кофе — вон они, расставлены на подносе. Рядом — молочник, но сам кофейник ещё не доставили с кухни. А вот сахарницы нет, и щипчиков тоже.

Ник заметался по столовой: ваза с фруктами, но некоторые бока плодов уже начали покрываться коричневыми пятнами, плоские тарелки для каши выставлены, но нет варенья. И вообще из сладкого — только пряники, да и те, судя по растрескавшейся глазури, лежат в доме не первый день. Выходило, купец вообще не уважал сладостей, в отличие, кстати, от самого Ника. Стало быть, микстуру легко могли подмешать в кофе, чтобы скрыть горький вкус.

Ник вернулся в чайную и часто заморгал. Лют, пережёвывая подсушенный хлеб, глянул на него мрачновато.

И всё равно что-то тут не сходилось. Малышев же не успел позавтракать.

— А можно мне ещё козинаков? — донеслось из кармана.

Ник заказал ещё семечковых конфет для Лапа и, когда официантка отправилась обслуживать другие столы, потихоньку засунул их в карман. Теперь оттуда донеслось смачное похрустывание. Да, чайная с виду выглядела как старый обшарпанный дом, однако готовить тут умели.

Наконец принесли чай со сладостями, и стол окутал аромат мяты, лаванды и цитрусов. И Лют торжественно произнёс:

— Дорогой коллега! Позволь в знак нашей тёплой дружбы, тесного сотрудничества и моей признательности вручить тебе этот пряник!

Затем Лют протянул Нику большой пряник в виде лошадки с рыжей апельсиновой глазурью на гриве, хвосте и копытах. От вида пряника у Ника слюнки потекли, однако он помотал головой:

— Я пощусь. Но спасибо большое, я очень ценю вашу обязательность.

— Бери, — уже спокойнее произнёс Лют, впихивая пряник Нику в руки. — Тебе, видать, без сладкого никак. Когда… — Тут Лют прокашлялся, оглянувшись по сторонам. — В общем, когда это приходит, энергии тратится вагон. Восстанавливайся как умеешь, иначе шлёпнешься опять где-нибудь посреди дороги.

Лют, похоже, понял, что у Ника наконец начала пробуждаться магия. А вот интересно, кто из них догадался раньше — Ник или Лют?

— Хомяки, кстати, тоже уважают пряники, — донеслось из кармана.

Ник отправил лошадиную голову хомяку, а сам мысленно попросил прощения у дедушки и попробовал пряник. Тот оказался мягким, с апельсиновым вкусом и нотками ванили и имбиря, да ещё глазурь хрустела так, что хотелось просто прикрыть глаза и остаться сидеть в этой чайной до вечера и никуда больше не ходить и ничего не расследовать.

Однако у Люта были явно другие планы.

— Угостился? Отлично. — Лют расплатился с официанткой пополам с Ником. — Теперь навестим твою родственницу.

Порядком разомлевший Ник мигом собрался и напряжённо спросил:

— Это какую?

— Тётку твою, ту самую, — повёл глазами Лют, чтобы не произносить в кафе важной информации. Ибо слоёные печеньки-ушки здесь вполне могли реально подслушивать.

— А без этого никак нельзя? — слабо спросил Ник, едва представив, какой скандал устроит ему дедушка за самовольное посещение Матроны Сорокиной.

— Ты что, не хочешь навестить старушку? — с улыбкой изогнул бровь Лют.

— Ей всего пятьдесят два, — буркнул Ник.

— О, как раз мне подходит, — растянулся в улыбке Лют. — Люблю женщин постарше, но ещё в соку.

«Как бы она тебя в этом соку не утопила, или не отравила», — хмуро подумал Ник, но говорить такое вслух постеснялся.

— Если вы собираетесь ехать в гости к даме, то являться с пустыми руками неприлично, — произнёс в кармане Лап, продолжая что-то грызть.

— И то правда, — согласился Лют и подозвал официантку. Когда она подошла, попросил: — Милая, будьте любезны, принесите нам набор самых необычных и, главное, красивых сладостей.

Девушка кивнула и удалилась.

Ник поверить не мог. Они намылились в гости к самой Матроне Сорокиной (урождённой Мизгирь). Да дедушка с него за это шкуру спустит. Нет, они, конечно, и сами навещали тётушку, и на праздники приглашали к себе. Но всегда визиты наносились только в присутствии дедушки.

— А мне обязательно ехать? — слабо спросил Ник, всё ещё надеясь как-нибудь увернуться от этого очень сомнительного удовольствия.

— Мы же напарники. И потом, ты ведь её родственник, — пожал плечами Лют. — Надо же, чтобы меня кто-то ей сосватал, а? Не хомяка же приглашать.

— Эй! — возмутился в кармане Лап. — Да я, между прочим, при жизни был таким ловеласом, что тебе до меня дорасти надо!

— При жизни? — тихо переспросил Ник.

— Ну, когда был двуногим, как вы, — проворчал Лап. — Барышни на меня сами вешались и падали.

— Двуногим… — тихо повторил Ник. Вообще-то он, как и все, знал, что говорящие животные — это анимо-кадавры, то есть в каждом из них заперт бывший человек. Недурно бы помнить об этом постоянно, а не принимать Лапа за милого смешливого хомячка.

Наконец официантка принесла на подносе круглую коробку, украшенную цветами сирени. Внутри по кругу лежали разные сладости: витые купола воздушного безе пастельных оттенков — розовые, голубые, сиреневые, словно облака на рассвете, а ещё разноцветные желейные конфеты в форме цветов, полумесяцев и звёзд, внутри которых мерцали крошечные искорки, печенье с мармеладной начинкой, меренги «макарун» с кремами необычных вкусов и тонкими бумажными ленточками, на которых значились названия вроде «рассвет над морем», «шелест страниц старой книги», «звук далёкой мелодии».

Лют кивнул, и официантка закрыла коробку и перетянула её шёлковой лентой. Пришлось снова скидываться пополам с напарником. Хорошо, что дедушка в честь поступления внука на стажировку снабдил его карманными деньгами.

Когда они с Лютом сели в свою карету, тот приподнял коробку и прочитал:

— Кондитерская Ляпунова. Ясно, что они не сами такие сладости варганят.

— Ляпунов, — медленно повторил Ник. — Это же в Верхнем городе, я знаю.

— Ты там явно завсегдатай, — усмехнулся Лют, выискивая на панели управления фамилию графини Сорокиной.

— Я к тому, что как-то это не вяжется, — неуверенно произнёс Ник. — Это же дорогие сладости, да и вообще кормят там неплохо, а снаружи эта чайная выглядит так, будто ею сто лет никто не занимался. И место подозрительное.

Лют повёл глазами и улыбнулся:

— Что непонятного? Что в этой забегаловке подают еду как в дорогом ресторане? Да всё просто: там подслушка на каждом шагу. Гости наедятся, разлимонятся да и начнут языками молоть.

— И что с того? — не понял хода мысли Ник.

Лют снова цыкнул, но всё же пояснил:

— Видал подслушивающие кристаллы в уборной? Так вот, такой кристаллик, если продать кому надо, знаешь, сколько стоит? Вот узнал ты, что твой конкурент там будет харчевать, заплатишь лакею, он кристаллик подсунет в букет цветов на столике, а потом тебе продаст.

— А как узнать, кто и где обедает?

— Да где ещё обсуждать всякие полузаконные дела, если не там? — хихикнул Лап, устраиваясь у лобового стекла.

Лют только отмахнулся, дёрнул за рычаг, и карета поплыла прочь от Почаины. Вниз, к торговым посадам, и дальше — в дачные Печоры, где в одной из усадеб и жила тётушка Матрона. Разумеется, соседствовать с такой дамой мало кому хотелось, да и тётушка любила тишину и уединение (как, впрочем, почти все Мизгири).

Карета проплыла по нижней набережной, потом взобралась на холм и миновала монастырь, шедшие мимо монахи по привычке чуть поклонились.

Наконец показалась гряда выстроившихся вдоль реки дворянских дач, тонущих в густых садах. Улицы дышали весной — но как-то странно, будто неровно. То тёплый ветерок доносил запах распускающихся кустов, то вдруг веяло сыростью и чем-то масляно-металлическим, будто где-то прорвало паропровод.

— Нам туда точно нужно? — слабо спросил Ник, втайне надеясь на отрицательный ответ.

— Обязательно, — хищно улыбнулся Лют, приглаживая волосы перед зеркалом. — Эта дама связи подключила, чтобы нас к Малышеву вызвать. Что-то подозревала, а? Как думаешь?

Ник только поморщился. Об этой его тётке в приличных домах говорили исключительно шёпотом, прикрывая рот рукой. Но ведь говорили же.

— Меня возьмёте? — зевнул Лап, который последние полдороги просто проспал.

— Куда же мы без тебя. — Лют вернул зеркало на место. — Видал когда-нибудь живую эфирную ведьму?

— Живую? Серьёзно? — удивился Лап. — Может, лучше я вас тут подожду?

— Нет, дружок, — покачал головой Лют. — Назвался хомяком — полезай в карман.

И он стал притворно ловить Лапа, бегающего по карете, сразу двумя руками.

— Нектарий, успокойте своего начальника, — пыхтел Лап, ползая под креслами. — Мне уже не сорок лет, чтобы так резво бегать. Пожалейте старичка.

— А сколько тебе? — спросил Ник, поддевая Лапа под живот и убирая в свой карман.

— Не помню. Я давно хомяк.

— Хомяки дольше двух лет не живут, — вставил Лют.

— Ну, я же не обычный грызун. — Лап всё возился в кармане Ника.

— А кем ты раньше был? — сообразил поинтересоваться Ник.

— Студентом. Заигрался с Эфиром и растворился. — Потом Лап высунул мордочку из кармана и сказал: — Так мы идём в гости, или как? Вы обещали меня с дамой познакомить.

— У тебя даже шляпы нет, — фыркнул Лют.

И в этот момент сами собой отворились ворота, будто приглашая карету к усадьбе.

— Ничего себе, — уже серьёзнее произнёс Лют. — Мы же даже карточку не посылали.

— Вы ещё хотите туда ехать? — спросил Ник, чётко разделяя слова.

Он-то совсем не удивился, когда их пригласили проехать, даже не спросив, кто они, откуда и зачем явились. Такие дамы, как Матрона Сорокина, подобных вопросов могут вообще не задавать. Это излишне.

Лют молча провёл карету в сад, по дорожке к главному дому. С виду — вполне обычный дачный участок, как и у всех остальных обитателей Печорской слободы. Дорого, но не вычурно. Сад вокруг усадьбы уже утопал в цветах: белые нарциссы, красочные поздние тюльпаны, пышные гиацинты и разноцветные сортовые примулы, источающие тонкий аромат. И не скажешь, что здесь хозяйничает одна из самых мощных ведьм Нижегородчины, которая как-то сумела избежать замков и Острога.

Дорожки сада были выложены светлой мраморной плиткой, и кругом стояли фонари с прозрачными корпусами, внутри которых застыли миниатюрные механизмы со световыми кристаллами. Недурно. Дорого, но со вкусом.

На крыше дома вместо флюгера крутился сложный механизм — переплетение шестерёнок и хрустальных сфер, время от времени испускавших голубоватое свечение. Погодные кристаллы, стало быть, показывали, что в ближайшее время будет тепло, и сильных дождей не ожидается.

— Я передумал, остаюсь ждать вас тут, — донеслось из кармана Ника.

— Нет, приятель, пойдёшь с нами. Если что, мы тебя ей скормим, а сами сбежим, — проговорил Лют, в окно рассматривая дом.

— Я протестую! — возмутился Лап. — То, что я теперь — хомяк, не даёт вам права мной распоряжаться.

— Ладно, мы просто тебя ей подарим. Цветов-то не купили, — продолжал насмехаться Лют, только вот выглядел он бледно и напряжённо.

— Вы ей сладкого притащили целый короб, как бы у неё там ничего не слиплось…

От стука в окно подпрыгнули все трое. Оказалось, рядом с каретой уже стояла сама Матрона Сорокина — высокая статная дама, пепельная блондинка в длинном тёмном платье с белым кружевным воротником и брошью с фиолетовым камнем.

Пришлось выбираться из кареты.

— Чему обязана честью видеть таких приятных людей в моём скромном доме? — сразу спросила Матрона, сложив руки.

— З-здравствутйе, тётушка, — выдавил Ник, заикнувшись.

— А, Ники. Здравствуй, дружок. Как дедушка? Здоров ли? Как матушка? Сестрички? — светски поинтересовалась Матрона.

— Всё в порядке, спасибо, — кое-как произнёс Ник, у которого во рту пересохло.

— Представишь мне своего товарища, или он сам о себе расскажет? — изогнула прорисованные брови Матрона, окинув Люта оценивающим взглядом с головы до ног и обратно.

— Евгений Тихонович, — представился Лют. — Сыщик стражи Волжской заставы.

— Сыщик. Как интересно, — сухо произнесла Матрона. — А кто третий?

Похоже, она как-то сумела угадать, что они ещё и хомяка принесли. Ник засунул руку в карман, но Лап упорно отказывался показываться, всё уворачивался.

— Ясно. На закуску кого-то притащили, — кивнула Матрона. — Ну, а кто ещё с вами?

— Вроде всё, — неуверенно произнёс Ник. — Только мы втроём. И ещё вот, к чаю.

И он слабо указал на коробку со сладостями, которую держал Лют.

— В карете кто прячется? — грозно спросила Матрона.

— Никого, — слабо проговорил Ник. У него от взгляда тётушки голова кружилась не меньше, чем в присутствии князя Огнева.

— Вы притащили в мой дом кадавра. Как не стыдно, — покачала головой Матрона.

И только теперь Ник вспомнил, что они до сих пор не удосужились сдать в отдел артефактов зеркало купца Малышева.

— Что ж, проходите! — Матрона изящно взмахнула рукой. — Я как раз заварила чай. Ваши пирожные пригодятся. Так что сразу вас есть не стану. По крайней мере, пока. Я же ещё не решила, кто из вас вкуснее. Шучу!

У Ника колени ослабли. И даже Лют смотрел на Матрону как-то странно. На чёрном рынке он был явно посмелее. Лап вообще забился в уголок кармана и свернулся там в клубок.

— Юмор у вас в семье отменный, — наконец проговорил Лют.

— Не без этого. Проходите. — И тётушка снова сделала приглашающий жест.

Пришлось топать к дому. Разумеется, вытереть ноги и умыться. В просторной гостиной их ждал круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. На нём разместился фарфоровый сервиз с золотой каймой, большой начищенный самовар, серебряные приборы и блюдо с печеньем.

К столу вышла бледная девица в скромном сером платье, и с длинной русой косой. Точно, тётушка же недавно взяла к себе какую-то дальнюю родственницу, из Мизгирей. Только вот имя её начисто вылетело из памяти Ника.

— Людмила, моя воспитанница, — коротко представила девицу Матрона. Та сделала вялый книксен.

Все представились и стали занимать места за столом. И даже Лап высунул мордочку из кармана Ника.

— Ой, какой хорошенький! — заулыбалась Людмила. — А можно его погладить?

— Конечно, не откажусь! — И Лап вылез полностью, забравшись на стол.

Людмила ни капли не удивилась, как будто для неё бывший студент-маг, теперь запертый в шкурке хомяка — обычное дело. Она почесала его между ушками и под подбородком, а потом накрошила печенья в фарфоровую розеточку и налила сливок в ещё одну.

— Можно, я останусь у вас жить? — нагло поинтересовался Лап, взяв в лапки самый большой кусочек печенья.

— Конечно, оставайся, — буднично ответила тётушка. — Куда тебе ещё деваться? Этот, — тут она кивнула на Люта, — тебя голодом держать будет. А у Ники дома такой душно-правильный дедушка, что он как тебя увидит, сей же момент сдаст на утилизацию Ордену.

— Остаюсь, — уверенно выдал Лап и стал грызть печеньку.

— Вот и славно, — повела бровью Матрона. — Так зачем пожаловали?

Ник молча пил чай. Отменный, между прочим — с мёдом, липовым цветом и ароматными травами. Раз уж Лют их сюда привёл, вот пусть сам и разговаривает с тётушкой.

Тётушка Матрона сама разливала чай из самовара, работающего на тепловых кристаллах и пускающего разноцветный пар с разными ароматами. Теперь вот по комнате разливался свежий запах мяты, а под потолок расходился изумрудный пар. Недёшево, однако. Впрочем, тётушка в средствах никогда не нуждалась. Дедулин братец оставил ей знатное наследство, как и первый супруг, да и второй тоже, плюс собственное приданое, ведь Мизгири — хотя и угасающий род, однако один из самых состоятельных в Империи.

— Так зачем пожаловали? — повторила свой вопрос тётушка, берясь за чашку.

Ник механически отметил сразу три её фамильных перстня — с сорокой, шишкой и пауком, гербом семейства Мизгирей. Да, тётушка же успела ещё и коротко побывать замужем за графом Сосновским, откуда и перстень с изумрудной шишкой. Граф, правда, был пожилым, и брак долго не продлился. Разумеется, исключительно из-за преклонного возраста супруга. А не потому, что Матрона уже тогда была сильнейшей ведьмой, а муженёк обладал отвратительным нравом и распускал руки.

В общем, тётушка, в отличие от многих аристократов, перстни носила просто, не выпячивая и не привлекая лишнего внимания.

Наконец Лют поставил свою чашку на блюдце и подался вперёд:

— Вы имеете удовольствие быть знакомой с Авдотьей Малышевой, сестрой покойного купца первой гильдии Филимона Малышева, верно?

— Верно, — просто кивнула тётушка, попивая чай. — Я имею честь общаться со многими достойными людьми. Однако лишь немногие из них имеют смелость подтвердить наше знакомство.

— Вам известно, что купец Малышев баловался запрещённой магией? — прямо спросил Лют.

— А то как же, — буднично отозвалась тётушка. — Постоянный клиент торговцев с Почаины. И ни в жизнь в этом не признался бы.

— И правильно бы сделал, — пробормотал Лап, поедая очередной кусочек печеньки с орешками.

Матрона лишь тонко улыбнулась, Лют же бросил на хомяка гневный взгляд. Потом собрался и продолжил:

— Вам известно, откуда у него заговорённое зеркало?

— Известно. Контрабанда. — Тётушка Матрона произнесла эти слова так спокойно и словно бы между делом, как будто сообщала гостям, что её погодный флюгер обещает скорый дождь.

— Конкретнее? — спросил Лют, сдвинув брови.

— Вот у него спроси, — тётушка подбородком указала на Лапа.

Хомяк так и застыл, держа в лапках кусочек печенья. Медленно обвёл всех присутствующих испуганным взглядом.

— Да не бойся, колдун хомяка не обидит, — улыбнулась тётушка. — Просто всем известно, что вашего брата сюда контрабандными катерами доставляют.

— Есть такое дело, — вздохнул Лап. — Вчера ты — маг, иногда даже Эфирный, а потом — вжух! — и у тебя зубы растут без конца, шерсть, лапы и хвост.

— Тебя кто вытащил из Эфира? — прищурился Лют.

— Да какая теперь разница. Я уж и не помню, давно это было. Я уже лет этак пятьдесят хомяком ползаю. А был когда-то красавцем. — Лап печально вздохнул. — Старикан какой-то выдернул меня из Эфира и в эту тушку засунул. Спасибо ему большое.

Людмила, сочувственно глядя на Лапа, положила ему в розетку макарун из набора, который принесли Лют и Ник.

— Спасибочки. — Лап двумя лапками взялся за меренгу с кремом. — Если серьёзно, то даже хорошо, что меня в хомяка засунули. Говорят, Эфир будет существовать до самого Второго пришествия. А ждать этого знаменательного события здесь или за чертой куда интереснее, чем в Эфире. Даже если ты хомяк.

— Почему? — выскочило из Ника. Он смутился, но спросил: — А что там вообще? То есть, в Эфире?

— Эфир, — просто ответил Лап. — Со временем все и всё там растворяется и превращается в эфир, хотя что-то да остаётся. Домовые, привидения, всё такое — это же духи Эфира, которые как-то проползают сюда.

— Я в курсе, — буркнул Ник, который всё это знал из курса в Академии.

— Вот и молодец. — И Лап вонзил зубки в меренгу.

— Вернёмся к контрабанде, если не возражаете, — изобразил любезность Лют. — Кто и как доставил тебя в Нижний?

— Заговорённых зеркал там не было, — сухо отозвался Лап, которому Людмила в одну из розеточек налила чаю.

— Я тебя сейчас в банку посажу, — прорычал Лют.

— Не сметь обижать меленьких в моём доме, — строго произнесла тётушка Матрона.

Лап показал Люту розовый язычок.

— Без тебя обойдёмся, — бросил Лют. — Известно, куда доставляют всю контрабанду — в самый дальний портовый район Кунавинской слободы. А оттуда она уже разъезжается по городу — что-то толкают на Почаине, что-то остаётся в Кунавино, на Ярмарке.

— Правильно мыслите, — произнесла Матрона, рассматривая длинные аккуратные ногти.

— Такое зеркало на Ярмарке привлекло бы внимание, — задумчиво произнёс Лют. — Впрочем, теперь не так уж важно, как оно попало к Малышеву. Важно другое — не оно ли его убило. Или тут спрятано нечто другое. — И Лют снова обратился к Матроне: — А что чаще всего покупал Малышев?

— Талисманы для привлечения денег, — пожала плечами Матрона. — Да только большая их часть — пустое шарланаство. И наверняка все их уже растащили. А вот зелья — это другая история. Особенно если поставщик надёжный.

— Зелья, — задумчиво повторил Лют. — Зелья какого рода?

— В приличных домах о таких вещах вслух не говорят, — повела бровью Матрона.

Лют только кивнул, и Людмила взяла его чашку, чтобы налить ещё чаю. Впрочем, даже Ник догадался, что речь шла о микстуре для мужской силы, недаром тот торговец в Почаине это упоминал. Интересно, что это за штука такая и насколько она помогает. Если, конечно, настоящая. Хотя в этом как раз сомневаться не приходилось. И Матрона своё дело знает, и Малышева вряд ли кто-то мог обмануть, если он давно был клиентом чёрного рынка.

Однако Лют отчего-то в эту сторону расспрашивать более не стал. Попил ещё чаю, а потом выдал такое, от чего Ник чуть со стула не упал:

— Матрона Ильинична, а умеете ли вы общаться с кадаврами из заговорённых зеркал?

Лап, жуя хрустящую меренгу, переводил взгляд с Люта на тётушку, а вот Людмила застыла с чашкой в руке.

— Вы для этого зеркало сюда приволокли? — просто спросила тётушка.

И только тут до Ника дошло, на кой они вообще явились к Матроне, о которой давно ходили слухи, что она — незарегистрированная ведьма Эфира.

— Разве мы не должны сдать это зеркало в Орден? — поперхнувшись, шёпотом спросил Ник.

— Должны, да не обязаны, — бросил Лют. — Чтобы там опять всё списали на несчастный случай? Мол, у купчины просто сердце не выдержало. Скончался от чрезмерно усердного труда. А контрабанда так и будет по Волге плавать, и её так и будут покупать, а потом ласты заворачивать.

Матрона тонко улыбнулась, двинув бровью, будто увидела нечто занятное. А Ник вдруг подумал, что ему достался самый удачный напарник, чтобы похоронить карьеру, которая так толком и не началась. Интересно, князь Огнев намеренно поставил его в пару именно к этому странному Люту, или так случайно получилось? А может, они с дедушкой в какой-то тайной ссоре?

— Что ж, давайте посмотрим на ваше знаменитое зеркало, — откинувшись на спинку стула, наконец снизошла Матрона. — Несите в дальнюю гостиную. Я покажу, куда.

Лют встал и бодро направился прочь из дома. Ник поплёлся следом. Он на службе всего второй день, а его напарник, кажется, успел нарушить половину правил Кодекса стражей Ордена. В общем, теперь и думать нечего, чтобы построить блестящую карьеру в Ордене. Если их с Лютом замками не обвешают и не выгонят, уже будет хорошо.

— Зачем мы это делаем? — тоскливо спросил Ник, наблюдая, как Лют вытаскивал зеркало из ниши в карете.

— Затем, что пора уже по-настоящему заняться всеми этими контрабандистами, незарегистрированными магами и прочей шелупонью. Подержи. — Лют вручил тяжёлое зеркало Нику, поставив его рамой прямо на дорожку, а сам запер карету.

Потом они взяли зеркало вдвоём и в четыре руки потащили к дому. Ну почему Ник не мог сейчас просто сидеть где-нибудь в архиве Ордена и бумажки перекладывать? Или магические отходы утилизировать? Всё лучше, чем вот это.

Наконец они поднялись на боковое крыльцо, куда указала тётушка, и прошли в дальнюю гостиную. Эта комната разительно отличалась от той, где их принимала Матрона за чаем. Там, ублажая визитёров, всё убранство сквозило гостеприимством, через большие панорамные окна внутрь проникало много света, стояла уютная лёгкая резная мебель.

Эта же гостиная, тёмная и довольно тесная, казалась застывшей во времени и запрятанной в самой глубине дома. Тяжёлые портьеры почти не пропускали света — лишь редкие блики от матовых светильников дрожали на стенах, выхватывая из тьмы резьбу старинной мебели. Воздух был густым, пропитанным запахом воска, ладана, весенних цветов и едва уловимой примесью чего-то затхлого и металлического, будто где-то рядом зияла распахнутая дверь старого подземелья.

В самом центре комнаты Лют установил прямо на тёмный ковёр заговорённое зеркало купца Малышева. Зеркало теперь было занавешено не накидкой из спальни Малышева, а чёрным бархатом с гербом Ордена, но тяжёлая ткань слегка колыхалась, будто под ней что-то шевелилось.

Ник опасливо отступил и оказался рядом с Людмилой, которая держала в ладонях Лапа, набившего за щёки печенья и меренг. Лют встал справа от зеркала, Матрона — слева. Она натянула тёмные перчатки, такие же выдали и Нику. Провела раскрытой ладонью окружность рядом с тканью, но не касаясь её. Потом осторожно погладила и наконец сняла занавес.

Сейчас бы изумлённо вздохнуть, да Люта этим зрелищем точно не пронять, Ник зеркало уже видел, Лап видел и не такое, а вот Людмила почему-то не удивилась. В зеркале тускло отражалась тёмная гостиная и все в ней присутствующие.

Матрона протянула руку в сторону и произнесла:

— Воды.

Людмила быстро сунула Лапа в руки Нику, подбежала к массивному буфету, открыла дверцу и достала керамическую бутыль, которую откупорила и быстро передала тётушке. Та же просто плеснула воды на стекло. Прозрачная жидкость банально стекала по зеркалу, как по окну в дождь, но Матрона приказала:

— Проявись!

Изображения Ника и остальных стали расплываться и таять, как снеговики в солнечную оттепель, а на их месте проступил купец Малышев.

— Ну-с, любезный, — произнесла Матрона, и голос её голос прозвучал мягко, хотя в нём чувствовалась сталь, — поведай-ка нам, как так вышло, что твой хозяин, купец первой гильдии Филимон Владимирович, вдруг богу душу отдал?

Кадавр в глубине зеркала вздрогнул. Силуэт Малышева исказился, словно его потянули за нити невидимые кукловоды.

— Да что вы, матушка, я ж не при делах! — его голос дрожал, срываясь на хрип. — Он сам… ну… поскользнулся. На ровном месте. В присутствии этой самой девицы.

— Девицы, говоришь? Любопытно. — Матрона провела рукой вдоль рамы, и по комнате словно пробежал ледяной ветерок. — А ты-то, выходит, ничего не видел? И это ты, тот самый, кто ему в делах помогал: долги высчитывал, подсказки по торгу давал, обманщиков показывал. И вдруг ослеп. В самый нужный момент. Совпадение?

Кадавр съёжился и заныл:

— Так занавеска ж была! Филимон Владимирович всегда сами её на нас накидывали, когда с барышней изволили встречаться.

Матрона перебрала пальцами, и кадавр в глубине зеркала вздрогнул. Лицо купца исказилось, стало деформироваться, словно кто-то растягивал его невидимыми нитями.

— Смерть такого человека редко бывает внезапна, — голос Матроны звучал мягко, почти убаюкивающее. — Эта госпожа долго бродит вокруг, дышит в затылок, но проявляет себя, когда человек перестаёт замечать тени за спиной. Когда думает, что всё под контролем. Тогда она его и прибирает. Только вот с чем она явилась к Малышеву, а?

— Не могу знать-с, — скрипел кадавр. — Филимон Владимирович с нами только всё о делах изволили толковать-с. Дату высчитать, в будущее одним глазком заглянуть да о сговоре других купцов сообщить. А нам что, нам не трудно-с. Тем более, что Филимон Владимирович изволили нас угощать достойно-с. Лучшие блюда нам заказывали, даже из ресторанов горячее доставляли-с.

Тут кадавр даже облизнулся, отчего Малышев стал похож на плотоядное чудовище из детских сказок.

Матрона вопросительно глянула через плечо на Люта. Тот спокойно спросил:

— Ты говоришь, занавешивать велел. А занавеска всегда была одна и та же?

— Никак нет-с, — расплылся в кривой улыбке кадавр. — Что под руку попадалось, то и накидывал. Барышня изволили пугаться нас в зеркале. Не желали, чтобы мы подсматривали-с.

— А вы подслушивали-с? — спросил Лют, имитируя подхалимничесую интонацию кадавра.

Но тот только продолжал лыбиться.

— Ясно, — ровным голосом произнесла Матрона. — Зефира.

Людмила выбежала из гостиной, и скоро вернулась с блюдцем, на котором лежал воздушный ванильный зефир. Матрона взяла блюдце и показала кадавру, спросив:

— Хочешь?

— Не откажусь, — потёр руки кадавр.

— Изволь. — И она взяла зефир с блюдца и просто передала кадавру.

Увидев, как её рука стала проходить в пространство за стеклом, Ник затаил дыхание. Да такое под силу только самым мощным магам Эфира. Проникать в запечатанное зеркало, и ещё так, чтобы не нарушать запретов и не выпускать монстров. Вот это да.

Кадавр тем временем слопал оба зефира и облизнулся:

— Благодарю покорно-с. Так что ещё вы изволили спрашивать?

— Что слышал, кода барин с девицей встречался? — спросила Матрона отдавая блюдце Людмиле.

— Разве можно о таком в присутствии юных барышень, — масляно улыбнулся кадавр.

— Не юли, — угрожающе произнесла Матрона.

Зеркало померкло, изображение кадавра растворилось во мгле. Зато откуда-то донёсся женский голос:

— Филимоша, иди сюда… какой же ты у меня деловой да статный… ничего, в следующий раз обязательно всё получится… а ты с него долги-то потребуй, не тушуйся… ничего, пусть отдаёт… а ты его сдай…

И ещё эта девица постоянно хихикала. Ну, и известные звуки тоже имели место. Ник почувствовал, как щёки и шея полыхнули. И снова где-то рядом будто хлопнула дверь, зажёгся яркий свет, девчонки хохотали, хотелось провалиться…

— Чегой-то у тебя ладошки-то вспотели? — игриво спросил Лап.

Все, разумеется, тут же обернулись. Это было уже слишком. Ник просто сунул хомяка Людмиле и почти выбежал из тёмной гостиной. Кое-как, свернув пару раз не туда, добрался до светлой комнаты с самоваром, налил себе чаю. Выпил, налил ещё. И умял половину угощений из коробки, принесённой Лютом. Ещё не хватало и здесь без чувств бухнуться.

Когда дожёвывал мятное безе, вернулись остальные, без зеркала. Людмила посадила Лапа на стол и подкрутила ручку самовара, так что кристаллы внутри раскалились, и агрегат запыхтел розовым ягодным дымом.

— Стало быть, имелась занавеска, — задумчиво произнёс Лют, снова усаживаясь за стол.

— Шаль, — подсказала Матрона.

— И куда она подевалась? — спросил у своей чашки Лют. — Ведь не было там никакой шали.

— Барышня, наверное, забрали, — впервые подала голос Людмила. — Если шаль была красивая и ей дорога, например, подарок…

Увидев, что все на неё смотрели, Людмила потупила взгляд и занялась разливанием чая.

— Хорошая мысль, — похвалил Лют.

Людмила коротко глянула на него, улыбнулась, и у неё щёки порозовели.

— Как же она тогда кадавра-то не забоялась? — спросил Лап, устраиваясь у розеточек с крошками печенья.

Все молчали, но тут снова подала голос Людмила:

— Может, она смерти барина забоялась больше, чем кадавра? Чудовище-то в зеркале заперто, а барин — вон, на полу лежит.

— Котелок варит, — кивнул Лют.

Людмила снова улыбнулась и ещё больше разрумянилась. Похоже, тётушка Матрона нечасто её хвалила.

Лют побарабанил пальцами по столу, потом вскинулся и обратился к Нику:

— Вот что. Сейчас едем в Орден, там сдашь свои пробирки. Напишем отчёты, а потом рванём в Кунавино, на Ярмарку.

— Зачем? — мрачно спросил Ник.

— Купец там торговал, — ответил Лют таким тоном, будто прописную истину дурачку объяснял. — К тому же, слишком часто он заказывал чудо-микстуру, чтобы только на одну барышню её тратить. У купцов, знаешь, свои правила.

Людмила, похоже, поняла, куда именно намеревались прокатиться Лют и Ник. Поджала губы и опустила взгляд. Лап захихикал и стал грызть печеньку. Тётушка Матрона только усмехнулась.

Однако одного они не учли. Ник туда нипочём не поедет. Пусть Лют его хоть бьёт, хоть князю Огневу кляузу пишет. Нет и снова нет. Только не туда.

Однако Лют интересоваться мнением Ника относительно поездки в ярмарочный «Дом речных лилий» не стал. Просто сказал, что если Ник не желает туда ехать, то может отправляться в Дом Ордена и лично передать привет князю Огневу.

Пока Лют о чём-то тихо шептался с тётушкой Матроной, а Лап продолжал уплетать печенье в столовой, Ник расхаживал туда-сюда по комнатам, сцепив пальцы до боли.

С одной стороны, что скажут матушка и дедушка, если узнают что Ник, аристократ по крови и потомок рода Сорокиных, проводит время в «Доме речных лилий»? Это же скандал. А ну как его кто-то там увидит? И узнает. Нет, даже если так. Никто же не будет всем рассказывать, что сам там побывал, верно? Однако нашептать дедушке или распустить слухи всё равно могут.

С другой стороны, всегда можно оправдаться, сказав, что этот визит был нужен для расследования. Допустим. Даже какой-то флёр важности и загадочности появляется, не так ли?

Хорошо. Предположим. Ник туда поедет с Лютом, и их там даже не увидит никто из знакомых. Но само это заведение… оно, как бы сказать, не того толка, который подходит молодым людям из круга и образа жизни Ника.

Нет, ну мальчишки, и даже из знатных родов, часто хвастают, что бывали в таких «домах». Но это же всего лишь пустобрёхство. Так, покрасоваться перед приятелями. Но опять же, всем известно, что мужчины, даже семейные, иногда проводят время в компании красивых дам соответствующего рода занятий.

Но не на Ярмарке же! Там развлечения для купцов. Дамочки для аристократов распространяют свои визитные карточки иными путями и ужинают в заведениях иного, более приличествующего толка.

Да даже если так. Ну не может Ник туда поехать, и всё.

— Ну что ж, поехали! — бодро произнёс Лют, проходя в гостиную.

— Меня вожмёте? — с набитыми щеками спросил Лап.

— Ещё чего, — весело отмахнулся Лют. — Там хомячих не предлагают.

— Вот и ховофо, — бросил Лап и стал грызть очередную печеньку.

— Ты так в мохнатого колобка превратишься, — поддел его Лют.

— Не завидуй, — иронично произнёс Лап. — Мне за призраками не гоняться. У меня теперь всех дел — лопать да быть миленьким. Я справляюсь.

— Ладно, оставайся тут да постарайся не объесться до потери сознания. Может, ты нам ещё пригодишься. — Лют натянул перчатки и скомандовал Нику: — Вперёд!

И зашагал прочь из прихожей. Ник только коротко поклонился Людмиле и побежал догонять напарника.

— А зеркало? — на бегу спросил Ник.

— Здесь побудет, — равнодушно бросил Лют.

— Как это? — опешил Ник. — Мы же обязаны его сдать в Отдел по обращению…

— Отстань, — коротко отмахнулся Лют. — Нет у меня теперь времени бумажки заполнять. На обратном пути захватим его и отвезём.

— Разве так можно? — опасливо спросил Ник.

— Ещё и не так можно. — Лют вышел в сад и направился к карете.

Ник же притормозил. Вот как объяснить напарнику, что он не может ехать в этот «Дом речных лилий»?

— Ну? — спросил Лют, забравшись в карету. — Ты едешь, или как?

— А можно «или как»?

— Можно, — легко согласился Лют. — Дуй в Орден, пиши там рапорты. Только не вздумай никому говорить, что мы зеркало изъяли и здесь оставили. Если спросят — скажи, что я ещё на задании, и зеркало потом сам доставлю.

Ник вдруг представил, как сидит за конторкой и строчит рапорты. Да ещё оправдывается перед коллегами, которых пока даже не знает. Да ещё этого напарника прикрывает. По которому штрафы плачут. Нет уж, пусть сам свои дела проворачивает.

Вздохнув, Ник тоже залез в карету. Старался при этом не думать, сколько пунктов Свода правил они с Лютом нарушили всего за пару дней. То есть, Лют нарушил. Ник — сошка мелкая, и всего лишь стажёр. В нём, между прочим, и магия только-только пробудилась, а он даже порадоваться этому пока не успел из-за бесконечной суеты.

Карета выплыла на дорогу и двинулась вдоль Печорской слободы.

— Бывал уже в таких «домах», а? — улыбаясь, спросил Лют. — Небось, пока в Академии учился, бегали с пацанами в «Павлина» подглядывать? Я, когда был студентом, с нас там лакеи четвертной брали, чтобы к окну через сад пройти. А сейчас там какие расценки?

— Такие же, — проскрипел Ник.

Вообще-то это неприличный разговор. Но да, Ник пару раз, будучи студентом, с приятелями бегал к трактиру «Серебряный павлин» на самой границе между Верхним городом и Верхним торговым посадом. И они действительно платили лакеям, чтобы те провели их через густой сад к тайному окошку рядом со сценой, где давались представления. Правда, все про это тайное окошко знали, и даже актрисы, поговаривают, были в доле.

Однако Ник участвовал в этих скабрезных делишках, чтобы не выделяться. Голос Люта вывел из раздумий:

— Вообще-то, там у нас сеть информаторов. Твой дед ещё завёл там знакомства. Из этих девиц получаются самые лучшие секретные агенты. Если, конечно, знаешь подход. Ты как? Знаешь подход?

И Лют подмигнул Нику. Ник почувствовал, как пошёл жаркими красными пятнами. И да, Лют проявил себя как профессионал с чутьём на человеческие слабости. Он поднял брови и усмехнулся:

— Да ладно?! Неужели ни-ни?

Нику захотелось превратиться в пылинку, чтобы этот страшный человек напрочь перестал его замечать и насмехаться.

— Да, — протянул Лют, отсмеявшись. — Где только таких нюнь выращивают? А, маменькин пирожочек?

Это было слишком. От стыда и обиды Ник выпалил:

— А вас жена не заругает? Она вообще знает, что вы посещаете такие заведения?

Боль в челюсти и щеке пришла не сразу. Голова Ника резко вывернулась и стукнулась о подголовник кресла. Однако Люту этого удара показалось мало. Он мощно схватил Ника за горло и, глядя ему в глаза, процедил:

— Никогда не смей открывать свой поганый рот и что-то говорить о моей жене. Ещё одно слово — и я тебя на тонкие ремни порежу и по губернии закопаю. И ни один поисковый пёс тебя никогда не найдёт. И ни один сумасшедший алхимик никогда не восстановит. Ясно?

Воздух совсем не поступал, в глаза потемнело. Ник цеплялся за железную хватку Люта, и только в душном мареве серыми отсветами мерцал ледяной взгляд. Наконец хватка ослабела, и Ник завалился на бок, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыбка.

Дальше ехали молча. Лют упрямо смотрел вперёд, а Ник потирал ушибленную щёку и изо всех сил старался подавить слёзы. Глаза нещадно щипало, причём не столько от боли (тут Лют проявил завидную аккуратность), сколько от обиды. Ника ведь никто никогда не бил — и дома не наказывали, и с мальчишками он не дрался, ни в Лицее, ни в Академии. И вот, пожалуйста. Второй день на службе, и сразу его напарник ударил. А главное, за что? Сам ведь нарывался. Вёл себя неприлично Лют, а удар в челюсть схлопотал Ник.

Так, по-прежнему молча, они проехали верхний город и все торговые посады, карета плавно спустилась к мосту, ведущему в Кунавино. Когда проезжали по самому верху, стало видно и пряничное розовое здание Пассажа Ярмарки и целый городок, раскинувшийся вокруг — лавки, гостиницы, фонтан, аллеи, водонапорная башня, будто бы парящая в воздухе, а на самом деле стоящая на длинном спиралевидном цилиндре, сплетённом из тонких металлических прутьев.

Однако задерживаться возле обустроенного берега не стали. Прокатили мимо парка с фонтаном, и даже мимо торговых рядов. «Дом речных лилий», как выяснилось, располагался в глубине городка, почти у портовых трущоб, подальше от любопытствующих.

Река в этом году разлилась, затопив прибрежные неукреплённые улицы, так что на всю портовую часть несло тиной, смолой и сырым деревом. Оборванные мальчишки, самые бедняки в городе, сидели повсюду на чурбанчиках и перевёрнутых ведёрках с удочками. Похоже, клёв был отличный, рыба сама заплывала под ноги, оставалось только её вытащить. Даже самые маленькие ловко орудовали сачками, собирая рыбок попроще себе на обеды и что-то получше — на продажу.

«Дом речных лилий» оказался довольно приличного вида зданием, выкрашенным в тёмно-синий цвет. Резные наличники повторяли форму волн, тут и там распускались прекрасные лилии, очевидно обработанные художественным волшебным порошком, потому что они будто бы поворачивались и чуть покачивали лепестками, а от самих цветов поднимались в воздух серебристые пузырьки.

Лют оставил карету на аллее, ведущей к заведению и предназначенной для транспорта посетителей. Там уже стояло несколько карет, правда, не очень богатых. Вероятно, купеческих — они не левитировали, двигаясь на магических трубках, а катались по земле на мощных колёсах. Да и фамильных рельефов на них не наблюдалось — так, рисунки в виде завитков да орнаментов.

Лют почти дошёл до дверей, но притормозил, обернулся и процедил, глядя Нику в глаза:

— Не отсвечивай, ясно?

— Ясно, — просипел Ник, начиная ненавидеть своего напарника.

— Здесь каждый второй — либо лжец, либо дурак. А третий — и то, и другое. — Лют передёрнул плечами и отворил дверь, украшенную витражными стёклами.

Внутри «Дома» оказалось светло, опрятно, пропитано ароматами благовоний и цветов. Мадемуазели в облегающих платьях с глубокими вырезами скользили между столиков, приветливо улыбаясь посетителям. У каждой в замысловатой причёске благоухали живые цветы, по целому букету на барышню.

Откуда-то доносилась приятная музыка, но будто издалека, как если бы её слушали сквозь толщу воды. Словно где-то в соседней комнате завели механическую музыкальную шкатулку.

Когда Лют и Ник устроились за столиком в глубине зала, к ним подплыла барышня в облегающем платье цвета морской волны. Будто русалка с букетом лилий в волосах. Она белозубо улыбнулась и мелодично произнесла:

— Добро пожаловать, господа, мы рады приветствовать гостей в «Доме речных лилий».— Её голос завораживал и в то же время пугал, как шёлк, скользящий по лезвию. — Что изволите заказать? Сегодня имеется щука в сметане, чёрная икра, запеченные речные устрицы в апельсиновом соусе.

— Несите щуку и устрицы, — без раздумий произнёс Лют. — Ещё согревающего.

Барышня кивнула и посмотрела на Ника, взмахнув длинными ресницами. У него голос где-то застрял. Господи, какая красивая женщина — изящная, гладкая, словно фарфоровая. И глаза синие-синие, Ник таких никогда раньше не видел.

— Чего изволите? — спросила барышня, продолжая улыбаться.

А Ник даже не мог вспомнить, что вообще можно заказать в ресторане. Теперь он беспардонно таращился на её соблазнительную грудь над тонким корсетом.

— Ему картошки с морковной котлетой и чаю с пряниками, — пришёл на помощь Лют. Говорил сдавленно, даже прикрывался рукой, будто стараясь не расхохотаться.

Барышня чуть наклонилась, так что закрыла Нику весь обзор великолепной шеей и округлой грудью, и томно произнесла:

— Имеются шоколадные конфеты в форме ракушек. Кондитерская Ляпунова, из Верхнего города сегодня утром доставить изволили. Желаете?

Ник только пялился на её ямочку между ключицами и вообще не понимал слов, что она произносила.

— Конечно, желает, — булькнул усмешкой Лют. — Несите весь набор.

— Будет исполнено, — почти прошептала барышня. Потом выпрямилась, улыбнулась и поплыла куда-то вглубь зала.

Ник вдруг понял, что у него ладони вспотели. И не только ладони. Он схватил со стола салфетку и стал судорожно вытирать руки.

— Лучше бы я хомяка с собой взял, ей-богу, — прикрывая рот рукой, произнёс Лют.

Пока ждали еду, Ник осмотрелся. Стены заведения были увешаны картинами с кораблями и водоёмами: река, несущая лепестки цветущих деревьев, два озера-близнеца на закате, русалка с распущенными волосами у реки в камышах. Вверху, почти под самым потолком в невесомости парили пузырьки, словно бы мыльные, только они не лопались и не стремились вниз.

Ник знал, что это — особое стекло, в таких склянках хранили ценные экспонаты в музеях и образцы в лабораториях. Только вот откуда это стекло взялось в увеселительном заведении на Ярмарке? Хотя ясно. Контрабанда, чёрный рынок.

Наконец вернулась барышня и принесла поднос с яствами: щука и устрицы для Люта и картошка для Ника. Плюс цветочный чай и шоколадные конфеты в форме ракушек. Действительно, знаменитая кондитерская Ляпунова из Верхнего города, в качестве сомневаться не приходилось. И ещё набор украшен съедобными цветами, карамельными раковинками и жемчужинами.

Всё походило на самый обычный обед, только в самом необычном месте. Кормили, впрочем прилично: картофельное пюре было горячим и кремовым, совсем без комочков, а морковная котлета — сочной и с ароматными восточными пряностями.

Ник, по совести, пока плоховато понимал, зачем они сюда прибыли. Лют же вообще будто просто поесть приехал. Смолотил всю рыбу, затем устрицы, запил настойкой. Ещё и чаю у Ника попросил. Потом вообще напихал полные карманы конфет и с довольным видом откинулся на спинку стула.

Как оказалось, в программе значилось ещё и представление. Странно, вроде бы ещё даже не ночь, только ранний вечер. Однако в зале скоро стало темно, и на сцене начался спектакль с русалками в парчовых узких платьях, цветами, каким-то незамысловатым сюжетом про поющих сирен и корабли.

За столиками занимали места купцы, к ним подплывали барышни, приносили еду, садились рядом, заливисто, но мелодично смеялись. Потом некоторые купцы расплачивались и уходили, но не в сторону парадных дверей, а в глубину зала, где выход с парчовыми занавесками сторожил здоровенный человек метра в два ростом с татуировками на шее и взглядом палача. Он пропускал купцов с барышнями за занавески и снова поворачивался к залу.

Шоу барышень продолжалось: теперь мадемуазели кружились между столиками, их платья и палантины развевались, пузыри метались под потолком, а тени на стенах становились всё длиннее и причудливее. Казалось, что они не танцуют, а плетут какой-то узор, словно невидимую сеть вокруг зала.

У Ника от этой свистопляски закружилась голова. Его почти привычно повело в сторону, как обычно бывало при сильном волнении. Ему казалось, что он сидит на набережной, рядом с мальчишками, удящими рыбу, и боится свалиться в воду, где витает Эфир. Пахнет рекой и чем-то приторно-сладким, по воде плывут щепки, рваные сети и розовые лепестки цветущих вишен, как на картинах.

Рядом смеётся русалка, только не мелодично, а как-то грубо, будто стекло разбивается под ногами.

— … в этом городе даже весна может лгать, — донеслось до Ника. Голос говорил глухо, будто из-под воды: — Весна — время пробуждения, но пробуждается не только жизнь… На Троицу будут ве́сти, а на Петра и Павла убавится не один час…

Взмахнула крыльями сорока, и Ник проснулся. Лют, как оказалось, совсем про него забыл: он вовсю любезничал с барышней в оранжевом платье, мерцающем, будто костёр в ночном лесу. Девица сидела на подлокотнике приобняв Люта за плечи, он что-то шептал ей на ухо, а она заливалась смехом. Вдруг глянула на Ника, но оказалось, что взгляд её был серьёзен, будто она не гостя развлекала, а дичь в лесу выслеживала.

Лют повернулся, чтобы проследить её взгляд, и тоже посмотрел на Ника. Да так удивлённо, будто забыл, что прибыл сюда не один.

— А, Ник… Слушай, мы с Гузманией уединимся, ладно? Ты как — тут посидишь или… Эй, дружок! Да тебя совсем сморило. — Лют пощёлкал пальцами рядом с лицом Ника. Девица засмеялась, вроде звонко и весело, только глаза оставались холодными. — Давай так. Мы с Гузманией побеседуем о литературе в одном номере, а ты пока покемаришь в другом. Идёт?

Лют расплатился по счёту, потом поднял Ника, под которым будто пол раскачивался, закинул его руку себе на плечи и поволок в коридор за парчовыми занавесками. А Ник мог только наблюдать, как девица шла впереди в своём блестящем платье, покачивая великолепными бёдрами. Да, Люту сегодня повезло. Не то что Нику тогда, в конце весны... тоже в мае, когда всё цвело и благоухало… и Света была такая красивая в том розовом платье, и тоже с цветами в волосах… как и все благородные девицы… правда, благородства в них оказалось куда меньше, чем в этих барышнях из… заведения.

Где-то рядом раздался крик — короткий, сдавленный и оборвавшийся. Мадемуазели замерли на мгновение, а потом снова начали смеяться, ещё громче, и вместе с тем ещё фальшивее, будто оборотни превращались в благородных девиц.

У Ника каким-то непостижимым образом выросли крылья. Только вот, увы, он совершенно не умел с ними обращаться — глупо хлопал, да и только. Чтобы хоть как-то полететь, пришлось несколько раз подпрыгнуть, а на коротеньких ножках эта задача прибрела сложность экзамена боевых магов, держащих испытания при наборе в стражу.

Однако, проявив упорство, достойное наследника древнего аристократического рода, Ник всё же приноровился к своему новому странному телу. Примерно так, наверное, чувствовал себя заурядный студент Виктор, заигравшийся с Эфиром, и в нём же почти растворившийся, а потом проскользнувший в щель и угодивший в тело дохлого хомяка.

Н-да, эти опыты с Эфиром и мёртвыми животными являют зрелище и явление довольно мерзкое. И при этом всегда надо помнить, что говорящий хомяк или, скажем, сверчок — это не мелкая забавная животинка, а человек, запертый в дохлой тушке.

Ник припомнил, как держал Лапа в руках и сажал в карман. Ну, допустим, тот студент сам виноват, не надо было соваться куда не следовало. Однако это до сих пор человеческая сущность. Которая помещается на ладони и набивает орешками щёки. И сколько ему ещё существовать в таком виде, одному богу известно.

Виктору ещё повезло — его подобрал Ник, а ведь чаще всего таких зверокадавров создают просто на потеху или для наживы. Но ведь это же люди там…

Так, стоп. А где теперь Ник? Его что, каким-то магическим, и наверняка запрещённым образом закинуло в тело птицы? А почему он ничего не помнит? А кто-то что-то помнит, возвращаясь из Эфира? По воспоминаниям тех, кто там побывал, Ник знал, что первое время у них в разуме будто белый лист разворачивается, зато потом как нахлынет. Студентов в Академии заставляли читать эти дневники, чтобы неповадно было.

Ладно, вернёмся к делам насущным. Ник теперь — птица. Интересно, какая. Окинув своё новое тело взглядом, Ник рассмотрел белые и чёрные перья. Неужели сорока? Ха, какая ирония. Интересно, дедушка оценит? Если он ещё жив. А почему нет? А потому что Ник никак не мог вспомнить, сколько времени прошло с того момента, как… и самого момента для отсчёта времени он тоже припомнить не мог.

А где он хотя бы находится? Ник огляделся. Похоже, его закинуло в какую-то комнату. Синие обои с цветами, портьеры на окнах. Ник сидит где-то наверху, похоже, на люстре, точно, он лапами держится за блестящую металлическую дугу. А вот и тёмные стеклянные лампы в виде закрывшихся лилий с магическими светящимися кристаллами внутри.

Отлично. Что тут ещё есть? Кровать, на которой кто-то спит. Кто это там, рассмотреть бы поближе. Ник взмахнул руками и слетел на прикроватную тумбочку, стараясь не шуметь. Тот, что лежал на кровати прямо в верхней одежде, даже не проснулся. Даже не шелохнулся. Вот и прекрасно. Кто ту у нас? Некто кудрявый, в тёмной форме Ордена, с силуэтом птицы на плече... да это же сам Ник! Как так?!

Кто-то оставил его тело в этой странной комнате, а самого поместил в птицу? А почему Ник ничего не помнит?!

И вообще…

Из-за двери послышались какие-то приглушённые голоса. Судя по всему, они разыскивали кого-то.

— … этот зверюга Лютый, и с ним ещё кудрявый пацан…

Лютый. Лют? Кто-то ищет Люта? А пацан — это же, наверное, Ник! И сейчас они сюда войдут! А что Ник им сделает? Крыльями захлопает? На макушку капнет?

Ник взмахнул крыльями, глупо поносился под потолком, потом всё же сумел как-то снова уместиться на люстре. Интересно, ему будет больно, если его тело побьют, а он сам пока побудет в этой птице? Это как же теперь ему жить-то дальше…

Однако шаги, похоже, прошли мимо. Ник кое-как выдохнул. Отлично, появилось время и возможность смыться. Но они же отправились за Лютом! Ну и что. Гадкий человек, пусть получит. Нет, они же напарники как-никак. Надо выручать. А что Ник может сделать?

Ну, хотя бы предупредить. Ник направился к двери и непостижимым образом выпорхнул из комнаты, хотя дверь так и оставалась запертой. Раз — и он просочился прямо сквозь неё в тёмный коридор. Как ему это удалось? Магия, наверное. Проснулась всё-таки, аж захотелось дедушке об этом рассказать.

Однако придётся, похоже повременить. Ник летел за тремя громилами в капюшонах, которые подходили к дверям и прислушивались. Интересно, где там Лют разговаривает о литературе с барышней в огненном платье. Как бы об этом узнать и предупредить их заранее?

Окна! Стоило о них подумать, как Ника буквально вытянуло на улицу, и он оказался снаружи «Дома водяных лилий». И как найти Люта и его барышню? Платье. У неё же такое яркое блестящее платье… Ник представил оранжевую парчу и стал осматривать дом, хлопая крыльями.

В одном из окон мелькнул яркий огонёк, будто свет отразился от блёсток на оранжевом платье. К этому окну Ник и направился. Подлетел и уже подумал, что и теперь легко проникнет внутрь, однако на подоконнике сияла проведённая кем-то черта. Точно, это Лют поставил защиту.

Ник кое-как, скользя лапами, пристроился снаружи окна. Внутри, действительно, находились Лют и барышня в огненном платье. Которое теперь лежало брошенным на кресле. Сама барышня сидела на кровати, прислонясь к высокой резной спинке, а Лют положил голову ей на колени. Она гладила его по волосам, и они о чём-то тихо беседовали.

Комната тонула в полумраке, освещаемая лишь мягким светильником в форме цветка над кроватью. Только оранжевое платье будто искрилось, отражая блёстками отсветы, словно в ткани застряли отблески закатного солнца. На столике стоял фарфоровый сервиз, чашки с недопитым чаем, пирожные и конфеты на этажерке.

Что самое занятное, никаких подслушивающих штукенций в номере отчего-то не было. Хозяева, похоже, проявляли некоторую щепетильность и уважение к частной жизни гостей.

Ничего, сейчас ваш вечер перестанет быть скучным, там уже гости на пороге. Наверняка они — большие знатоки современных писателей и горят желанием обсудить свежий номер литературного журнала.

Ник изо всех сил ударил клювом в стекло. И чуть вниз не свалился, потому что голову наполнил мощный гудящий звон. Хорошо, что стекло осталось целым, хотя бы не придётся возмещать его стоимость.

Однако Лют всё же приподнялся, стал осматриваться. Наконец остановился взглядом на окне. Да открой же ты! Однако Лют лишь пару раз моргнул и снова устроился на коленях своей знакомой с цветочным именем.

Ну, Ник хотя бы постарался. Лют же вдруг сел, сказал барышне пару слов, она кивнула. Встала, потянулась. Хорошо, что успела накинуть халат, а то Ник бы точно свалился бы вниз. Барышня и Лют расселись в креслах у столика, на котором стоял чайный сервиз с угощениями в фарфоровой этажерке. А ребятам в капюшонах чаю тоже нальёте?

Потому что они уже неслышно отворили дверь. Барышня прижала руки ко рту, а Лют медленно поставил чашку на столик. Громилы ввалились в комнату, прикрыли дверь. Один из них что-то сказал Люту, тот лишь пожал плечами.

А потом метнул в этого громилу фиолетовый луч. Здоровяк застыл, а вот двое других отпрыгнули в разные стороны. Девица скатилась с кресла и залезла под столик. Ловко действовала, похоже, ей не впервой.

Лют же перемахнул через столик и мощно вдарил одному из громил снизу вверх в челюсть, тот опрокинулся, разметав по полу сервиз и сладости с этажерки. Третий попытался зайти со спины, однако Лют словно почувствовал этот ход, нырнул в сторону, попутно схватив свой сюртук.

Один из нападавших бросился на него, но Лют швырнул ему в лицо конфеты, тот отмахнулся, сладости полетели в разные стороны, и одна упала на подоконник, слегка повредив защитную черту.

Ник наконец смог просочиться в комнату, хотя не очень-то и хотел. Лют тем временем выхватил кристалловый револьвер и направил на одного из громил.

— Тебе за это вышак светит, — процедил нападавший.

— Не твоё дело, — отрезал Лют. — Если я хоть одного такого, как ты, в Эфир отправлю, уже не зря жизнь прожил.

— Валил бы отсюда, — произнёс второй, которого не парализовало. — Покувыркался с девицей, и катись! Чего тебе здесь ещё надо?

— Задавить вашу паршивую контрабанду! — рявкнул Лют.

Двое расхохотались.

— Не по размеру сапоги, — выдал один из них. — Смотри, самого задавим!

— Можешь начинать, — прорычал Лют.

Один из громил вдруг швырнул в него какой-то шарик, который бесшумно взорвался, окатив комнату снопом искр. Лют отпрянул, споткнулся о стул и потерял равновесие, упав на бок. Магический жезл отлетел в сторону, а двое тут же попытались на него напрыгнуть.

Одного Лют пнул ногами в живот, а второй увернулся и всё-таки настиг Люта, прижав его к полу.

— Подумаешь, несчастный случай, — пыхтел второй, доставая какой-то мешок. — Перепил господин да в реку упал. Бывает.

Первый прижал руки Люта к бокам, а второй тряс мешком, похоже, намереваясь накинуть его на голову Люту.

Девица так и сидела под столиком, сжавшись в комок и прикрыв рот руками, а третий громила стоял как вкопанный. Ник же взмахнул крыльями, спустился на пол, допрыгал до магического жезла. Ура, удалось схватить его лапами и взлететь.

Только что теперь делать, это же личный жезл, он в других руках работать хотя и будет, но всего в малую толику всей своей силы. Люта тем временем перевернули на живот, надели ему чёрный мешок на голову, а руки заломили за спину.

Ник подлетел сверху и отпустил жезл так, чтобы он попал точно в ладонь Люта. Повезло, жезл упал как надо, и Лют сразу его схватил. Кристалл полыхнул, налётчики отпрянули. Лют быстро выпутался, скинул мешок, перекатился по полу, подхватил револьвер и окатил одного из громил ледяной волной, так что тот замер на миг, потом дёрнулся и глухо упал на пол, как столб.

Последний из троицы, поняв, что остался один, просто сбежал. Лют вообще-то мог и ему в спину пальнуть, но отчего-то не стал. Он просто встал, выпрямился, потянулся, повёл плечами, почесался. Потом подал руку барышне, помогая ей вылезти из-под столика.

— Спасибо, — произнёс Лют, одеваясь.

— За что? — спросила девица, тоже надевая платье.

Они так спокойно говорили, будто их чаепитие никто не прерывал, а между тем на полу так и валялся громила, а другой застыл у двери.

— Ты вовремя мне жезл подкинула, — продолжал Лют.

— Так это не я, — пожала плечами барышня.

— А кто? — спросил Лют и даже застёгивать рубашку перестал.

Его цепкий взгляд заметался по комнате и, кажется, на один миг выследил Ника, однако потом Лют часто заморгал, будто увидел лишь мимолётную тень.

— Сколько я тебе должен? — светски спросил Лют.

Барышня назвала цену, и Лют полез в карман за деньгами. Нет, ну честное слово, как будто и не было никакой драки, а страж Ордена просто приятно провёл время в компании красивой воспитанной барышни.

Да, а Нику-то теперь что делать? Так и сидеть на этой люстре?

— Я вызову ребят, чтобы прибрали здесь, — бросила барышня, закалывая цветы в волосы. — Когда тебя ждать?

— Пока не знаю, — пожал плечами Лют, застёгивая сюртук. — Как дело пойдёт.

— Заходи почаще, — полушёпотом произнесла барышня, потом подошла к Люту, обняла его за плечи и поцеловала.

Он, впрочем, только погладил её по спине, потом подошёл к окну и провёл жезлом по подоконнику, снимая защитную линию. И они вместе с девицей вышли из номера, обогнув застывшего нападавшего, как обычное дерево в парке.

Отлично. Они ушли, а Ник-то остался. Птицей под потолком. Сидел, покачиваясь на люстре, и рассматривал разгром в номере. Один здоровяк в капюшоне замер у входа, второй валялся на полу в позе «руки по швам».

Кругом — разлитый чай, осколки фарфора, раскиданные конфеты, одна из которых упала на подоконник и позволила Нику проникнуть в номер. Да, а с какой это стати? Когда это у нас шоколадные конфеты стали магически линии прорывать?

Ник спорхнул со своего места и уселся на подоконник. Конфета в форме ракушки так и валялась у рамы. Ник приноровился и клюнул её, но не сильно. Ощутил вполне привычный вкус шоколада, сладкий, но с горчинкой. Начинка светлая кремовая, прямо как Ник любит.

Только вот внутри что-то сверкало. Ник осторожно упёрся в ракушку клювом, потом подцепил её ещё и когтем и наконец сумел разломить. Действительно, в крем оказалась спрятана сверкающая крупинка, как соль или сахар. Да это и есть сахар. Просто заговорённый. Вон как светится. Вкус у конфеты яркий, крупинку никто не заметит, тем более такой сахар имеет свойство полностью маскироваться под среду, в которой оказался.

Интересно, тут все конфеты такие? Или это специально для Люта и Ника особое угощение принесли? Потому что они из Ордена. Да и зачем вообще заговорённый сахар в этих конфетах? На что он там?

Так, рассуждаем логически. Как-то знакомо он посвёркивает. Ну прямо как микстура у купца Малышева. А если этот сахар и та микстура — одной лаборатории продукты? Стало быть, клиентам этого «Дома» подсовывают специальные сладости, чтобы они себя увереннее чувствовали в компании нимф?

Но торговец на чёрном рынке намекал, что Малышев именно для этого заведения микстуру приобретал. Наверняка и здесь тоже такую можно достать. Что-то тут не вяжется.

Однако в коридоре снова раздались шаги, и Нику пришлось скоренько ретироваться. Он быстро выпорхнул в закрытое окно, а в номер вошли служащие заведения. Они заперли дверь и занавесили окна. Ясно, не хотят, чтобы кто-то лишний наблюдал за тем, как они будут выводить из магического ступора тех, кто напал на Люта.

Потому что методы у них тоже контрабандные.

А кто же эти трое? И почему Лют не вызвал подмогу, когда парализовал двоих? Мог же запросто накрыть это заведение, как муравейник колпаком.

Слишком много впечатлений и вопросов для маленькой птичьей головки. Кстати, недурно бы теперь разобраться, что вообще происходит. Как Ник стал птицей? И что станет с его телом?

Его тело! Так ведь оно же в соседнем номере лежит! А если и на него теперь напали? И он просто умер? Или он давно умер? Может, ему тоже что-то подмешали в морковную котлету?!

Так, надо срочно возвращаться и хотя бы попытаться разобраться с самим собой. Может, Лют уже там?

Нет, оказалось, напарник не торопился узнать, как там дела у его алхимика, который, на минуточку, ему только что жизнь спас. Тело Ника так и лежало на кровати, в той самой позе, где хозяин-сорока его и видел в последний раз. Что теперь делать-то?

Ник слетел на тумбу. Подождал, прыгая туда-сюда.

Они с Лапом теперь станут отличной компанией. Говорящий хомяк и сорока. На ярмарках можно будет представления давать.

Ник запрыгнул на спинку кровати. Присмотрелся. Он дышит или нет? Непонятно, слишком темно. Что же делать? Похоже, оставался всего один вариант. Ник мысленно приготовился к худшему, спорхнул на подушку рядом с самим собой. И изо всех сил клюнул себя прямо в нос.

Ник проснулся в гостиничном номере. Вполне приличном, между прочим: мягкая двуспальная кровать, резная мебель, столик, на котором кто-то заботливо оставил прозрачный чайник с ягодным чаем и блюдо с печеньем.

Только лежал Ник на этой мягкой и чрезвычайно удобной кровати прямо в верхней одежде и ботинках. Ник сел и осмотрелся. Портьеры на окне были плотно задёрнуты, но в щель между краями занавесок, отороченных волнистой каймой, проглядывали солнечные лучи, отчего на потолке появилась яркая светящаяся линия.

Ник встал, отодвинул портьеру. Оказалось, солнце теперь заходило, окрашивая Кунавино в ярко-розовые и золотистые тона. Разлившаяся река искрилась в лучах заходящего солнца, где-то в районе заводов протяжно выли гудки, отпускающие рабочих с дневных смен.

Однако сколько же теперь времени? Брегет показывал восемь вечера. В общем-то, рабочий день вроде бы давно закончен, наверное, можно уже и домой отправиться. А где Лют, интересно?

Только мельком подумав о напарнике, Ник вдруг разом вспомнил всё то, что стряслось с ним за последние часы, а до этого — за дни. И эти воспоминания хлынули на него, как мощная горная река, и почти утопили.

Ник оступился, словно сбитый с ног мощным потоком, и плюхнулся в кресло. От резкого движения заболел нос. Ник дотронулся до него кончиками пальцев и снова ощутил острую боль. Там ещё, похоже, и ссадина на переносице.

Точно, он же, будучи сорокой, клюнул сам себя. А как иначе было просыпаться?

Так, хватит странных вопросов. Пусть Лют теперь из передряг выпутывается сам, а Ник уже пару дней дома не был. Господи, да он раньше всегда ночевал в собственной спальне, не считая, конечно, поездок на летние дачи и к родственникам. А теперь — то в ночлежке в Почаине очнётся, то в доме… ясно, каком. О таких в приличном обществе вслух не говорят.

В общем, всего хорошего, будьте здоровы, Ник пошёл домой.

Ник поднялся, оправил форму и бодро дошагал до двери, которая резко открылась, стоило ему протянуть к ней руку.

— А, проснулся, — просто произнёс Лют, проходя в комнату. — Выспался?

— Да, спасибо, — сухо ответил Ник. — Полагаю, рабочий день окончен? Я могу отправиться домой?

— Можешь, — просто ответил Лют. Как будто не было ни поездки в Почаину, ни знакомства с Лапом, ни оставления зеркала у тётушки. — Отчёт я напишу сам. Увидимся завтра в штабе.

— Это в Доме Ордена, — уточнил Ник.

— Ну да, — кивнул Лют. — Я тебя закину в Верхний город, а завтра уже будем думать, что делать дальше.

Они расплатились за визит в «Дом речных лилий» и загрузились в карету. У Ника в голове свербело так много вопросов, что он толком не мог сформулировать ни один из них. Как будто все они ломились разом в узкий проход, напрочь его забаррикадировав.

Когда проезжали по мосту, Ник заворожено смотрел, как солнце медленно погружалось за горизонт, оставляя на речной глади яркую золотисто-оранжевую дорожку, а небо из голубого становилось тёмно-синим. Кажется, разум немного прочистился, и Ник наконец сумел проговорить:

— Кто на вас напал?

— На нас, — поправил его Лют, да так спокойно, будто Ник вместо двух пряников заказал один. — Это наёмники Торговой гильдии. Пронюхали, что мы занялись контрабандой магической чепухи. Не впервой.

И Лют усмехнулся, будто рассказывал, как чинит брюки после нападения соседкой болонки.

А у Ника в разуме появились новые слои информации, которые не торопились укладываться на уже имеющиеся. Он преследует контрабандистов. Его за это чуть не убили. Ну, допустим, Люта тоже, но что это меняет, если они теперь в одной лодке.

— Оно того стоит? — неуверенно спросил Ник. — Если эти контрабандисты работают годами, и Орден всегда закрывал на это глаза…

— Вот и хватит закрывать глаза, — резко произнёс Лют. — Пора уже смотреть прямо. Сколько ещё народу должно склеить ласты, чтобы кто-то набивал карманы?

Ник такого энтузиазма не разделял. Ему собственная жизнь пока была дорога, и не хотелось её разменивать на то, чтобы какой-то купчина по собственной вине не свалился однажды замертво перед магическим зеркалом.

Однако сейчас с Лютом лучше не спорить, поэтому Ник решил немного сменить тему:

— Вы что-то узнали от той девушки?

— Давай на ты, — повёл бровями Лют. — Я тебе не папаша и не дедуля. Да, узнал. Правда, не много. Они уже, оказывается, были в курсе смерти Малышева. Теперь, похоже, грядёт небольшой передел мест на ярмарке. Его сестре лучше бы поспешить подсуетиться, иначе все хлебные места Малышева другие загребут.

— Вы думаете… то есть, ты думаешь, его могли отправить на тот свет конкуренты? — спросил Ник, когда карета въезжала в Верхний торговый посад.

— Почему нет, — пожал плечами Лют. — Малышев торговал чаем, пряностями да тканями. Спрос есть всегда, а мест больше не становится. У него уже пару раз пытались перекупить лавки и клиентов. Некто Робкий, купец второй гильдии. Тоже привозит чай и специи, но у него вместо тканей — сладости. Надо будет с ним побеседовать.

Нику не хотелось беседовать ни с какими купцами, да ещё замешанными в контрабанде. В конце концов, он — всего лишь стажёр-алхимик. Однако, с другой стороны, какой-никакой сыщицкий азарт у него, похоже, присутствовал, наверное, от отца унаследован.

Потому что Ник вдруг вспомнил, как нашёл в конфете крупинку заговорённого сахара.

— Кажется, в этом заведении подмешивают клиентам заговорённый сахар, похожий на микстуру, что мы нашли у Малышева, — произнёс Ник, наблюдая за реакцией напарника.

А ведь было на что посмотреть. Лют медленно повернулся к Нику и вроде даже побледнел:

— С чего ты это взял? — ровным, слишком ровным голосом спросил Лют.

— Я нашёл крупинку такого сахара в конфете, — просипел Ник, у которого от взгляда напарника живот скрутило. — Заколдованный, он трудно растворяется.

Лют тут же полез в карманы, которые ещё в ресторане набил конфетами. Оказалось, парочка ракушек у него осталась, и Лют стал разламывать пальцами шоколад, добираясь до начинки.

— Если не возражаешь, — учтиво произнёс Ник, доставая свой чемоданчик. — Будем аккуратнее. Это всё же доказательства.

Карета уже подкатила к Верхнему городу, но Лют замедлил её ход, чтобы не мешать Нику, который чинно надел перчатки и достал серебряный скальпель. Аккуратно разрезал конфету, отделив глазурь от начинки. Затем кончиком скальпеля вытащил из глубины ракушки крупинку сахара.

— Ишь ты, — прошипел Лют, не отводя взгляда от рук Ника.

Ник же достал пробирку с выявителем, откупорил и бросил туда крупинку. Жидкость тут же замерцала и засветилась, приняв вид жидкого металла.

— Заговорённый, — фыркнул Лют. — Да за это их шарашку надо по камням разметать.

— Выходит, хозяева, так сказать, содействуют своим гостям в их делах с барышнями, — произнёс Ник, поворачивая пробирку. Потом закупорил её и спросил: — У тебя ещё такие конфеты остались? Надо бы официальные пробы сделать. Хотя и так всё ясно.

Лют молча отдал Нику ещё две конфеты, которые стажёр упаковал как следовало, чтобы завтра отнести в лабораторию.

— Так может, Малышев из-за этого дуба дал? — спросил Лют, сосредоточенно глядя на гладкую дорогу Верхнего посада. — Он же, наверное, не знал, что там такие дела творятся. И дома микстуры хлебнул, а там ещё и закусил. Только вот закавыка — не бывал он в этом доме уже несколько дней. Да и вообще реже стал захаживать.

— А на что ему? — спросил Ник, убирая пробирки в чемодан. — У него же дома пассия была. Та девушка, горничная.

— Да, это он её, наверное, желал впечатлить, — усмехнулся Лют. — Стало быть, этот сахар тут ни при чём. Но ты пробы сделай, наведём там шороха.

— У тебя же там информаторы, — напомнил Ник.

— Одно другому не мешает, — отмахнулся Лют. — Этих дельцов надо иногда за воротник потрясти. Чтобы берега не путали. Да, мы же приехали. Чемодан запечатай и домой возьми, а завтра с утра — в штаб.

— Хорошо, до завтра. — Ник уже приготовился выбраться из кареты, но тут Лют стянул перчатку протянул ему ладонь.

Впервые Нику так уважительно жали руку.

— Спасибо, — подмигнул Лют. — Твой отец тебя бы тоже сейчас похвалил.

У Ника в носу засвербело, стоило ему подумать, что и вправду, отец мог бы сейчас им гордиться.

— Только нюни не распускай, — улыбнулся Лют. — До завтра.

— До свидания, — произнёс Ник и, совершенно счастливый, выбрался из кареты.

Лют поехал куда-то дальше, а Ник отпер ворота и вошёл в сад. Даже захотелось глубоко вдохнуть, ведь наконец он прибыл не на чёрный рынок, где и днём-то страшно а ночью — тем более, не в дом терпимости, не в Орден, где всё до сих пор непонятно, а домой.

На пороге его встречала матушка, кутаясь в белую кружевную шаль.

— Ники! — выкликнула мама, обнимая Ника. — Наконец-то! Мы так волновались! Дедушка уже хотел послать птичку в Орден, чтобы спросить, куда ты подевался. Ой, да ты весь помятый! И что это за ссадина? И одежда запылилась, но это ничего, всё почистим. Ну, проходи же скорее.

И матушка, приобняв Ника, вернулась в гостиную, куда разом высыпали младшие сёстры и слуги.

— Нектарий Всеволодович изволили вернуться, — объявил дворецкий Маркел, принимая сюртук Ника.

В холле уже ожидал дедушка. Невысокий, но по-своему величественный, в домашнем костюме цвета воронова крыла. Он окинул внука пристальным взглядом:

— Изволили вернуться, наконец-то. А то мы уже волноваться начали. — Его голос звучал холодно, однако дедушка всегда прекрасно умел скрывать эмоции. — Как прошёл твой первый день на службе? Или лучше сказать, два первых дня?

— Хорошо, — учтиво ответил Ник, принимая от горничной мягкие домашние тапочки.

— Хорошо, что хорошо, — ровно произнёс дедушка, окидывая внука мрачным взглядом.

Младшие сёстры, услышав, что вернулся брат, выбежали в холл, за ними следовала нянюшка.

— Ох, как потрепало нашего Ники, — качая головой, тихо причитала нянюшка. — Не изволите ли принять ванну?

Но дед поднял руку, и все притихли. Впрочем, он сразу же немного смягчился:

— Вижу, день был непростым. Сейчас отдыхай, а потом расскажешь всё подробно.

Мама повела девочек в малую гостиную, слуги разошлись, а дедушка ушёл в свой кабинет. А Ник запечатал чемодан отпечатком и догнал дедушку.

— Можно оставить это до завтра в сейфе? — спросил Ник, прикрывая дверь.

— Разумеется, — просто ответил дедушка и подвёл внука к картине, изображающей их фамильное имение в виде готического замка.

Он отодвинул картину и набрал секретный код при внуке. Впервые за много лет Ник вдруг ощутил, что дед видит в нём не просто наследника, а человека. Важного и близкого человека, которому можно доверять.

Наконец дверь сейфа затворилась, и картина вернулась на своё место.

— Так как всё прошло? — наконец спросил дед. Уже не так сурово, как при слугах и детях, а как самый настоящий пожилой глава семьи, который заботится о внуке.

— Я понял, почему вы с папой так редко что-то рассказывали за столом, — вяло улыбнулся Ник. — Сегодня столько всего произошло, что даже не знаю, с чего начать.

— В таком случае отправляйся сейчас к себе. Прими ванну. Потом поужинаем все вместе. Мысли придут в порядок, и ты расскажешь нам всем то, что можно раскрыть. А уж опосля побеседуем предметно. — И дедушка похлопал Ника по плечу, на котором была вышита сорока.

— Вот что, — спохватился Ник. — У меня, кажется, проснулась магия. Я будто превращался в птицу, мог даже летать и что-то делать, и меня почти никто не замечал. Только напарник, да и он вроде не чётко видел. Но я ему помог. Только вот вернуться было трудно.

Тут Ник дотронулся до болючей ссадины на носу.

— Это хорошо, — кивнул дедушка, и кажется, хотел широко улыбнуться, но как обычно, не позволил сам себе такой вольности и ограничился полуулыбкой. — У тебя ещё всё впереди. Но не беги вперёд сломя голову. Действуй разумно, осторожно. Не перепрыгивай ступеньки, иди расчётливо и постепенно. И тогда постепенно доберёшься до верха и там сможешь укрепиться. Но не ленись и слишком не медли. Иначе тебя обойдут. И да, помни вот ещё что: вокруг всегда полно тех, кто норовит поставить подножку. Никому не доверяй, будь осмотрителен.

— Спасибо, — благодарно произнёс Ник и улыбнулся.

И тут же поморщился, потому что щека и нос отозвались резкой болью. Вспомнив, отчего у него так болело лицо, Ник решился задать дедушке один важный вопрос:

— Скажи, а ты же знаешь Евгена Лютого?

— Разумеется, — охотно кивнул дедушка. — Великолепный страж, сыщик, друг твоего отца. Один из лучших. Тебя к нему прикрепили?

— Угу, — снова кивнул Ник, потирая щёку.

— Вижу, вы нашли общий язык, — сухо произнёс дед, глядя на лицо внука. — Что ж, как я уже сказал, мало кому теперь можно доверять. Но Лютому — можно. Это я тебе как генерал стражи говорю.

— А он женат? — осторожно спросил Ник.

— С чего такие вопросы? — подозрительно спросил дедушка. Однако тут же, видимо, понял ответ. Вздохнул и сказал: — Его жена тоже служила в Ордене. Редкий случай, женщин там почти нет. Она не была семи пядей во лбу и мощной магиней тоже не была, просто служила в архиве. Зато усердна и внимательна. На службе и познакомились. Лют в ней души не чаял.

— Была? — переспросил Ник.

— Она погибла несколько лет назад. В соседнем с ними доме взорвался камин, и случился сильный пожар. Евген не успел её вытащить, хотя сам обгорел. Это было почти тогда же, когда твой отец… — Тут дедушка коротко вдохнул.

— Ясно, — медленно произнёс Ник.

И ему стало стыдно за тот эпизод, когда он получил в челюсть. Справедливо, в общем-то. Но он же не хотел обидеть Люта, просто не знал. Так, подождите. Лют обгорел примерно в то же время, когда погиб отец Ника.

— Значит, Лют поэтому не приехал на кремацию отца? — тихо спросил Ник. — Я точно помню, что не видел его на церемонии.

— Да, — кивнул дедушка. — Он как раз тогда был в госпитале. Сначала жену потерял, потом друга и коллегу. Такие трагедии, знаешь, портят характер. Поэтому будь к нему терпимее.

— Я понимаю, — сказал Ник, мысленно сочувствуя этому грубому, но так много страдавшему человеку.

— Иди, отдыхай, — почти мягко произнёс дедушка, снова похлопывая Ника по плечу.

Ник вышел в холл. Как же хорошо! Сёстры что-то лопочут, слуги снуют туда-сюда, с кухни доносится тёплый аромат приготовления ужина. Кажется, сегодня будут печёные овощи, медовая коврижка и чай с мятой.

В общем, всё было так привычно и размеренно, будто Ник не уезжал на два дня, а просто вышел на минуту. И ведь потом придётся рассказывать родным о своих приключениях. Ну, маме и сёстрам — укороченную версию, а вот дедуле, похоже, придётся выложить абсолютно всё. И про зеркало, и про тётушку, и про хомяка, и про, господи помилуй, дом терпимости. В котором Ник просто покушал и поспал, но ведь он же там побывал. С другой стороны, Лют ведь говорил, что ещё дедушка и отец заводили там информаторов. Стало быть… Как Ник про это раньше-то не подумал?

Нет, папа очень любил маму. Наверное, он там тоже просто обсуждал с мадемуазелями какие-то важные дела.

Всё, хватит. И так голова кругом. Из ванной уже доносится аромат лаванды, а значит, нянюшка уже налила воды и добавила в неё эфирных масел. Надо хоть как-то отвлечься от событий этого сложного дня.

Ник сдал костюм горничной для чистки, принял у неё мягкий халат и тапочки и отправился в ванную.

Под потолком летали светящиеся пузырьки, какие продавались в любой галантерее, и какими обычно развлекали маленьких детишек, не желающих купаться. Похоже, нянюшка просто решила помочь своему воспитаннику расслабиться, ощутив себя снова ребёнком. Мудрая женщина, не смотри, что из простых.

Светильники в виде ракушек едва мерцали, так что светлый мрамор не бликовал и не раздражал глаз. Ник наконец разделся и медленно опустился в воду. Тепло окутало его, расслабляя каждую мышцу. Он длинно выдохнул и откинул голову на мягкий валик, закрыв глаза. Аромат лаванды успокаивал, прогонял тревогу, а тепло воды дарило ощущение невесомости.

Вода чуть колыхалась, создавая мягкие волны, которые ласково касались кожи. Где-то за стеной размеренно и убаюкивающе тикали старинные фамильные часы. Доносились приглушённые голоса родных и слуг.

Ник расслабился окончательно. Мысли о магии, купце, судьбе Люта, тётушке, Лапе — всё отошло на второй план. Остались только тепло, тишина и ощущение, что здесь, в этом родном доме, он наконец-то в безопасности.

Ник проснулся от мягкого света солнечного луча, пробившегося сквозь кружевные занавески его спальни. Расцветало раннее майское утро — время, когда весна, полностью вытеснив воспоминания о зиме, уже вовсю зазывала в город лето. Через приоткрытое окно проникал тонкий аромат ранних распускающихся цветов, влажной земли и свежих листьев.

Где-то щебетали птицы, а издалека доносился перезвон колоколов, зовущий нижегородцев к утренней службе.

Подниматься не хотелось. Даже напрягать извилины в очередной раз казалось трудновыполнимой задачей. Почему нельзя просто вести праздную аристократическую жизнь, как многие наследники богатых родов: вставать после рассвета, завтракать на террасе, делать визиты, ухаживать за барышнями, ходить на выставки и в синематограф.

Впрочем, пару дней Ник только этим и занимался — делал визиты и ходил по заведениям. Да, и барышни тоже встречались. Вот только какие это были заведения, и что за барышни… Когда Ник вчера вечером рассказал дедушке про мадемуазелей, которых он повстречал в Кунавинской слободе, бывший генерал лишь глаза закатил. Да сказал, что «лучшего первого задания для стажёра и придумать трудно». А потом дал какие-то пилюли, чтобы, так сказать, обезопасить себя от нежелательных последствий подобных визитов. Потому как у этих барышень, разумеется, все медицинские документы в полном порядке, да только кто теперь верит этим бумажкам.

— Нектарий Всеволодович, пора вставать! — раздался за дверью голос горничной. — Ваша матушка велела подать завтрак на террасе. Сегодня такой чудесный день!

Ник вздохнул. Ему сейчас так хотелось, чтобы тревога вчерашнего вечера просто растворилась в этом прекрасном весеннем утре, как сахар в чае. Дом, семья, традиции — всё это давало силы и ощущение защищённости. Но не всякий сахар легко растворяется. Заговорённый долго остаётся кристаллами.

Однако нужно было собираться и возвращаться к расследованию, но сейчас Ник всё же позволил себе просто насладиться моментом: теплом солнца на коже, ароматом весны и ощущением, что мир вокруг — добрый и понятный.

— Аннушка! — громко позвал Ник, потягиваясь.

В тот же миг дверь распахнулась, и на пороге появилась горничная с кувшином и полотенцем:

— Сию секунду, Нектарий Всеволодович! Доброе утро! Как изволили почивать? Подать ли умываться?

— Спасибо, Аннушка, — Ник вздохнул. — И, пожалуйста, помоги найти мой сюртук. Не помню, куда я его вчера дел.

— Да он уже вычищен и висит в шкафу, — горничная улыбнулась. — Всё готово, вам только встать и одеться.

Ник снова потянулся. Иногда ему казалось, что в этом доме все знают и предугадывают его желания, и иногда даже мысли читают. Но в сегодняшнее весеннее утро даже чрезмерная опека казалась уютной и родной.

Он наконец встал, немного размял мышцы и подошёл к окну. Действительно, сад шумел листвой и благоухал распускающимися вишнями и сиренями. Стайка маленьких птичек вовсю прыгала по жёрдочкам и карнизикам большого бирюзового скворечника, устроенного в глубине сада. Скоро же Троица, и каждое уважающее себя семейство обустраивает скворечники и жертвует средства на общегородские птичьи домики.

Ещё на Благовещение в сад вернулись скворцы, а скоро и ласточки прилетят. Это же самая хорошая примета, когда стрижи и ласточки вьют гнёзда под крышами домов. Если гнездо есть, значит, в семье всё будет чинно и славно.

Говорят, раньше на каждый большой праздник было принято выпускать на волю птиц из клеток. Хорошо, что теперь не так. Традиции надо чтить, но не выпускать же в небо механических почтовых голубей, поющих садовых колибри и охотничьих коршунов стражи Ордена. Разве что на Благовещение голубей пускают. Да и держать птиц в клетках до большого праздника теперь никто не станет, ведь грешно измываться над божьими созданиями.

Аннушка развернула резную ширму, и Ник зашёл за неё, чтобы одеться.

— Что, пруд уже раскрыли? — спросил Ник, снимая сорочку.

— Нет ещё, — донеслось из-за ширмы, а потом показалась рука Аннушки с чистой рубашкой. — Ваш дедушка пока не изволил обновление начать.

— Странно, — удивился Ник. — Не поздновато? Успеем к празднику?

— Как только Игнатий Васильевич дадут добро, так сразу Иннокентий всё и поправит. — Аннушка передала Нику брюки. — Ваша матушка изволила в этом году розовые водяные лилии из Петрограда выписать, вчера доставили. И ещё саженец персикового дерева к Троице.

Услышав про лилии, Ник немного напрягся — почувствовал, как плечи свело и ноги стали жёсткими. Потом заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, напомнил себе, что такова теперь его жизнь. Вроде бы расслабился.

Ник наконец оделся и спустился к завтраку, где собрались уже все, кроме дедушки, который о чём-то беседовал с приказчиком.

— Велел раскрыть пруд, — сообщил дедушка после молитвы, когда все наконец усаживались завтракать. — Пора бы. Просто не хотел давать распоряжение, пока Нектарий не устроился на службу. Но теперь-то уже можно. И ещё место для нового дерева расчистить, чтобы Ники успешно работалось.

Младшие сёстры радостно захлопали в ладошки, и даже матушка улыбнулась.

Завтрак прошёл как обычно, потому как разговаривать о делах за столом считалось неприличным, а дамам знать подробностей о делах Ордена и вовсе не полагалось.

Однако после трапезы, когда матушка повела сестёр заниматься ботаникой, а Ник направился к выходу, его догнал дедушка. Вручил его чемоданчик и тихо произнёс:

— Будь осторожнее. Помни, что я тебе говорил. Никому не доверяй, но ни с кем не ссорься на пустом месте. Не тушуйся, но и не выскакивай.

Ник надел форменный сюртук и наконец решился спросить:

— А если я увижу, что что-то не так? Что кто-то определённо не прав? Как быть?

— Никак, — ровным тоном ответил дедушка. — Ты пока стажёр, твоё дело — на совесть выполнять свои обязанности, и всё.

— Совесть, — задумчиво повторил Ник, завязывая галстук.

— Без неё никак, — вздохнул дедушка.

Ник промолчал. О визитах к тётушке, заколдованном зеркале и Лапе, которых следовало сдать в Орден, Ник даже дедушке не рассказал.

Ник забрал свой чемоданчик, отсалютовал дедушке и вышел на улицу, благоухающую ароматами множества распустившихся фиалок, незабудок, тюльпанов и цветущих деревьев.

Кругом царило предпраздничное настроение, город перед Троицей походил на даму, меряющую наряды к лету: раскрывались сады, чистились улицы, обновлялись фонтаны и фасады домов и лавок.

Поздняя весна окутала кварталы Верхнего города нежной пастельной вуалью. Девушки казались румянее и будто бы улыбались приветливее, чем обычно, на каретах знатных нижегородцев уже расцветали гирлянды механических роз и тюльпанов, как и положено к большим праздникам.

На главной площади города рядом с фонтаном как раз продолжали собирать большой птичий городок с разнообразными механизированными кормушками, в которых всегда найдется что поклевать прилетевшим из тёплых краёв пичугам. На Благовещение здесь разворачивалось массовое гулянье: выпускали в небо механических белых голубей, всюду переливались трели таких же соловьёв, кругом расставляли скворечники, малышне раздавали карамельных петушков, а взрослые расхаживали по благотворительной ярмарке с разными сладкими и сдобными птичками.

Мама и сёстры специально готовили к базару кружевные салфетки с вывязазнными птичками, и обязательно с сороками. А скоро уже и Троица, так быстро летит время.

Ник так разомлел от солнышка и приятных воспоминаний, что когда дошёл до набережной и увидел острые шпили Дома Ордена, резко стало тоскливо. Однако надо собраться и выполнять свои обязанности. Чётко и по совести. Стало ещё тоскливее.

Впрочем, пока о ссорах с совестью можно было не беспокоиться — Лют прибыл в Дом раньше и уже успел написать все отчёты, так что Нику оставалось лишь подпись поставить. Впрочем, Лют ему даже толком прочитать рапорты не дал, сразу выхватил листы, сложил их и отправил внутренней почтой самому князю Огневу.

Когда колба улетела по трубе, Лют почему-то не ушёл из раздевалки алхимической лаборатории, куда беспардонно ввалился со своими рапортами.

— Что-то ещё? — поинтересовался Ник, снимая форму, чтобы переодеться.

— Как — что? Ты же сейчас будешь эти сахарные крупинки исследовать?

— Я буду, но вы же не алхимик. — Ник надел светлый лабораторный костюм. — Как только станет что-то ясно, я сразу вам сообщу.

— Ишь ты, — прошипел Лют. Потом хлопнул Ника по плечу так, что у того челюсти клацнули. — Ладно. Но как только — так сразу, понял?

— Разумеется, — проскрипел Ник, потирая плечо.

Интересно, а есть в Ордене более интеллигентные стражи? Хотя надо признать, с Лютом интересно.

Что же, пора отправляться на своё первое исследование в статусе стажёра Ордена. Ник вдохнул, медленно выдохнул и приложил ладонь к панели у дверей. Те мягко отворились. Оказалось, для Ника уже приготовили именную капсулу со столом, реагентами и шкафом с вытяжкой.

Лаборатория пахла так, будто сюда занесло целый ботанический сад после внезапного романтического свидания: розы, бергамот, лаванда, жжёный сахар и ещё что-то такое едкое, от чего хотелось мощно чихать.

Ник устроился в своей капсуле, достал крупинку заговорённого сахара и остатки микстуры, которую легкомысленно вливал в себя купец Малышев. Если честно, руки слегка дрожали, ведь это было первое самостоятельное исследование алхимика Нектария Сорокина, и мысль «только бы не напортачить» пульсировала в голове чаще, чем мерцание в жидкости перед ним. Потому что если что-то пойдёт не так, то в лучшем случае ему влепят выговор, в случае похуже — выкинут из Ордена, в самом худшем случае Лют ему рёбра намнёт.

Ник перелил микстуру в колбу. Жидкость теперь отливала нежно-розовым, словно июньский закат над Волгой. Мерцающие частицы внутри кружились, будто светлячки на летнем празднике костров. При взбалтывании сияние усиливалось, а потом медленно бледнело.

Когда Ник бросил крупинку сахара в колбу с реагентом, жидкость тоже приобрела бледно-розовый оттенок со светящимися кружащими точками. Отлично, пришло время написать свой первый отчёт об исследовании.

Ник зафиксировал цвет и консистенцию — лёгкую, маслянистую, оставляющую тонкий радужный след на стекле. Аромат: цветочный, с нотками розы и пиона. Впрочем, крупинка сахара запаха не имела. При взбалтывании мерцание усиливалось, затем угасало. Прямо как уверенность Ника в себе.

Заговор на сахаре, конечно, не услышать, но анализов и так достаточно.

Также удалось выделить эфирное масло розы подлунной, вытяжку из стреловидного пиона, порошок рубинового кристалла и экстракт катрана мощного. Всё правильно Ник предположил — это было зелье для, скажем так, уверенности с дамами. В виде микстуры и крупицы заговорённого сахара.

Неужели купец Малышев просто хряпнул эликсира дома, да ещё заправился им же в «Доме речных лилий»? И его странная смерть — всего-навсего несчастный случай? Может, заколдованное зеркало тут вовсе и ни при чём.

Что ж, ничего не взорвалось, зелье не пролилось, и Ник даже в обморок не упал. Уже победа.

Жизнь-то, похоже, стала налаживаться: магия проснулась, опыт получился. Если всё пойдёт удачно и дальше, можно, наверное, и на карьеру рассчитывать. Пусть не такую выдающуюся, как у отца и дедушки, но всё же не быть бесполезным нахлебником в семье.

Так, в хорошем настроении, Ник вышел из лаборатории и по указателям нашёл этаж, где базировались стражи. Здесь тоже были устроены индивидуальные маленькие кабинеты, только не с прозрачными стенами, как в лаборатории, а будто каменные коробки. Как будто алхимикам нечего скрывать друг от друга, а стражи живут по принципу «лишнего лучше не знать».

Лют получил кубик в самом конце коридора, теперь он сидел за резным столом и складывал птичек из бумаги.

— Ну что? — спросил Лют, когда Ник вошёл к нему в кубик.

— Та самая микстура, — кивнул Ник. — Как мы и думали. Просто Малышев пожадничал. Или не знал, что случайно принял слишком много.

— А вот и нет. — Лют подпёр рукой голову и крутил в пальцах бумажного журавлика. — Только что прислали отчёт со вскрытия. У него во рту нашли обычный сахар и сок рогатки золотистой.

И Лют вопросительно поднял брови. Ясно, пора пошевелить извилинами. Рогатка золотистая. Ник мысленно повторил это название, и в его уме будто быстро-быстро страницы замелькали. Так. Некрасивое пустынное растение, похоже на колючку, только всего с двумя ветками. Очень любит песок и засуху, в Империи встречается крайне редко, только в отдалённых азиатских губерниях. И да, оно крайне ядовито. Однако в состав микстуры для уверенности с дамами не входит.

— Во рту? — переспросил Ник. — Как такое может быть? Сок этой рогатки убивает мгновенно.

— Вот именно. — Лют положил свою птичку на стол.

— А ещё от него чёрная слюна идёт, — добавил Ник. — И он жутко вонючий. Его просто так не съешь.

— Вот именно, — со вздохом повторил Лют.

— Подмешали? — неуверенно спросил Ник. — Но Малышев же не завтракал.

— Вот именно, — в третий раз скучно произнёс Лют. — У него в желудке только всякая ерунда. Печёная картошка, пирог с курицей, сладкое что-то. В общем, жрал по ночам.

— Заставили? — предположил Ник.

— Хорошая версия, — кивнул Лют. — Только следов борьбы-то нет. И потом — кто? Та девица-горничная? На что ей убивать своего хозяина? Завещание он не переменял. Она с этого ничего не выиграла. Только хуже стало, ведь ей теперь новое место искать придётся. Потому что сестра этого Малышева её выкинет, как пить дать.

— А если ей заплатили? Или запугали?

Лют задумался, снова покрутил свою птичку. Потом медленно произнёс:

— Знаешь, надо проверить. Поехали. Если её ещё не выгнали, то успеем.

И они успели. Как раз к тому моменту, когда горничная Элли собирала свои пожитки и отправлялась на поиски нового места.

Стоило Люту и Нику войти в людскую, поздороваться и попросить разрешения осмотреть её комнату, как она швырнула узел на кровать и гаркнула:

— Давайте, ищите! Ещё обвините меня во всех грехах! Да я Филимошу любила побольше, чем некоторые! — Тут она зыркнула на сестру почившего купца, стоявшую в дверях.

Та вспыхнула и тоже сорвалась на крик:

— Да как ты смеешь! Девка дворовая! Да тебя, гулящую, в приличный дом теперь никто не примет, будешь мыть полы в кабаках!

— Дамы, спокойно, — развёл руки Лют и даже изобразил подобие дружелюбия. — Мы во всём разберёмся. Давайте не ссориться.

Дамы разошлись по разным углам комнаты, как борцы на арене.

— Элли, вы давно здесь служите? — будто бы между прочим спросил Лют, осматривая окно, пока Ник открывал шкаф, попутно принюхиваясь к слабому аромату недорогих духов с жасмином.

— Пять лет, — ответила горничная, глядя в сторону и сцепив руки.

— Кто ваши родители? — Лют заглянул под кровать.

— Отец давно умер, а мать живёт в Кунавино. Я закончила Ольгинскую школу для девочек. Мне повезло сюда наняться.

— А то бы прачкой гнулась, — прошипела Авдотья.

Элли снова на неё зыркнула так, будто готова была вцепиться в горло. Лют и Ник встретились у кровати, на которой лежал не завязанный до конца узел с вещами. Пара платья, бельё, дамские штучки, красивая тёмная шаль, набор для вышивания, леденцы в плоской баночке.

Лют поднял и развернул шаль — чёрная кружевная, переплетённая серебряными нитями. Авдотья фыркнула и отвернулась. Ясно, подарок купца Малышева любовнице.

— Вы постоянно проживали в доме? — наконец спросил Лют, аккуратно складывая шаль.

— Да, — кивнула Элли. — Иногда навещала мать, но не часто.

— Когда в последний раз вы у неё были? — спросил Лют, натягивая перчатки.

— Не помню, — сдвинула брови Элли. — Кажется, на Масленицу.

— А сейчас куда отправитесь? — светски спросил Лют, давая понять, что визит окончен.

— К ней и поеду, — опустила взгляд Элли. — Рекомендаций тут не будет, так что придётся дальше самой пробиваться.

— Мы вас подвезём, — улыбнулся Лют. — Мы теперь тоже направляемся в Кунавино, так что нам по пути. Собирайте вещи, ждём вас во дворе. Ник, помоги барышне.

Элли быстро завязала свой узел, и его подхватил Ник. По пути из дома Лют продолжал расспрашивать Авдотью:

— В последнее время к вам нанимались новые люди?

— Нет, уже год как, — покачала головой Авдотья.

— Может, кто-то делал неожиданные визиты? Незнакомые вам купцы? Или ваш брат с кем-то тайно беседовал? — продолжал выспрашивать Лют.

— Нет, не припомню, — снова ответила Авдотья.

Лют остановился и спросил, звучал уже жёстче:

— Кто бы в доме в ночь гибели вашего брата?

— Я, Элли, кухарка, дворник, управляющий, — стала загибать пальцы Авдотья.

— Собрать всех в шеренгу, — внезапно скомандовал Лют.

Ник сразу понял, что предстояло — тест на сок рогатки золотистой на руках. Если долго на коже его не держать, то вреда не будет, а вот следы останутся на неделю или даже больше. Увы, чемеричная вода ничего ни у кого не показала. Все ладони прислуги купца Малышева оказались чистыми. Умел купец выбирать людей.

Только это его не спасло. Кто-то же помог ему отправиться на тот свет. Лют отпустил бывших слуг Малышева и открыл карету для Ника и Элли.

— Я знаю, кто его убил, — заявила Элли, стоило всем разместиться в карете.

Однако Элли согласилась рассказать, что именно имела в виду, только когда карета проехала по мосту и оказалась в Кунавино.

— Ну? — обернулся к бывшей горничной Лют, который, судя по огромной скорости, уже успел потерять терпение.

Элли сжала свой узел с вещами до побеления пальцев и, глядя то на Ника, то на Люта, произнесла:

— Мне этого знать не полагалось, но я же горничная. Аристократы, знаете, не особенно считают нас за людей, скорее, принимают за мебель. А мы же всё слышим и видим.

— Ну? — почти прорычал Лют.

— За Авдотьей ухаживает Робкий. Ну, купец из Гильдии. Который хотел Филимошины лавки на ярмарке перекупить.

— Давно ухаживает? — быстро спросил Лют.

— Порядком, — повела глазами Элли. — Он ей даже предложение делал, да Филимоша ему отказал. Сказал, мол, не даст за ней ничего. Тот сразу и передумал жениться. Теперь, надо думать, опять начнёт к ней клинья подбивать. Всё захватит теперь, стервец. Авдотья же — старая дева, ей хоть за Робкого, хоть за кота драного надо выйти. Да и дела должен кто-то вести, а сама она — дубина дубиной. Ничегошеньки в торговле не смыслит. Вот этот Робкий всё к рукам и приберёт.

Лют переглянулся с Ником. А Ник вдруг подумал, как это прекрасно, когда напарник с тобой переглядывается. Доверяет, значит. Это стажёру-то, которого знает без году неделю.

— Что вы собираетесь дальше делать? — спросил Лют у Элли.

— Не знаю, — пожала плечами бывшая горничная. — Кондицию буду искать. Горничной в хороший дом теперь точно не возьмут, вы же знаете, как у нас сплетни расходятся. Может, в лавку наймусь или в ресторацию. Мест много, работа всегда найдется. До свидания.

И Элли вышла из кареты. Некоторое время Лют наблюдал, как она лавировала между прохожими, потом свернула в сторону портовых улиц. Надо думать, мать её жила где-то там, в самых бедных рыбацких кварталах Кунавино. Самой же девушке теперь предстояло начать всё заново. Причём с абсолютного нуля, потому что Авдотья вряд ли ей что выделила в качестве выходного пособия.

Лют молча поставил карету на стоянку, размеченную у самого въезда на территорию Ярмарки. Дальше напарники оправили одежду, чтобы выглядеть приличнее и не привлекать лишнего внимания, и отправились осматривать лавки ярмарочного посада. Да, это вам не Почаина с узкими проулками и тенями за каждым углом, где воздух пропитан запахом плесени, сырости и дыма.

Здесь же всё дышало показной, вылизанной чистотой: лавки стояли аккуратными рядами, будто теремки в деревеньке. Мощёные улочки ловили лучи солнца, отбрасывая густые тени, похожие на чернильные разводы. Всё чисто, улочки чистенькие и ровные, люди прогуливаются чинно, разговаривают спокойно, не то что в торговых посадах. Правильно, здесь же лицо города, так сказать, витрина. Блестящая, лакированная, но где-то внутри определённо треснутая.

Ник и Лют прошли мимо фонтана, павильонов со стеклянными крышами и направились к лавкам местных купцов. И какая удача: у лавки Малышева стоял его собственный приказчик и о чём-то шептался с купцом во фраке второй гильдии. Похоже, это был сегодня уже упомянутый Робкий. Как только Лют и Ник приблизились, разговор мигом стих.

— Добрый день, — учтиво поздоровался Лют сразу с обоими. Потом представился, и лица купца и приказчика синхронно вытянулись, а глазки забегали. — Мы интересуемся делами покойного Филимона Малышева, — пояснил Лют, продолжая улыбаться, как дровосек, только что зарубивший банду разбойников. — Вы не покажете нам его лавку?

— Конечно-конечно, — мелко закивал приказчик, любезно указывая на двери лавки.

Робкий же вознамерился было улизнуть, да Лют его остановил:

— Вы, дорогой господин, далеко-то не уходите, мы и с вами потом побеседуем.

— Буду счастлив, — растянулся в улыбке Робкий, а потом махнул рукой в сторону: — Моя лавка вот здесь. Жду вас с нетерпением.

Ну, про нетерпение он, конечно, загнул, хотя бежал в свою лавку так, будто ему, и вправду, невтерпёж.

Лют глянул ему вслед, потом прошёл мимо наклонившегося приказчика в лавку. Внутри приятно пахло спрессованным чаем, кофе и травами. Всё было аккуратно разложено по полчкам, упаковано в разноцветные кубики и украшено бумажными цветами и мерцающими декоративными кристалликами.

Металлический чайник и кофейник, что обычно тоже работали на кристаллах, пуская разноцветные пары, сейчас просто молча посвёркивали начищенными боками.

— Желаете попробовать наших чаёв? — продолжал лебезить приказчик. — Я вмиг чайник нагрею.

— Закройте двери и окна, — ровным тоном приказал Лют.

Улыбка с лица приказчика сползла, но он всё выполнил. Когда лавка погрузилась в полумрак, Лют достал свой магический жезл и слегка повернул кристалл, из-за чего тот замерцал мягким сиреневым цветом.

Лют стал водить жезлом вокруг, как фонариком, но ничего примечательного пока не находилось, разве что кристаллы в чайнике и кофейнике откликнулись собственным алым и зелёным сиянием. Но это же разрешённая бытовая магия, так что зацепиться здесь не за что.

Чаи же, похоже, представляли собой обычные приличные сборы, доставленные из разных уголков империи и из-за границы. Да и вряд ли Малышев стал бы хранить в этой лавке что-то запрещённое.

— Всё в порядке, — просто произнёс Лют, убирая жезл.

Приказчик, впрочем, отчего-то облегчённо вздохнул. Лют будто бы скучающим тоном произнёс:

— Вы, конечно же, скажете, что ваш хозяин никаких запрещённых магических артефактов в руках никогда не держал, сюда никогда не приносил и вообще ничего о них не знал и ни разу не упоминал.

— Так и есть, — мелко закивал приказчик.

— Что ж, это хорошо, — буднично сказал Лют, осматриваясь. — А что скажете про того человека, с которым вы только что разговаривали?

— Пуний Сидорович? — переспросил приказчик. — Старый друг покойного хозяина. Торгует тут рядом. Специи и сладости.

— Друг? — поднял брови Лют. — Серьёзно?

Приказчик снова забегал глазками. Тогда Лют прямо и жёстко спросил:

— О чём вы сейчас толковали? Отвечать честно и по существу.

— Пуний Сидорович изволили интересоваться, как идут дела, — протараторил приказчик. — Намекали, мол, возможно, перекупят лавку у сестры покойного барина.

— Перекупит? — переспросил Лют.

— Точно так-с, — закивал приказчик.

— И что вы об этом думаете? Будете с ним работать?

— А то как же-с, — улыбнулся приказчик. — Мы — народ по найму, был бы добрый барин, а там сработаемся.

— А сама Авдотья? — продолжал расспрашивать Лют, скучающе глядя по сторонам. — Она делами брата заниматься разве не станет?

— Никогда не изволила заниматься. Но если надумает, так мы к ней со всей нашей исполнительностью-с.

— Что ж, успехов вам, — пожелал Лют, попрощался, и они с Ником снова вышли на улицы Ярмарочного посада.

Ник хотел было спросить, отчего они не провели солидный обыск в лавке, но Лют вёл себя как-то странно: засунул руки в карманы и размашистыми косолапыми шагами направился к фонтану. Ещё и стал нарочито что-то насвистывать. Похоже, что-то шло не так.

Хотя, если честно, что-то шло не так с того самого момента, когда Ника и Люта представили друг другу в Доме Ордена.

— Давай съедим по сладкой трубочке? — вдруг предложил Лют.

Ник, конечно, завсегда рад был заправиться чем-нибудь сладким, у него и сейчас были полные карманы леденцов и помадки. Он бы с радостью угостил напарника, но тому зачем-то понадобилось подойти к тележке, украшенной пёстрыми шариками и флажками.

Точно, пока торговец доставал для них трубочки и заворачивал в яркую бумагу, Лют опять нарочито небрежно осматривался. Вот бы научиться вычислять непонятности и опасности, как он. Однако справляться со сладостями у Ника пока получалось куда лучше.

Тем более что угощение оказалось на удивление приличным — отличная ягодная карамель с нежным кремом внутри. Хотя Ник ожидал чего похуже. Однако к пище на Ярмарке относились с уважением. Если, конечно, не засовывали туда никаких заговорённых кристаллов.

Как бы всё-таки выяснить, что происходило.

— Присядем? — попросил Ник, кивая на скамейку с витыми подлокотниками. — А то меня на солнышке немножко сморило.

— Давай, — пожал плечами Лют.

Ник сел на лавку и надвинул шляпу на глаза, продолжая уплетать трубочку. Лют же делал вид, что просто глазел по сторонам, а сам будто убийцу в толпе высматривал, хотя на ярмарке сегодня было не то чтобы многолюдно.

Ник устроился поудобнее и попытался погрузиться в то самое состояние, которое было у него в «Доме водяных лилий». Вроде сон, но в тоже время бодрствование.

Кажется, получилось. Ник оседал кульком, сползая по спинке скамейки, потом мысленно дёрнулся и наконец увидел себя сверху. Вот это да. Наконец получилось!

Только вот его тело совсем сползло, так что голова плюхнулась на плечо напарника. Тот глянул на рыжую голову Ника будто бы удивлённо, а потом… нет, ну что бы вы думали?! Он заграбастал сладкую трубочку Ника! Свою пломбирную давно доел, а теперь взял чужую, снял обёртку, перевернул другим концом и стал беспардонно грызть! Каков нахал, а!

Так, а зачем Ник вообще всё это затеял? Точно, надо же посмотреть на Ярмарку сверху. Ник взмахнул крыльями и уселся на крышу одного из ярмарочных теремков. Пространство вокруг время от времени будто бы шло рябью, как прозрачная вода на ветру.

Точно, в нескольких метрах от Ника и Люта тоже как-то демонстративно расслабленно прогуливались громилы в одежде без опознавательных знаков. Удивительно похожие на тех, кого Лют приложил тогда в «Доме речных лилий». Ясно. Их с Лютом просто выследили.

Надо бы возвращаться. А как?Сснова клевать себя в нос? Да у него ещё та ссадина не зажила. Может, попробовать по-другому?

Ник просто спорхнул со своего места и на полной скорости влетел себе в грудь.

И проснулся как от сильного толчка.

— Выспался? — буднично спросил Лют. — Я пока твоей трубочкой угостился. Ты же не против?

— Да, пожалуйста. — Ник краем глаза заметил громил и сделал вид, что широко потянулся. Потом достал карамельки монпансье в круглой баночке и предложил напарнику. Тот покачал головой.

— Пойдём. — Лют поднялся, тоже потянулся, отправил остатки сладкой трубочки Ника в урну.

Так. Народу не много, но в драку лезть на людях точно не стоит. Значит, надо просто ретироваться. Куда? На стоянку с каретами? Вот на ней людей почти нет, а рядом рыбацкие трущобы. Там останков Ника и Люта никто никогда не найдёт.

Ник огляделся и шёпотом спросил:

— Куда?

— К тому шатру, — вполголоса ответил Лют и указал вперёд.

Там, ближе к окраине посада, раскинулся шатёр, будто из восточных сказок. Огромный, переливчатый, с вышитыми серебряными символами, напоминающими глаза и разные древние знаки. Он стоял особняком, будто не принадлежал пёстрому ярмарочному мирку. Ткань плавно колыхалась, хотя ветра почти не было.

Лют и Ник двинулись вперёд, стараясь не ускорять шаг. Но каждый раз в зеркальных витринах видели одну и ту же картину: громилы следовали за ними, даже нисколько не прячась.

— Ну конечно, — пробормотал Ник. — Куда ещё податься? В самое подозрительное место на Ярмарке.

— Зато будет что вспомнить, если выживем, — криво улыбнулся Лют.

Вокруг шатра не было ни души. Вход прикрывала чёрная завеса с вышитыми серебряными глазами — они следили за каждым движением, словно меняя направление зрачков. Кто-то потратился на зачарованные нити, которые обычно используют в театрах и… Молодец, Ник. Правильно, такие «живые» вышивки популярны на ярмарках. Так что ничего необычного.

Табличка с витиеватыми буквами сообщала, что гостей здесь принимала Мадам Морана, ясновидящая. Внизу красовалась приписка: «Принимаем оплату монетами и кармой. Никаких ассигнаций». И ещё одна: «Туалеты прямо и налево».

Лют и Ник переглянулись и вошли. Потому что за шатром простиралось пространство набережных и причалов, а там было где спрятаться. Или спрятать чьё-то тело, даже два.

Однако до крайностей лучше не доводить, правда? Так что можно попробовать уйти от драки. Например, в шатёр ясновидящей. Почему бы и нет.

Внутри ожидаемо царил полумрак, разбавляемый отсветами кристаллов и бликами разномастных штучек, расставленных по углам, будто бы для отвлечения внимания. Ник со своей склонностью ко всему блестящему сразу же отметил серебряную вазу со стеклянными цветами, такого же слоника рядом, каменные шкатулки с витражными крышечками, механических мотыльков вверху…

Так, надо собраться.

Воздух был густ от запахов ладана, сухих трав, старого дерева и чего-то металлического, будто где-то рядом в сундуке хранились старинные монеты.

За круглым столом, накрытым чёрной скатертью, восседала грандиозная фигура — женщина раза в два больше Ника, яркая брюнетка, в макияже как у актрис декадентских фильмов, и в чёрной переливчатой мантии.

— Ух ты, — улыбнулся Лют, восхищённо глядя на ясновидящую. Смело выступил вперёд, вытянулся в струнку, кивнул и представился: — Желаю здравствовать. Граф Евгений Тихонович Лютый. К вашим услугам, мадам.

Ник встал рядом и промямлил:

— Нектарий Сорокин. К вашим услугам.

До чего неприятно называть своё полное имя незнакомым ненадёжным людям.

— Мадам Морана, — глубоким, почти мужским голосом произнесла дама. — Чем могу помочь? Судьба, любовь, карьера? Или вы просто заблудились?

— Всё вместе, — бодро отозвался Лют, садясь на один из двух стульев у круглого стола.

Ник примостился на втором и сразу уставился в большой хрустальный шар, в котором клубился разноцветный пар, а ещё вспыхивали и гасли искорки.

— Погадаете нам? — дружелюбно спросил Лют.

— Разумеется, иначе для чего мы здесь собрались, — скучно ответила мадам и стала водить руками над шаром, приговаривая: — Вас ждёт дорога, где каждый шаг будет ловушкой. Погоня будет идти внутри вас. Вы будете преследовать то, что уже не существует.

Затем Морана взяла колоду карт и протянула Нику:

— Вытяните одну.

Ник не решался взять карту. Во-первых, почти все гадалки — сплошь мошенницы. Во-вторых, гадать грешно, особенно перед большими праздниками.

— Давайте лучше я, — вылез Лют и вытянул карту, на которой был изображён человек, идущий по мосту, который рушился сразу за его спиной.

— Сложности придут не там, где вы ожидаете. — Морана теперь невозмутимо тасовала карты. — То, что поначалу кажется стеной, на самом деле окажется дверью. — Потом она вытянула карту сама и произнесла: — Вы встретите тех, кого давно нет. Они будут говорить с вами шёпотом, который слышится только в тишине. Как эхо забытых обещаний.

И она показала карту — на ней был нарисован человек, подвешенный вниз головой за одну ногу. Гадалка перевернула карту, и получилось, что человек теперь стоял на одной ноге, подогнув другую.

— Неустойчивое положение, — тихо произнёс Лют, внимательно глядя на гадалку.

— Зато какое пространство для манёвра. — И Морана снова стала тасовать колоду.

Нику жутко хотелось тоже поучаствовать в гадании, но он боялся. И дедушка накажет, да и вообще неправильно всё это. И обман. Но как же интересно!

— Ладно, для вас я сама вытяну, — произнесла Морана, словно угадав мысли Ника. Сдвинула часть колоды, переложила её вниз и показала ему карту. На ней был изображён человек на перекрёстке. — Когда путь приведёт вас к развилке, помните: порой правильный выбор — тот, что пугает больше всего.

Мадам положила карты и снова уставилась в шар. Глубоким голосом произнесла:

— Для вас есть две новости. Хорошая и плохая. Плохая: вас ждёт погоня. Хорошая: она уже началась.

Лют высыпал на стол несколько серебряных монет, потом взял гадалку за руку и галантно поцеловал её пальцы в перстнях, прошептав:

— Вы великолепны. Разрешите откланяться.

— Чёрный выход там, — указала за плечо гадалка.

Лют кивнул, послал даме воздушный поцелуй, от которого она отмахнулась, как от комара, и побежал прочь. Ник тоже кивнул на прощание, обогнул стол с гадалкой, к счастью, ничего не сшибив, и последовал за напарником.

И да, из шатра они вынырнули как раз к причалу, где разгружались торговые корабли и баржи. Разумеется, громилы их уже поджидали за углом.

Когда Ник и Лют выбрались из шатра госпожи Мораны и оказались вблизи грузовой пристани, то почти сразу стало ясно, что путей отхода нет — кругом маячили мрачные здоровяки. От Ника в драке с ними, ясное дело, пользы примерно ноль, а Люту одному с такой оравой точно не справиться.

Обидно будет, если ветвь рода Сорокиных прервётся вот так — гибелью наследника от рук каких-то тёмных наёмников, да ещё в захламлённом порту.

Лют, впрочем, кажется, не унывал. Он бодро зашагал прямо к зоне разгрузки барж. И что делать? Идти за ним? Или попытаться спрятаться самостоятельно?

Неужели эти громилы не боятся нападать на стражей? За это же высшая мера предусмотрена.

Впрочем, наёмники, кажется, такой меры не боялись: они открыто сбились в несколько маленьких групп и стали рассредоточиваться по пристани.

Ник едва поспевал за быстроногим Лютом, который умудрялся лавировать между грузчиками, паровыми машинами, переправляющими ящики и короба, снующими туда-сюда матросами и речными приказчиками. Все что-то кричали, записывали, суетились.

Лют то подныривал под конвейер с огромными тюками, то резко заворачивал за писарей, то заскакивал на мостки, пробегал по ним, но вместо того чтобы запрыгнуть на борт корабля, резко спускался вниз и проскальзывал под трапом.

Нику такая гимнастика давалась ой как нелегко: его уже мучила одышка, он спотыкался, постоянно что-то или кого-то задевал, едва успевая просить прощения. Хорошо, что на нём хотя бы форменный мундир Ордена — люди, уже намеревавшиеся его отчитать, просто молча выпускали воздух и ограничивались гневными взглядами.

Однако вечно бегать по порту невозможно, и скоро напарники оказались на окраине местной слободы. Мальчишки были на своих местах — удили рыбу в разлившейся реке. Вообще-то в этих трущобах, наверное, можно было бы затеряться, если бы выход туда не перекрыла шеренга громил.

Местные пацаны поняли, что происходило что-то занятное, и просто стали глазеть на намечающуюся драку. Разумеется, помощи от них ждать не стоило, потому что для наёмников торговой гильдии расправиться с мальчишкой из городских низов — как спичку сломать и выбросить.

Итак, выход в слободу перекрыла группа громил. Ещё одна рассредоточилась, не давая даже подумать о том, чтобы вернуться в порт. И ещё с десяток наёмников лавировали между хламом пристани.

— Что будем делать? — севшим голос спросил Ник, вставая рядом с Лютом.

— Плавать умеешь? — уголком рта спросил Лют.

— Нас учили, — пробормотал Ник, чувствуя дрожь в животе. — Но в реку ведь нельзя прыгать, там же Эфир.

— Ты маг или кто? — сухо спросил Лют, скользя взглядом от одной компании наёмников к другой.

Кольцо вокруг Ника и Люта сужалось. Их теснили к набережной, на которую до сих пор заливалась волнами речная вода.

Ник опасливо глянул через плечо. Купаться в реках ведь можно только в строго отведённых проверенных местах, где нет трещин, выпускающих Эфир в наш мир. А если попасть под Эфировый поток, то можно, например, раствориться в воде, распавшись на молекулы. Или тебя в рыбу какую-нибудь закинет, как студента Виктора — в хомяка. Или камнем станешь, или речной устрицей — вариантов множество, и ни один радости не вызывал.

— Может, поговорим с ними? — просипел Ник, у которого ком в горле встал.

— Точно! — округлил глаза Лют, поворачиваясь к напарнику. — Как я сам-то не додумался! Поговорить! Колоссально! Давай, начинай.

И он пихнул Ника в спину, так что тот пробежал шага три и чуть не ткнулся головой в живот одного из наёмников. Ник поднял голову и встретился с пустым ледяными взглядом. Господи, как будто это громадная ожившая кукла из театра марионеток.

— З-здравствуйте, — прохрипел Ник, пятясь, потому что целая компания таких громил продолжала наступать на них. — Что в-вам от нас н-нужно?

Увы, ответом его глуповатый вопрос никто не удостоил. Зато его схватило сзади за шиворот, развернуло и швырнуло. Ник попытался было затормозить или хоть за что-то зацепиться, однако за спиной что-то хлопнуло, вокруг полетели искры, началась суета, что-то упало, покатилось, с криками стали разбегаться мальчишки.

А Ник летел в Оку. Доли секунды ему хватило на стон обречённости, потом мутная вода приблизилась, и Ник едва успел задержать дыхание перед тем, как плюхнуться в реку. Холод ударил, как нож — ледяная вода обожгла кожу, заставив тело сжаться.

Так, что им когда-то втолковывали на уроках плавания? Ни в коем случае не доставать до дна! Там трещины, из них сочится неуправляемый Эфир. Пяткой ткнёшь в песочек, и нога станет ластой. Или вообще уплывёт в самостоятельную жизнь.

Ник стал судорожно двигать руками и ногами, чтобы выплыть на поверхность. Ура, получилось. Его ослепило яркое солнце, даже получилось хорошо вдохнуть. А потом раздался резкий хлопок, и совсем близкий острый бульк. И ещё хлопки, свист и бульки. Похоже, в него стреляли с берега.

Пришлось снова нырять. Так, а где шляпа?! Надо же, там же, где и полагалось. А на ней ведь очки!

Ник кое-как, понимая, что его тянуло на дно, стащил очки со шляпы на шею и снова заработал руками и ногами. Снова всплыл и в него опять стали палить. Однако он успел вынырнуть, выплеснуть воду из очков, приложить их к глазами и снова уйти под воду.

И снова его тянуло на дно, но теперь он хотя бы стянул резинку на затылке и мог нормально смотреть по сторонам. И да, ониксовые очки сразу же повозили увидеть витиеватые перламутровые потоки Эфира. Они вырывались почти отовсюду, растворяясь в речной воде завитками, словно сливки в кофе.

Куда же плыть?! Ник попытался осмотреться и увидел, как Лют, словно русал, красиво и мощно грёб… господи, он куда намылился?! Им же нужно к берегу!

Воздух заканчивался, Ник снова вынырнул, на сей раз хлопков не последовало. Ник осмотрелся, и оказалось, что течение уже успело отнести его… Нет! Только не туда!

Ник развернулся и стал судорожно барахтаться, чтобы отплыть как можно дальше от Стрелки — места слияния Оки и Волги. Потому что туда живым вход напрочь заказан, такая мощная магия там кружит, что никакие Эфирные маги с ней ни в жизнь не управятся, не говоря уж о маленьком недалёком стажёре.

Изо всех сил работая руками и ногами, Ник грёб прочь от Стрелки. Да, обратно в Кунавино, чтобы его там наёмники растерзали.

Надо остановиться. Теперь Ник висел в воде недалеко от берега, однако до сих пор очень хорошо видел наёмников, которые не торопились расходиться. Наконец и они его заметили. Один размахнулся и бросил что-то в воду.

Хорошо, что Ник успел набрать воздуха и нырнуть, потому что его мощно качнуло, а уши сдавил гулкий взрыв. Ничего себе они вооружены.

Да где же Лют? Куда он там плыл? Ник примерно прикинул, куда мог уплыть его напарник и тоже стал грести в ту сторону. Ну, утащит его на дно. Ну, расщепит Эфиром. Для мага — не такая уж глупая смерть.

Ник снова вынырнул, глотнул воздуха и опять поплыл под водой, в ониксовых очках прекрасно отличая светящийся след напарника. Надеясь, что тот знал, куда направлялся, Ник просто грёб дальше, лишь время от времени выныривая, чтобы подышать и осмотреться.

Кунавино осталось за спиной, Стрелка, к счастью, тоже. Верхний город, впрочем приближаться не торопился. Хорошо, что хотя бы ледоход уже прошёл, так хотя бы льдинами не задавит.

Хотя вода, надо признать, пока ещё холодновата для купания. Да уж, это вам не пляж в Печорской слободе, за монастырём. Где песочек чистый, солнышко, катамараны, прогулочные лодки, кабинки для переодеваний и безопасные огороженные купальни. Ник наконец вынырнул, потому что больше не мог двигаться без воздуха.

Греби, Никуша. И постарайся не окоченеть по дороге. Вернее, по реке.

А грести-то всё труднее. Ник неплохо плавал, но он же не профессионал, не чемпион империи. И ещё жутко холодино. К тому же, до сих пор неясно, куда именно они с Лютом направлялись.

Лют тоже вынырнул, однако двигался куда проворнее, чем Ник. Наверное, ему не привыкать плавать в ледяной воде.

Хорошо ещё, что сегодня судов на реке почти нет. Так, а с чего это их нет? Здесь же обычно катеров да кораблей — что карет на оживлённой дороге в вечернее время. Куда же теперь судна-то подевались?

Ник осмотрелся. Вода вокруг стала тише, почти без волн, и мерцала теперь тусклым голубым светом, будто в ней растворились тысячи светлячков. Течение замедлилось, и река больше не швыряла, а мягко несла вперёд, словно укачивая.

Ничего себе. Кажется, Ник почти добрался до острова недалеко от Нижнего города. Только отчего-то суша была покрыта густым туманом, так что слободы совсем не было видно. А по берегам реки на острове из тумана проступали люди. Будто призраки вышли на променад. Не размытые тени, а вполне чёткие фигуры: разодетые дамы с шалями и зонтиками, воины в доспехах с мечами и копьями, дети с игрушками. Одеты по-разному: кто в современном, кто в стародавнем. Моряки, чиновники, бедняки, торговцы, стражи, аристократы… Кто их здесь собрал и для чего?

Впрочем, ясно. Эфир. Это, наверное, проекции утопленников, что никогда больше не… Впрочем, когда речь идёт об Эфире и тех, чьи тела так и не нашли, возникает великое множество версий, одна занятнее другой.

Лют уверенно грёб к острову, Ник же притормозил, хотя силы были на исходе. Но не тонуть же в реке, правда?

Над рекой поплыл какой-то словесный шорох — не полные фразы, а будто обрывки воспоминаний, шёпот, смех, даже плач. Призраки на берегу начали медленно растворяться в тумане, оставляя после себя лишь слабо мерцающие искры.

И вдруг Ник увидел вполне знакомый силуэт. Он его помнил отлично и узнал бы где угодно — хоть в Эфире, хоть во сне, хоть наяву. Его отец медленно шёл по берегу, одетый в парадный мундир, который всегда терпеть не мог. Однако теперь он вышагивал чинно, с прямой спиной, как всегда. Ещё и со своей знаменитой тростью, в которую было запрятано кристалловое ружьё. И набалдашник в виде фигурки сороки с защитным кристаллом привычно слегка мерцал.

Как же так… отца традиционно кремировали, как он может быть сейчас здесь? И кто это с ним?

Ник теперь грёб изо всех последних сил, но отец всё удалялся. Надо успеть, надо выбраться из воды и окликнуть его, и что это вообще за дама всё время маячит, вид загораживает!

Дама слегка обернулась, и Ник на мгновение замер, чуть не захлебнувшись. Потому что она удивительно походила на Светку Векшину, ту самую, из-за которой… ладно, об этом после.

Но как похожа! Каштановые вьющиеся волосы, тонкие черты лица, вся на вид хрупкая, как тростинка, стройненькая, но взгляд озорной, хваткий… Только какая-то слишком взрослая. И отчего-то в дамской форме Ордена.

Неужели Светка тоже… того?

Надо срочно разобраться. Ник грёб изо всех оставшихся сил, позабыв про холод и усталость. Только вот измотанность про него не забывала. Сколько бы Ник ни старался, у него не получалось. Вода становилась всё гуще, и он уже будто в густом кисельном сиропе барахтался. На руках и ногах словно гири повисли.

А отец и та дама, похожая на Светку, уходили всё дальше, о чём-то увлекательно беседуя…

Да как же вас догнать?! Точно, надо превращаться. Но сил ведь не хватит, Ник же лишь недавно стал ощущать магию…

Так что, будем превращаться или опять слюни распустим на потеху Люту и иже с ним? Ну-ка, соберись!

Ник попытался расслабиться. Рискуя уйти на дно и присоединиться к потоку призраков на берегу, он внимательно следил, как распрямлялись пальцы, руки, ноги спина… как руки превращались в крылья…

Как неприятно, когда вода на перьях. Впрочем, неважно. Ник стряхнул речную воду и полетел над рекой. Миновал плывущего Люта и быстро добрался до острова.

Отец и дама словно прогуливались по острову, хотя за руки не держались. И всё о чём-то беседовали. У дамы такая красивая брошка посвёркивала, будто букет из фиалок. А у отца набалдашник трости мерцал. Так, хватит всякие блёстки рассматривать.

Что же делать? Ник всё кружил над отцом и дамой, а они всё секретничали, не обращая на него никакого внимания.

Лют тем временем выбрался из воды, попрыгал, чтобы вытряхнуть воду из ушей, потом стал осматриваться и хлопать себя по одежде, наверное, проверяя карманы. Кстати, где тело Ника? А если его унесло на дно, и быть ему теперь всю жизнь птицей?!

Стоило так подумать, как Ник очнулся. Ура, в своём теле. Второе ура — на берегу острова, на мокром холодном песке. Река продолжала светиться, но призраки пропали.

Ник медленно стянул очки, пытаясь отдышаться. Наверное, это Эфир его как-то вынес. А может… или не может… боже, как он устал…

По привычке Ник засунул руку в карман, достал баночку с монпансье. Надо же, какая хорошая упаковка — даже вода внутрь не проникла. Вот эта апельсиновая конфетка сейчас прекрасно подойдёт.

— Самое время заправиться сладким, — выдохнул Лют, опускаясь на песок рядом с Ником.

Ник только молча протянул ему открытую баночку. Лют пожал плечами и закинул в рот мятный леденец.

— Рассиживаться не будем, — произнёс Лют, проводя рукой по мокрым волосам. — Простынешь ещё. Мне твой отец не простил бы.

— Я его видел сейчас, — слабо проговорил Ник, раскинувшись на колючем мокром песке и рассасывая кисло-сладкую конфету. — И других… наверное, утопленники…

— Твой отец не утонул, — напомнил Лют.

— Верно. — Ник открыл глаза и наблюдал, как по весёлому лазурному весеннему небу медленно плыли золотистые облачка. — А как же тогда… а она кто?

— Кто — она? — переспросил Лют, когда Ник замолчал, потеряв нить.

— С отцом была какая-то дама. В форме Ордена. Красивая, похожа на Светку Векшину. Брошечка в виде фиалок… — Ник замолчал, потому что вместо глубокого неба увидел стальной взгляд.

Лют, совершенно бледный, с безумными глазами, навис над ним и мигом схватил за ворот, прошипев:

— Что ты сказал? Ну-ка, повтори!

И он так мощно встряхнул Ника, что у того леденец скользнул в горло. Воздух пропал, вдохнуть не получалось, перед глазами всё плыло, голова будто надувалась, как шарик… Ник лишь безвольно хлопал руками по сторонам. А потом его мощно шибануло по спине.

Конфетка вылетела, Ник судорожно вдохнул, потом ещё и ещё, жадно, словно добрался до родника в пустыне. Наконец мир снова обрёл чёткость, воздух пошёл не так больно. Ник, стоя на четвереньках, обернулся к Люту, намереваясь отдышаться и бежать от этого сумасшедшего куда глаза глядеть будут.

— Извини, — выдохнул Лют и снова сел на песок. Сцепил руки над коленями и тихо произнёс, глядя в одну точку: — Моя жена Юля была в девичестве Векшиной. Она служила в Ордене, по секретарской части, помогала мне рапорты писать. И это я подарил ей брошку в виде фиалок. Она и погибла с этой брошкой.

Лют закрыл глаза ладонью. Так, что там говорил дедушка про его жену? Погибла вроде в пожаре, примерно в одно время с… да, с отцом Ника. А теперь они вместе тут прогуливались. Они что, были знакомы? Нет, ну это объяснимо — Лют и отец Ника дружили, а жена Люта служила в Ордене.

— Что с ней стало? — осторожно спросил Ник.

— Погибла в пожаре, — ответил Лют, так и сидя с закрытыми глазами. — Наша соседка купила кадавра в зеркале, тот выбрался и устроил пожар. А у них праздник какой-то намечался, и они заранее запаслись фейерверками, так что у них был полный подвал всяких порохов. Сам, понимаешь, пол-улицы разнесло. Тогда несколько домов сгорели.

Ник что-то такое припоминал. Кажется, им в Академии рассказывали об этом случае.

— Дедушка сказал, твоя жена погибла примерно в одно время с моим отцом, — медленно произнёс Ник.

— Так и есть, — пожал плечами Лют. — Я тогда именно там и обгорел, потому и на похороны к Севке не попал.

Отец Ника. Жена Люта. Погибли в одно время при непонятных обстоятельствах. А что, если…

И тут Ник опять увидел сумасшедший взгляд напарника.

— Да что опять? — испуганно спросил Ник, отползая.

— Ну-ка повтори, как ты сказал? — мягко, но жутко угрожающе произнёс Лют с тихим рыком. — Красивая, как Светка Векшина?

— И что? — спросил Ник, пытаясь унять пульс.

— Так это был ты?! Стручок малахольный!

Ник продолжал опасливо отползать от Люта, который по непонятной причине снова пришёл в ярость, сгруппировался и подбирался, как собака, готовая напасть. Только что не рычал и клыками не клацал. Да что ж такое с этим человеком.

— Что опять не так? — почти истерично воскликнул Ник. — В чём я снова виноват?!

— Светка Векшина — родная сестра моей Юльки. И как я теперь понимаю, это именно ты ей жизнь испоганил, да? — Лют принял позу, похожую на волка, готового к прыжку.

— Я испоганил?! — задохнулся от возмущения Ник. — Я?! Ей?! Да ты думай, что говоришь!

Ник вскочил и стал метаться по холодному берегу между ивами, уже дающими приятный смолистый аромат.

— Да это она… она и эта, другая… — Ник даже говорить связно не мог, так его ошарашило это неожиданное давление на самое больное место. — А я как?! Думаешь, мне весело?! Легко мне, да?!

Лют поднялся на ноги и молча отвесил Нику пощёчину. На этот раз не слишком сильную, но такую, чтобы прийти в себя.

— Отпустило? — холодно спросил Лют, пока Ник потирал больную щёку. — То есть, всё правильно, да? Это был ты.

Звучало как обвинение.

— Да, это был я, — огрызнулся Ник. — Но я не виноват!

— Не виноват, — передразнил Лют. — Опозорил девчонку, всю жизнь ей перечеркнул.

— Она сама… господи. — Ник провёл рукой по лицу. Нет, ну не перекладывать же всю вину на одну девушку. Лют ведь прав, ей тоже сильно досталось. Поэтому Ник только слабо повторил: — Я не виноват.

— А кто виноват? — спросил Лют. Словно прокурор на суде, ей-богу.

— Там всё не так было, — бормотал Ник. Потом решился и, боясь затормозить и снова запихнуть всё в глубину своего разума, затараторил: — Ладно, слушай внимательно. Да, я тогда пригласил Свету на танец, и мороженым угощал, и всё такое. Но это она меня позвала в ту комнату во флигеле. И, кстати, мы до этого с ней были знакомы, так что не надо думать, что мы такие легкомысленные, и после первого танца… того. И когда мы уже там… это самое… в общем, кто-то на нас тогда донёс, и пришла их классная дама, она свет включила и дверью ка-ак бахнет! И ещё засвистела, а девчонки давай хохотать, а мне бежать пришлось, а портки ещё там остались… А Светка — в слёзы, а они всё хохотали…

Ник зажмурился. Снова где-то громко бахнула дверь, резко зажёгся ослепляющий свет, оглушительно звенел дежурный свисток, девицы звонко хохотали, тыча пальцами, плакала Светка, а Нику, бегущему по яблоневому саду без портков, хотелось провалиться под землю от стыда.

— Ты поэтому, что ли, с девицами теперь никак? — насмешливо спросил Лют.

Отлично, он всё понял.

— Я ж видел, как ты тогда в Кунавино в кисель превратился. — Лют звучал уже мягче, не так оскорбительно или презрительно. — Н-да. Проблема.

— Это моя проблема, — произнёс Ник, снова готовый провалиться со стыда. Подумать только, он вывалил свой самый главный секрет какому-то малознакомому сумасшедшему, чуть что распускающему руки. — У меня и магия по этой причине долго не просыпалась.

— Ай-ай-ай, бедняжка, — с притворным сочувствием покачал головой Лют. — А то, что Светку потом чуть не отчислили, тебя, конечно, не занимало. И что ей аттестат еле выдали, и никто с ней дружить не хотел. Даже девицы на одну скамейку с ней не садились. Как будто сами — сплошь ангелочки с крылышками. И в Академию её тоже не приняли. Вот куда ей было деваться, как думаешь?

— Замуж бы вышла, — прошептал Ник, глядя в сторону. — Женщинам в этом смысле проще. Многие девицы сразу после школ и институтов замуж выходят, и все дела.

— Ты бы сам на ней женился? — сухо спросил Лют.

— Я? Конечно… — выдал Ник и осёкся.

Лют усмехнулся и повёл глазами. Потом со вздохом произнёс:

— Так что ж не женился?

— Мне в Академию нужно было поступать, — пробурчал скороговоркой Ник, отводя взгляд. — Да и скандал вышел слишком громкий, мне вообще запрещали об этом даже вспоминать.

О том, как дедушка тогда его чуть не выпорол, Ник, разумеется, умолчал.

— Вот именно, что скандал, — поучительно произнёс Лют. — Хоть вы с ней там ничего и не успели, а пятно на репутации у Светки осталось. А для женщин честь, знаешь, тоже важна.

Лют замолчал. И только теперь до Ника стало понемногу доходить. Ведь верно: он так погрузился в свои стыд и страдания, что о Светке-то совсем не думал. А над ней, наверное, обидно потешались. И репутация у неё стала запятнанной, так что даже в обществе показаться было нельзя. Хотя Лют прав — они со Светой тогда ничего не успели.

Так что стыдиться ей, в общем-то, было нечего. Только вот сплетни и слухи не разбирают, как оно там на самом деле. Портят человеку жизнь, и всё. И наверное, к Светке после того случая очередь из женихов не выстраивалась, хотя она и из уважаемой семьи, воспитанная, умная и чего уж там, очень красивая. Но дамы высшего света теперь наверняка натянуто улыбаются ей сквозь веера, а глаза у них холодные, как декабрьский рассвет над замёрзшей рекой. Или вообще только смотрят на неё презрительно, будто сами святые. Так уж устроены люди, особенно аристократы: им нужна жертва, этакий козёл отпущения, с историей пострашнее или поскабрезнее, чтобы было чем заполнить вечера, когда вино уже не греет, а разговоры о погоде и природе надоели.

Да ещё семья... Эх, как ей, наверное, от родителей-то досталось. А им — от так называемых друзей из высшего света.

Ник прокашлялся и произнёс:

— Так Света и ваша жена Юлия были сёстрами?

— Родными, — вздохнул Лют, глядя в сторону.

— И… кхм… как Света? Где она теперь?

— Только сейчас соизволили поинтересоваться? — язвительно спросил Лют.

— Простите, — выдохнул Ник. — Видит бог, я не хотел никому ничего плохого. Нет, ну правда. Все же бегали с девчонками в тот флигель у института. И ты, наверное там бывал. И наверняка не один раз.

— Ладно, — уже мягче произнёс Лют. Помолчал, потом всё же произнёс: — Света тоже поступила в Орден. Ещё тогда, после института.

— Как это? — не понял Ник. — Разве туда можно поступить без курса в Академии?

— Можно, — пожал плечами Лют. — В особенных случаях.

Теперь Ник молчал. Какие такие «особенные случаи», о которых он никогда не слыхал? Да в Орден даже простым архивариусом или секретарём не пробиться. Берут только отличников с родословной, хорошими способностями и высокими показателями по магии.

— Не понимаешь? — тихо спросил Лют. — Подсказывать не стану, думай сам.

Ник только пожал плечами и покачал головой. Слишком много на него свалилось за последнее время, извилинам требовался отдых.

— Ну, хорошо, давай вместе думать, — вздохнул Лют, будто разъяснял что-то самому отстающему ученику в классе. — Свататься к ней никто не станет, скажем спасибо тебе.

— Неправда, — выскочило из Ника. — Я тут ни при чём.

— Едем дальше, — отмахнулся Лют. — Все парни считают её легкодоступной, так что от предложений такого толка отбоя нет.

Ник удивлённо глянул на Люта.

— Я не это имею в виду! — рявкнул Лют. — Ты её ещё в строй барышень из «Дома речных лилий» запиши! Она же не такая! Всех отшивала.

— Вы сами сказали, — промямлил Ник.

— Слушай сюда! — прорычал Лют. — Куда в Ордене идут те, кто магией владеет, но никуда больше устроиться не может?

Ник поразмыслил секунду и, кажется, понял, где теперь служила Света.

— Угу, — кивнул Лют.

— Некроманты, — потрясённо прошептал Ник.

— Пока на стажировке, как и ты, — добавил Лют.

— Так она уже пять лет назад из института выпустилась, — с сомнением произнёс Ник.

— В некроманты за год не попадают, — отозвался Лют, глядя по сторонам. — Да ещё без курса Академии. Ладно. Давай теперь думать, как нам с тобой отсюда выбираться.

Ник наконец толком осмотрелся. Он, оказывается, так увлёкся беседой с Лютом и вываливанием ему своих проблем, что напрочь позабыл о проблемах самых насущных. А именно о том, что они только что сбежали от погони, нырнули в реку, как-то сумели не свариться в Эфире и теперь куковали на островке совершенно мокрые. И это в конце весны, не жарко здесь, между прочим. Ничего не упустили?

Да, оставался ещё один непрояснённый момент.

— Лют, а ты с этой мадам гадалкой раньше никогда не встречался? — спросил Ник, ёжась от холода.

— Тебя только это сейчас интересует? — изогнул бровь Лют, оборачиваясь к Нику.

— Она — тоже информатор? — спросил Ник, чувствуя, как его, насквозь промокшего, начинала бить крупная дрожь.

— Если бы она решила стать информатором, двух дней бы не прожила, — процедил Лют. — К ней же идут абсолютно все и рассказывают такие секреты, за которые кармы не хватит расплатиться. Выдай она хоть одну тайну — и мигом в расход.

— Так она что, настоящая ясновидящая? Не знал, что такие бывают. Я думал, это всё шарлатаны.

— Чаще всего все эти медиумы и спиритисты — просто маги в отставке, — терпеливо произнёс Лют. — Им ставят запретительные печати и выгоняют. За проступки. Или, скажем, если кто-то срок отмотал, а не исправился. Репутацию портят и — пошли вон. Живите как хотите.

Лют упёр руки в бока и осматривал речные просторы — Кунавино вдалеке, Верхний город чуть ближе. Но не доплыть. И навигация сегодня отчего-то слабая.

Ник снова поёжился. Май, но несколько прохладный, солнце висело в лазурном небе, будто застывшее в вечности, — яркое, но бессильное против пронизывающего холода. Воздух звенел какой-то неестественной тишиной: ни гула катеров, ни плеска волн, ни отдалённых голосов с берега.

Да и река казалась замершей. Не просто без движения — будто время вокруг неё остановилось. Ни одной лодки, ни одного рыбака, ни плеска рыбки. Хотя в Кунавино и грузчики возились в порту, и мальчишки удили рыбу. А здесь ещё по-весеннему тёмные берега отчего-то пустовали.

Только вода, густая, как патока, отражала небо, однако как-то неправильно: вместо ясного голубого кругом расстилалась мрачная тёмная дымка, будто небесную лазурь смешали с красками оттенка «густой обсидиан».

— А почему кораблей нет? — спросил Ник, начиная приплясывать от холода.

— Сообщение с утра было, возмущения Эфира, навигация запрещена. Ты что, листок не читаешь?

Точно, дедушка же выписывал листок Верхнего города, только вот Ник ни разу не соизволили его прочесть. Надо ввести новую привычку. Если, конечно, он сможет добраться до дома живым и здоровым. А в этом снова начинали появляться сомнения.

Ник приложил к глазам руку козырьком и наконец рассмотрел сигнальный бакен вдалеке, светившийся ярко-красным. Точно — сегодня чрезвычайно высокая Эфирная активность, и чтобы выходить на реку в такое время, надо быть сумасшедшим. Примерно как Лют и сам Ник, которые лишь чудом выплыли из воды живыми и с полным комплектом конечностей.

— Может, вызвать помощь? — спросил Ник, едва управляясь с собственной челюстью, которая уже ходуном ходила.

— Вообще-то у меня есть с собой бабочка, так, на крайний случай, — протянул Лют. — Но знаешь, если нас мокрыми насквозь будут отсюда снимать, то потом проходу не дадут. Орден — это ведь тот же серпентарий.

— Лучше быть под насмешками, но живыми, чем с хорошей репутацией, но околевшими, — кое-как проговорил Ник, подпрыгивая на месте. — Да и какая наша репутация…

— Эй, привет! — раздался откуда-то знакомый голосок. — Загораете?

Ник и Лют синхронно обернулись. Оказывается, к островку с обратной стороны подошёл прогулочный светлый катамаран, и теперь с него по узенькому мостику сходила тётушка Матрона с воспитанницей Милой, а из кармашка на её летнем пальто выглядывал Лап. Собственно, он их и приветствовал, размахивая маленькими лапками.

— Как водичка? — жизнерадостно спросил Лап.

— Давай, я тебя в неё кину, — предложил Лют. — А то что нам тебе рассказывать. Не нырнёшь — не узнаешь.

— З-з-д-д-д… — попытался выдавить Ник. Но приветствие так и осталось непроизнесённым.

— Добрый день, — учтиво кивнула ему тётушка. — Рада вас видеть.

— А мы-то вам как рады! — произнёс Лют, вроде бы даже искренне, без иронии. — Давно так не радовался ведьмам.

Глаза Милы округлились, но тётушка восприняла эти слова спокойно. Лишь будто бы сочувственно проговорила:

— Сегодня фиксируются возмущения Эфира. А он имеет свойство развязывать язык.

Лап мигом закрыл рот лапками.

— Мудрое решение, — кивнула тётушка.

Ник тоже так обрадовался, что от дрожи вообще не мог больше говорить.

— Похоже, вам нужна помощь, — констатировала тетушка. — Что ж, прошу на борт. Доставим вас на берег.

И она указала на катамаран. Он, кстати, был четырёхместным. А зачем вдвоём пускаться на прогулку в четырёхместном катамаране? Разве что ожидаешь встретить попутчиков, правда? Так что Лют насчёт ведьм определённо прав.

Ник ковылял следом за Лютом, который будто бы вообще не страдал от холода. Он даже вежливо придержал бортик катамарана, подал руку сначала Матроне, потом Миле, которая сделала что-то вроде книксена. Затем Лют за шиворот втащил Ника на судно, потому что тот уже не мог даже нормально ноги переставлять.

Все расселись на скамеечках лицом друг к другу.

— Куда изволите? — спросил Лют, оборачиваясь, чтобы задать направление на панели.

— Это вам лучше знать, — пожала плечами тётушка. — В Орден? Или домой? Или для вас это одно и то же?

— А можно к вам? — вдруг выдал Ник, сам того не желая.

Все разом обернулись к нему.

— Просто… просто… — Но Эфир, и вправду, развязывал язык, так что Ник не выдержал и затараторил: — Просто случилось много всего странного, и я видел своего отца и жену Люта, и мы вымокли, а в Орден возвращаться стыдно, и надо всё это с кем-то обсудить. А вы же ведьма, да ещё самая мощная в округе…

Вывалив всё это, Ник хлопнул себя рукой по губам. Лап достал из ридикюля Милы орешек и стал засовывать за щёку. Наверное, тоже боялся сболтнуть лишнего.

— Будьте любезны в Печоры, — наконец кивнула Люту тётушка.

Тот, глядя на Ника так, будто больше всего на свете сейчас желал бы переехать его катком, задал адрес. Катамаран плавно отчалил от берега, развернулся и поплыл в строну Печорской слободы.

— Как это вы не испугались отправиться на речную прогулку во время Эфирного возмущения? — спросил Лют.

Судя по тому, как вытянулось его лицо, он не хотел произносить этого вслух. Наверное, тоже сильно устал.

— Кто-то же должен был забрать вас с этого острова, — сухо отозвалась тётушка.

Ник протянул Лапу раскрытую ладонь. Тот понял намёк без слов, слазил в ридикюль к Миле и принёс оттуда миндаль в глазури, которую Ник сразу отправил в рот. Потому что иногда лучше что-то грызть, чем болтать.

Катамаран тихо гудел, плавно скользя по тёмной воде, словно по краю реальности. Лап невозмутимо грыз орешки, Мила раскрыла зонтик и просто смотрела вдаль, чуть улыбаясь, словно повторяя в уме какие-нибудь дамские романтические стихи.

Тётушка Матрона же расположилась на своём кресле вальяжно, с видом человека, который знает, что мир — это шутка, и уже догадался, в чём соль. Лют упрямо смотрел в сторону.

Нет, ну как будто это привычная семейная прогулка по реке в выходной день. А на деле — ведьмы, страж, алхимик и прожорливый говорящий хомяк катаются по воде, в которой Эфир бурлит. Да отсюда бежать надо, и чем быстрее, тем лучше для всех.

Лап достал очередной орешек из ридикюля Милы, хотя его щёки и так уже превратились в два огромных мешка.

— У нас тут благотворительная столовая, — вздохнула тётушка, глядя на хомяка.

Тот просительно посмотрел на неё глазками-бусинками.

— Ладно, — махнула рукой тётушка. — Мы слишком хорошо воспитаны, чтобы тебя заколдовывать. И потом, с тебя уже хватит магии, так что не обращай внимания. Это я так, ворчу.

Лап снова стал грызть орех. А вот конфета Ника уже закончилась, так что пришлось тоже побыть гостем благотворительной столовой тётушки Матроны и её воспитанницы. Потому что язык сегодня у Ника и так развязался по самое «боже мой», не хватало ещё дам своими переживаниями окатить.

Наконец катамаран плавно повернул к пристани под Печорской слободой. Откуда-то появился смотритель в речной форме, помог дамам выбраться, потом переправил их катамаран на стоянку, заполненную такими же небольшими прогулочными судами.

Ник даже вздохнул с облегчением, потому что теперь стали слышны настоящие человеческие голоса, доносившиеся из Печорской слободы. Люди кругом, как же это прекрасно после пустынного островка посреди широкой реки!

Надо же, Ник так распереживался, что успел позабыть о том, что промок до нитки. Увы, топать до тётушкиного дома пришлось так — у всех на виду, в прилипающей одежде. Да ещё зубы опять словно чечётку отстукивали. Люту, похоже, к подобным прогулкам было не привыкать — он шагал размеренно, совершенно спокойно. Всё думал о чём-то, глядя в одну точку.

Хорошо, что встречных было немного, да и к тётушке не каждый захочет приближаться. А уж точить лясы за её спиной — тем более.

Когда прибыли в усадьбу тётушки, Ник первым делом отправился в гостевую ванную, чтобы хорошенько прогреться. Лют же сказал, что ему больше нравится нормальная человеческая баня, а не «все эти фарфоровые кадушки», поэтому специально для него растопили печь в теремке с купальней за главным домом.

Ник же плоховато переносил горячий пар, зато любил поплескаться, поэтому заперся в ванной, закрыл шторы на витражном окне, выходящем в сад, и пустил тёплую воду. Сама ванна здесь была примерно такой же, как дома, так что излишнему стеснению места не нашлось.

Большая кадка (боже, да Лют прав), высеченная из цельного куска белого мрамора с розовыми прожилками, нагревалась снизу красными кристаллами, пока Ник разглядывал коллекцию мыла и пены на полочке у большущего овального зеркала. Заодно оглядел себя самого.

Ссадина на носу, которую Ник поставил себе, превратившись в сороку, почти прошла. Да и сам он как-то изменился. Наверное, давала о себе знать повышенная нагрузка последних дней — Ник скинул немного веса, животик поджался, на руках и ногах даже стали немного проступать мышцы. Этак он из веснушчатого киселя скоро превратится в атлета. Ну, пусть не в атлета. А, как говорит матушка, во вполне привлекательного юношу.

Нет, матушка его всегда так называла. Пусть будет молодой симпатичный мужчина. Пора бы уже.

А как, скажите, становиться мужчиной, если в присутствии девушек у Ника в голове дверь хлопает, кто-то свистит, хихикает, свет вспыхивает и вообще ком поперёк глотки встаёт? Как бы с этим справиться? Может, тётушка знает пару рецептов? Ага, зелье для уверенности с дамами, как у купца Малышева.

Ник длинно выдохнул и взял с полочки пену с карамельным запахом. Нет, он же надумал мужчиной становиться, а это для малышей. Так что Ник стал разглядывать другие бутылочки. Выбрал зелёную, с ароматом хвои. Самое мужественное, что нашлось в ванной у женщины, трижды вдовы.

Вылив немного изумрудной пены в воду, Ник наконец залез в ванну. Зеленоватый пар, поднимающийся к потолку, где мерцали световые кристаллы, создавал иллюзию, похожую на сосновый лес. Кругом плыл аромат нагретой на солнце хвои, яркие лучи проникали сквозь туман, рассечённые тёмными стволами вековых деревьев. Где-то пел соловей, в вышине шумели густые вековые кроны, по комнате разливался тёплый смолистый запах.

Воздух стал гуще, чем обычно — он словно сопротивлялся движению, создавая ощущение, что время замедлилось.

Как же хорошо вот так дремать в чистейшем пруду посреди солнечного соснового леса. Птицы поют мелодичными переливами, кроны шумят, даже в город не хочется возвращаться. Тем более что там явно происходит нечто неприятное — над крышами поднимаются серые клубы дыма, тянет гарью, что-то бухает, кто-то истошно кричит.

Люди суетятся, бегут по улицам, высматривают пожарные экипажи. В Верхнем городе, конечно, есть и своя пожарная часть, и каланча, и множество напорных агрегатов с водой. Только вот этой воды явно не хватает, чтобы потушить сразу несколько горящих домов.

Кто-то даже вызвал механического водяного дракона. Он распростёр огромные перепончатые крылья и взмыл в небо, густо затянутое гарью, пролетел над пылающими улицами и спустился к реке так низко, что казалось, сейчас нырнёт. Но вместо этого дракон проплыл по глади реки, набрал воды и вернулся к горящим улицам, мощной волной поливая пламенеющие дома из пасти.

Не помогло, и дракон зашёл на второй круг. Ник же примостился на коньке одной из крыш, рассматривая метущихся людей внизу. Из окон домов вырывались языки пламени, только не багровые, как обычно, а голубоватые.

Так это же Эфир горит! А Эфир, как известно, сам по себе гореть не может, его нужно собрать из трещины, потом многократно обработать и превратить в газ. Закачать в большую колбу и продать на рынке для кухонных печей и каминов.

Но ведь они же безопасны! Даже если где-то случается поломка, срабатывает аварийная система, и Эфир просто превращается в кристаллы. Ни разу Ник не слышал ни о каких взрывах каминов и печей.

Кто же так постарался? А что там Лют говорил про пожары, когда погибла его жена? Кто-то сотворил кадавра, который вылез из заколдованного зеркала и… именно так, взорвал камин. Каким же идиотом нужно быть, чтобы раскормить фантома да ещё позволить ему приобрести форму, сняв печать.

Снова на пламенеющий дымящийся город спланировал водяной дракон, вновь окатив пламя водой. Кое-где огненные языки стали уменьшаться, оставляя после себя обугленные сады, чёрные закопченные стены и валящий в небо дым.

— Держи его! Ну куда ты! — раздалось откуда-то из-за спины.

Ник обернулся. Внизу несколько людей прижали к земле вырывающегося кричащего человека. Да ведь это Лют. Только чуть моложе, чем знал его Ник, ещё не такой седой и без шрамов. Похоже, он порывался ворваться в горящий дом, но его перехватили, не дав забежать прямо в пламя. Впрочем, Лют ведь страж, он легко скинул с себя хватку, оттолкнул пару мужчин, что бросились ему наперерез, и забежал-таки в дом. Наверное, это горело его имение, а внутри находилась жена.

Судя по тому, как разочарованно смотрели ему вслед соседи, никто не ожидал, что он выберется оттуда живым. Хорошо, что дракон спланировал прямо на этот дом, да ещё заложил круговой вираж, так что почти вся вода досталась усадьбе Люта, и стало возможно пожарной команде подойти поближе и направить воду из брандспойтов в окна.

Скоро туда наконец забежали пожарные в защитных костюмах и вытащили Люта, уже порядком обгоревшего и… Тут Ник не стал смотреть. Обернулся только когда толпа притихла. Люди полукругом окружили несколько обугленных тел, которые теперь спешно накрывали белыми простынями. Кто-то качал головой, кто-то крестился. Тихо переговаривались, отводили детей подальше.

А один протискивался сквозь толпу, чтобы подойти ближе. Да это же отец Ника. Тут Ник даже слетел чуть ниже, чтобы хорошенько его рассмотреть, так давно он не видел папу.

Отец первым делом присел около Люта, с которого одежда сползала клочьями, но потом сразу поднялся на ноги и отправился осматривать погибших. Заглянул под все простыни, покачал головой. Как раз подоспела белая медицинская карета, и отец отошёл в сторонку. Странно, он даже не пытался привести своего друга в чувство, только удостоверился, что тот жив.

И вот ещё что удивило Ника — отец снова обошёл всех погибших, ещё раз осмотрел каждого. Лицо его всё время оставалось непроницаемым, но в один момент, когда он уже отошёл в сторону, щека словно бы дёрнулась, и кажется, он прошептал что-то вроде «не может быть».

Люта тем временем привели в чувство, и он тут же пополз к погибшим. Его пытались удержать, уложить обратно, но он, оставляя за собой сырой чёрный след и теряя ошмётки одежды вместес кожей, упрямо полз к накрытым телам, пока отец Ника его не перехватил со словами «её там нет».

Один из пожарных вышел и передал что-то отцу Ника. Тот сжал губы в ниточку, потом присел рядом с Лютом и раскрыл ладонь, в которой что-то сверкнуло, но Ник не смог рассмотреть, что это было.

Вой, что издал Лют, наверное, слышал весь Верхний город.

— Мы разберёмся, — приговаривал отец Ника. — Мы всё выясним…

Ответом ему были плач и стоны. Здоровый сильный мужик, отважный страж Ордена, у всех на виду плакал, как ребёнок. Даже Ник на кремации отца запретил себе показывать окружающим слабость и эмоции. Лют, похоже, сейчас был не в силах что-то себе запрещать.

Когда Ник снова повернулся ко двору усадьбы, он увидел, как Люта грузили в медицинскую карету, а он сжимал что-то в кулаке. Ник всегда мог рассмотреть мелкие симпатичные вещички, вот и теперь узнал ту самую брошку в виде фиалок, которую видел сегодня у Юлии Лютой, только оплавленную и потерявшую красивые камушки.

Сегодня… подумать только, всего пара часов прошла с того момента, как они с Лютом нырнули в реку на Ярмарке. А как будто неделя мелькнула.

Да, кстати. О делах насущных. Как будем возвращаться?

Ник осмотрелся. Отец помогал грузить рыдающего Люта в карету, тот всё вырывался, чтобы опять броситься к сгоревшему дому, его удерживали, отец что-то обещал. Наверное, это именно он потом выяснил, что конкретно стало причиной пожара. И про кадавра, и про камин. Только Юлию уже было не вернуть.

Света, наверное, тоже плакала, когда узнала о гибели старшей сестры. А это не она часом?

Ник мигом забыл про свои приключения, взмахнул крыльями и примостился на обгоревшем дереве у крыльца дома, чтобы получше рассмотреть Свету. Точно, это она — стоит за воротами, вся жёсткая, бледная. Даже не плачет, только смотрит на дымящиеся остатки дома так, будто впервые видит.

Когда Люта наконец затащили в медицинскую карету и увезли, Света прошла во двор. Боже, какая же она красивая — стройная, в прекрасно скроенном точно по её фигуре строгом, но изящном платье, вся как будто из мрамора выточена гениальным скульптором, талия тонкая, шея, бёдра…

Однако окружающие её красоту, похоже, не ценили. Шушукались, делали шаг назад, когда Света проходила мимо. Скоро ей предстоит поступить в Орден и стать некромантом, а это — самые могущественные и при этом самые ненавидимые маги. Их боятся, стараются обходить стороной. А пока, судя по шушуканью и злым взглядам за спиной, скандал любезными соседями не забыт.

Света подошла к простыням, осмотрела их, но заглядывать под ткани не стала. Потом развернулась и молча ушла, провожаемая косыми взглядами и шепотками. Она прошла мимо отца Ника, они обменялись короткими кивками, даже не глядя друг на друга. С отцом Ника Света не обмолвилась ни словом, уходя прочь от пожарища, да и он за ней даже взглядом не проследил. В отличие от сына-сороки.

Ник вытягивал шею, чтобы увидеть, как Света шла по мостовой, глядя вперёд, с великолепной осанкой и грацией, покачивая бёдрами. Скоро её стройная гибкая фигура затерялась в толпе.

Ника от её вида аж перетряхнуло. Внутри всё задрожало, и он очнулся.

С одной стороны, хорошо — вопрос с возвращением в собственное тело решился сам собой. С другой… присутствие Светы, пусть и прошлое, и призрачное, оказало на Ника впечатляющее воздействие. Пришлось вылезать из тёплой хвойной ванны и лезть в холодный душ. Потом пускать горячую воду. Холодную и снова горячую.

Ещё растираться полотенцем до тепла во всём теле. Наконец Ник обсох и надел мягкий домашний костюм, выданный тётушкой, вскользь упомянувшей, что тот оставался от одного из её почивших мужей. Зато размер почти подошёл, разве что рукава пришлось немного завернуть, а штаны собирались в гармошку, но движению не мешали.

Ник прошёл в столовую, где уже был накрыт обед, и собралась вся компания.

— А мы уже думали, что ты там утонул, — сообщил Лап, которого Мила посадила на специально для него устроенное место — высокую подставку вровень со столом.

— Это тренога для цветов? — поинтересовался Ник у тётушки, указывая на подставку.

— Да, пришлось её переместить, — ответила тётушка, разворачивая салфетку. — Если уж у нас теперь новый жилец в доме, так пусть изволит вести себя прилично.

— Я теперь — пуфыстый цветок, — захихикал Лап, за что получил презрительный взгляд. — Простите, никак не привыкну.

— А говорят, что к хорошему быстро привыкают, — улыбнулся Лют.

Боже, он будто бы лет на тридцать постарел по сравнению с тем временем, когда погибла его жена. А прошло-то всего лет семь. И шрамов у него прибавилось, и седины, и взгляд стал совсем холодным.

— Что? — сухо спросил Лют, глядя на Ника по-волчьи.

Похоже, Ник слишком долго на него таращился, а такие люди, как Лют, этого не любят.

— Ничего, — буркнул Ник, тоже берясь за салфетку. — Думал, ты прочитаешь молитву.

Люту, как старшему мужчине, выпало благословлять трапезу, состоящую из порезанных в мелкий салат свежих овощей, картофельного рагу с бараниной, узвара из сухофруктов, солёной рыбы и зелени. Для Лапа отдельно подали калёные семечки и орешки в фарфоровой мисочке.

— Надо завести для него маленькие салфеточки, — процедила тётушка, глядя, как хомяк крошил семечки.

— Мовно ещё фляпу, галстук и перфятки, — отозвался Лап, продолжая хомячить.

— Я поговорю со своей портнихой, — спокойно ответила тётушка.

— Как вы ей это объясните? — улыбнулся Лют.

— Аристократам свойственна некоторая блажь, — повела бровью тётушка. — Вы же видели собачек в кружевных панталонах, туфлях и кринолинах. Чем хуже хомяк?

— Нифем, — гордо заявил Лап, набивая щёки.

Ник же почти понял, каково это — быть человеком-хомяком. Потому что оказалось, что он так проголодался, что, прямо как Лап, набивал рот без возможности даже слово вставить в разговор. И только когда подали чай со слоёным тортом, понял, что вроде бы голод отступил. А то казалось, что внутри словно какая-то воронка раскручивалась и требовала пищи, да побольше, да пожирнее.

Но так ведь бывает, когда магия просыпается. Ник это знал по курсам в Академии и рассказам приятелей, которые, будучи студентами, наперебой, в красках описывали свои первые магические приключения. Ник тогда мог только слушать да завидовать, теперь же попробовал магию сам, и будто бы стал частью какого-то сообщества. То есть, так оно и было. Он же теперь не отщепенец, которого все жалеют и презирают, а тоже вполне себе уважаемый маг. Только пока без перстня и знака на руке, но это дело наживное.

Когда все разместились в малой гостиной с чаем и тортом, тётушка наконец произнесла:

— Теперь, когда все отдохнули и набрались сил, пожалуйста, расскажите, что же такое с вами сегодня приключилось.

Лют глянул на Ника, повёл бровями, так что у него на лбу словно трещины проступили, и чинно, спокойно, пересказал хозяйке дома все их приключения последних дней.

— Это до чего же вы докопались, что Торговая гильдия дважды на вас покушалась, да ещё так грозно, — медленно проговорила тётушка, задумчиво глядя в свою чашку.

— Контрабанда, — пожал плечами Лют. — Давно пора разобраться со всей этой требухой.

— Не получится, — покачала головой тётушка. — Прикроете в одном месте, вылезет в другом. Лучше уж попытаться взять эту сферу под контроль.

Лют в ответ только вздохнул. Недавно он и сам втолковывал Нику примерно то же самое.

— Чем мог приторговывать купец Малышев, что его прикончили? — задумчиво спросил Лют.

— Это уже точно известно? — быстро спросила тётушка.

Лют только повёл глазами. Тут Ник кое-что вспомнил и подал голос:

— Тётушка, а правда ли, что сестра Малышева Авдотья принимала ухаживания от его конкурента Робкого?

Лют мигом вскинул взгляд и будто бы весь подобрался.

— Правда, — после небольшой паузы произнесла тётушка. — Ей уже за тридцать, сколько можно незамужней ходить.

— А раньше что? — спросил Лют, отпивая чай.

— А раньше она была на побегушках у братца. Хозяйство вела. И потом — у них наследство не разделено, и её долей пользовался Филимон. Если бы она вышла замуж, то ему пришлось бы выделить ей приданое, а для этого изъять деньги из оборота.

— Стало быть, у неё имелся повод братца порешить, — кивнул Лют. — Она же знала, что Филимон ездил к барышням, и наверняка видела флакончик с зельем у него в спальне. Вот и подлила тайком в кофе с утра.

— Они же не успели позавтракать, — напомнил Ник. — Да и умер он от рогатки.

— Значит, с вечера, — быстро сказал Лют, но потом сам же себе возразил: — Тогда бы он ночью коньки отбросил.

— Может, всё проще? — подал голос Лап, который обрёл форму мячика и теперь почивал на коленях у Милы. — Купчина глотнул зелья больше, чем было нужно. Просто не рассчитал.

— Купец всегда и всё точно рассчитывает, — вздохнул Лют. — Профессия у них такая. Плюс не надо забывать про рогатку. Может, они помогли друг другу, но кто-то же явно об этом позаботился.

Ник сидел в кресле и слушал разговор вполуха. Медленно поедал бесподобный слоёный торт с ванильным кремом, запивая душистым чаем с первым смородиновым листом. Его сейчас куда больше занимала другая история. По правде говоря, этот купчина, что неудачно отдал богу душу из-за зелья и рогатки, его почти не волновал.

Куда интереснее было другое. Чем именно занимался его отец после гибели Юлии Лютой? И как он сам погиб?

Ведь совершенно очевидно, что эти две смерти связаны, иначе бы отец и Юлия не явились на берег реки вместе.

Когда чаепитие завершилось, и Лют засобирался в Дом Ордена, чтобы решить, как забрать карету с парковки на Ярмарке, Ник наконец принял решение и попросил компанию пока не расходиться. Вкратце рассказал, как научился превращаться в сороку и путешествовать по тонкому пространству.

— Это, конечно, здорово, — сухо похвалил Лют, застёгивая мундир. — Будет что дедушке рассказать. А нам это зачем знать?

— Я бы хотел знать кое-что другое, — терпеливо произнёс Ник. — Например, как именно погиб мой отец.

— Его убили напротив Кунавинской слободы, прямо через Оку, — пожал плечами Лют. — За мостом есть мукомольня, вот у элеваторов его и нашли.

— Что он там делал? — только и выдавил Ник, обескураженный тем, как легко Лют вывалил на него такую важную информацию.

— Да кто его знает, — повёл бровью Лют. — Может, встречался с кем-то.

— А каким делом он занимался в то время? — задала правильный вопрос тётушка Матрона.

— Да всё тем же, — вздохнул Лют. — Контрабандой незаконной магической требухи. Люди тогда умирали от этих штукенций ещё чаще, чем теперь.

— Тот пожар, в котором погибла твоя жена, — медленно произнёс Ник, игнорируя гневный взгляд Люта. — Он ведь случился из-за кадавра, который вышел из-под контроля. Это тоже было что-то контрабандное?

— Это всегда что-то контрабандное, — резко ответил Лют. — У нас в городе фантомов в зеркалах никто не заводит. Потому что радары есть. Если кто попытается, мы сразу узнаем. Поэтому зеркала сюда привозят уже с этими тварями внутри, так возмущения магии глубже и глаже.

— А чей был дом, где случился пожар? — продолжал расспрашивать Ник.

Лют только недовольно цыкнул и повёл глазами.

— Баронессы Прусак, — отозвалась тётушка. — На что уж ей этот кадавр понадобился, никто не знает. И не спросишь теперь.

— К счастью, — пискнул Лап, устраиваясь на спинке дивана. — А то оживлённые человеки такие недружелюбные.

— Цыц! — скомандовала тётушка, сверкнув глазами. И все разом перекрестились. — Никогда не упоминай оживление!

— Я же теперь просто хомяк, — виновато проговорил Лап.

— На хомяков это правило тоже распространяется, — парировала тётушка.

А Ник, хотя и тоже машинально перекрестился, как делали все и всегда при упоминании оживления людей, думал сейчас несколько о другом. В ту ночь, когда он убегал из флигеля Института благородных девиц без портков, громче все смеялась и улюлюкала ему вслед некая баронесса Прусак.

— Урсула? — вяло спросил Ник, от всей души не желая даже разговаривать об этом семействе. Прямо как об оживлённых человеко-кадаврах.

— Нет, это была Доротея, — покачала головой тётушка. — Мамаша Урсулы.

Как же всё связано в этом запутанном деле. И не пора ли потянуть за ниточки, чтобы распутать этот клубочек?

— У меня есть идея, — наконец произнёс Ник. — Я хочу попробовать превратиться в сороку, чтобы посмотреть, зачем мой отец отправился тогда к тем элеваторам. И кто его там убил.

Тётушка и Лют молча переглянулись.

— Послушай, Нектарий, — медленно и очень серьёзно произнесла тётушка. — Ты только учишься обращаться с магией. То, что тебе достался дар путешествовать по тонкому миру, это прекрасно. Но ты должен знать, что слишком часто пользоваться этим даром опасно. Как, впрочем, и любой магией. Потому что Эфир, отголоски которого текут в твоих жилах, вообще-то человеку не свойственен.

— Я в курсе, — вздохнул Ник. Ему будто курс из Академии пересказывали. — Эфир трудно контролировать, он может навредить и даже обернуться против мага. Для этого существуют фамильные печати и перстни, которых у меня пока нет. Вот поэтому я и хочу побыстрее разобраться с гибелью отца и Юлии, пока…

— Какое тебе дело до Юлии! — рявкнул Лют. — Ты её в свои пубертатные дела не вмешивай!

— Я думаю, они как-то связаны, — промямлил Ник, на которого гневные выкрики Люта до сих пор действовали как клаксон под ухом на пустынной ночной улице. — Недаром же я сегодня видел их вместе.

Лют дёрнулся, чтобы сказать что-то ещё, но тётушка выставила ладонь, и он будто на невидимую преграду налетел.

— Ты полагаешь, что смерти твоего отца и Юлии связаны? — серьёзно спросила тётушка. — Но как?

— Не знаю, — растерянно проговорил Ник. — Может, Юлия погибла не случайно, и отец докопался, в чём там было дело?

Все посмотрели на Люта, но тот только мотал головой, бормоча:

— Да быть не может. Там был просто несчастный случай. Соседний дом Прусаков взорвался, и она не успела выбежать из кабинета, потому что крыша сразу рухнула, у Прусаков гостиная выходила во двор, а у нас там всего-то был хлипкий заборчик, его напрочь снесло, даже окно выбило…

Всё равно Нику казалось, что гибель его отца как-то связана с тем несчастным случаем, когда врыв соседского камина убил жену Люта.

— А что с кадавром, который устроил взрыв? — вдруг спросила тётушка.

— Да что с него возьмёшь, — махнул рукой Лют. — Нечисть эфирная. Мол, не кормили его, вот и вылез.

— Как же он сумел вылезти? — удивился Ник. — Ведь чтобы фантом обрёл форму и превратился в кадавра, нужна органика. Потому этим тварям еду и подносят. Откуда же у него силы и форма, если материала не было?

— Да кормили его, — закатил глаза Лют. — Вся прислуга потихоньку ему харчи таскала, чтобы на вопросы отвечал и советы давал. Просто тишком от хозяйки. Вот он и разросся. Известно же, чем кадавр сильнее, тем он ещё и злее.

— Я больше нашему фантому конфеты носить не стану, — пробормотал Лап.

Тётушка мигом наклонилась к нему и процедила:

— Так ты что, задница шерстяная, втихомолку фантома в зеркале подкармливал?!

Лап съёжился, казалось, до размера куриного яйца и задрожал:

— Да я так, просто узнать, как у меня дальше сложится…

— И как? Узнал? — угрожающе проговорила тётушка.

— Нет, — вздохнул Лап, глядя в сторону. — Обманщик этот ваш фантом. Плёл мне, что я опять стану человеком. Как будто я не знаю, что коли один раз тело своё профукал, так дальше тебе разве что чью-то мёртвую звериную тушку сыщут. А я этому фантому ещё орешки в шоколаде отнёс…

— Мила, неси аквариум! — скомандовала тётушка. — Лап переезжает из старого кошачьего домика.

— Нет, пожалуйста не надо, только не это! — запищал хомяк, складывая лапки будто в молитвенном жесте. — Я больше так не буду! Только не сажайте меня ни в какую банку!

— Ну смотри, морда лохматая, — грозно нависла над хомяком тётушка, — ещё раз за тобой что худое проведаю, уличным котам скормлю!

— Да, тётенька, конечно, я теперь всегда буду вести себя хорошо, — продолжал пищать Лап. — Буду самым миленьким и…

— Ой, ладно, — отмахнулась тётушка. — На первый раз прощаю. Но имей в виду — если живёшь в приличном доме, так изволь вести себя соответствующе.

— Я всё понял, — прошептал Лап. — Больше ни-ни.

Ник так увлёкся перепалкой своей знаменитой тётушки с хомяком, что даже забыл, с чего, собственно, эта беседа началась. Но теперь вспомнил, что речь шла о кадавре, который несколько лет назад каким-то образом выбрался из зеркала и взорвал камин в гостиной Прусаков.

— Как он камин-то повредил? — задумчиво проговорил Ник.

— Может, его научили? — подал голосок Лап, но когда все к нему повернулись, закрыл рот лапками.

— Кто научил? — Ник даже наклонился пониже, чтобы оказаться на одном уровне с хомяком.

Лап глянул на тётушку, и только когда она коротко кивнула, проговорил:

— Меня же тоже помотало по всяким кораблям да подпольным лабораториям. Я пару раз видел, как науськивали фантомов. Ну, рассказывали им про дома, куда они попадут, про людей.

— Контрабандисты? — удивлённо произнёс Ник, глядя на Люта. Тот, похоже, изумился не меньше.

— Так можно цену поднять, — подсказала тётушка. — Фантом уже что-то знает по новых хозяев, они впечатляются и платят больше. И верят сильнее.

— Но зачем науськивать кадавра на убийство новой хозяйки? — проговорил Ник, почёсывая бровь. — Они же зависят от хозяев и кормёжки. Разве что…

Ник, ошарашенный догадкой, замолчал.

— Ну? — подбодрила его тётушка.

А Ник просто вспомнил историю, которую только что рассказал Лап — про ложь кадавра, что хомяк может снова стать человеком.

— Может, его обманом подучили, как выбраться и напакостить? — медленно проговорил Ник. — Например, что-то пообещали? Кадавры знают много и видят далеко, но и их можно обмануть.

— Ну, допустим, — вздохнул Лют. Похоже, он до сих пор не доверял версии Ника. — Кому и зачем это надо?

— Взорвать камин, — медленно проговорил Ник, прикрывая глаза и вспоминая пожар и дым. — Убить Доротею Прусак? Или нанести вред их семье? Или кому-то другому…

Ник распахнул глаза и уставился на Люта:

— Ты сам сказал, что их камин в гостиной выходил на ваш двор и кабинет. Что, если убрать хотели вас? А Прусаки — так, побочный ущерб.

Все молчали, глядя друг на друга.

— По-моему, ты хватил, — наконец произнёс Лют. — Слишком уж это витиевато. Чтобы меня убрать, не надо такую сложную схему выдумывать.

— А если не тебя? Если Юлию? — Ник не успел затормозить и произнёс это вслух.

И в следующий миг уткнулся носом в кулак Люта, вздёрнувшего его за ворот. Но подошла тётушка и легко разжала его хватку, от чего Ник плюхнулся обратно в кресло.

— Упокоиться! — скомандовала тётушка Люту. — Вообще-то в словах Ники есть резон. Чем занималась ваша жена в момент гибели?

— Документы переписывала, — привычно огрызнулся Лют.

— Какие именно? — спокойно спросила тётушка.

— Помогала мне с рапортами, — уже спокойнее отозвался Лют. — Всегда терпеть не мог эту писанину. Юля нормально могла сидеть часами и писать, а у меня через час терпение заканчивалось.

— А эти твои рапорты случайно не были связаны с контрабандными делами? — спросил Ник, до сих пор пытаясь унять пульс.

Лют дёрнулся было, чтобы отмахнуться, но так и замер, скособочившись.

— А мой отец был связан с этим расследованием? — быстро спросил Ник, поняв, что наконец напал на нужный след.

— Конечно, был, — тряхнул головой Лют. — Мы же вместе работали…

— Стало быть, Ники прав, — заключила тётушка. — И гибель Всеволода, и смерть Юлии как-то связаны. А если так, то Юлия тоже была убита. Мне очень жаль.

И тётушка погладила Люта по плечу. А он слабо опустился на диван, глядя в одну точку. Кажется, Ник понимал, о чём сейчас думал его напарник: он понял, что умудрился проморгать убийство своей жены, много лет думая, что она погибла случайно. А теперь время упущено, и концов не сыскать.

Но ведь хотя бы одна ниточка этого зловещего клубка до сих пор в руках Ника и компании.

— Может, у того кадавра спросить? — вдруг предложил Лап. — Кто его подучил?

— Его давно растворили в Эфире, — вяло усмехнулся Лют, до сих пор ошарашено глядя в никуда.

— Тогда остаётся одно, — решительно произнёс Ник. Все обернулись к нему. — Отправиться в тонкий мир.

— Ники, послушай, — терпеливо проговорила тётушка. — Мы ценим твоё желание помочь и разобраться во всём. Но у тебя пока ни перстня, ни печати. Ты можешь не вернуться из тонкого мира. Или тебе может банально не хватить сил. Или Эфир тебя может захлестнуть. Да что угодно может пойти не так. А я, знаешь, не прощу себе, если по моему недосмотру сгинет последний волжский Сорокин. Да ещё родственник.

Возразить было нечего. Ник себе тоже не простит, если так глупо проколется и погибнет от магии, которая только что проснулась. И как дедушке в глаза смотреть? А, ну это уже не придётся. Но всё равно. Даже на том свете может быть совестно. Наверное. Об этом, конечно, никто не знает, но наверняка мало приятного входить в Царствие небесное, сгорая от стыда.

— Всё равно предлагаю попытаться, — решительно заявил Ник. — Даже если я не вернусь. Я же не для удовольствия хочу туда отправиться, а выяснить, что стряслось с отцом. Смерть ради близкого — не самый плохой конец.

— Твоему отцу уже не поможешь, — вздохнул Лют. — И Матрона Ильинична права: если ты не вернёшься, то ни Севке лучше не станет, ни Юле, ни нам. Мы потом ещё всю жизнь себя корить буем, что тебя не отговорили. Так что я против. Мал ты ещё. И твоя жизнь стоит куда дороже, чем тебе кажется.

Тётушка лишь покачала головой, показывая, что тоже не станет потворствовать странной затее племянника. Милу и Лапа, разумеется, никто не спрашивал.

— Хорошо, ваша взяла, — примирительно проговорил Ник. — Какие у нас планы?

— Надо забрать карету из Кунавино, — произнёс Лют, возвращая обычный деловой тон. — Да рапорты написать. Теперь мне самому приходится пером скрипеть. Терпеть не могу писанины.

— Я могу помочь, — вдруг подала голос Мила. — У меня красивый почерк, и я могу долго сидеть и писать.

— Благодарю, сам управлюсь, — бросил Лют.

— А можно мне пока побыть здесь? — спросил Ник у тётушки. — Мне нужно всё обдумать.

— Разумеется, — произнесла тётушка.

— Ладно, я тебя прикрою, — пообещал Лют. — Но ты будешь мне должен.

— Идёт, — кивнул Ник, и они пожали друг другу руки.

Лют уехал вызволять карету, тётушка куда-то удалилась, а Мила занялась рукоделиями на веранде. Нику же для отдыха и «обдумывания всего» выделили гостевую спальню на втором этаже особняка. Он некоторое время проболтался по библиотеке, выпил ещё чаю с пряником.

В малой гостиной Лап валялся в углу подоконника на спинке и похрапывал, время от времени дёргая лапкой. Ник осторожно подошёл поближе, выглянул в окно. Сад пустовал, только Мила сидела за пяльцами на веранде.

— Эй, — тихо позвал Ник хомяка.

Тот всхрапнул и открыл глазки.

— А, тётушкин пряничек. — Лап перевернулся и потёр мордочку. — С чем пожаловал?

— Пойдём, поможешь, — прошептал Ник, сгрёб хомяка и побежал наверх, стараясь не топать.

Зашёл в гостевую спальню, плотно закрыл дверь. Посадил хомяка на комод и произнёс, понизив голос:

— Я сейчас лягу на кровать и попытаюсь проникнуть в тонкий мир. А ты стой на стрёме.

— Это плохая идея, — покачала головой Лап. — Во-первых, расщепляться Эфиром больно. Это я тебе говорю как человек в хомячьей тушке. Я, знаешь, тоже таким был — магия проснулась и всё время манила. А во-вторых, если твоя тётушка узнает, что я тебе помогал, то выкинет меня за забор.

— Я тоже могу выкинуть тебя за забор, — парировал Ник. — И дело не в том, что меня в магию тянет. Я хочу разобраться, что случилось с моим отцом и при чём здесь Юлия. Всё это как-то связано, но я не могу понять, как именно.

— Так и не торопись, — мягко произнёс Лап. — Всё обязательно выяснится. Всему своё время.

— В общем, стой на стрёме, — коротко сказал Ник. — Если кто появится, скажи, что я сплю.

Не давая хомяку дальше возражать, Ник задёрнул шторы и улёгся на кровать. Только вот как попасть именно в то время, когда его отец зачем-то отправился в мрачный прибрежный район?

Ник закрыл глаза и изо всех сил стал представлять ночь над городом, мост вдалеке. Луна отбрасывает блики на речную рябь. Огни Верхнего города молчаливо и мерно мерцают на холмах, где раскинулись дворянские и богатые торговые районы. Кунавино перемигивает тёплыми всполохами огоньков, ведь там жгут свечи и газовые фонари, а не световые кристаллы.

Река молчит в ожидании завтрашней навигации, только доносится далёкое эхо заводских районов да приглушённая суета прибрежных кварталов, где даже ночью жизнь бьёт кого-то ключом. Высокие элеваторы мукомольного завода теряются в ночной тьме, фонарей здесь почти нет.

Ник примостился на коньке одной из крыш, чтобы удобнее было наблюдать. Но как же тяжело летать в темноте — постоянно теряется направление, и всё вокруг будто чернилами залито, как испорченная гравюра.

Дорога тонет во мраке, и стражу Всеволоду Сорокину приходится пробираться чуть ли не на ощупь. Он миновал жилые дома, где ни одно окно не светится, потому как обитателям этого квартала спозаранку надо выходить на службу.

Мост остался за спиной, а впереди — лишь мрачные постройки, заборы, грязные дороги, элеватор и собственная гибель. Только Всеволод Сорокин ещё об этом не знает.

Осенний предутренний туман стелился по старой разбитой брусчатке, словно дым от потухших свечей, поглощая звуки шагов. Сорокин, закутанный в плащ с капюшоном, бесшумно шёл вдоль тёмных спящих домов, где квартировали матросы, рыбаки и рабочие.

Наконец дома остались позади, и Сорокин зашагал по краю грунтовой дороги, ведущей к заводу и утоптанной рабочими, тысячи раз спешившими здесь на смены и домой. Сорокин старался держаться левой стороны, потому как на Нижней набережной светило несколько тусклых фонарей.

Проходная завода теперь, разумеется, была закрыта, но Соркин направился не к воротам, а свернул ещё левее, где закуток между стенами полностью тонул в осенней антрацитовой ночи.

— Изволите опаздывать, — раздался голос из-за угла.

Ник перелетел на забор, чтобы рассмотреть того, с кем встречался отец, однако этот человек тоже был полностью укутан в длинный плащ, так что даже не получилось толком разобрать, мужчина это или женщина. Да и голос шёл как-то глухо.

Всеволод сделал плавный шаг вправо. Информатор же остался в тени.

— Я никогда не опаздываю, — мягко произнёс Сорокин, — я даю вам время хорошо подумать.

— Думать нужно вам, — усмехнулся информатор. — Вы, как обычно, хотите узнать то, из-за чего вас убьют, если выяснят, что вы это узнали. Или не убьют. Что из этого хуже — вопрос открытый.

— Довольно, — резко произнёс Сорокин. — Изображать философа вам не идёт. Меня интересует зеркало с фантомом, которое купила Доротея Прусак. С ним работали дополнительно?

— Как обычно, — лениво ответил информатор. — Сведения были собраны и переданы фантому.

— А печать?

— Что — печать?

— Кто её ставил? Насколько она была надёжной?

— Кто её ставил, мне неизвестно, — практически по слогам произнёс информатор. — Сами понимаете, иногда знать меньше означает жить дольше. Хотя дольше — не всегда интереснее, но теперь не об этом. Печать была надёжной.

— Целой? — после небольшой паузы спросил Сорокин.

— Определённо, — уверенно заявил информатор.

— И велесовой серой её никто не посыпал?

— Помилуйте, Всеволод Игнатьевич, — усмехнулся информатор. — Так фантом двух суток внутри бы не просидел. Кому, как не вам, об этом знать.

— А если так и было задумано? Чтобы он выбрался и убил хозяйку? — продолжал рассуждать вслух Сорокин.

— Кем задумано? — вздохнул информатор. — Баронесса заказала зеркало с фантомом. Заказ был выполнен точно в срок. Никаких нареканий. В нашем деле, знаете ли, репутация тоже важна. И этот, скажем так, инцидент подрывает доверие.

— На чёрном рынке без доверия никуда, — едко усмехнулся Сорокин.

— Именно так, — серьёзно ответил информатор. — Нам тоже не нравится то, что произошло. И мы бы очень хотели выяснить, что же там случилось. Известно, что и кадавры сами из зеркал не выбираются, и камины просто так не взрываются. Разве что кто-то намеренно всё это устроил.

— Помог выбраться кадавру и испортил камин, — задумчиво проговорил Сорокин.

— Мёртвая вода с велесовой серой повреждает рубиновые кристаллы, — подсказал информатор. — Эфирный газ высвобождается. Достаточно одной искры.

— За мёртвую воду можно угодить в Острог лет на десять, — мрачно произнёс Сорокин.

— А за кормление и освобождение кадавра? — невозмутимо спросил информатор. — За повреждение камина? За пожар, в котором погибли аристократы, причём вместе с прислугой? На пожизненное потянет, не так ли? Скверная арифметика.

— Кто-то играет по-крупному, — тихо проговорил Сорокин.

Ник так увлёкся подслушиванием их беседы, что не сразу заметил, как в тени бетонного забора что-то шевельнулось. Кажется, отца и его собеседника подслушивал не только Ник.

Что-то зашипело, потом покатилось по грунтовке. Сорокин-старший и информатор только и успели, что обернуться на звук. Дальше последовал бесшумный взрыв, только прозрачная волна резко надулась шаром и лопнула.

Всеволод и информатор глухо упали на землю. Две фигуры корчились в судорогах, отравленные мгновенным газом, а Ник только бессильно смотрел на них сверху, без малейшей возможности хоть что-то предпринять. Агония длилась всего несколько мгновений, и два человека затихли в изломанных позах.

Затем тот, кто бросил шашку, подошёл ближе, перешагнул через Сорокина и встал над информатором. На миг его профиль проступил в неверном отсвете фонарей с набережной, и Ник разглядел круглые чёрные глазницы и решётку, закрывающую рот и нос. Конечно, этот убийца пришёл в противогазе, кто бы сомневался.

Только теперь-то он что намерен делать?

Тот, в противогазе, натянул плотные перчатки и полез за пазуху. Но вот что он оттуда достал и как использовал, Нику не суждено было узнать.

Потому что его больно и остро ударило под затылок. Ник не удержался, лапы соскользнули, и он опрокинулся вниз. Хорошо, что раньше ему уже приходилось превращаться в сороку, он замахал крыльями и кое-как извернулся в воздухе. Но тут же на него снова налетела какая-то птица.

Опытная, метила когтями прямо в грудь. Ник успел сложить крылья и упасть ниже, так что удар прошёл по касательной. Земля была уже близко, а вокруг — почти непроглядная тьма, так что Ник выбрал падать дальше. Лишь в последний миг развернул крылья и кое-как спланировал, смягчив удар.

И прямо перед ним на землю мощно бухнулись сапоги. Ник поднял взгляд и обомлел — к нему тянулась огромная пятерня, и это была уже не птица, а человек. Правда, с большим клювом и накидкой в виде пернатых крыльев.

Кое-как Ник сумел-таки увернуться от хватки, но вдруг увидел то, из-за чего оцепенел — фамильный перстень в форме птицы на пальце ручищи. Да не может быть!

Ник в ярости взмахнул крыльями и стал бить по руке, потом чуть приподнялся в воздухе, метя в лицо. От неожиданности нападавший чуть попятился, прикрываясь руками. А Ник сумел ещё раз рассмотреть перстень. Теперь сомнений не оставалось — на него напал кто-то из рода Сорокиных. Чёрно-белая птица, будто вырастающая из кольца, угадывалась безошибочно.

Ник взмыл в воздух, пытаясь рассмотреть нападавшего, задравшего голову, но увидел только маску как у чумного доктора. Маг-Сорокин размашисто хлопнул в ладоши, и всё вокруг померкло и растеклось, будто чернила растворились в воде.

Остались только птица Ник и какой-то мощный маг с их фамильным перстнем. Понятно, на чьей стороне перевес. Но Ник теперь никак не мог проиграть! Он просто обязан всё рассказать!

Но где они теперь? Ник махал крыльями, чтобы лететь хоть куда-то. Будто в ночную реку нырнул — ничего не видать. Вдруг сбоку возник тот чумной доктор и размахнулся так, что Ник не смог увернуться. И угодил в хватку.

Теперь он трепыхался в крепкой хватке гиганта, будто связавшей его тело железными путами. Его голову схватили и резко повернули. Что-то хрустнуло, и тело обмякло. А потом его резко бросило.

Гигант исчез, а Ник словно летел куда-то в пропасть. Причём даже пошевелиться не мог — тело просто не слушалось, даже разум понемногу угасал, растворяясь во тьме. Только тьма эта была живой.

Невозможно это объяснить, но всё вокруг состояло из живых частиц. Они перемещались с огромной скоростью, и в то же время оставались на месте. Вокруг царил хаос, но в то же время жёсткий порядок. Каждая молекула пространства пульсировала жизнью и смертью одновременно.

Почти угасший разум осознал, что оказался в Эфире. Это конец.

Но он же маг! Эфир, пусть и в виде отголосков, но есть у него внутри. И снаружи. Ник попытался представить, что управляет чем-то текущим по его телу. Эта сила концентрируется и заставляет работать конечности.

Отлично — внутри будто волна жара прошла. Пальцы стало покалывать, потом даже получилось ими пошевелить. Стопы ощутили тепло. Руки-ноги, словно каменные, но кое-как стали сгибаться и разгибаться. Ник попытался выгнуться и хотя бы понять, где и в каком положении он оказался.

Кажется, повернулся, потому что рядом с собой увидел какое-то чудовище — вроде человек, но словно оборотень: голова огромная, шерсть торчит во все стороны, когтистые лапы размахивают.

Ещё этого не хватало, чтобы Ника снова схватили. Ник дёрнулся, пытаясь как-нибудь отодвинуться подальше, но чудище его словно преследовало. Всё размахивало лапами, будто пытаясь поймать.

Ник уворачивался, как мог, а потом почувствовал, что внутри словно огонь потёк, и каким-то чудом получилось направить эту силу в сторону чудовища. Но только в сторону — поток оказался слишком сильным, чтобы Ник мог его удержать, поэтому волна прошла по касательной, лишь чуть задев существо.

Оно пискнуло и шлёпнулось на пол. Ник из-за мощной отдачи свалился следом. Лежал на полу, больно и тяжело дыша. Глаза нормально не видели — их будто пелена подёрнула. Только чуть поморгав, Ник рассмотрел паркет, ножки мебели, мягкий ковёр на полу.

— Ты мне ухо чуть не оторвал! — обиженно произнёс чей-то голос.

Ник повернулся на звук — рядом с ним в непонятной позе сидело на четвереньках всё то же косматое существо.

— Чего молчишь-то? — спросило чудище. — Я тут тебя прикрываю изо всех сил, а ты мне огнём в морду! С тебя теперь ящик орешков в шоколаде. В белом. С посыпками. И чтобы посыпка была разноцветной, и если хотя бы фиолетового не будет, я тебя тётке со всеми потрохами сдам!

Ник хватал ртом воздух. В голове словно колокол звонил. Благовест. Нет, голова Ника словно оказалась внутри этого колокола. Туда-сюда, туда-сюда, бух-бух.

Повернувшись набок и уткнувшись лбом в пол, Ник просто слушал гулкие удары в ушах. Но вот появился ещё один голос, строго спросивший:

— Что вы тут устроили? Это что за подпалина?! Стену насквозь пробило!

— Я тут ни при чём, — испуганно пищал первый, что требовал от Ника орешков. — Не знаю, с чего это нашего пряничка так перекорёжило. Спал себе, никого не трогал, и тут — бах! — как вмажет мне по уху. Хорошо, что я увернуться успел, а то бы остался одноухим. Вот, наверное, как придумали печенье «ушки». Не буду больше такого есть, у меня психологическая травма.

— Тихо! — скомандовал другой голос.

— Тётя, что случилось? — появился третий голос, мягкий, приятный.

— Кажется, наш Ники заигрался с Эфиром, — процедил кто-то. — Ты научил?!

— Нет, клянусь всеми конфетами в этом доме! — раздался писк. — Он просто спал! Может, ему кошмар приснился?

— Это он стену пробил? — медленно спросил приятный голос.

— А кто ещё, — сухо произнёс строгий. — Не хомяк же дыру прогрыз. Сейчас здесь будет стража. Такое колебание Эфира они не проморгают.

— И что мы им скажем? — шёпотом спросил приятный голос. — И что с Ником? Он хотя бы живой?

Повисла небольшая пауза, потом строгий голос тихо произнёс:

— Помоги-ка.

Ника развернуло, отчего у него в голове будто огромный железный шар перекатился, а шею пронзила острая боль. Кто-то застонал.

— Так, признаки жизни подаёт, — проговорил строгий голос. — Это хорошо. Бери за ноги.

Ника тянули, тащили, потом бросили, хорошо, что на мягкое. Кажется, он даже вскрикнул.

— Мила, быстро унеси Лапа в подвал. А ты сиди там и молчи в тряпочку, ясно? Пискнешь — побрею налысо и в Волгу брошу.

Торопливые шаги быстро стихли.

И тут же прозвенел дверной колокольчик. Теперь удалились твёрдые уверенные шаги. Наверное, кто-то открыл окно комнаты Ника (то есть где он теперь лежал булыжником), потому что он расслышал, как представились стражники Ордена.

— Господа, — прозвучал знакомый голос, — неужели мой камин так громко потрескивает, что потревожил даже Орден? Или это ваш радар барахлит? У них, знаете ли, бывает: переработают на магической энергии — и начинают видеть то, чего нет. Как дети, которым мерещатся чудовища под кроватью.

В ответ кто-то сказал про мощное колебание Эфира, и что птицы-радары указали именно на этот дом.

— Тогда прошу, — вежливо произнесла тётушка Матрона.

Так вот это кто! Отлично, Ник, вспомнил, где находился и кто здесь хозяин. То есть, хозяйка.

Так, погодите. Это что, тётушка позволяет себе так разговаривать со стражами?!

— Наверное, это мой кот Мармелад опять уронил шкатулку с фамильными украшениями, — ворковала тётушка где-то в коридоре. — Вы же знаете, коты — это маленькие ураганы. Особенно когда им снится, что они драконы.

— Может, ваш кот ещё и с Эфиром играется? — сухо спросил мужской голос.

— О, ещё как, — с энтузиазмом произнесла тётушка, — особенно когда хочет добавки сливок. Но уверяю вас, господа, если бы я или мой кот практиковали запретную магию, вы бы уже танцевали мазурку под звуки невидимого оркестра. Или забыли, как вас зовут. Полагаю, вы всё ещё помните?

— Госпожа графиня, — процедил кто-то. — Сделайте милость — прекратите паясничать. И не тратьте наше время попусту.

— Не имею такой привычки, — сухо отозвалась тётушка. — Мы Сорокины — люди бережливые, и ничего и никогда не тратим попусту.

— Как и Мизгири? — будто бы невзначай произнёс кто-то из стражей.

— Совершенно верно, — невозмутимо произнесла тётушка. — Прошу.

Кажется, стражи оказались в соседней комнате с той, где пытался прийти в себя Ник.

— И что это? — произнёс мужской голос уже чётче.

— Это я разучивала оперную арию, и от моего сопрано треснула стена.

— Матрона Ильинична, — раздражённо произнёс кто-то из стражей. — Не испытывайте наше терпение!

— Терпение — одна из высших добродетелей, — поучительно произнесла тётушка. — Впрочем, если вам её не достаёт, то загляните в отверстие в стене. Что вы там видите?

— Кто-то лежит на кровати, — проговорил чей-то голос.

— Это Нектарий Всеволодович Сорокин, ваш коллега, между прочим. И мой внучатый племянник. У него случился неконтролируемый выброс магии, он и пробил стену. Разумеется, ему стало плохо, вот он и отдыхает.

— Это сын Всеволода, что ли? — полушёпотом спросил чей-то голос. — А он что, тоже теперь служит?

— Понятия не имею, — отозвался другой.

— Нектарий поступил на службу только на днях, — пояснила тётушка. — Стажируется в Департаменте алхимии, или как там это у вас называется. Его костюм в чистке, но можете проверить жетон. Я позову свою воспитанницу. Людмила!

— А с чего это ему так поплохело? — с подозрением произнёс кто-то из стражей.

— Магия проснулась лишь недавно, — сухо произнесла тётушка. — Не то, чем можно гордиться. Но и не то, за что стоит арестовывать, верно?

Снова раздались тихие шаги.

— Людмила, проводи господина стражника в спальню к Нектарию, — произнесла тётушка. — Да проследи, чтобы Ники пока не тревожили. Колебания Эфира внутри опасны. Вам ли не знать.

Судя по тону, последняя фраза относилась к стражникам.

— Могу я предложить вам чаю? — вежливо произнесла тётушка, когда зазвучали глухие шаги.

Кто-то вошёл в спальню, где лежал Ник.

— Спит, что ли? — проговорил кто-то совсем рядом.

Ник на всякий случай не шевелился. Хотя и не был уверен, что в принципе сейчас мог двигаться.

— Вот его вещи, — произнёс уже знакомый приятный голос. Так это же Мила, тётушкина воспитанница. Похоже, дела идут на лад, раз Ник начал узнавать знакомые голоса.

— Да, жетон подлинный, — признал стражник. — Стало быть, это просто случайное колебание Эфира.

— Вероятно, так, — согласилась Мила.

— Ему нужно будет написать рапорт.

— Я обязательно передам, как только он проснётся.

— Ладно, — будто бы нехотя сказал стражник. — Пусть явится в Дом Ордена, в Департамент сыска. И как можно скорее.

— Я всё передам, — снова пообещала Мила.

Скоро стражники попрощались, и их шаги стихли. Никто больше к Нику не заходил, и в соседней комнате тоже было тихо. Ник так и лежал на кровати, то проваливаясь в дрёму, то просыпаясь.

Когда он очнулся, майский вечер окутал усадьбу сиреневой дымкой, густой, как настойка из ночных фиалок, и мерцающей, будто в ней плавали мельчайшие серебряные искры. В саду зажглись матовые пастельные кристальные фонарики.

А за дверью спальни определённо кто-то стоял — Ник слышал, как они переговаривались полушёпотом. Надо бы встать и пригласить войти. Только тело будто бетонной плитой припечатано, хотя пальцы вроде бы шевелятся.

Впрочем, тётушка и компания приглашения ждать не стали — вошли сами.

Тётушка Матрона отправила птичку в Орден, и скоро на пороге усадьбы материализовался Лют. Ник же всё время так и лежал в гостевой спальне, глядя, как медленно погружалось в ультрамарин вечернее майское небо.

Наконец дверь открылась и в комнату вошла вся компания — тётушка, Лют и Мила с Лапом в руках. Все встали у кровати Ника шеренгой. Тот же даже голову нормально повернуть не мог, каждое, даже самое маленькое движение отдавалось болью по всей шее и даже по спине, аж до копчика.

— У вас есть кот? — спросил Ник, скосив глаза на тётушку.

— Нет, он отошёл в прошлом году. Теперь в его старом домике квартирует Викто́р. — Тётушка уселась в кресло, чинно оправив платье.

— Я написал в рапорте, что ты повредился во время драки с наёмниками, — сообщил Лют. — Теперь ты мне должен дважды.

— Отдам, — вяло пообещал Ник, даже не желая представлять, что может запросить от него Лют.

— Ну, теперь рассказывай, почему ты нас не послушал и что ты там видел, — со вздохом произнесла тётушка, коротко глянув на хомяка, который смотрел на свои сложенные лапки.

Похоже, с ним уже провели воспитательную беседу. Надо будет принести побольше орешков в шоколаде, всё-таки он всё время был рядом.

Ник поёрзал на кровати, пытаясь устроиться поудобнее, вдохнул поглубже, поморщился от боли и по порядку рассказал компании всё: как превратился в сороку и следил за отцом, как видел встречу с информатором, о чём они разговаривали и как их убили. И как напали на самого Ника.

— Это был кто-то из нашего рода, — подытожил Ник. — Я видел перстень.

— Совершенно невозможно, — отрезала тётушка. — Это запрещено всеми статутами. Никто не может нападать на родственников, за исключением особых обстоятельств, разумеется. Но здесь они не просматриваются.

— Я чётко видел перстень, — упорствовал Ник.

Тётушка молча посмотрела на Люта, который всё время то ходил туда-сюда по комнате, то стоял у окна, заложив руки за спину.

Лют обернулся и медленно проговорил:

— Давайте-ка подытожим всё с самого начала. Что у нас получается? Доротея Прусак заказала на чёрном рынке зеркало с фантомом. Никто из контрабандистов фантома не науськивал. Однако тот сумел выбраться и взорвать камин. Не сам, ему кто-то помог, но уже когда зеркало было в доме. Этот некто растворил печать велесовой серой, потом испортил кристаллы в камине с помощью той же серы в мёртвой воде. — Лют молча перетирал пальцами, снова шагая по комнате. — Допустим, Севку и информатора убил тот же некто. Кто? Зачем?

Лют теперь стоял посреди комнаты, опустив голову и растирая виски. Все молчали.

— А кто был информатор? — наконец подала голос тётушка.

— Неизвестно, — поднял голову Лют. — Никаких следов у элеваторов не нашли. Только убитый Севка. Задушен той же велесовой серой. Редкая дрянь.

— Редкая во всех смыслах, — задумчиво проговорила тётушка. — Даже на чёрном рынке встречается не так уж часто. Разве что в конце осени, когда её и готовят в Велесову ночь. Но много всё равно не наварить, и расходится она быстро. Не напасёшься.

— Однако кто-то запасся, причём так, что и на печать хватило, и на камин, и на газовую шашку. — Теперь Лют скрёб бровь. — И куда дели этого информатора? В реку сбросили?

Ник вздохнул. Жаль, его там не было. Но ведь в Ордене служат толковые алхимики. Неужели они на месте гибели его отца ничего не нашли?

— Точно никаких следов? — слабо спросил Ник.

— Нет, — пожал плечами Лют. — Я же потом смотрел рапорты. Только газовая серная шашка. Ещё кучка небольших осколков огненного антрацита. Но его на мукомольном заводе используют как топливо. Больше по нашей линии ничего интересного.

Нет, кое-что интересное ещё было. Не могло не быть.

— Перстень моего отца? — спросил Ник, кося глазами так, чтобы видеть Люта.

Впрочем, Ник уже знал ответ на этот вопрос.

— Да, перстня не было, — признал Лют. — Но он мог и раньше…

— Не мог, — жёстко произнёс Ник. — Ты же сам знаешь. Тот, кто носит фамильный перстень, может лишиться его только вместе с рукой, а то и с жизнью. Его снял тот, кто убил отца и того информатора. И кто напал на меня.

— А учитывая, что носить фамильный перстень может только член семьи, — медленно произнесла тётушка, будто взвешивая каждое слово, — это кто-то из клана Сорокиных.

— Сорокин убил Сорокина? — с сомнением произнёс Лют. — Невозможно.

— Возможно. Если речь идёт о бастарде. — Тётушка скрестила руки на груди и прищурилась, будто глядя в пропасть вековой семейной магии. — Какой-то незаконнорождённый мощный маг. Вероятно, эфирный. Возможно, хаосист.

— Зачем это всё? — озвучила общий вопрос Мила. — Кому это нужно? Кто-то хочет истребить род Сорокиных?

— Может, да, — пожал плечами Лют. — А может, и нет. Потому что если предположить, что взрыв камина в доме Прусаков был подстроен, а мы в этом теперь почти уверены, то в версию с Сорокиными это не укладывается. Никто из них в пожаре не погиб и не пострадал.

— Зато при расследовании этого пожара погиб мой отец, — напомнил Ник.

— Да брось, чтобы его убить, не нужно было такой огород городить, — отмахнулся Лют. — Выманили бы на встречу с тем же информатором и грохнули бы. Быстро и надёжно. Нет, тут что-то другое. Более сложное.

— А может, наоборот? — подал голос Лап. — Что, если кто-то просто хотел зачем-то убить эту Доротею Прусак? Но не рассчитал и зацепил твою жену. Отец Ника стал расследовать, и его грохнули на всякий случай. А теперь Ник во всё это полез, и ему тоже досталось.

— Опять слишком сложно, — покачал головой Лют. — Даже если кто-то хотел бы убить эту Доротею, тоже могли бы действовать проще. Подстроили бы какой-нибудь несчастный случай, и всё. А доставать велесову серу, растворять печать и портить кристаллы в камине… нет, это чересчур.

— Может, зайдём с другой стороны? — предложила тётушка. — Вот кто мог всё это провернуть? Зеркало находится в доме. В укромном месте, это точно. Да и к камину просто так не подойдёшь.

— Кто-то был вхож в этот дом, — щёлкнул пальцами Лют. — И имел доступ к зеркалу и камину! Кто? Родственники? Друзья? Прислуга? — Тут Лют стал почти метаться по комнате, потирая руки. — Так, надо срочно поднять то дело и просмотреть показания. Кто-то там должен быть. Тот, кто всё это устроил. Мы его вычислим и возьмём за задн… это самое. — Увидев, как на него смотрела Мила, Лют прокашлялся и произнёс: — Эх, жаль, я тогда в госпитале провалялся. Если бы не это, то и Севка, может, был бы жив. Мы бы с ним вместе… Впрочем, пустое. Теперь надо наведаться в архив. Эх, Юли нет, она мне всегда помогала там копаться, у неё намного лучше получалось в этих бумажках ориентироваться.

— Как ты сказал? — подал голос Лап. — Она тебе в архивах помогала?

— Да, и что? — грозно навис над ним Лют.

Мила прикрыла хомяка ладошкой.

— Так может, в этом и дело? — понял ход мысли хомяка Ник. — Может, Юлия что-то раскопала в каком-то старом деле? Нечто, чего нельзя было знать? Что-то опасное. И её убрали.

— Из-за старого архивного дела? — скривился Лют. — Её и ещё полквартала?

— Дерево прячут в лесу, среди других деревьев, — задумчиво произнесла тётушка. — А убийство — среди других убийств. Одна нужная кому-то смерть теряется в череде других. Да ещё огонь. Если она, и вправду, что-то нашла и принесла домой, то оно точно сгорело.

— И никаких следов, — прошептал Ник, припоминая обугленные стены дома Лютых. — И никто даже не подумал, что Юлия была главной целью, потому что все смотрели в другую сторону. Только мой отец догадался. И его за это убили.

— Какой кошмар, — тихо произнесла Мила, качая головой.

Снова все молчали.

— Надо во всём этом разобраться, — наконец заявил Лют. — Костьми лягу, а всё выясню!

— Нет уж, — резко произнесла тётушка. — Хватит с нас костей. Твоя Юлия, Всеволод, Ник еле выжил.

— Моя шкура дорого не стоит, — мрачно усмехнулся Лют. — А вот Юля и Севка порадуются, когда тот, кто их убил, получит что заслужил. Я из него шашлык сделаю.

— Обязательно, но чуть позже, — уже мягче произнесла тётушка. — Надо действовать осторожно. Ник уже подставился. А ты — будь умнее. Не кричи на каждом углу, чем занят. Придумай повод пойти в архив, вороши старые никому не нужные дела. А сам по-тихому найди дело о пожаре. И ещё попытайся выяснить, чем твоя Юля занималась в архиве, что смотрела. Она сама тебе ничего не говорила?

— Да вроде что-то было, — пробормотал Лют. — Всё твердила, что нам надо серьёзно о чём-то поговорить, но я ей отвечал, что, мол, давай потом.

— Вот и добегался, торопыга, — укоризненно процедила тётушка. — И жену проморгал, и друга. Теперь хоть подходи к делу с осторожностью и рассуждением.

— Будет исполнено, — картинно поклонился Лют.

— Хорошо, — кивнула тётушка. — Ты отправляйся в архив, а мы пока Ника переправим в госпиталь. Хорошо, что хотя бы этого Сорокина не потеряли. Игнатий бы нам не простил.

Лют в ответ лишь хмыкнул и быстро распрощался. А тётушка вызвала карету медицинской службы, и скоро санитары на носилках транспортировали Ника вниз, а потом отвезли в госпиталь при Ордене. До вечера Ника просвечивали на разных аппаратах врачи-маги, а потом его положили на высокий стол и подвергли самой настоящей экзекуции. Костоправ мял тело Ника, как глину, и всё приговаривал:

— Терпи, ваше благородие. Бог терпел и нам велел.

Господи, Ник будто в заводском тестомесе побывал. Зато на следующее утро его уже отпустили домой, потому что тело теперь работало почти исправно, только голова не поворачивалась. На шею Нику нацепили жёсткий высокий воротник и приказали носить неделю, не снимая.

Ещё и больничный выписали, так что стало можно хотя бы немного отдохнуть и расслабиться. Тем более что в доме, как впрочем, и во всех остальных приличных домах, теперь шла подготовка к празднованию Троицы.

Слуги бегали по дому туда-сюда, драили, скребли, вытирали до блеска. Почти не переставая работал пылесборник. Такой, в виде забавного цилиндрического кота, у которого зелёные глаза двигались и лапки шевелились.

Младшие сёстры, как и Ник когда-то в детстве, называли кота Мистером Муром и давали задания — вычистить ковры и протереть всю пыль даже в самых укромных местах. Разумеется, при генеральной уборке неизменно находились всякие мелочи, потерянные со времени уборки перед Пасхой: из-за шкафов выкатывались мячики, под кроватями находились шпильки и булавки, из углов гостиной и столовой Мистер Мур достал с десяток конфет и всяких зачерствевших угощений.

Увидев, как механический кот собирал рассыпанные глазированные орешки в контейнер, Ник завязал себе узелок на память — отправить коробку конфет на троицу в усадьбу тётушки. Всё-таки Лап своё обещание выполнил и заслужил благодарность.

Самого Ника к суетливым приготовлениям, конечно, не привлекали — он всё время просиживал то на веранде с книгами, то в доме, листая справочники по алхимии. Для вида, разумеется. На самом деле постоянно думал, кто же убил его отца, Доротею Прусак и Юлию Лютую.

Лют прав — этот был некто, вхожий в дом Прусаков. Но кто? Доротею уже не расспросить. Её дочку Урсулу, которая когда-то нанесла Нику и Свете сильную травму, даже вспоминать не хотелось. Оставалось лишь надеяться, что Лют во всём разберётся. Должны же были остаться какие-то бумаги по тому пожару. Отец ведь до чего-то докопался, значит, и Лют сможет. А там уж Ник поправится, и вместе с тётушкой будет на подхвате.

Ник, долго рассматривавший справочник нижегородских дворянских фамилий в гостиной, отложил книгу и зевнул. Обрадовался, потому что челюсть уже не застревала, и зевота не отдавала острой болью в затылке. Да, снадобья своё дело делают.

На улице было пасмурно — небо затянули серые тучи. Матушка и сёстры отправились по магазинам выбирать подарки на Троицу для родственников. Ник наказал купить большую коробку глазированных орешков, которую намеревался отправить тётушке.

Так что дома было тихо, только на кухне начинались приготовления к праздникам. В гостиную вошла горничная Аннушка с металлической коробкой в руках.

— Нектарий Всеволодович, — тихо позвала Аннушка, проверяя, спали хозяин или нет.

— Да? — снова зевнул Ник.

— Дозвольте кристаллы в камине просмотреть. Как бы завтра-то не погасло.

— Да, помню. Пожалуйста. — И Ник указал на камин светлого мрамора.

Аннушка кивнула и стала аккуратно снимать с полки семейные портреты, вазочки и памятные сувениры и переставлять их на столик. Потом Аннушка опустилась на колени и стала открывать боковые панели, вынимать красные кристаллы и сравнивать их на просвет с алыми полосочками. Два кристалла оказались уже не красными, а розовыми, их Аннушка заменила на новые. Эфирного газа в колбах было ещё довольно, так что камин завтра, в Родительскую субботу, должен гореть исправно. Всем ведь известно, что ежели в доме в Родительскую погаснет камин, печь или какая другая лампа, то это очень худая примета.

И ведь работало. Ник, хотя и учился тогда в Лицее, знал, что перед гибелью отца в кухне усадьбы погасла печь.

А вот чтобы у кого камин взрывался, такого почти не бывало. Только однажды на памяти Ника такое случилось — в доме Прусаков. Кто же сумел испортить их камин?

Ник смотрел, как Аннушка аккуратно протирала колбы и все «внутренности» камина — трубки, пазы с кристаллами, панели, дверцы, замочки.

Пожалуй, в доме Сорокиных камином занимается только Аннушка. Она служит в этой усадьбе с самого детства — лет с десяти, Ник даже когда-то считал её старшей сестрой, потому как Аннушка с ним часто нянькалась.

Допустим, и у Прусаков была такая горничная. Надёжная, преданная. Почти член семьи. И зачем ей отправлять хозяев на тот свет? Обида? Грубое отношение? И такое, конечно, случается.

Ник близко не знал Урсулу Прусак, но видел её довольно часто — ведь лицеисты не упускали случая наведаться к воспитанницам Института. Все праздники проводили вместе, а ещё балы, благотворительные ярмарки, совместные походы в театры и на концерты.

И везде Урсула вела себя надменно. Впрочем, как и многие другие представительницы известных фамилий. Отчего-то некоторые барышни считают необходимым накричать на официанта или продавца в лавке. А уж сколько обидных слов от барчуков и барышень доставалось кухаркам, постельничим и дворникам…

Но вряд ли горничная решила взорвать камин своих господ. Ведь и её саму могло зацепить. Да и без работы оставаться мало кому охота. Тут Ник припомнил Элли, служанку купца Малышева, которой теперь предстояло искать новую кондицию, да ещё с пятном на репутации.

Надо бы отправить и ей какой-нибудь небольшой презент на Троицу, ведь представители старых фамилий обязаны проявлять милость к тем, кто оказался в трудной ситуации. А куда отправлять? Надо бы попросить Люта выяснить её новый адрес. Или старый — ведь её мать, кажется, всю жизнь живёт в Кунавино.

Ник завязал в памяти ещё один узелок, чтобы не забыть отправить Люту птичку с запиской насчёт Элли, и заодно попросить найти список прислуги Прусаков семилетней давности.

Аннушка наконец закончила возиться с камином, всё перепроверила, заперла дверцы и на всякий случай включила подачу газа. Всё шло обыкновенно — внизу появились слабые языки пламени, а по краям замерцали кристаллы.

Аннушка несколько раз повернула рычажок, то делая пламя ярче, то бледнее. И свет кристаллов тоже становился то насыщенным, то почти исчезал.

Словно пламя самой настоящей печи. Раньше, говорят, топили дровами. Рубили деревья и жгли поленья, пока не придумали, как пропускать эфирный газ через кристаллы. Но в бедных районах, вроде портовой части Кунавино, до сих пор трещат дрова и чадит удушливым чёрным дымом уголь.

Не такой мощный антрацит, как на заводах, конечно. В многоквартирных домах, как те, которые проходил отец Ника в свой последний вечер, как раз держат печи, которые топят антрацитовыми кристаллами. И дешевле, чем газ и рубины, и не так чадит, как обычный уголь.

— Оставить вам камин, Нектарий Всеволодович? — спросила Аннушка.

Ник вздрогнул — оказалось, он так засмотрелся на пламя, что почти впал в транс.

— Нет, благодарю, — наконец произнёс Ник.

Аннушка выключила камин, собрала свою коробку, вернула на полку портреты и сувениры, чуть поклонилась и вышла.

А Ник остался сидеть на диване со странным ощущением: будто он что-то вспомнил и тут же забыл.

На следующее утро всё семейство Сорокиных собралось для празднования Троицкой Родительской субботы. Первым делом все облачились в тёмные одежды, украшенные гербом с сорокой, и выдвинулись на поминальную службу в церковь.

К монастырским стенам в Печорской слободе медленно стекались реки из представителей старых дворянских и купеческих фамилий, все в тёмном и с поминальными мешочками. Как и полагалось, каждый внёс лепту в большой металлический короб и поставил свечу на канун. И разумеется, небольшое пожертвование на общую свечу для тех усопших, кто забыт или у кого не осталось живых родственников.

Из-за огромного наплыва горожан панихиду служили прямо на улице. Ник стоял вместе со всеми, опустив голову, и, как и полагается, вспоминал всех усопших родственников. Однако раньше на таких службах он ограничивался лишь Сорокиными да дальними родственниками с другими фамилиями, но сегодня ещё вспомнил Юлию Лютую, информатора отца, у которого даже имени не знал, и даже купца Малышева. Потом ещё добавил к ним Доротею Прусак на всякий случай.

Кстати, при подходе к монастырю он мельком видел её дочерей с отцом. Правда, близко подходить и тем более здороваться не хотелось, поэтому разговоров не случилось, что и к лучшему.

Рядом с Ником стояла тётушка Матрона в компании Людмилы, и вокруг них, как и обычно, образовалось небольшое пустое пространство. Впрочем, тётушка к этому давно привыкла, и никакого внимания не обращала, медленно перебирая чётки из тёмных бусин. Наверное, поминала мысленно и поимённо всех своих троих мужей и их родственников.

Когда панихида закончилась, дедушка любезно пригласил тётушку отобедать в их доме.

— Благодарю, — учтиво произнесла тётушка. — Однако правила приличия велят ещё и посетить Божедомку. Полагаю, будет уместным, если от имени семьи мы с Ники возьмём эту обязанность на себя.

— Что ж, не стану возражать, — кивнул дедушка. — Тогда вы отправляйтесь к божедомке и помяните там всех несчастных и обездоленных от имени клана Сорокиных. Людмилу мы доставим в усадьбу. Ждём вас к обеду.

Тётушка и дедушка раскланялись, и семейство Сорокиных вместе с Милой направилось за монастырскую стену, где осталась фамильная карета. Ник же предложил тётушке Матроне руку, и они чинно двинулись в другую сторону, где за выходом из монастыря, чуть в отдалении, располагалась городская божедомка.

Тётушка шагала медленно, чинно, кивая и улыбаясь знакомым, которые предпочитали здороваться с ней издалека, не подходя ближе, чем на три сажени. Хотя Усрула Прусак с сестрой и отцом даже взглядом их не удостоили, прошли будто мимо уличного фонаря.

Чуть потянув Ника за локоть, тётушка сбавила шаг и раскрыла чёрный кружевной веер. Прикрываясь им будто от пыли, наклонилась и тихо произнесла:

— Есть новости о купце Малышеве. Вчера в Алексеевском пассаже дамы судачили, будто его сестра едва сводит концы с концами. Даже надумала распродать некоторые вещи брата.

— Как же купец Робкий? — удивился Ник. — Разве он не намерен перекупить дело Малышева?

— Не перекупить, Ники, а забрать даром, — пояснила тётушка. — Оказалось, у Малышева были долги. Начали всплывать какие-то расписки и векселя. Авдотья в торговле не смыслит, так что дело её брата так и разойдётся мелочью по чужим рукам. А на что Робкому жена без приданого? Хорошо будет, если она по миру не пойдёт.

Ник молчал, мерно шагая по булыжной мостовой. Потом тихо просил:

— Значит, вещи брата продаёт?

— Именно, — кивнула тётушка. — Я кое-кого уже послала разузнать, что именно поступает в продажу и где. Хорошо бы выкупить кое-что.

Ник только кивнул. Он понял тётушку с полуслова. Ведь в вещах покойного Малышева вполне могло отыскаться что-нибудь интересное и важное для расследования его же смерти. И остаётся только надеяться, что про зеркало с фантомом никто спрашивать не станет, ведь оно так и хранилось у тётушки, а не в Ордене.

Дальше Ник и тётушка шли молча. Просто медленно шагали в ряде таких же горожан, идущих почтить память тех, о ком теперь и вздохнуть некому. Кругом шелестели листвой берёзы и щебетали летние птички, по небу плыли маленькие белые облачка, и казалось, в этом радостном мире нет места для скорби. Но увы — в любом, даже самом радостном и весёлом обществе всегда найдётся тот, кто спрячет за улыбкой старые ноющие шрамы и высохшие слёзы.

Скоро показалась и сама нижегородская божедомка — низкое здание из гладкого чёрного камня, без окон, за коваными воротами, над которыми висел старый поминальный колокол. Именно сюда со всего города свозили прах тех, кого некому было похоронить: жертв эпидемий, неизвестных странников, сирот без рода, самых бедных, обездоленных и одиноких.

Перед Ником и тётушкой медленно, опираясь на богатую трость, шагал граф Лебедянский, держа за руку внучку — белокурую девочку лет восьми.

— Деда, а зачем нам туда идти? — спросила девочка, указывая на божедомку. — Там же не наши родные.

Граф вздохнул и произнёс:

— Именно потому, что там не наши родные, мы туда и направляемся. Благородство — не только в крови, а ещё и в памяти. Мы должны помянуть тех, кого уже все давно позабыли.

У входа пришедших помянуть забытых встретил смотритель — высокий человек в сером плаще, лицо которого скрывал капюшон. Он молча кивал, когда все пришедшие бросали монеты в ящик для пожертвований, а из деревянной коробки брали по чёрной свечке.

Ник внёс лепту за себя и за тётушку, они взяли две свечи, перекрестились и вошли в низкое каменное здание, напоминавшее внутри лабиринт. Ниши в стенах, где теснились урны с прахом, были пронумерованы, но без указаний имён. Лишь изредка попадались таблички: «Жертвы оспы», «Неизвестные странники», «Сироты приюта св. Николая, погибшие при пожаре».

Следом за графом с внучкой Ник и тётушка подошли к стене с предлинным списком тех, чьи имена давно забыты, а прах по истечении времени уже смешан с нижегородской землёй. Именно сюда полагалось поставить поминальную свечу в длинный металлический ящик с песком.

Ник и тётушка подождали, когда граф поможет девочке затеплить свечку и установить её в песок, потом сделали то же. Далее все склонили головы в молитве. Ник честно пожелал всем, чей прах ещё хранился здесь или уже развеян, мирно упокоиться и попасть в Царствие небесное.

Но что-то свербело. Опять он что-то увидел и тут же забыл. Хотя нет, не успел. Жертвы пожара. Сироты из приюта. Попятившись, Ник на цыпочках прошёл к нише, где хранился прах погибших сирот. Всё оказалось верно — дата точно совпадала с той, когда взорвался камин в доме Прусаков. Семь лет назад. Но как сироты из приюта нижнего посада оказались тогда в Верхнем городе?

— Их привозили с монастырь, — шёпотом произнесла тётушка, становясь рядом. — А на обратном пути хотели показать Верхний город.

Ник перекрестился. Господи, этот некто убил куда больше людей, чем думал Ник. Не только Доротея, Юлия, отец и его информатор. Ещё несколько случайных людей, в числе которых оказались обездоленные дети из приюта. Ник мысленно искренне попросил, чтобы хоть на том свете этим детям было хорошо, чтобы хотя бы там они наконец забыли про боль, грусть, одиночество и нищету.

В этот момент в глубине колумбария что-то глухо стукнуло. Свечи замигали, а в воздухе появился запах ладана, хотя его здесь никогда не использовали. Все на миг замерли, но потом вернулись к молитвам и шагам мимо урн, будто ничего не случилось.

Как и предписывал обычай, Ник с тётушкой немного побродили по узким коридорам колумбария, дабы те, кто здесь покоится, хоть на день почувствовали, что они не одни, и их ещё кто-то помнил. Затем можно было наконец выйти на улицу.

Ник резко вдохнул тёплый летний воздух, наполненный ароматами листвы и первых цветов, и прищурился на ярком солнце. Вместе с тётушкой он присоединился к графу, который вместе с внучкой уже кормил птиц принесёнными из дома зёрнами.

Пернатые налетали на зёрна, хлопали крыльями, бегали по земле, лапками залезая на сапоги, отчего лицо само собой растягивалось в улыбке. Внучка графа смеялась в голос, глядя, как птицы сбегались к горстям зерна, и никто не посмел бы на неё шикнуть, ведь детский смех считался самой доброй приметой на помин.

Усрула Прусак с сестрой и отцом походя бросили птицам пару горстей и, ни с кем не попрощавшись, быстро удалились.

Ник перестал о них думать сразу, как только их силуэты смешались с тёмной толпой. Он ещё миг продолжал улыбаться птицам, но потом почувствовал лёгкий укол под затылок. Рана, что не беспокоила его с утра, решила напомнить о себе именно сейчас. Или это не рана?

Делая вид, что бросал зёрна в разные стороны, чтобы накормить как можно больше пернатых, Ник потихоньку обернулся. Да, это его кольнуло не от раны. А от взгляда.

Как обычно, в поминальный день у колумбария дежурили маги-некроманты. Сегодня, похоже, выпала смена Светы Векшиной. Увидев её, бледную и облачённую в длинную чёрную мантию, Ник так и замер с горстью зерна в руке. Она скользнула по нему взглядом и стала делать вид, что наблюдает за остальными поминальщиками. Однако Ник знал, что периферийным зрением она точно следила именно за ним.

Увы, правила строго запрещали разговаривать с некромантами в поминальные дни. Ник лишь медленно и вежливо кивнул, как, собственно, делали почти все, кто проходил мимо этих мрачных магов.

Света тоже чуть склонила голову. Но продолжала смотреть будто сквозь Ника.

Проходивший мимо молодой князь Волков, отряхивая рукава дорогого камзола, отороченного золотыми нитями, буркнул:

— Ну и местечко! Склад пепла. Да ещё эти птицы!

— Зато честно, — парировала тётушка Матрона. — Здесь все равны. И нам с вами когда-нибудь хватит места в урнах размером с кувшин для молока.

Волков только хмыкнул, швырнул птицам горсть зерна и пошёл дальше, громко стуча фамильной тростью по мостовой.

Однако пришла пора отправляться домой, чтобы перед обедом помянуть ещё и своих предков. Ник снова предложил тётушке руку, и они чинно двинулись в обход монастыря. Правда, уходя от божедомки, Ник не утерпел и снова обернулся, чтобы увидеть стройный Светин силуэт. И даже боль под затылком больше не беспокоила.

— А где прах Юлии? — вдруг произнёс Ник, вспомнив, что Люта он сегодня нигде не видел. — В фамильном склепе?

— Нет, в колумбарии Предтеченской церкви, — пояснила тётушка. — Евгений попросил меня к ней сегодня заехать. Не может он сам. Понимаешь? Вечером обязательно туда схожу.

Ник кивнул, и вот это движение отдалось болью в голове, так что пришлось даже шею потереть. Да, он очень понимал Люта, для которого каждый визит к праху жены — всё равно что новое погружение в тот день, когда она погибла в пожаре.

Ник остановился. Помялся секунду, потом попросил:

— Тётушка, подождите мня здесь, пожалуйста, я сейчас.

Он развернулся и побежал обратно к божедомке. Бросил в ящик ещё монет, взял две свечи и снова зашёл в колумбарий. Быстро поставил свечки в песок и перекрестился, мысленно попросив принять это его пожертвование как бы от имени Люта, который, наверное, сейчас прячется от мрачных воспоминаний в архиве.

На выходе Ник высыпал птицам оставшиеся зёрна и побежал догонять тётушку.

— Я надеялась, ты сообразишь раньше, — сухо произнесла тётушка, беря племянника под руку. — Но всё равно ты молодец. А Евгения мы, между прочим, тоже ждём к обеду.

Ник почувствовал себя немного глуповато, но всё равно был доволен, что догадался помянуть безымянных в божедомке от имени Люта. Да ещё и мимо Светы дважды пробежал.

Скоро они с тётушкой прибыли на общественном трамвае в усадьбу и сразу же отправились в фамильный склеп в самой глубине сада.

Полумрак склепа пронизывали разноцветные лучи закатного солнца, пробивающиеся сквозь витражные окна с изображением сорок и цветущих деревьев. В воздухе витал запах ладана, сухих трав и первых летних цветов.

Там, в часовенке, у стены с нишами и иконами, Ник и тётушка помолились и, соблюдая обязательный ритуал, подержали в руках фамильные чётки с бусинами, в каждой из которых хранилась частичка праха одного из предков. Потом затеплили свечи, а на улице у резных домиков покормили птиц зерном, смешанным с крошками поминальных просфор. И обязательно бросали горсть через левое плечо — для тех Сорокиных, чьи имена позабыты.

Ник с радостью отметил, что фамильные сороки были на месте — клевали зёрна задорно, даже немножко дрались с голубями. Птицы поглотили всё угощение полностью, до последней крошки. Стало быть, души усопших Сорокиных на том свете довольны.

Затем Ник и тётушка затеплили фимиам и обошли часовенку по старинному обычаю: три круга по часовой стрелке и три — против, чтобы души усопших не заблудились.

Потом Ник поднялся к себе, чтобы умыться и переодеться в домашнее, и как раз в это время к Сорокиным прибыл Лют. Он облобызался с дедушкой, они о чём-то переговорили. Ник спустился к обеду и чуть не споткнулся, увидев, как выглядел его напарник в праздничный день — в мятой форме и пыльных сапогах. И от него явно несло помоями и плесенью. Только уловив это амбре издалека, Ник мигом догадался, где прогуливался Лют, пока они с тётушкой поминали усопших. Интересно, нашёл ли он что-то важное в Почаине. Судя по блеску глаз, да.

Почистившись в гостевой ванной, Лют сходил покормить птиц, помянул друга Всеволода в склепе, а потом тоже вышел к обеду, накрытому в большой гостиной. Дедушка благословил трапезу, прочитав ещё и поминальную молитву, и семейство Сорокиных с гостями уселось за стол.

Первый тост полагалось сказать гостю, поэтому когда всем раздали бокалы с вином и компотами, Лют встал и произнёс:

— За тех, кто был до нас. За тех, кто будет после. И за тех, кто сейчас с нами — хоть мы их иногда и не видим.

Закусывали кутьёй с сухофруктами на меду, щами с крапивой, жарким из дичи, миндальным тортом, и от каждого блюда обязательно откладывали ложечку на пустое блюдо, установленное на краю стола — как угощение для усопших, которое потом тоже отдадут птицам.

После обеда матушка отправилась укладывать младших сестёр на дневной сон, а дедушка взял Милу с собой и поехал по богоугодным заведениям делать предпраздничные благотворительные визиты от имени семейства.

Ник же пригласил Люта и тётушку в небольшую комнатку у выхода на задний двор, где удобнее всего было бы обсудить находки с чёрного рынка.

Первым делом Лют выложил на стол потёртую чёрную лакированную шкатулку с хохломской росписью.

Внутри нашлись пучки сухих трав, перевязанных красными и чёрными шёлковыми нитями. Запах от них исходил странный: смесь ладана, розмарина, чего-то металлического, а в воздухе ещё и витал запах старой крови. И точно — в каждом пучке нашлось по старой ржавой иголке, покрытой бурыми пятнами, будто засохшей кровью. Хотя почему же «будто». Именно так всё и было, и оставалось лишь надеяться, что кровь это не человеческая.

— Подумать только, — произнесла тётушка с интонацией, с которой могла бы предложить гостям чаю, избавляющего память визитёров от излишней информации, — Авдотья решилась это продать. Наверное, просто не поняла, что это.

Ник надел перчатки и двумя пальцами осторожно поднял и поднёс к свету высушенные корешки, напоминающие миниатюрную человеческую мумию. С ботаникой у Ника всегда было неплохо, поэтому он уверенно произнёс:

— Это же «ночной корень». Его собирают в ночь на летнее солнцестояние, сушат, перетирают и если правильно приготовить зелье, то можно увидеть чужие сны. Только это строго запрещено Уложением. Нельзя вторгаться в частную жизнь.

— Полная белиберда, — бросил Лют.

— Правда? — удивился Ник. Он ведь учебник процитировал.

— В смысле — чужие сны. Как будто в бред сумасшедшего попадаешь, — пояснил Лют.

Ник не стал дальше расспрашивать, как Лют путешествовал по чужим снам. Гораздо занятнее был другой вопрос: зачем этот корень понадобился купцу Малышеву? А кроме того, для чего он приобрёл вылепленную из глины миниатюрную кисть человеческой руки с пальцами, сложенными в кукиш, и куклу без лица, скрученную из тряпок и старых тесёмок.

— Это торговое суеверие, — указала тётушка на кукиш. — Оберег от воров.

— Помогает? — изогнул бровь Лют.

— Если добавить чесоточного порошка или кислоты, то да, — в тон ему отозвалась тётушка.

Ник тем временем осторожно раскладывал остальные трофеи Люта из дома почившего купца, проданные его сестрой: шёлковый платочек, завязанный в узел, простенькие запонки и булавка для галстука, небольшая табакерка с инкрустацией из камней.

Тётушка открыла табакерку и куда-то нажала, отчего проявилось потайное отделение с разноцветными крупинками.

— Это чтобы дым от трубки был цветным, — равнодушно произнесла тётушка. — Позёрство. А булавка и запонки при разговоре мешают разглядеть эмоции владельца. Их купцы берут с собой на обеды.

— Запрещёнка, но не опасная, — пожал печами Лют. — За такую можно обычным небольшим штрафом отделаться.

— Поэтому она эти вещички и продала, — кивнула тётушка. — Чтобы не платить штраф и немножко разжиться деньгами.

Потом тётушка осторожно подняла за кончик платок, завязанный в узел, осмотрела со всех сторон и улыбнулась:

— А вот это уже интересно.

Тётушка продемонстрировала всем узел, по форме напоминающий человеческое ухо. А если повернуть горизонтально, то губы.

— Узелок для тайных посланий, — усмехнулся Лют.

Ник напряг память. Кажется, да, если что-то произнести в такой узелок и ещё немного довязать с особым заклинанием, то потом тот, кто будет его распутывать, сможет прослушать послание.

— Это же вообще почти не магия, — с сомнением произнёс Ник. — Зачем вообще такое прятать?

— По незнанию, — со вздохом пояснила тётушка. — Авдотья, увы, женщина недалёкая. А её братец это качество в ней пестовал как мог. На что ему умная женщина под боком? Это опасно. — Тут она коротко глянула на Люта, но он этот взгляд выдержал. — В общем, она просто сгребла всю чепуху, что осталась от братца, да и снесла скопом на чёрный рынок. Там же что угодно можно продать. Хоть говорящего коня, хоть зеркало с кадавром, хоть обычные пряники.

Нику сразу же захотелось фруктового пряника. Желательно с малиновой начинкой, однако до вечернего чая ещё оставалось время.

— Ну что, послушаем, что там отправили Малышеву? — усмехнулся Лют.

Тётушка кивнула, и Лют стал медленно распутывать узел, вытаскивая кончики и расправляя уголки. Наконец у него в руках остался лишь шёлковый скрученный жгут. Он положил его на ладонь, а другой рукой раскрутил, взявшись за уголок платка.

Как только ткань оказалась расправленной, в комнате разлился сладкий аромат ландыша и жасмина и раздался томный женский полушёпот:

— Дорогой мой, сегодня утром, расстилая постельное бельё, я невольно улыбнулась. Простыни всё ещё хранят ваш запах и тепло той ночи как память о том, как вы сумели превратить меня в женщину, познавшую истинное наслаждение. Вы были на высоте — в прямом и переносном смысле. Вы открыли мне дверь в мир, где время теряет смысл, а дыхание становится музыкой. Вы были не просто хороши — совершенно незабываемы. Вы превзошли все мои ожидания, и даже те мечты, что я прятала в самых дальних уголках души. И теперь каждая минута без вас представляется мне вечностью. Смею надеяться, что следующий наш танец будет ещё медленнее, ещё нежнее, и каждая секунда станет драгоценностью, которую мы будем смаковать, как редкое вино. Обещаю: в следующий раз я открою вам такие глубины страсти, о которых вы и не подозревали. Это будет ночь, когда звёзды станут ближе, а время замрёт, чтобы мы могли остаться в нём навсегда. Но пусть это останется нашей тайной, что расцветёт в тени наших покоев, когда часы пробьют полночь.

Голос растаял, а вот аромат духов остался витать в воздухе.

— Вот это я понимаю — послание в платочке, — улыбнулся Лют.

Отчего-то он не звучал едко или резко. Ник не сразу понял, почему, но потом подумал, что, возможно, когда-то и Люту его жена оставляла такие же послания.

Однако надо вернуться к делу. Малышев не был женат, стало быть, это какая-то посторонняя нимфа ему в узелок напела.

— Есть предположения, от кого послание? — по-деловому спросила тётушка. — Голос знакомый?

— Да как тут определишь, — отмахнулся Лют.

— Запах знакомый, — встрял Ник. — Где-то он нам уже попадался.

— Да где угодно, — скривился Лют. — Обычные дамские духи с ландышем и жасмином. Не шибко дорогие.

— Это и странно, — парировал Ник, ухватившись за мелькнувшую идею. — Такие поэтичные признания и такие дешёвые духи. Неужели Малышев своей пассии не мог подарить что-то получше? Она же его так расхваливает.

— Может, у них ещё не дошло до дорогих подарков? — быстро проговорил Лют. — И она его как раз раскручивала, чтобы поживиться?

— Вам лучше знать, — не удержался от подкола Ник.

— Хватит, — прервала их спор тётушка. — В спальне у Малышева был этот запах?

— Там несло озоном, — сухо ответил Лют, сверля Ника сердитым взглядом.

— В спальне Элли так пахло, — щёлкнул пальцами Ник.

Лют сдвинул брови, потом медленно кивнул.

— Значит, горничная, — подытожила тётушка. — Что ж, ничего удивительного. Такое часто случается с мужчинами в возрасте и достатке.

Она так поджала губы, что стало ясно: Матрона Ильинична прекрасно знала, о чём говорила. Да и сама Элли этого не скрывала. Однако повода убивать богатого любовника у неё всё равно не было.

— И вот ещё что, — медленно произнесла тётушка, мрачно глядя на платок. — Надо бы проверить, чем именно здесь надушено. И нет ли в составе чего-то вроде «горького мёда».

— Любовное зелье? — с сомнением спросил Ник. — А зачем оно ей, если у них и так всё хорошо?

— Господи, с кем проходится работать, — вздохнул Лют, закатив глаза. — Кисель ты веснушчатый. Она его подманивает зельями, а потом ещё и внутрь ему заливает всякую микстуру, чтобы никуда не делся. Помнишь хоть, от чего он душу-то богу отдал?

— Тогда у неё точно нет мотива, — огрызнулся Ник, обидевшись на «кисель».

— Могла случайно напутать, — упорствовал Лют.

— Я проверю, — пообещал Ник, забирая у тётушки платок.

Тут тётушка заметила:

— И если окажется, что там есть что-то вроде «горького мёда», тогда встанет вопрос: а откуда у простой горничной деньги на такое зелье?

Тут Ник и Лют только переглянулись. Ответа ни у кого не нашлось.

— Только если она пошла ва-банк, — задумчиво произнесла тётушка. — Достала где-то денег взаймы, чтобы уж точно женить на себе богатого купца. Потом из его денег и отдала бы.

— Тогда у неё ещё меньше поводов убивать Малышева, — произнёс Ник, заворачивая платок в особую плёнку для подозрительных предметов. — Ты нашёл её новый адрес?

— Тебе зачем? — удивилась тётушка.

— Хочу отправить ей сувенир на Троицу. Мы же должны помогать тем, кто в трудной ситуации. — Ник наконец упаковал платок.

— Вообще-то не положено, — произнёс Лют. — Она же свидетель по делу, а ты — расследователь. Хотя барышня красивая, надо признать.

— Да я не в том смысле! — Ник почувствовал, как краснеет.

Лют перемигнулся с тётушкой, и от этого у Ника даже спина вспотела.

Прозвенел колокольчик в парадном — это вернулись дедушка и Людмила. Тётушка перед ужином съездила, как и обещала, в церковь помолиться за душу Юлии Лютой, а поздним вечером они с Милой отправились к себе. Шёпотом тётушка сказала, что они оставили Лапу орехов вдоволь, но за этим хомяком нужен глаз да глаз, поэтому им лучше вернуться. Ник передал для Лапа коробку с конфетами, как и обещал.

Лют тоже отправился домой, то есть в квартиры при Доме Ордена. А после вечернего чая дедушка позвал Ника в свой кабинет и плотно прикрыл дверь.

За окном догорал яркий июньский закат, окрасивший небо в багровый. По полу стелились острые тени, на стенах краснели квадраты отсветов. Воздух был наполнен ярким ароматом поздней сирени и уже распустившегося жасмина. Только не такого, парфюмерно-резкого, как в тех недорогих духах, что сегодня нашлись на платке Малышева, а настоящего, летне-цветочного.

— Князь Огнев говорит, ты делаешь успехи, — потёр руки дедушка. — И магия наконец пробудилась.

Ничего себе. Это князь Огнев уже успел Ника похвалить? Вот это да.

— Я стараюсь, — только и сумел произнести Ник, чувствуя, как от похвалы щёки запылали.

— Старание и прилежание есть две большие добродетели, — процитировал дедушка фразу, которую вдалбливали всем студентам и ученикам с малых лет. — Как продвигается ваше расследование?

Ник не был уверен, что можно рассказывать о деталях, но ведь это же его родной дедушка, к тому же, генерал Ордена.

— Мы думаем, что гибель моего отца и Юлии Лютой как-то связаны, — попытался обтекаемо произнести Ник.

— Твоего отца? — вскинул голову дедушка. — При чём здесь вообще твой отец и Юлия?

Ник понял, что здорово оплошал.

— Разве кто-то из них был знаком с купцом Малышевым? — прищурился дедушка.

— Нет, но и там, и там всё завязано на контрабанде, — промямлил Ник.

— Контрабанда, — фыркнул дедушка. — Не твоего ума это дело. Это у Евгена идефикс — разогнать все чёрные рынки. Как будто это возможно. Да скорее мы научимся из Эфира делать леденцы.

— Но ведь это же противозаконно, — слабо возразил Ник.

— Противозаконно, — шёпотом повторил дедушка, глядя в сторону. — Надо было раньше по закону их привлекать, причём по всей империи. Но либералов развелось много, вот и дали всякой швали волю. Теперь-то они так расползлись, что не передавишь.

— И что делать? — уныло спросил Ник.

— Что тебе поручают — то и делай. И делай на совесть, — поучительно произнёс дедушка. — Что требуют — всё досконально проверяй. А вот более на себя не бери. Слишком много взвалишь — и не унесёшь. Шрамы у Люта видел? Это от того, что лезет куда не просят. А что он жив до сих пор, так это ему просто везёт. Пока.

Дедушка выразительно повёл бровями.

— Моему отцу, стало быть, не повезло? — тихо спросил Ник.

— Тоже геройствовать любил, — вздохнул дедушка. — И да, тоже лез куда не надо. Как вы не понимаете, что вы полезнее живые? Что нет радости вас хоронить?

Дедушка потёр глаза пальцами. Ник сидел, глядя в пол. Голову опустить он не мог из-за жёсткого воротника, поэтому просто смотрел вниз, на вычищенный и натёртый до блеска паркет.

— Ладно, — наконец произнёс дедушка, ёрзая в своём кожаном кресле. — Раз уж Князь Огнев тебя хвалит, то, думаю, что после Солнцестояния сможем провести обряд.

— Правда? — вскинулся Ник.

— Конечно, — кивнул дедушка. — Самое время. На Ивана Купалу, как обычно. И знак тебе поставим, и перстень выправим. Только ты уж до этого времени и себя побереги, и работу выполняй на совесть. И постарайся, чтобы без травм, хорошо? Теперь ступай, завтра к заутрене вставать.

— Спасибо, дедушка! — Ник пожал деду руку и отправился к себе, счастливый донельзя.

От радости даже бежал наверх, перепрыгивая через ступеньки. Наконец-то, наконец-то и у него будет фамильная сорока изображена на руке. И ещё перстень… Только вспомнив про перстень, Ник сбавил ход. И восторга поубавилось.

Потому что некто украл перстень его отца, и мало того, что присвоил, так ещё и пользовался. Более того, магия работала. То есть, какой-то незаконнорожденный Сорокин действовал против Ника, а раньше — против его отца. Собственно, он Всеволода и убил. Хотя каждому известно, убийство родственника, тем более мага, тем более аристократа — страшное преступление. Тут каторгой не отделаться.

Наверное, нужно было об этом сообщить дедушке? Ник развернулся, чтобы пойти обратно, но снова притормозил. Или не стоит пока дедушку в это дело посвящать? Он же ясно дал понять, чтобы Ник участвовал только в том расследовании, которое ему официально поручено, то есть, в деле о гибели купца Малышева. Ведь по совести, всё это распутывание истории с пожаром и гибелью отца и Юлии — это ведь просто самодеятельность Люта и всей их компании.

Но как же оставлять без внимания тот факт, что где-то рядом живёт и действует незарегистрированный маг с чужим перстнем?

Как же всё, оказывается, сложно.

Ник развернулся и побрёл к себе, потому что дедушка прав — завтра рано вставать.

Спал Ник тревожно, постоянно просыпаясь. Однако праздник Троицы требовал посещения ранней службы в церкви, да ещё соблюдения множества традиций. Так что рано утром пришлось вставать, облачаться в парадный костюм и вместе со всеми идти в церковь. Хорошо, что шее стало лучше, и жёсткий воротник можно было оставить дома.

Монастырь в самый ранний час уже бурлил разодетыми к празднику семьями. Дамы приносили пышные ранние букеты из своих садов, украшали ими шляпы, вдевали цветы мужьям в петлички. Разумеется, хвастались друг перед другом, у кого красивее и пышнее розы и пионы. И, конечно же, сыпали комплиментами и отнекивались с ложной скромностью от похвал. Но таковы традиции.

Маменька Ника собрала миниатюрные букетики для него и дедушки из жасмина и первой розовой земляники, а шляпки сестёр украсила белыми ирисами и поздней лиловой сиренью. Некоторые знатные дамы несли на шляпах целые цветочные клумбы, которые можно было бы продать в садовом пассаже за хорошие деньги.

Но все цветы потом традиционно будут отданы на благотворительность — изготовление мыла и шампуней для мытья городских улиц, а остатки отправят в богоугодные заведения.

Наконец началась служба. К обычному сладкому запаху ладана и фимиама сегодня примешивался аромат цветов, так что у Ника даже голова кружилась. Он с трудом достоял до конца службы и очень хотел где-нибудь устроиться в прохладе, однако праздник только начинался.

Это у простолюдинов праздники — время отдыха и веселья, аристократия же чтит и соблюдает множество традиций и обрядов, да ещё каждое семейство внимательно наблюдает за тем, чтобы все родственники, соседи и знакомые тоже строго придерживались правил. В общем, любой праздник для дворян — это ходьба по проволоке, проложенной в строго определённом направлении предыдущими поколениями. Оступиться — значит опозорить весь свой род, и живых, и умерших. Так что надо взять себя в руки и терпеть.

Для начала вытерпеть обычай сажать на Троицу деревья и цветы в садах Памяти. Раньше это делали в Родительские субботы, но потом обычай сильно изменился и превратился в обычную оплату саженцев, которые своими руками никто из дворян в землю закапывать не станет.

Прямо за монастырской стеной раскинулась целая вереница торговцев, предлагавших тонкие деревца в кадках. Семейства, покидавшие монастырь и уже расставшиеся со своими садами на шляпах, выходили, выбирали саженцы, оплачивали посадку, оставляли подаяние и с чувством выполненного долга отправлялись на праздничные обеды, чтобы после них посетить гулянья в центре города.

— Так, в прошлом году мы сажали сирень, — деловито говорила матушка, держа обеих сестёр Ника за руки и рассматривая саженцы. — Что выберем теперь?

— Извольте посмотреть вишню, графиня, — раскланялась старушка в светлом платочке, указывая на свои деревца. — Цветёт долго, цветочки розовые, ягоды крупные и сочные.

— Нам не для своего сада, — сухо произнесла матушка, придирчиво разглядывая веточки с маленькими листочками.

— Так и вашим предкам-с тоже радостно будет, — не растерялась старушка. — Ягодки-то собирают да готовят варенья для приютов и вдовьих домов, чтобы сироты покушали за упокой усопших.

— А это у вас что? — указала матушка на ещё один саженец.

— Это розовая слива, — с готовностью ответила старушка. — Цветёт долго, цветики крупные, розовые, плоды большие и сочные.

— Хорошо, — произнесла матушка, доставая ридикюль. — Оплачу и вишню, и сливу.

Она передала старушке монеты, по традиции больше, чем нужно, и опять же по традиции наотрез отказалась брать сдачу. Потом оставила старушке заранее приготовленный список с именами для поминовения, и Сорокины наконец отправились домой обедать.

Ник поднялся к себе, чтобы умыться и переодеться. Гулянья и вечерние визиты он уже твёрдо решил пропустить, чтобы набраться сил, ведь завтра ему предстояло вернуться в лаборатории Ордена. Единственная традиция, от которой не стал отказываться Ник — это посылка подарков к празднику. Разумеется, он отправил две коробки конфет для тётушки и Лапа, коробку с глазированными пончиками Люту, вместе с матушкой, сёстрами и дедушкой собрал благотворительные посылки, раздал сладкие подарки слугам.

И ещё одно. Долго думал, всё не мог решиться. Но потом всё-таки отправил открытку и коробку конфет Свете Векшиной. Некроманты — самые нелюдимые маги, но, наверное, им тоже приятно что-то получить к празднику. Тем более они со Светой знакомы с самого детства, почему бы не поздравить старого друга.

Теперь же Ник с чувством выполненного долга готовился к семейному обеду. Но стоило надеть домашний костюм, как раздался звук колокольчика, а скоро в спальню заглянула Аннушка:

— Нектарий Всеволодович, там к вам птичка прибыла.

Ник поблагодарил Аннушку и спустился вниз, где у почтового окна его ждала птичка из Ордена. Она принесла конвертик с запиской. Ник отправил птичку обратно, развернул и прочитал:

«Никому ни слова про дело о пожаре!»

И подпись: Лют.

Через мгновение бумага почернела и рассыпалась в пепел.

На следующее утро Ник встал раньше всех, чтобы на всякий случай ничего с родственниками не обсуждать. Не стал даже завтрака дожидаться, а сразу оделся и побежал в Дом Ордена. Хорошо, что можно пешком добраться, даже поездка на трамвае не требуется.

Люта Ник встретил у дверей лаборатории, тот как раз дожёвывал один из пончиков, которые Сорокины послали ему в подарок на Троицу.

— Шпашибо, — с набитым ртом проговорил Лют. — Всё время пропускаю завтраки.

— Так что там с… — нетрепливо произнёс Ник, но напарник показал ему кулак.

Потом кивнул через плечо, и вместо лаборатории Ник оказался в кабинете стража. Окон здесь не было вообще, и по всем углам мерцали кристаллы, подавляющие любую магию. О таких мечтают все нелегалы, однако даже незаконно приобретённая пыль от такого кристалла грозит годами в Остроге, и без разговоров.

— Ну? — повторил свой вопрос Ник, когда Лют активировал кристаллы на входе в свою кабинку.

— Сам смотри. — И Лют бросил на стол увесистую папку, плотно набитую разными листами.

Только представив, сколько времени нужно, чтобы всё это внимательно перечитать, Ник уныло выдохнул.

— Ладно, не бери в голову, — растянулся в улыбке Лют. — Мне тоже раньше всё это казалось скучным. Потом привык. Но дело не в этом. То есть, не в том, что тут есть, а том, чего здесь нет.

— Я запутался, — честно признал Ник.

— Ты сейчас на хомяка похож, — опять растянулся в улыбке Лют. Но увидев, как Ник насупился, всё же смягчился: — Я серьёзно. Здесь нет одного важного документа. А именно — полного списка слуг из дома Прусаков.

— Но его, наверное, можно восстановить, — неуверенно произнёс Ник. — Список погибших плюс список тех, кто давал показания. Вот и все слуги.

— Сдаётся мне, если список слуг был, но его изъяли, то и протокол с чьими-то показаниями мог исчезнуть. То есть, здесь есть показания приказчиков, пары горничных, которые выжили…

— Может, листок просто потерялся, — промямлил Ник.

— У нас такого не бывает, — спокойно возразил Лют. — Если листок был, а теперь его нет, то тут всего два варианта: он либо вовсе не существовал, либо его изъяли.

— Ты думаешь… — Ник не стал договаривать, а Лют лишь коротко кивнул в ответ на невысказанный вопрос.

Выходило, что этот документ забрал из дела кто-то, входящий в Орден. Но если так… Впрочем, Лют ведь уже не раз намекал на то, что Орден не слишком внимательно отслеживает контрабанду, а иной раз и вообще попустительствует.

— Может, в суматохе этот список просто забыли составить, — снова предположил Ник, не желая мириться с мыслью, что кто-то в Ордене не чист на руку.

— Не могли, — покачал головой Лют. — У нас с этим строго.

Вот тут настала очередь Ника усмехаться. Потому что за те несколько дней, что он был знаком с Лютом, тот успел нарушить несколько десятков самых строгих правил.

Лют, похоже, понял ход мысли напарника, поэтому тряхнул головой и спросил:

— Какие планы?

— Ты же сам просил проверить духи на платочке, — растерянно произнёс Ник.

— Да, точно. Давай, проверяй. Я потом зайду. — И Лют почти выпихнул Ника в коридор.

Ник оправил форму и чинно вернулся в лабораторию. Ему как стажёру выделили самый дальний и пыльный угол, однако это обернулось большой пользой и удобством. Никто не лез с лишними вопросами и рекомендациями. Здесь вообще никто ни к кому не приближался — все держались друг от друга на порядочном расстоянии и занимались только своими делами.

Так что Ник закрылся в своей кабинке и разложил на столе платок. Разумеется, при взгляде на него через ониксовую лупу стали видны искажённые магией пятна духов. Просмотр при розовой выявляющей лампе показал слабую световую пульсацию следов на масляной основе. Стало быть, магический эффект у духов имелся и сохранялся до сих пор.

Однако всё время оставаться наедине с собой в лаборатории невозможно, нужно же воспользоваться хроматографом и спектрометром. Ник даже думал, что придётся занимать очередь, однако когда он подходил к приборам, то другой алхимик как раз завершал свои дела и освобождал дорогу.

Вот и отлично. Однако все приборы в лаборатории ведут собственные внутренние записи, так что сохранить исследование в секрете в любом случае не выйдет. Что ж, тем лучше. Пусть все думают, что Ник поглощён помощью Люту в расследовании смерти Малышева.

Графики ожидаемо показали характерные пики. Превышение по подозрительным маслам и сахарам, а ещё по эмоциональному фону. Дальше Ник поместил платок в камеру с запрещающими кристаллами. Сквозь ониксовое стекло рассмотрел желтоватое свечение. Так подавляется запретная магия, но это и не новость.

Потом ещё час Ник погружал платок во всевозможные катализаторы и наконец разобрал состав духов. Действительно, кто-то взял за основу недорогой парфюм с запахом ландыша и жасмина и от души добавил в него «горького мёда» — известного средства для возбуждения понятного интереса у противоположного пола.

Однако Ник знал, что для закрепления эффекта в такое зелье надо добавлять частичку себя и частику того, кого хочешь к себе привлечь и привязать. Хотя бы пот или слюну с салфетки. Но к своему удивлению ничего подобного Ник в составе зелья не нашёл.

Либо дамочка, что пыталась охмурить Малышева, об этом не знала, либо не успела, либо боялась попасться. Кто? Горничная Элли? Почему бы и нет.

Ник отправил Люту бабочку по внутренней почте и скоро получил приглашение в буфет. Искать его пришлось самостоятельно, и только после официальной сдачи улики в соответствующий департамент.

Столовая располагалась в западном крыле здания, рядом с зимним садом, куда даже разрешалось выносить еду, чтобы потрапезничать в спокойной приятной обстановке.

Сам же трапезный зал почти ничем не отличался от тех, к которым привыкали студенты городских лицеев и академий: высокие сводчатые потолки и длинные дубовые столы в разноцветных бликах от витражных окон.

Ник разглядел Люта ровно там, где ожидал — в самом дальнем и тёмном углу. Но для начала недурно бы зайти в буфет и взять чего-нибудь подкрепиться.

Да, разнообразие и даже некоторая вычурность местных блюд поражала. В этом столовая Дома Ордена ничуть не походила на трапезные в учебных заведениях, где студентов держали на кашах с грибами да щах, которые Ник терпеть не мог.

Здесь же Ник наставил на свой поднос сразу несколько блюд, так что идти к Люту через всю столовую оказалось затруднительно — всё время приходилось кого-то пропускать и останавливаться, когда стражи выходили из-за стола.

Однако, похоже, Лют оказался не единственным любителем уединённых мест в Ордене. За соседним столом скромно обедали некроманты в чёрных костюмах. Вот они плоть не баловали — у всех в тарелках была или тюря на молоке пополам с водой (хотя и с мёдом), или каша без масла (но с сухофруктами). И у Светы тоже был какой-то постный набор, Ник постарался просто пройти мимо, здороваться постеснялся.

Но как только увидел её вблизи, бледную, с резко очерченными скулами и гладко забранными волосами, так чуть не споткнулся. Чувствуя, что шея вспотела, быстро отвёл взгляд. Заметила его Света или нет, оставалось загадкой, она как перемешивала свою кашу тонкой серебряной ложечкой, глядя в тарелку, так ни разу взгляда и не подняла. И не пошла алыми пятнами, как Ник.

— Мог бы поздороваться, — произнёс Лют, когда Ник уселся рядом.

— С кем? — сыграл дурачка Ник.

Лют только отмахнулся, попивая кофе с печеньем. Ник же, взволнованный, во-первых, исследованием, а во-вторых, присутствием Светы в какой-то паре метров, вдруг ощутил такой голод, будто он два дня усердно постился на воде и сухарях.

Первым делом в ход пошли тонкие, почти прозрачные блины с золотистой корочкой. Икра белуги лопалась на языке, оставляя солоноватый вкус, а соус из трюфелей придавал блюду глубину и лёгкую терпкость. Затем песочные пирожные с абрикосовым джемом и чай с мятой и каплей лавандового сиропа — прозрачный, с лёгким фиолетово-зеленоватым оттенком. Мята давала свежесть, а лаванда — успокаивающую сладость. Пар поднимался спиралью, создавая иллюзию танцующих фигур.

Ник ещё до второго пирожного не дошёл, когда некроманты встали и чинно удалились, ни с кем не разговаривая. Даже между собой общались только мелкими жестами.

— Покушал? — притворно-сочувственно поинтересовался Лют.

— Да, благодарю, — спокойно ответил Ник, чинно промакивая губы салфеточкой.

— Тогда к делу. — Лют сидел с торца стола, положив руки на столешницу и чуть наклонившись. — Горький мёд определился?

Ник только молча кивнул, наливая себе ещё чаю.

— В общем, всё складывается, — произнёс Лют, щурясь в пространство. — Барышня, богатый купец. Зелья для привлекательности и мужской силы. Ничего необычного, но на преступление не тянет. Ну, переборщил купчина с зельем. Несчастный случай, ничего особенного.

— А как же рогатка чёрная и кадавр в зеркале? — тихо спросил Ник, прикрывая рот чашкой.

— Может, это никак не связано, — пожал плечами Лют. — Совпадение.

— Не многовато совпадений? — Ник поставил чашку и стал загибать пальцы: — Малышев гибнет от зелья и яда, а у него есть заколдованное зеркало и куча магических штучек в доме. А за семь лет до этого взрывается камин Прусаков, и у них тоже было зеркало с кадавром. Мой отец стал расследовать то дело и был убит.

Ник печально вздохнул, вспомнив ночь у мукомольного завода.

— И там контрабанда, и здесь контрабанда, — задумчиво проговорил Лют. — Но, с другой стороны, она всегда была и ещё долго будет. Тут уж ничего не попишешь.

И Лют тоже печально вздохнул. Ник помолчал, потом спросил:

— Удалось узнать, что отыскала в архиве Юлия? О чём именно она хотела тогда с тобой переговорить?

— Пока нет, — покачал головой Лют. — Слишком много времени прошло. Там же тысячи записей.

Ник молчал. Отчего-то Юлия тогда проявилась вместе с его отцом. Как-то же они были связаны. Может, делами о контрабанде. Или что-то ещё? Что-то, чего пока ни Лют, ни Ник не понимали? К чему пока не приблизились? Например, потерянным магом из клана Сорокиных, который напал на отца Ника и украл его перстень?

Рядом с Лютом опустилась на стол почтовая бабочка. Лют достал послание и изменился в лице:

— Огнев дал добро на облаву! Выдвигаемся на Ярмарку и в Почаину! Да, сегодня великий день!

Лют вскочил, Ник тоже поднялся, но напарник глянул на него снисходительно:

— Ты-то куда? Это дело для бойцов, а не для пирожных генералов. До вечера!

И Лют размашистыми шагами убежал. Ник огляделся — почти все стражи вставали со своих мест и быстро выходили из столовой. Остались только алхимики да секретари.

Но Ник уже пообедал, а новых заданий ему никто дать не потрудился. Чем бы заняться.

Внутри всё свербела мысль о том, что его отец и супруга Люта как-то связаны. И странное дело — Лют отчего-то не потрудился достать из архива дела, которыми интересовалась его жена. Раз он её так сильно любил и с таким великим горем по ней убивался, было бы логично ожидать, что он первым делом достанет все материалы по пожару, чтобы всё перепроверить. Вдруг окажется, что они правы, и именно она была целью этого кошмара, убившего вместе с ней несколько человек.

Ник посидел ещё немного в трапезной, скушал два персиковых пряника и попил лавандового чаю. А потом поднялся, сдал грязную посуду на мойку и направился в архив, что располагался на одном из подземных уровней.

Окон здесь, понятное дело, не было совсем, только световые кристаллы мерцали рядами под потолком да в лампах, закреплённых на каждом столе, которые сейчас пустовали. Вот и хорошо, что все стражи по приказу направлены на облаву, до которой стажёр Сорокин ещё не дорос.

Так что Ник спокойно подошёл к аппарату запросов и выдачи — большой стене от пола до потолка с рычажками, клавишами и выдвижными ящиками. И первым делом ввёл имя своего отца. Затем своё. В поле «цель» выбрал ознакомление. Где-то в недрах архива зашевелились механизмы, закрутились шестерёнки, и спустя несколько минут выдвинулся ящик, в котором находилась коробка с этикеткой, где значился номер дела, состав улик и имя Всеволода Сорокина. Таким же образом Ник запросил доступные материалы по Юлии Лютой. Понятно, что всех материалов стажёру не выдадут, даже для простого ознакомления, но кое-что просмотреть всё же разрешено.

Так что Ник взял обе коробки и направился к самому дальнему столу. Кажется, он становится похож на своего странного напарника, предпочитающего тёмные углы.

Для начала Ник всё же открыл коробку с этикеткой по делу Юлии Лютой. Разумеется, ничего особенно важного там не нашлось — не тот уровень допуска. Всего-то пара магических штучек, что забрали из дома Лютых после обыска. Дамские чулки да мешочек обычных декоративных кристаллов.

Ник уже привык носить с собой ониксовые очки, так что достал их и осмотрел находки. Чулки светились серебристым. С чего бы это? А, ну да. Это, наверное, такие специальные чулки для того, чтобы нравиться мужчинам.

Чулок лежал на столе, будто сброшенная змеиная кожа — не просто ткань, а след чего-то, что только что было здесь, но внезапно исчезло. Тонкий, почти невесомый материал слабо переливался перламутром в полумраке архива, будто сотканный из лунного света и полупрозрачных теней.

Однако уши горят так, что, наверное, светятся в сумраке архива, как два мощных речных фонаря. Ник осторожно осмотрелся, но, к счастью, на него никто не таращился — те двое, что только что пришли в архив, просто занимались своими делами.

Чулок по-прежнему лежал перед Ником, и он не знал, куда девать глаза. Смотреть на этот дамский предмет было стыдно, отвести взгляд — ещё стыднее, словно он тем самым признавался в чём-то неприличном. Ник напомнил себе, что это просто ткань. Просто вещь, обычная одежда, пусть и помеченная мощной запрещённой магией.

Не думать ни о чём лишнем. Но не думать не получалось: воображение тут же подкидывало смутные, неловкие образы, от которых хотелось провалиться сквозь пол архива.

Ник попытался отвлечься. Перестал смотреть на чулок, занялся коробкой, нашёл в ней опись и отчёт алхимика — точно, чулки обработаны тем же самым «горьким мёдом». Подумаешь, дама хотела сделать приятное супругу. Опять уши запылали.

Странно только, что чулочина всего одна. Вторая, наверное, сгорела.

Кроме того, в коробке нашлось несколько световых кристаллов. Таких обычных камней, которые используют для красоты — на вывесках или в ювелирных украшениях. Как в той броши, которую видел Ник на Юлии, и которая оплавилась вместе с ней. Наконец можно перестать думать о чулках и дамских ножках.

В коробке нашёлся ещё рапорт из дела о пожаре. Ник сначала хотел его отложить, но потом всё же прочитал. И понял, что что-то в этом деле не сходилось.

Прочитал ещё раз. Всё верно — тело Юлии вообще не было найдено. Списали на то, что она полностью сгинула в пламени Эфира.

Но тётушка же говорила, что прах Юлии хранился Предтеченской церкви. Что имелось в виду? Что тогда кремировали, если тело полностью сгорело? Или просто церемонию провели для соблюдения правил? Ну, допустим. Всё равно странно. Эфир-то взорвался в соседнем доме, как тело человека могло полностью в нём сгореть? Разве что её расщепило? Растворило в Эфире? В общем, такое может случиться, но там же не чистый Эфир горел. Вот Доротея Прусак, в доме которой и произошёл взрыв — та могла распасться на молекулы, которые потом поглотил Эфир.

Ник раскрыл мешочек с кристаллами. Достал горсть, пересыпал. Архив будто качнулся, на мгновение превратившись в какую-то незнакомую комнату, которую не получилось даже рассмотреть, потому что Ник словно в толщу воды попал. Прошелестело чьё-то платье, вокруг появился запах духов с ароматом сирени. Ага, сейчас ещё и ножки в чулках канкан станцуют.

Так, надо срочно сосредоточиться. Откуда у Юли столько этих кристалликов? И зачем они ей? Рукодельничала? Или собиралась что-то украшать?

Обычно к Рождеству или осенним праздникам богатые дома делают такую иллюминацию, но тогда была весна. И кристаллы — фиолетовые. Может, день рождения?

Так, подождите-ка. А почему эти кристаллы не растворились в Эфире? Если уж человеческое тело распалось, то такие простенькие кристаллы тоже должны были поглотиться Эфиром. По крайней мере, магия из них должна была полностью уйти обратно в Эфир. Но нет — семь лет минуло, а они до сих пор мерцают. И копоти на них нет.

Прав был отец Ника, что-то в этом деле не чисто. Куда подевалась Юлия? Откуда и зачем столько кристаллов?

Ник ещё раз перечитал рапорт. Все эти вещи были найдены в кабинете — той самой комнате, что больше других пострадала при взрыве камина Прусаков. Юлия исчезла, а россыпь кристаллов даже не закоптилась. И даже чулок совсем чистый.

Ник открыл вторую коробку. Там вообще оказался лишь один рапорт о вскрытии его отца да пара антрацитовых кристаллов. Ник прочёл: отец погиб от мгновенного отравляющего газа. Это он и так уже знал. Антрацитовые кристаллы использовались как топливо на заводе, они там кругом валялись, так что их просто для порядка приобщили к делу. Про информатора вообще ни слова, словно его там и не было.

Ник откинулся на спинку стула и снова пересыпал из ладони в ладонь фиолетовые кристаллы, найденные на месте гибели Юлии Лютой. Они будто перетекали искрящейся рекой, как летом, когда вода сверкает в солнечных лучах. Обычные недорогие камушки, вполне легальные.

Что-то здесь крылось. Какой-то секрет, который Ник в одиночку никак не разгадает, ведь у него нет банального допуска. Так что пришлось просто упаковать все улики и бумаги обратно в коробки и вернуть в архив.

Почти все стражи из Ордена отправились на операции против контрабанды в Почаине и Кунавино. Коридоры стали почти пустыми, по ним медленно перемещались лишь алхимики, секретари, архивисты да другие маги, которых не потребовали для облав.

Новых заданий Нику никто не дал, так что и дел у него на сегодня больше не было. Ник надел шляпу, взял перчатки и вышел из Дома Ордена. Можно, конечно, отправиться домой, как бы на обед. Но внутри звенело беспокойство. Поначалу Ник подумал, что это из-за улик, которые он без спроса сегодня рассматривал в архиве.

Но нет. Мыслями Ник всё время возвращался к облавам, что проходят сейчас за пределами Верхнего города. Кстати, а разве такие мероприятия принято проводить не по вечерам? Ночь или раннее утро вроде бы куда больше подходят для внезапного появления отрядов стражей.

А если там наёмники, что уже дважды чуть не отправили Ника с Лютом на тот свет? Если. Никаких «если». Разумеется, они там. И да, будут бои.

Ник втайне понадеялся, что никто из стражей не погибнет. Особенно Лют. Так вот что за тревожность дрожала внутри. Ник просто боялся за… кого? Кто ему Лют? Друг? Напарник? Старый приятель погибшего отца?

Ник глубоко вздохнул и повернулся к чугунному парапету набережной. Сегодня навигация отсутствовала полностью — бакены светились красным так ярко, что даже на верхней набережной было видно.

Волга же текла медленно, будто не хотела никуда спешить, и в её тёмной глади отражались не только дома Верхнего города и заволжские просторы, но и что-то ещё — едва уловимые силуэты, которые исчезали, стоило моргнуть. Ник откуда-то знал, что это не просто игра июньских солнечных лучей, но предпочёл сделать вид, что ничего не заметил. Потому что слишком много навалилось на него за последние дни.

Верхний город был безупречен, впрочем, как и всегда: ровненько подстриженные газоны, идеально чистые тротуары, неизменно вежливые взгляды прохожих, которые тут же отводились, стоило встретиться с ними глазами. Раньше Нику часто казалось, что все обитатели Верхнего города смотрели на него с лёгким презрением, как снисходительно поглядывают на щенка, который пытается вести себя как взрослая собака.

Но сегодня… Нет, и сегодня это ощущение никуда не делось. Но почему так? Магия проснулась, дедушка даже обещал провести церемонию посвящения и подарить Нику фамильный перстень. Пора бы стать посмелее и увереннее в себе.

Однако Ник признался себе, что тот малец, что краснел при виде симпатичных девушек и превращался в веснушчатый кисель, когда дедушку спрашивали о его успехах, никуда не делся. Потому что перстни не раздаривают просто так, по праву рождения в аристократической семье. Такой перстень надо заслужить. А Ник пока ничего выдающегося не совершил.

Но что ему нужно сделать, чтобы наконец ощутить себя не рыженьким студнем, а настоящим Сорокиным? Ответ пришёл моментально: нужно установить, кто и почему убил его отца. Больше того, Ник уже понял, что в этом запутанном и опасном деле был замешан какой-то незаконнорождённый Сорокин. И его тоже надо установить. А после — призвать к ответу по всем правилам. Вот тогда и можно будет считать фамильный перстень полностью заслуженным. И смотреть в глаза прохожим смело и уверенно, как самый настоящий граф Сорокин.

Представив, что перстень уже на пальце и можно перестать опускать взгляд при встрече с соседями, Ник расправил плечи. И тут же понял, что начало лета в этом году принесло с собой не только тепло и цветочные ароматы, но и особую, почти невыносимую элегантность, как будто сам воздух Верхнего города был пропитан духами и высокомерием. И Ник снова почувствовал себя здесь, как медная ложка в коробке с императорским фарфором. С другой стороны, может, вся эта аристократическая красота и чопорность — всего лишь маска, за которой прячутся самые обыкновенные человеческие страхи и слабости.

Что-то он стал нервным. Надо пойти подкрепиться. Ник свернул с набережной в жилые кварталы. Прошёл пару домов и остановился. Потому что понял, в какой квартал забрёл. Именно здесь располагались дома Прусаков и Лютых.

Ник перешёл улицу. Да, вот особняк Прусаков — вычурный до невозможности. Отчего-то стало душно и вдруг показалось, что лёгкий летний воздух сгустился, как липкий мёд.

Странный это был дом: в лепнине угадывались и острые углы непозволительного в Верхнем городе модерна, и тяжеловесная гордость имперских времён, и даже что-то от забытых языческих капищ. Будто архитектор, потеряв рассудок, пытался вместить в камень всю историю мира. Или каждый новый владелец переделывал особняк под собственный, довольно странный вкус, которого явно было меньше, чем денег.

Близилось к полудню, и солнце теперь безжалостно высвечивало каждую нелепую деталь: гирлянды из каменных фруктов, подозрительно похожих на части человеческих тел, которые обычно прячут под одеждой, барельефы со сценами охоты, где благородные господа выглядели куда более хищными, чем преследуемые звери, аляповатые купидоны с золочёными крылышками и подозрительно румяными щёками, будто перебравшие вишнёвой наливки. Веселятся, наигрывая на чудных музыкальных инструментах вроде лир, скрипок, арф и укулеле. Ну да, хряпнули наливки, и давай веселиться. Страшно подумать, чтобы они исполняли, вставь кто-то в их руки звуковые кристаллы.

Над входом красовался барельеф со сценами из античной мифологии, трактованной с такой вольностью, что прохожие, наверное, краснели, пытаясь сделать вид, что не замечают деталей. На крыше торчали погодные флюгеры в виде опять же позолоченных амуров, каждый из которых указывал грядущую погоду с такой экспрессией, что становилось неловко. Судя по мордашкам, искажённым откровенным ужасом, к городу приближалась гроза с градом.

В воздухе витал тяжёлый аромат тёмно-бордовых ирисов, смешанный с запахом застарелого масла — кухня явно не справлялась с масштабами аппетитов семейства Прусаков. Странно, дамы этого рода вроде бы отличались чрезмерной стройностью и бледностью кожи. Урсула всегда хвасталась подружкам и даже молодым людям, что её талию можно обхватить двумя руками, соединив пальцы, да и выглядела она, надо признать, как тростинка.

Однако дом Прусаков теперь смотрелся отлично — ровным счётом ничего не напоминало о взрыве и пожаре, хотя Ник помнил своё видение, где у этого особняка даже крыша разлетелась кусочками на многие кварталы вокруг.

А вот соседний дом, напротив, всё ещё нёс на себе отпечаток того ужасного дня. Ник медленно подошёл к кованым воротам, за которыми в заросшем саду прятался особняк семейства Лютых. Судя по всему, теперь здесь никто не жил. Кто-то для приличия сделал небольшой косметический ремонт — покрасил стены, вставил окна, перелатал крышу. А потом запер двери и покинул этот когда-то без сомнения прекрасный особняк.

Разумеется, Ник не стал заходить на территорию. Во-первых, заперто. Во-вторых, неприлично. На него уже и так люди оглядывались и косились, будто он задумал что-то нелегальное, и его надо будет при случае сдать полиции. Так что Ник просто постоял ещё немного у забора и уже собрался было просто пойти домой, чтобы пообедать, но вдруг в глубине двора уловил какое-то движение. То ли листья разросшихся жасминов и сиреней колыхнулись, то ли блики солнца играли в зарослях, но Нику показалось, что там, у самого дома кто-то прошёл, как будто женщина.

Нет, ну это он просто сам себя так настроил — слишком долго сидел в архиве, разбирая вещи, оставшиеся от Юлии Лютой. Кстати, а где именно произошёл взрыв?

Ник немного прошёл назад, сразу же рассмотрел каминную трубу в доме Прусаков. Непонятно, зачем выстраивать такую конструкцию, если тепловые кристаллы в каминах не дают никакого дыма. Разве что цветные пары поднимаются вверх, и тоже от особых натёртых кристаллов. Но опять же — чтобы просто впечатлить соседей.

Допустим. Вон там камин. Наверное, его не стали перемещать при ремонте. Ник прикинул эту ситуацию на себя. На месте Прусаков бы точно перепланировал дом или вообще убрал камин, который убил столько человек.

Так, а вон там, через сад и забор, похоже, был кабинет в доме Лютых, и именно в этой комнате находилась Юлия в момент взрыва. Куда же девалось её тело? Ну не могло оно раствориться в Эфире, слишком большое расстояние. Взрыв-то был не в её доме.

Она может быть жива? Вряд ли. Они тогда появились вместе с отцом Ника, стало быть, они сейчас оба находятся в мире ином. Но где её тело?

Ник замедлился. Он вообще-то слышал истории о том, что иногда безутешные родственники не давали кремировать тела своих умерших близких, как это положено по всем статутам. Иногда трупы даже бальзамировали, чтобы они сохраняли внешний вид, похожий на живых. Как будто человек просто спит. Такие тела прячут в семейных склепах или усыпальницах. Это строго запрещено, и время от времени в имперских газетах появляются заметки о том, что где-то опять нашли целостное мёртвое тело.

И куда хуже, если родственники обращаются к некромантам или тёмной магии, чтобы умершего оживить. Это уже никуда не годится, за такое дают длительный срок в Остроге. Лют, конечно, любил свою Юлию, но он же нормальный вменяемый человек, он не стал бы где-то тайно хранить её мёртвое тело в надежде оживить. Или из нежелания расставаться.

Или стал бы?

Ник остановился. Голова шла кругом. Он привычно засунул руку в карман, достал мятную карамельку. Хорошо, что привычка носить в карманах сладости никуда не…

Это ещё что?! Горло сдавило, перед глазами марево разлилось. Ник кашлял, заваливаясь на бок, не в силах даже сделать вдоха. Конфета вывалилась изо рта и упала на плитку, колени подогнулись, голова будто надувалась воздушным шариком.

Последним, что услышал Ник, проваливаясь в ничто, стал звук сирены, призывающей на помощь.

Ник будто не упал на тротуар, а скорее, растворился в воздухе, как будто некто стёр его из реальности одним небрежным движением. Хотя как бы он это понял…

Однако теперь Ник оказался на деревянных мостках у реки, которой никогда не видел ни на одной карте. Вода была тяжёлой, густой и мутной, как старое серебро, подернутое патиной. В этой странной жидкости отражались искажённые человеческие лица, будто они пытались пробиться сквозь поверхность. Над водой висел туман, глухой и плотный, словно из ваты.

Мимо проплывала старомодная лодка. Без двигателя и кристаллов. Обычная деревянная, в которой гребут вёслами. Однако их не было. Зато была женщина. Она сидела у кормы, в чёрном платье из струящейся ткани и кружевной шали, закрывающей голову и руки.

Когда она оказалась на одном уровне с Ником, то повернула голову. Но лица не было. Вернее, на месте лица Ник увидел что-то вроде маски из расплавленного обожженного чёрного воска.

У Ника во рту пересохло. Однако он кое-как собрался с силами и спросил:

— Юлия? Простите, не знаю вашего отчества.

Интересно, он мог произнести нечто более глупое?

Женщина не ответила, зато чуть подвинулась и указала на скамейку, на которой сидела, будто приглашая Ника присоединиться. Ну уж нет, спасибо, конечно, однако ему ещё рановато. Впрочем, он не зря заглянул в лодку — увидел её ноги. Изящные, но чулок был надет лишь на одну. Вторая же упиралась в старое деревянное днище лодки просто босой стопой.

— Я расследую вашу гибель, — снова попытал счастья Ник, понимая, что говорит нечто несусветное. — Вы погибли при пожаре, но ваше тело исчезло. Что тогда случилось? Куда вы делись? Где вы сейчас?

Ник задавал как можно больше вопросов, надеясь, что она ответит хотя бы на один. Юлия отвернулась, и Ник услышал тихий голос, даже неясно, мужской или женский:

— Исчезновение — это не когда тебя нет. Это когда тебя перестают замечать. Иногда самое страшное — не то, что ты видишь, а то, что ты перестаёшь видеть.

Ник не понял, к чему были эти странные фразы, поэтому решился уточнить:

— Но вы же умерли?

Ответа не последовало. Юлия теперь просто смотрела вперёд, а лодка медленно двинулась дальше, даже не покачиваясь в густой, как сироп, воде. Однако снова раздался голос, теперь совсем тихий, словно доносящийся из-под воды:

— Не все дороги ведут туда, куда мы хотим попасть.

Ник ощутил отчаяние из-за бессмысленности происходящего. Но всё равно предпринял ещё одну попытку, прокричав вслед лодке:

— Где вы сейчас? Как вас найти?!

— Ты уже нашёл, — раздался шёпот, и лодка полностью скрылась в тумане, словно камушек, брошенный в воду.

Ник остался на мостках совершенно один, только в густой воде всё продолжали проявляться и исчезать жуткие исковерканные человеческие лица. Кругом — лишь туман да странная река.

Мостки вдруг стали мягкими, словно были сделанными не из дерева, а из резины. И теперь она прогибалась под весом Ника, грозя сбросить его в эту жуткую реку. Ник развернулся было, чтобы сойти на берег, но в этот момент реальность стала бледнеть и даже распадаться на фрагменты, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Появлялись дыры, углы темнели, в глазах рябило.

Теперь по центру проявился круг, сначала чёрный, разрастающийся, но потом из него во все стороны хлынули яркие лучи, так что Ник зажмурился, из-за чего оступился и повалился на спину.

Однако падение длилось недолго. Уже в следующую секунду Ник обнаружил, что лежит на чём-то мягком, а вокруг разливается довольно приятный запах, словно кто-то приготовил фиалковую воду.

Ник открыл глаза. И правда, он лежал на узкой кровати в какой-то комнате, вроде бы похожей на спальню, только стены — однотонно-абрикосовые, окно задёрнуто полупрозрачной занавеской, рядом стоит небольшая тумба. Над головой к стене приделана лампа в виде простого шара с кристаллом внутри, и сейчас она почти не давала света.

От лампы вниз шла привычная верёвочка с переключателем, чтобы прибавлять свет. А чуть ниже — рычажок под надписью «Вызвать доктора». Так вот где оказался Ник — в госпитале.

Разумеется, сразу же потянул за рычажок. И уже через несколько мгновений в палату вошёл пожилой сутулый доктор с пенсне на носу.

— Нектарий Всеволодович, с пробуждением, — улыбнулся врач, усаживаясь на стул у кровати Ника.

— Спасибо, — просипел Ник. В горло будто песок был насыпан.

Доктор сразу же налил в стакан воды из кувшина с тумбы. Точно — вода пахла фиалками. Ник сделал пару глотков, и даже дышать сразу стало легче. Так что Ник наконец спросил:

— Что со мной?

— Вы пережили отравление, — спокойно произнёс доктор. — Упали прямо на улице, хорошо, что в Верхнем городе имеются сигнальные столбы. Да и наш госпиталь совсем рядом.

Ник попытался сесть, но палата качнулась, как палуба корабля.

— Карамелька? — только и спросил Ник, прикрыв глаза.

— Именно, — вздохнул доктор где-то рядом. — Весь ваш набор конфет был отравлен. К сожалению, такое случается. Со стражами чаще, чем с кем-либо. Но есть и хорошая новость: мы быстро нейтрализовали яд, так что уже утром вы сможете вернуться домой.

Ник попытался улыбнуться, доктор пожелал ему всего хорошего и ушёл.

Ник полежал немного, прислушиваясь к стуку капель дождя по стеклу. Не обманули амуры на крыше дома Прусаков.

Да уж, доктор прав: его спасли, и это хорошая новость. А вот плохая в том, что Ника кто-то пытался устранить. Даже подсунул ему отравленную конфету, вернее, целый набор конфет. Установить, кто это сделал и когда, точно не выйдет: Ник же просто ходит по улицам пешком, а не ездит в личной карете, так что любой мог подойти неслышно сбоку или со спины и подменить кулёк с конфетами в кармане. Впредь нужно быть намного бдительнее.

Доктор сдержал обещание, и уже на следующий день Ник почти не ощущал последствий отравления, поэтому отправился долечиваться домой. Подумать только, он уже во второй раз за несколько дней угодил в госпиталь, хотя раньше вообще ни разу там не бывал, даже прививки ему делали либо на дому, либо в лицее и Академии, как и всем остальным студентам.

Одно радовало — в этих стерильных светлых стенах ему не приходилось оставаться надолго. Верно ведь говорят: дома даже сами стены лечат. Дедушка приехал за ним в госпиталь на семейной карете, хотя до дома было всего около получаса ходьбы пешком.

Дома Ника встретили так, как, наверное, когда-то встречали вернувшихся с войны: тихо, с преувеличенной осторожностью, будто любое резкое слово могло его добить. На всех диванах и креслах разложили мягкие подушки и тёплые пледы, чтобы Ник мог в любой момент сесть и отдохнуть где вздумается. Впрочем, их же только недавно убрали, когда он восстановился после травмы шеи, так что почти ничего не изменилось.

Теперь же вокруг Ника будто хороводила вечная забота. Кажется, Сорокины в этот раз всерьёз опасались потерять наследника, поэтому прилагали все усилия к его выздоровлению. Даже дедушка, обычно суровый и уверенный в том, что мужчину шрамы лишь украшают, лично проверял, чтобы Ник ни в чём не нуждался и ничем себя не утруждал.

По возвращении Ника домой начались серые затяжные дожди, так что на улицу выходить не хотелось, да и не было нужды. Лют прислал бабочку с запиской, что заглянет к Сорокиным сам, пожелал выздоровления и велел больше отдыхать, что несомненно означало особенно не болтать.

Так что Ник просто бродил по дому в поисках занятия. Аннушка, в кружевном переднике, суетилась у самовара, бормоча какие-то стишки и разливая по чашкам сбитневый сироп с лимоном, имбирём и липовым цветом. На столе уже стояли тарелки с пирожными и вазочки с первыми земляничным и клубничным вареньями.

Как раз к чаю ждали Люта, что не очень-то радовало дедушку и матушку. И хотя дома всё дышало заботой, тонкой и почти незаметной, как аромат свежих цветов в вазе, вместе с тем чувствовалось какое-то напряжение. Матушка, в домашнем лёгком платье, двигалась по гостиной с той особой грацией, которая бывает только у женщин, привыкших скрывать свои тревоги за безупречными манерами.

— Тебе нужно больше отдыхать, Ники, — повторяла она, накрывая его плечи пледом из ангорской шерсти. — Мы заварили для тебя особый сбор: листья жасмина, лепестки пиона и немного пыльцы лунного цветка. Она помогает вывести остатки яда из организма и возвращает ясность ума.

Ник нежно поблагодарил матушку за заботу и поплёлся прочь из гостиной. Ясно же, что родственники винили во всём его службу в Ордене. В тот момент, когда за тобой закрывается дверь кабинета князя Огнева, тебе словно выдают билет в один конец по маршруту «спокойная жизнь — полный хаос». Но ведь так не бывает, чтобы поступить в Орден и не подвергаться опасностям: такова плата за кровь, текущую в жилах, и плата за право носить знатную фамилию. Такова участь наследников древних родов — вечно быть на виду, оправдывать ожидания, постоянно балансируя между долгом, проклятием и опасением подвести родственников и навести тень на фамильный герб.

В довесок Ник ещё получил сложное расследование, которое ему хотелось завершить как можно быстрее, потому что было совершенно ясно — именно ему, последнему Сорокину, удастся выяснить, что приключилось с его отцом, а заодно с Юлией Лютой и Доротеей Прусак. Вот было бы феерично — всего лишь стажёр, а уже несколько важных дел раскрыл.

Мечты. Ник вошёл в отцовский кабинет, который примыкал к кабинету дедушки. Здесь теперь бывала лишь Аннушка, которая приходила, чтобы только смахнуть пыль с полок и стола да пропылесосить ковёр и кресла.

Ник тихо затворил за собой дверь. В сумрачной комнате пахло воском, старыми книгами и той особенной, почти болезненной тишиной, которая словно застывает в помещениях, куда их хозяева больше никогда не вернутся. Словно сам кабинет ждёт, что вот-вот зайдёт отец, включит лампу, сядет за стол или в кресло, будет долго работать, пока за окном сад не погрузится в медовые сумерки, и тогда в дверь тихо постучит матушка, чтобы предложить отцу чаю или позвать к позднему ужину.

Теперь же кабинет будто разочарованно выдохнул, ведь вошёл не Всеволод Сорокин, а его жалкий сынок, у которого магия только-только пробудилась, а он даже не начал учиться с ней работать, потому что всё время не до того. То надо куда-то бежать, нырять в Волгу, юлить, изучать чьи-то носовые платки в лаборатории. А потом долечиваться после травм.

Ник подошёл к окну. Сад заливало прохладным летним дождём, струи летели косо, как грифельные штрихи на уроках по рисованию. Дорожки покрывались лужами, птицы попрятались, а цветы закрыли яркие головки.

Примерно так же серо и уныло было теперь на душе у Ника. Может, он и в кабинет-то пришёл, чтобы попросить помощи у отца? И то верно — у кого же ещё спрашивать детали тех давних дел, если не у непосредственного участника.

Подумав так, Ник сразу же себя одёрнул. Потому что такие мысли попахивали запрещённой магией. Касаться мёртвых душ или душ мёртвых могут только некроманты и только в строго регламентированных целях.

Ника уже, конечно, пару раз утянуло в прошлое, но тогда его отец был ещё жив. Призраки? Да это лишь тени, воспоминания и тонкие энергии, сохранившиеся в Эфире. Не приведи Бог встретить когда-то настоящего призрака, вернувшегося из Эфира. Не все некроманты такую встречу выдерживают, потому их и мало. И потому никто не хочет вступать в их лигу.

Сам отец, как и Юлия Лютая, сейчас там, в мире ином. Наверное, в райских кущах, ожидают Второго пришествия, как и все остальные.

Ник вздохнул и повернулся к отцовскому столу. Всё чистое, но такое застывшее. Лампа, чернильница, пресс-папье, наборы ручек и карандашей. Поразмыслив, Ник всё же сел в кресло. Высокое, мягкое. Отцу подходило, Нику — нет. Или он не подходил отцовскому креслу.

Ящики стола. Не пристало в них заглядывать. Впрочем, отца уже нет, а Ник — его сын, и никаких богомерзких планов у него и в помине нет.

В верхнем ящике оказались лишь запасные писчие принадлежности да мелкие безделушки. Бумага да инструменты. Кристаллики в коробках. Ник включил настольную лампу и открыл шкатулку со множеством отделений. В одном нашлись два новых световых кристалла для лампы, в других — «глазки» для почтовых птичек и бабочек. Энергетические кристаллы для мелких машинок вроде тех же птичек. И в последней прикрытой коробочке — пустые кристаллы, магия в которых истощилась, их отец должен был сдать на подзарядку или утилизацию, но не успел.

Почти все кристаллы выцвели, потеряв цвета. Кроме двух. Фиолетовых.

Ник достал со дна коробки два очень знакомых кристалла, положил на ладонь и даже придвинулся поближе к лампе. Всё верно — точно такие же кристаллы он недавно пересыпал из руки в руку в архиве.

Сжав кулак, Ник сразу почувствовал знакомый аромат — как будто мимо прошла женщина, оставив в воздухе шлейф духов с ароматом сирени и фиалок. Женщина в одном чулке. Юлия Лютая.

Похоже, отец зачем-то прикарманил пару кристаллов с места её гибели. И положил к слабым истощённым кристаллам, чтобы никто их случайно не нашёл. Интересно, отец докопался до правды о взрыве в доме Прусаков? Или не успел?

Ник наклонился к другому ящику отцовского стола. Тоже ничего примечательного — перчатки, щётки для одежды. А вот у третьего ящика имелся секрет. Отец показал его Нику давным-давно, когда Ник ещё был ростом с пуфик для кресла.

Если выдвинуть ящик и просунуть руку пальцами вверх, то там будет панелька, на неё надо нажать, и тогда крышка ящика приподнимется. А под ней будет кодовый замок.

Только вот кода Ник не знал. Стал вводить наугад — дату рождения отца, день свадьбы отца и матушки. Ничего не подходило. Только дата пожара в доме Прусаков заставила замок приветливо щёлкнуть.

В нише нашлись ещё фиолетовые кристаллы да личный механический голубь отца. Повезло — оба глазика оказались на месте, и кристаллы ещё не истощились, а значит, птичка пока помнила, куда её посылали с записками.

Ник почувствовал, как пульс заколотился где-то у горла. Он покрутил крылышко птички и нажал на клювик.

Голос отца произнёс:

— Почаина, дом тринадцать, три быстрых стука. Пароль — «голый король».

Кроме того, отец отправлял птицу на Ярмарку, в Орден, к тётушке Матроне и даже, страшно подумать, в Черноречье. Чуть ли не единственное место в губернии, где не действовали никакие статуты о магии. Запретная зона, где Эфир сочится изо всех щелей, куда ссылают неугодных, а нечисти там столько, что ни одному сказочнику не снилось.

Услышав за дверью какую-то суету, Ник быстро вернул все вещи отца на свои места, запер ящики, выключил лампу и вышел из кабинета. И лицом к лицу столкнулся с дедушкой.

— Чем это ты там занимался? — удивлённо спросил дедушка.

Ник сначала растерялся, потом кое-как выдавил:

— Просто хотел побыть в кресле отца. Мне сейчас его очень не хватает.

— Нам всегда будет его не хватать, — тихо произнёс дедушка. Потом выпрямился и уже чётче сказал: — Пришла почтовая птица. Твой напарник ранен.

— Лют? — опешил Ник. — Рана серьёзная?

— Выкарабкается, не впервой, — сухо отозвался дедушка.

— Он в госпитале? Я должен его навестить.

— Не может быть и речи, — отрезал дедушка. — Ты сам ещё еле на ногах держишься. Ничего ему не будет.

— Тогда надо хотя бы записку отправить, — нерешительно проговорил Ник. — Узнать, как Лют себя чувствует. Пожелать выздоровления.

— Это, наверное, можно, — медленно проговорил дедушка.

— Я могу взять твою птичку? — попросил Ник. — Чтобы её сразу пропустили?

— Почему бы и нет, — произнёс дедушка таким тоном, будто сообщал о том, что всё молоко в доме напрочь прокисло и теперь годится лишь на творог для вареников. — Ступай в мой кабинет, там есть свободные птицы. И передай мои наилучшие пожелания.

Последнюю фразу дедушка сказал так, будто просил передать просьбу никогда больше не появляться даже в зоне видимости от дома Сорокиных.

Ник сразу же направился в кабинет дедушки, тот же вслед внуку напомнил, что самовар готов и пора пить чай.

Ник вошёл в кабинет, включил лампу, выбрал одну из птиц на почтовой полке, продиктовал адрес госпиталя, имя Люта и набор банальностей. Просто чтобы напарник знал, что о нём помнят и беспокоятся.

Уже выпустив птицу в окно и выключив лампу, Ник вдруг зацепил взглядом дедушкин стол. Точно такой же, как у отца. И наверняка там есть потайной отсек.

Ник и сам себе не мог объяснить, зачем он полез в нижний ящик стола. Нашёл тайник и сходу угадал код — дату рождения Всеволода Сорокина. И в тайнике тоже оказалась личная птичка дедушки. Надо же, почему-то даже не в сейфе.

Ник сел прямо на пол, зажал птицу руками и запустил перебор адресов и адресатов. И узнал, что дедушка часто отправлял птичку в «Дом речных лилий», и всё время одной и той же особе — мадам Цианотии. Увы, записки не сохранились, да и аморально читать чужие письма, особенно дедушкины.

За дверью раздались шаги, и Ник быстро убрал птицу на место, задвинул ящик и выключил свет. Выходя к чаю, поначалу начал привычно грызть себя за то, что сделал. Это же его дедушка! А Ник так беспардонно влез в его тайные дела. С другой стороны, где-то на окраине сознания маячила мысль, что не просто так он решился взять на себя вину, нарушая семейные, да и вообще этические правила. Что-то крылось за этой выходкой. Нечто, чего пока и сам Ник не понимал, словно он мельком увидел какую-то вещь через окно, залитое дождём, и теперь ждал окончания ливня, чтобы протереть стекло и рассмотреть эту важную вещь получше.

И после чая, и всю ночь отчего-то из головы всё не выходила эта дедушкина птичка, что часто летала в «Дом речных лилий». Хотя Лют же говорил, что у дедушки там осведомители, да и отец имел с ними контакты. Контакты. Хорошо бы только деловые. Потому что в ином случае нечего удивляться, что на свет появляются незарегистрированные члены семьи.

Подумав об этом, Ник сел в кровати. Сад продолжало заливать ливнем, теперь ночным. Правда, в июне ночи короткие, и между шторами уже появилась серая рассветная полоса.

Именно так, пожалуй, и выглядела его догадка — как светлая полоса, едва пробивающаяся сквозь тёмные летние шторы. Вот почему он вдруг неожиданно даже для себя полез в дедушкин тайник. Потому что этот потерянный Сорокин откуда-то взялся, верно? Не из Эфира же его выдуло.

Это человек, из плоти и крови. И магии. Которую получил от кого-то из родителей. У всех ведь есть родители. И этого потерянного Сорокина тоже кто-то когда-то родил. А для рождения, как известно, нужны двое. И скорее всего, одним из этих двоих был некто Сорокин. Мужского пола. Таких в Нижнем Новгороде сейчас насчитывалось всего-то двое: Ник да его дедушка.

Ещё прибавим сюда покойного отца Ника. Итого трое Сорокиных, которые могли оставить где-то внебрачное потомство.

Ник отпадает по известной причине. Он и поцеловался с барышней всего однажды — на том самом злосчастном балу, после которого на женщин даже посмотреть не мог, чтобы уши не краснели.

Остаются двое — ныне покойный Всеволод Сорокин да отставной генерал Игнатий Васильевич. Вероятно, кто-то из них и породил того бастарда, который потом убил отца Ника. Но позвольте, если это ещё и был сын Всеволода Сорокина, то это совсем скверно, ибо отцеубийство — один из самых тяжких грехов. Прах таких людей смешивают с болотной жижей, их имена вымарывают навсегда из семейных летописей, их не поминают в семейных усыпальницах и вообще стараются их никогда не упоминать.

Такой человек навлекает позор и проклятие на весь род. Господи, как ужасно осознавать, что и семья Сорокиных, у которых из наследников один невезучий Ник, в довершение ко всем испытаниям, ещё и столкнулась с подобным кошмаром.

Однако Ник смутно подозревал, что дедушка об этом потерянном родственнике либо знал, либо догадывался. Потому Ник и полез в дедушкин тайник. И что, много узнал? Да почти ничего.

Ник лёг обратно на подушку и смотрел, как полоса утреннего света становилась всё ярче, хотя дождь не переставал. Что же делать?

Как всё сложно. Ник чувствовал себя так, словно пытался взобраться в одиночку на высокую лысую гору. Руки соскальзывают, с вершины всё время летят камни, и помощи ждать неоткуда.

Можно, конечно, поговорить с дедушкой, только отставной генерал вряд ли станет делиться секретами с недалёким стажёром, пусть и внуком. К тому же, незаконные дети — известный повод для сплетен, да и пятно на фамилии, так что дедушка может просто отказаться обсуждать этот вопрос.

Лют мог бы помочь, да ему сейчас в пору подумать о собственном здоровье. С кем же можно потолковать о таком щепетильном вопросе?

Выбор-то небольшой, правда? Перебрав в уме тех, с кем столкнула судьба, и к кому он теперь мог обратиться за помощью, Ник усмехнулся. Нервный и нарушающий все правила страж Ордена. Незарегистрированная ведьма. Студент, запертый в тушке хомяка. Вот и всё.

На следующее утро после завтрака Ник сказал домашним, что отправляется в госпиталь, чтобы навестить Люта. Нагрузившись домашними пирожными, Ник отказался от семейной кареты, на которой настаивал дедушка, и вышел в промозглое июньское утро.

Мокрая мостовая будто подсвечивалась, кареты и дома вокруг стали глянцевыми. Ник сел в общественный трамвай и направился к Печорской слободе. В госпиталь можно заехать и потом, ещё и привет от тётушки передать, а пока следовало разобраться с важными насущными вопросами. Одинокая вдова ведь должна знать абсолютно все семейные секреты, верно? А какие не знает, до тех докопается, так что первый визит сегодня — к тётушке.

А второго и не потребуется, потому что уже в саду Ник услышал доносившийся из тётушкиного дома голос Люта.

Когда Ник прошёл в гостиную, то сразу увидел перебинтованного, словно мумия, Люта, лежащего на кушетке под светлым пледом. Людмила сидела рядом с микстурой и чайной ложечкой, а Лют громко высказывал, почему он не желает принимать лекарств.

— И нечего заливать в меня эти медицинские сиропы, — сурово выговаривал Лют, уворачиваясь от ложечки, словно малыш от нянюшки. — Это всё сплошное шарлатанство! Эти эскулапы только деньги горазды вытягивать из больных, и если к ним обращаешься, то вообще потом не выздоровеешь, так и будешь всю жизнь пилюли кушать.

Потом он коротко вдохнул, чтобы продолжить тираду, но в этот момент Мила ловко подсунула ему микстуру в ложке. Лют стал театрально отплёвываться, размахивая перевязанными руками. И тут заметил Ника и наконец заулыбался:

— Нектарий, дружище! Наконец-то! Проходи скорее! А то меня тут насовсем залечат.

Мила встала, учтиво кивнула Нику и куда-то ушла, а Ник занял её место у кушетки и спросил:

— Как ты тут оказался?

— Сам не понял, — понизив голос, произнёс Лют. — Меня в госпиталь хотели упечь, я написал отказ, а меня карета вместо квартиры сюда и привезла. Не иначе, эта ведьма как-то всё устроила, только ума не приложу, зачем ей это нужно. С чего ей желать моей смерти, а?

— Может, наоборот? — с сомнение произнёс Ник. — На тебя ведь уже покушались, и не раз. Здесь тебе безопаснее.

Лют откинулся на подушку, подвигал обожжёнными бровями, будто перепроверяя версию Ника. Потом спросил:

— А с чего ей печься о моей безопасности?

— Не знаю, — пожал плечами Ник. — По доброте?

Лют только опять повёл бровями, которые, к слову, у него почти отсутствовали, как и ресницы. Похоже, ему опять довелось нырнуть в пламя.

— Скажи, а кто такая мадам Цианотия? — спросил Ник почти шёпотом.

— Тебе зачем? — прищурился Лют.

— Надо, — просто ответил Ник.

— Надо, — усмехнулся Лют. — Взрослеешь? Отпустило?

— Мой дед ей зачем-то писал, — сознался Ник.

— А ты как об этом узнал? — игриво подмигнув, спросил Лют.

— Сам-то как думаешь?

— Ладно, — улыбнулся Лют. — Это хозяйка «Дома речных лилий». И нет ничего удивительного, что твой дед отправлял ей письма. Я же говорил, у него там агентура.

— Он продолжает ей писать, — тихо произнёс Ник. Ведь дедушка часто отправлял свою личную птичку в полёты, и адреса там сохранились.

— Ну, мало ли, — двинул бровями Лют.

В этот момент вошла тётушка в сопровождении Милы, в ладонях которой сидел Лап. Ник встал и вежливо поклонился. Хомяк приветственно помахал ему лапкой.

— Здравствуй, Нектарий, — произнесла тётушка, чуть кивая. — Как здоровье? Как дедушка?

— Всё в порядке, — солгал Ник, как это полагалось в аристократических домах.

— Чему мы обязаны удовольствием принимать тебя сегодня? — спросила тётушка, усаживаясь в кресло. А потом вдруг прикрикнула: — Даже не думай!

— О чём? — растерялся Ник.

— Это я не тебе, — отмахнулась тётушка. — Наш дорогой пациент, видишь ли, сговорился с нашим жильцом, чтобы тот достал для него ключи от дома и кареты. Сбежать решили.

— Я никуда не собираюсь, — замахал лапками хомяк. — А ключи просто упали, а я их нашёл и хотел вам отдать.

— Не ври, а то опять в банку посажу, — спокойно проговорила тётушка.

— Что же поделать, если друг попросил. — Лап потупил взгляд, соединив лапки.

Тётушка только опять отмахнулась и вновь обратилась к Нику:

— Так зачем пожаловал?

— Спросить совета, — честно ответил Ник.

— У кого из нас? — тётушка обвела всех изящным жестом.

— У всех, — слабо отозвался Ник. Ему уже начинало казаться, что не стоит посвящать эту странную компанию в их семейные дела. Впрочем, хуже уже вряд ли может быть. Так что Ник вдохнул поглубже и произнёс: — Мне кажется, я напал на след того потерянного Сорокина, который убил моего отца.

Лют только фыркнул усмешкой.

— И куда же ведёт этот след? — поинтересовалась тётушка.

— В «Дом речных лилий», — обречённо проговорил Ник.

— Почему ты вообще думаешь, что всё это как-то связано? — снисходительно спросил Лют.

— Потому что других секретов в тайнике дедушки не было, — огрызнулся Ник.

— Резонно, — спокойно парировал Лют.

Дальше Ник набрал побольше воздуха и изложил свои соображения относительно потерянного Сорокина, и как тот мог появиться на свет.

— Это логично, — признала тётушка, глядя, как Мила поправляла подушку Люту, — но согласись, что твой дед может быть вообще не в курсе ситуации.

— Так ещё хуже, — уныло проговорил Ник. — Потому что тогда он тоже пытается докопаться до истины, а это опасно. Этот неизвестный Сорокин уже убил моего отца, покушался на меня, и я не хочу, чтобы он причинил вред дедушке.

— И ты полагаешь, что ответ может быть спрятан в «Доме речных лилий», — задумчиво произнесла тётушка. — Не исключено. Мужчины, увы, склонны откровенничать с дамами подобного толка, особенно при известных обстоятельствах. Если твой отец рассказал что-то какой-то своей осведомительнице, то в этом богомерзком заведении, и вправду, может отыскаться ключ к разгадке.

— Возможно, это ключ сразу от нескольких замков, — тихо произнёс Ник, глядя на Люта.

Господи, этому человеку и так сильно досталось. И он ещё не знает, какой булавой на него уже замахнулся Ник. А ведь они почти друзья.

— Нет, — простонал Лют, закатывая глаза. — Опять! Да сколько можно!

— Столько, сколько понадобится, — тихо, но чётко произнёс Ник. — Я нашёл кое-что у отца в вещах. Фиолетовые кристаллы. Точно такие же, какие хранятся в архиве по делу о пожаре.

Лют даже приподнялся на кушетке, таращась на Ника.

— Что ещё за фиолетовые кристаллы? — немного разрядила напряжение тётушка.

— На месте гибели Юлии, — осторожно произнёс Ник, — была найдена целая горсть фиолетовых кристаллов. Обычных, какие используют для иллюминаций на праздники и для дамских украшений. Эти камни теперь в архиве. Но два таких камушка я нашёл в тайнике у отца. Думаю, он их спрятал, когда вёл расследование, за которое и был убит. А если его убил тот самый потерянный Сорокин, то…

— Он может быть связан с гибелью Юлии, — договорила за Ника тётушка. — Но это по-прежнему может быть совпадение. Просто твой отец мог вести сразу два следствия.

— Мог, — признал Ник. Потом обратился к Люту: — Что это за кристаллы?

— Откуда я знаю, — резко проговорил Лют, глядя в сторону.

— Вот такие? — спросила Мила, раскрывая ладошку.

И вправду, в её руке переливались декоративные кристаллы, похожие на гранёные бусинки. Только разных цветов — жёлтые, розовые, синие, зелёные и всевозможных оттенков.

— Мы украшали ими венки на Троицу, а теперь я готовлю венки для Купальской ночи, — сообщила Мила, пересыпая камушки из ладони в ладонь, точно так, как недавно этот делал Ник в архиве.

— Юлия собиралась что-то украшать? — спросил Ник, с трудом отводя взгляд от многоцветных искристых переливаний.

— Не помню, — буркнул Лют, по-прежнему глядя в сторону.

— День рождения? — подсказал Ник. — Годовщина свадьбы? Подарок кому-то?

— Не помню! — рявкнул Лют, так что Ник даже отшатнулся.

— Мужчины бывают поразительно невнимательны, — процедила тётушка. — Может, она готовила какой-то сюрприз?

— Возможно, — пожал плечами Ник. — Только вот на этих камушках нет ни пятнышка копоти. И на чулке, как ни странно, тоже.

— Каком ещё чулке? — повернулась к Нику тётушка.

— Там был найден чулок, — прикрыв глаза, выдохнул Ник. — Один. Совершенно целый и чистый. С напылением из горького мёда.

Лют зарычал, дёрнулся, чтобы достать Ника, но его перехватила за плечи и уложила обратно Мила. Лап кубарем свалился на пол, откуда его поднял Ник и усадил на подлокотник кресла.

— Себя не жалеет, так хоть других бы пожалел, — ворчал Лап, приглаживая шёрстку. — Как только жена тебя терпела.

Лют снова дёрнулся и снова был уложен обратно Милой. Она его ещё и по голове погладила, только не помогло — Лют как сверкал налитыми кровью глазами, так и продолжал.

— Что ж, — рассудительно произнесла тётушка. — Стало быть, надо как-то пробраться в это, с позволения сказать, заведение, — тут она поморщилась.

— Цианотия никогда своих секретов никому не выдаст, — прохрипел Лют. — Кремень.

— Да уж, эта женщина слишком много знает, — проговорила тётушка, задумчиво постукивая ногтем по подбородку. — Однажды проболтается, и не сносить ей головы.

Тут у Ника мелькнула мыслишка — он посмотрел, как Мила гладила Люта по голове и вспомнил, что примерно так же с ним нежничала барышня в «Доме речных лилий».

— Может, попросим твою знакомую нам помочь? — выразительно спросил Ник. — Ту, в оранжевом платье?

— Ещё чего, — насупился Лют. — Это моя осведомительница. И я не стану её подставлять. Свою заведи.

— Тсс! — прошипела тётушка. — Как не стыдно! При молодой девушке!

— Простите великодушно, — криво изобразил учтивость Лют.

Мила при этом покраснела. Наверное, примерно так же, как заливался алой краской Ник.

— Пусть она просто поможет мне проникнуть в кабинет этой Цианотии, — развёл руками Ник. — Есть же у хозяйки кабинет?

— Просто, — передразнил Ника Лют. — Это вообще не просто.

— Напишешь ей записку, — настаивал Ник.

Тут Лют послал его таким маршрутом, услышав который Мила снова покраснела до корней волос. Тётушка топнула ногой, от чего где-то что-то громко хлопнуло.

— Вот что, — медленно проговорила тётушка. — Сделаем так. Ник принесёт к ним во двор бутыль с «джинном». И прикрепит записку, что, дескать, это подарок какой-то дамочке от поклонника. Пока эти мамзели будут смотреть представление, Ник пролезет в кабинет хозяйки. А потом я его подстрахую.

— «Джинн»? — переспросил Ник, ошарашенный таким дерзким планом. — Это же жуть как дорого.

— Милый, я — один из главных акционеров фабрики «джиннов», — снисходительно произнесла тётушка. — Заговорённая вода для нескольких марок бутылей — это моя разработка.

— Не знал, что дамы обладают таким мастерством, — с уважением проговорил Лап. — Снимаю перед вами шляпу.

И он умудрился сделать поклон, раскручивая лапку.

— Шляпа тебе сегодня понадобится, — глянула на него тётушка. — Ты едешь с нами.

Лап плюхнулся задом на подлокотник, ошарашено глядя на тётушку.

— Вы серьёзно думаете, что сможете найти что-то в кабинете Цианотии? — презрительно спросил Лют. — Думаете, если у неё и были письма от Сорокина, она их до сих пор хранит?

— Сударь, вам знакомо такое понятие, как шантаж? Или страховка? — Не дожидаясь ответа, тётушка поднялась и оправила платье. — Мила, найди для Ника самый тёмный и неприметный костюм. А я пока спущусь в погреб, выберу бутыль.

Через несколько минут они снова встретились в гостиной. Тётушка принесла большую бутыль тёмного стекла, как будто с шампанским, только на самом деле в ней было спрятано иллюзорное магическое представление.

А вот дальше пришлось ждать вечера. Не заявляться же в «Дом речных лилий» среди бела дня. Ника временно отправили на службу, где он просто сидел в лаборатории, коротая время за алхимическими фолиантами. Вроде как квалификацию нарабатывал. Хорошо, что стажёра работой не нагружали, и вообще мало кто обращал на него внимание — все только и делали, что перешёптывались о прошедшей операции. Восхищались Лютом, обсуждали магический конфискат, а ещё гадали, с чего это вдруг Огнев вообще дал добро на такое дело.

Рабочий день ещё не закончился, а Ник уже бросил свои книги и направился обратно к тётушке, где его переодели в тёмно-серый простенький костюм, какие обычно носят неприметные служащие. Мила постаралась и подогнала одежду точно по мерке, которую быстро сняла ещё утром.

С рыжими вихрами пришлось повозиться, но Миле удалось густо напомадить кудри, чтобы выглядели потемнее и спрятать их под кепи, как у рабочих. Ещё и козырёк глаза прикрывает, что тоже на руку. Лапа поместили в большой карман на куртке, да ещё тётушка выдала Нику перчатки и ботинки, не оставляющие следов. Откуда они у неё взялись, даже спрашивать не стоило.

— А теперь самое главное, — спокойно произнесла тётушка, накидывая дорожный плащ. — Евгений, будьте любезны ваш жезл.

— Мой — что? — округлил глаза Лют. — Да никогда!

— Вы хотите разобраться с гибелью вашей жены и друга или нет? — просила тётушка таким тоном, что Нику показалось, будто гроза собирается.

Тётушка просто подошла к Люту, и, глядя на него сверху вниз, протянула раскрытую ладонь. Лют, раздувая ноздри и сопя, всё же вытащил откуда-то из складок пледа свой магический жезл и вложил в тётушкину руку.

— Если кто-то об этом узнает, — прошипел Лют, — нам всем крышка.

Тётушка, по-прежнему глядя ему в глаза, протянула жезл Нику. Тот спрятал его в карман.

Затем тётушка оправила плащ, взяла летний кружевной зонтик и чинно направилась к выходу.

— Счастливо, — улыбнулась им вслед Мила.

— Спасибо, — вяло ответил Ник и на ватных ногах двинулся вслед за тётушкой.

До него ведь только теперь дошло, что он ввязался в очень сложную, опасную и нелегальную операцию, и действовать ему придётся почти в одиночку. Лют-то остался лежать под присмотром Милы. А тётушка только довезёт его до Ярмарки и останется ждать в карете. Ну, или будет прогуливаться по пассажу. В общем, из союзников у Ника сегодня — только говорящий хомяк.

А из инструментов — только чужой магический жезл да удача. Господи, пусть повезёт! Ну пожалуйста! Ведь они же ради благого дела стараются!

По дороге к Ярмарке Ник волновался так, что у него ноги дрожали. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая город розовыми оттенками и пуская по реке разноцветные блики. Наконец карета тётушки подкатила к Ярмарке, потом проехала мимо торгового городка и свернула в проулок, за которым раскинулся сквер и бульвар, ведущий к большому собору.

Тётушка достала откуда-то булавку с чёрной головкой и прикрепила к воротничку Ника, прошептав:

— Кристалл меняет лицо и голос, тебя никто не узнает и не запомнит. Имей в виду, у вас будет всего минут десять, пока играет «джинн», так что поторапливайтесь.

— Как мы найдём её кабинет? — высунулся из кармана Ника хомяк.

— Проще простого, — отмахнулась тётушка. — Это всегда первый этаж, чтобы делать тайники под полом. Сворачиваешь в самый неприметный коридор, куда никто больше не заходит, и идёшь до конца. Всё.

— А если она сама будет там? — снова спросил хомяк.

— Тогда очаруешь её своей неповторимой харизмой. Только предложение сразу не делай, обожди хотя бы три дня.

— Она не в моём вкусе, — проворчал Лап, залезая в карман и устраиваясь там.

— Разве ты её уже видел? — вдогонку спросила тётушка.

— Связывать жизнь с женщиной, которая может тебя прихлопнуть — плохая примета, — донеслось из кармана. — К тому же, вокруг столько милых дам, да ещё щедрых. Вот так возьмёшь у кого-то орешков, просто из вежливости, а тебя за это жена в банку посадит. Нет, я свободный пушистый джентльмен. Слишком харизматичный для моногамии.

В другой раз Ник бы рассмеялся. Но теперь у него горло словно железным кольцом сдавило. Он коротко кивнул тётушке, взял бутылку и выбрался из кареты.

Руки потели так, что Ник опасался выронить бутыль и разбить. Да уж, тогда впечатлятся не только барышни из заведения, но и все отдыхающие граждане, пришедшие в этот вечер на Ярмарку прогуляться, хорошо провести время или сделать поздние покупки.

Солнце садилось, готовое скрыться за холмами и дальними заречными районами Нижнего Новгорода, косые лучи золотили верхушки ярмарочных палаток и каруселей, будто кто-то щедро посыпал их ванильной сахарной пудрой. В воздухе витал густой, сладкий запах жареных пончиков, смешанный с вечерней речной свежестью.

Ярмарочная детская карусель с лошадками и дельфинами делала последние дневные круги, кружась всё медленнее, будто устала за день, и разноцветные фигурки проплывали мимо, отбрасывая длинные тени. Малыши слезали и расходились, их брали за руки родители, чтобы отвести домой ужинать.

Сгущались сумерки, и Ярмарка становилась пространством только для взрослых. Тех, кто имеет тайны и секреты.

В поисках которых и явился сюда Ник.

Ник шагал по направлению к «Дому речных лилий», на стенах которого уже проявлялись светящиеся магические узоры. Главное, не сбавлять темпа шагов, чтобы не передумать и не побежать обратно. Вот смеху-то будет. Однако отступать теперь уже точно некуда — к сожалению, умершие сами справедливость уже не восстановят. Только на Страшном суде, но до него ещё слишком долго. Хотя кто знает.

Ник наконец добрался до главного входа, но вместо узорных дверей, где теперь распускались розовые и голубые цветы с оживающими лепестками, направился в сторону. Как посоветовал Лют после того, как тётушка его чуть не ударила деревянной ложкой, Ник обогнул здание и зашёл к Дому со стороны сада.

Здесь уже мерцали фонари, выполненные опять же в формах разнообразных цветов. Живые розы и лилии подсвечивались разноцветными кристаллами, мерцающими среди стеклянных лепестков, которые не опадут и не увянут. Немеркнущая красота. Опрятная, долговечная, дорогая и абсолютно неживая.

Ник прошёл по мощёной дорожке в сад, выбрал небольшую полянку и установил бутыль с «джинном». Как и было предписано инструкцией, отвернул крышку и отбежал на десять шагов, встав прямо у дверей Дома, так, чтобы открывшаяся створка его прикрыла.

Крышка бутыли заискрилась, как сотня бенгальских огней, рассыпав между клумбами целый фейерверк разноцветных вспышек. В окнах дома стали появляться удивлённые лица барышень и гостей вечернего представления.

Наконец крышка бутыли вылетела, кометой взмыв в воздух и оставляя за собой длинный огненный хвост. Двери открылись, и в сад стали выглядывать барышни и их гости.

Комета вспыхнула в ночном небе огненным шаром, переливающимся, как огромное облако плазмы. Наконец переливы сформировались в джинна — ультрамаринового гиганта в тюрбане и расшитом восточном костюме, увешанного звенящими украшениями.

Джинн плавно спустился вниз, хлопнул в ладоши и произнёс:

— Подарок для мадемуазель Гузмании от поклонника!

Дамочки, уже успевшие высыпать на улицу, заахали и захихикали, пропуская Гузманию вперёд. Она выступила на несколько шагов, сегодня в розовом искрящемся платье, и Джинн рассыпал прямо над ней сноп конфетти, которые на лету превращались в больших экзотических бабочек и разлетались в разные стороны, оставляя за крылышками полупрозрачные шлейфы разных цветов.

В сад уже выплыла солидная толпа, заворожено глядящая на джинна, и Ник бочком сумел проскользнуть в открытые двери. Охрана, кроме тех, что сторожили главный вход, тоже вышла в сад, оставив зал полупустым. Продолжали мерцать светильники и обои, на столах остывали недоеденные блюда, хотя некоторые гости предусмотрительно взяли оплаченные тарелки с собой. А официанты вообще предпочли не выходить, зато приникли к большим полукруглым окнам, отодвинув занавески. Хорошо, что сейчас на улице разыгрывалось магическое представление про пиратов и русалок, поглотившее всеобщее внимание — на Ника никто даже вскользь не глянул.

Вот и славно, всё шло как задумано. Ник быстро пробежал по залу и остановился. Один из коридоров уводил в номера, другой — в какие-то тёмные хозяйственные помещения, а вот третий, за занавеской со складками, очевидно, вёл к кабинетам.

Повезло — дверь за занавесом оказалась всего одна. Понадеявшись, что мадам Цианотия тоже сейчас смотрела представление в саду, Ник достал жезл Люта. Отличная мощнейшая магия — любой замок откроет.

Так и случилось — стоило коснуться кончиком жезла двери, как она тут же открылась.

Ник осторожно заглянул в кабинет. Снова повезло — хозяйки там не оказалось. Так что Ник проскользнул внутрь, затворил дверь и выпустил Лапа на пол.

Похоже, мадам Цианотия только что вышла — даже светильники не затушила. Да уж, наверное, не каждый день её подопечным присылают такие дорогие и яркие подарки.

Кабинет хозяйки «Дома речных лилий» был оформлен словно как ларец из чёрного дерева и драгоценных камней: высокие шкафы с бронзовыми накладками, тяжёлые шторы, не пропускающие ни лучика, разноцветные светильники по углам и на потолке, а в воздухе застыл запах старой бумаги и тяжёлых сладких духов.

— Этой Гузмании теперь надо быть осмотрительнее, — бормотал Лап, ползая по толстому ковру и заглядывая под мебель. — Неровен час подружки ей чесоточного порошка в корсаж насыплют.

— Зачем это? — не понял хода мысли Ник, осматривающий стол.

Там нашёлся ящик с секретом, который легко отворился жезлом Люта, только вот в нём всего лишь лежала кипа каких-то деловых бумаг с бесконечными колонками цифр, написанных разными цветами.

— Женская зависть — страшное дело, — продолжал разглагольствовать Лап, ползая по полу. — А тут — такой завидный подарок. Да на эти деньги можно всех местных бедняков неделю кормить, и ещё обуви им выправить. А всё для одной барышни. Хотя она, наверное, тоже много чего в жизни видела, и битое стекло под простынёю её не удивит. Знаешь, почему женская месть опаснее мужской?

— Почему? — механически произнёс Ник, осматривая картины на стенах.

— Женщины никогда ничего не забывают и всегда добивают. Запомни и не попадайся. — Лап остановился у угла ковра и позвал: — Иди-ка сюда.

Когда Ник присел рядом, хомяк указал лапкой на толстый узорчатый ковёр:

— Тут рядом как будто полость под паркетом.

Ник отогнул угол ковра, перевернул жезл и посветил сиреневым лучом на паркет. И вправду, несколько плиток засияли по периметру. Тогда Ник подковырнул их кончиком пера. Из открывшейся тёмной полости вытащил деревянную резную шкатулку, замочек на которой тоже легко открылся.

— Как-то всё слишком просто получается, — прошептал Лап, осматриваясь.

Но Нику об этом думать было некогда. Он держал в руках увесистую пачку писем. Быстро перебирал конверты и трубочки, пока не нашёл знакомого почерка. Только собрался прочесть, как взгляд зацепился за сиреневое посвёркивание. В шкатулке, кроме писем, лежала ещё пара фиолетовых кристаллов. Точно таких, как в архиве и в столе отца.

Ник отложил письма, на которые тут же залез Лап, и взял кристаллы. Всё именно так: обычные декоративные камушки. Чистые, ровные, ещё наполненные магией. Ник положил их на ладонь и почти сразу почувствовал аромат духов с сиренью и фиалками.

— Сворачиваемся, — вдруг произнёс Лап. — Иначе нам придётся притворяться мебелью, а у тебя это точно не выйдет. Шкаф с веснушками вызовет подозрения.

Ник вздрогнул. Через силу вернул камушки в шкатулку, потом положил на место письма, прикрыл всё паркетными плитками и убрал следы взлома всё тем же жезлом.

— Или мы можем сказать, что заблудились, а потом искали на полу запонку, — продолжал частить Лап, наверное, чтобы скрыть страх. — Быть пойманным и объяснять, зачем ты копался под чужим ковром — очень сомнительное удовольствие.

— Искал свою тень, — зачем-то проговорил Ник, сгрёб Лапа, засунул его в карман и вышел из кабинета, затворив дверь.

Он успел выскользнуть из-за занавеса прежде, чем на своё место вернулась охрана, которая до этого что-то выслушивала от пышно разодетой дамы в тюрбане с перьями. Похоже, это и была мадам Цианотия, и она не пришла в восторг от того, что охранники оставили свои места.

А теперь она направилась прямо в сторону Ника. Он наклонил голову, но от этой опытной женщины скрыться не так уж просто.

— А вы ещё кто? — резко спросила Цианотия, останавливаясь.

Ник почувствовал, как рядом будто сгусток энергии образовался, хотя его просто накрыло тенью от громилы за спиной.

— Я посыльный, — тихо произнёс Ник. — Принёс подарок для барышни.

Цианотия чуть запрокинула голову и хмыкнула, скрестив руки на груди. Потом спросила:

— И кто же делает такие подарки моим девочкам?

— Этот господин пожелал остаться неизвестным, — сипел Ник, изо всех сил избегая прямого взгляда в глаза.

— И что же вы делаете здесь, в зале? — спросила Цианотия, громко хлопнув веером по ладони.

— Мне приказано проследить, чтобы представление состоялось, и все остались довольны. — Тут Ник вспомнил рассуждения Лапа и зачем-то добавил: — И чтобы никто не поссорился. И никто не обижал мадемуазель из зависти.

Тут мадам презрительно усмехнулась, глядя в сторону. Затем снова глянула на Ника:

— Вам уже заплатили? Или дать вам на чай?

— Благодарю, не стоит. — Тут от нервного напряжения голос у Ника всё же сорвался.

— Надеюсь, вы не больны? — чуть отстранилась мадам Цианотия.

— Нет, благодарю за беспокойство, — попытался вильнуть Ник.

— Что же, тогда думаю, что всё-таки могу предложить вам чаю. Пройдите вон туда, я пришлю официантку. — И мадам указала веером на столик в самом углу.

— Спасибо, вы очень добры, — попытался улыбнуться Ник.

Но рассудил, что отказ будет неверно истолкован, поэтому всё-таки отправился за стол, пока мадам подзывала официантку.

— Ничего тут не ешь, — донеслось из кармана.

— Сам знаю, — прошептал Ник, усаживаясь за стол.

Скоро пришла барышня и принесла ему стакан чаю в витом подстаканнике и тарелку с пряниками разной формы. Она улыбалась, но скорее механически, не так радушно, как если бы обслуживала какого-нибудь купчину в богатом камзоле. Оставив чай, взяла поднос и встала прямо за спиной Ника, делая вид, что осматривает зал. Похоже, вознамерилась понаблюдать за ним, и наверняка по приказу хозяйки.

Ник тоже притворялся — усердно изображал интерес к чаю, сладостям и обстановке. Всё-таки пришлось вновь отведать местных угощений, ведь за ним по-прежнему наблюдали.

— Чавкай, — подсказал Лап из кармана.

А что, это идея. Ник начал намеренно громко хлюпать чаем, хрумкать и влажно причмокивать, даже похрюкивал, жуя пряники. Боже, он, наверное, сейчас похож на борова в хлеву. И это наследник древнего рода.

Мимо проплыла Гузмания в розовом платье с отливом. Голова Ника будто сама собой повернулась ей вслед, и он не мог отвести взгляда от тонкой талии, рельефных бёдер и прекрасной гибкой спины. Уходя за штору, Гузмания обернулась и игриво ему подмигнула.

Что-то странное творилось. У Ника внутри будто жар разлился. Как прекрасно, что эта барышня его выделила из всех остальных, не богачу или знатному знаки внимания отправила, а ему — пареньку в рабочем костюме.

Так, стоп. Что-то тут не так. Что, дружок? Может, это заговорённый сахар, который в этом заведении добавляют в сладости? Чтобы гости были посмелее и барышни им казались чуть более красивыми, чем есть на самом деле?

Да нет, не может быть. Допустим, тайник Цианотии при облаве стражей не вскрыли, но не настолько здесь люди беспечные, чтобы на следующий же день подсовывать клиентам запрещённый сахар.

Ник жевал фруктовый пряник, чувствуя, как шея уже привычно стала горячей. Против воли он замечал детали: как свет ложился на платья барышень, особенно на розовое, как июньский закат, платье Гузмании, и как один её взгляд теперь способен был превратить Ника в статую.

Мир стал слишком ярким и каким-то выпуклым, что ли. Столько красок, звуков, запахов. И всё такое яркое, осязаемое. Особенно пышный розовый пион в волосах Гузмании, словно бы форфоровый, но в то же время изумительно тонкий, лёгкий и изящный. Барышня, порхая между столиками, снова обернулась к Нику и снова ему подмигнула. У него от этого жеста словно ток по спине пробежал.

Господи, до чего же неловко. Похоже, ему на всю жизнь так и оставаться веснушчатым увальнем. Хотя хочется быть рыцарем, хочется встать и вслух рассказать всем, какая прекрасная дама эта Гузмания и на что Ник готов ради её благосклонности.

Так, надо срочно что-то делать. Отвлечься. Вот о чём, например, беседуют купцы за соседним столиком? Склонились друг к другу, щёлкают глазированные орешки и что-то перетирают про…

— … хабар, — донеслось до Ника. — Подумаешь, облава. Не первая и не последняя. Просто кто-то зарвался, вот из столицы и спустили приказ немножко прижать наших местных торгашей. Паучиха всё наладит, не пропадём.

— Точно, — кивнул другой купец, плотный, с окладистой бородой, — ей не впервой. Потом ещё больше наварится. Она баба смелая.

— Хитрая, — поддакнул первый. — Ей любой шторм — что речная прогулка. Только веселье. Стрекоза, а не паучиха.

Как они вообще могут обсуждать какой-то пошлый хабар, когда вокруг столько прелестных барышень? От их разноцветных платьев в глазах яркие круги…

— Разрешите? — раздался совсем рядом мелодичный голос.

Ник поднял взгляд и почувствовал, будто пол под ним исчез, и он полетел в пропасть. На него смотрели сине-зелёные прекрасные глаза Гузмании. Он хотел сказать «да, пожалуйста», но слова застряли в пересохшем горле, и Ник тупо открывал рот, глядя на барышню. Она улыбнулась и изящно села на соседний стул.

— Я хочу с вами посекретничать, — подалась вперёд Гузмания, чуть наклоняясь, чтобы он точно разглядел её великолепный бюст и, по возможности, забыл собственное имя. — Ведь это вы сегодня принесли тот прекрасный подарок. Скажите мне по большому секрету, кто его отправил? Клянусь, я никому не передам.

Тут она улыбнулась и взмахнула ресницами. Ника будто на спину опрокинуло. Молчать, боже, только молчать. Иначе он сейчас вывалит ей весь план по обыску в кабинете Цианотии.

Гузмания определённо знала о состоянии Ника и пользовалась этим знанием. Хорошо, что и Ник это тоже понимал. Значит, не совсем его повело.

— Будьте же со мной откровенным, — томно прошептала Гузмания, пытаясь накрыть ладонь Ника своей.

— Честность — она как голая лампочка с кристаллом внутри. Светит ярко, но смотреть больно, — прохрипел Ник, убирая руку. Где и от кого он слышал эту фразу, вспомнить уже не мог.

Гузмания дёрнула бровью. Похоже, такой ответ не вписывался в её план. Она хотела кокетства, намёков, глупой влюблённости, а получила посыльного-философа с дрожащей от смущения челюстью.

— Я не могу сказать, — выдохнул Ник, отводя наконец взгляд. Хотелось превратиться в тень или слиться с обоями.

— Ну же, я никому не открою этот секрет, обещаю, — повторила Гузмания и томно рассмеялась.

Похоже, такой смех был частью её оружия, но сейчас он прозвучал так, будто она сама не знала, куда его деть. Тогда она наклонилась ещё чуть ближе, и Ника окатило волной аромата её духов — сладких, густых, как варенье из летних ягод.

Внутри выла сирена, призывающая сказать ей всё, что она хотела. И отдать всё, что попросит. А другая сирена напоминала про Люта, тётушку, кристаллы Юлии и хомяка в кармане. Точно. Лап. Он поможет.

Ник засунул руку в карман и Лап то ли догадался, о чём его мысленно умоляли, то ли был возмущён вторжением, но он сделал ровно то, что было необходимо — больно укусил Ника за палец. С глаз будто пелена спала.

Снова Ник был стажёром Ордена под прикрытием, а не увальнем с непомерными глупыми желаниями.

— Мне надо идти, желаю здравствовать, — буркнул Ник и снова вовремя вспомнил про Лапа. Хомяк бы точно посоветовал вести себя поглупее, так что Ник ещё и напихал полные карманы пряников, допил чай, прихлюпывая, а потом ещё и громко икнул.

Вытер рукой рот, поискал глазами салфетку, нашёл, но предпочёл помять пальцами скатерть. Снова икнул, кивнул Гузмании и вразвалочку потопал к выходу, стараясь не смотреть на прекрасных барышень, ведущих свою изящную охоту.

Только оказавшись на улице, в саду и втянув запах вечерней Ярмарки и близкой летней реки, Ник немного расслабился. Теперь он чувствовал себя так, будто чудом сумел увернуться от мощной кареты графа Лебедянского в узком переулке.

Хотелось нырнуть в реку и проплыть по ней до самой набережной Нижнего города. Или хотя бы принять контрастный душ с ароматной пеной. Однако нужно было найти тётушку и направиться в усадьбу, чтобы обсудить сведения, которые удалось добыть. Увы, добыть удалось примерно ничего. И на это тётушка разрешила потратить драгоценную бутыль с джинном. Ну, хоть барышень в «Доме речных лилий» развлекли, им теперь будет что вспомнить и подругам рассказать.

Ник добежал до закрытого проулка, где они условились встретиться с тётушкой. Карета стояла на месте, а вот её владелицы пока видно не было. Ник вытащил Лапа, жующего глазированный пряник, и стал просто прогуливаться на несколько шагов туда-сюда вдоль глухой стены.

Интересно, сегодняшнее состояние Ника, когда он чуть не влюбился в Гузманию — это сильно похоже на действие зелья для уверенности с дамами? Или от него всё-таки не ощущаешь себя настолько глупо?

До чего же опасны такие зелья. Даже барышни из Дома речных лилий от них кажутся не просто привлекательными мадемуазелями, каждая приобретает значимость. Ради неё можно было и деньги отдать, и какой угодно поступок совершить. Правильно, что такие зелья строго запрещены.

Ник вспомнил про купца Малышева, отдавшего Богу душу как раз из-за подобного отвара. Хотя там же ещё яд был. И ведь если бы не этот случай, он вообще мог бы жениться на своей горничной. И она стала бы хозяйкой большого богатого дома. Наверное, ещё и сестру купца держала бы в чёрном теле.

Да уж, Лап определённо прав — надо быть очень осторожным, особенно с мадемуазелями.

Тётушка подошла, смерила Ника строгим взглядом, который будто в лужу мог превратить, и коротко приказала:

— Садись в карету.

Приказу этой дамы Ник противиться никогда бы не осмелился, теперь тоже послушно залез в карету и уныло выдохнул. Похвастаться-то было совершенно нечем. Наверное, чтобы немного разрядить обстановку, Лап вдруг выдал:

— Матрона Ильинична, вы сегодня прекрасны, как никогда!

— Юноша, женская красота — это ловушка, — бросила на него косой взгляд тётушка, устраиваясь в салоне. — Порой она заводит в такие места, откуда не возвращаются.

Лап продолжал угощаться пряниками, которыми набил карманы Ник, и время от времени смотрел на тётушку то виновато, то чуть ли не с обожанием. Впрочем, этот его взгляд трудно отличить от «я же такой миленький, можно мне ещё орешков в шоколаде».

Хотя в чертах тётушки, и вправду, проступала глубокая, почти трагическая красота, как у героинь старых романов, обречённых на вечное ожидание.

Нижний Новгород понемногу погружался в ультрамариновый июньский вечер, разбавленный ярко-розовыми перьями в небе. Кругом загорались фонари с кристаллами, улицы пустели, и по затихающему городу разносился аромат цветущих летних садов.

— Я вспомнил, — вдруг произнёс Лап, глядя вперёд. Даже лапки с пряником опустил.

— Что ты вспомнил? — после небольшой паузы спросила тётушка.

— Когда я был человеком и учился в Петербурге, — медленно, непривычно глубоким голосом произнёс хомяк, — то состоял в одном подпольном алхимическом кружке. И был у нас один парень, который всё хотел создать непроницаемую капсулу для безопасного погружения в Эфир. У него были богатые родители, так что денег на свои опыты он мог не жалеть. Накупил защитных и подавляющих кристаллов и даже целую лабораторию собрал, и прямо над Эфирной трещиной, чтобы их переплавлять и изготовить что-то вроде скафандра. А потом он пропал.

Лап замолчал, неподвижно глядя вперёд, на дорогу, исчезающую под каретой.

— Как это — пропал? — медленно проговорил Ник, догадываясь, куда клонил Лап.

— А так, — произнёс хомяк, не оборачиваясь. — Сначала просто долго не появлялся. Мы пришли к нему в лабораторию, а его там и нет. Только целая куча кристаллов кругом разбросана.

— Его больше никто не видел? — тихо спросила тётушка.

— Нет, — покачал косматой головой Лап. — Кристаллы расхватали, а самого его поискали-поискали, да и бросили это дело. Решили, что в Эфире растворился. Только вот трещина тогда не была открыта, иначе весь дом бы сложился.

— То есть, — медленно произнёс Ник, — человек пропал без следа, а на месте его предполагаемой гибели найдена куча кристаллов? Прямо как в случае с Юлией?

— Кажется, так. — Лап взъерошился, перебрал лапками и снова стал грызть пряник.

— Но пожара не было? — уточнила тётушка.

Лап только покачал головой, набивая щёки.

— И кристаллы другие, — добавил Ник. — У Юлии были обычные, для украшений. А у того студента — мощные, защитные.

Дальше ехали молча. А Ник всё не мог отделаться от мысли, что где-то ещё он видел или слышал про похожую историю, когда человек пропал, а на месте пропажи нашли какие-то кристаллы. Но, похоже, Ник настолько сильно устал и разволновался, что так и не смог вспомнить, что это был за случай.

Наконец карета подъехала к усадьбе тётушки. Ника отправили умываться и переодеваться, а тётушка занялась ужином. И только когда все собрались вместе в гостиной у самовара, стало возможно обсудить сегодняшние приключения. Ник постарался подробно, насколько мог, всё пересказать. Впрочем, особенных подробностей и не требовалось.

— Что было в письмах? — спросил Лют, когда Ник закончил свой рассказ.

Мила прикрыла Люта стёганым пледом и чуть ли не поила его с ложечки, от чего он морщился.

— Я не разобрал, — виновато проговорил Ник, ковыряя свою творожную запеканку с земляничным конфитюром.

— Зато я разобрал, — произнёс Лап, сидевшей на специально для него поставленной треноге и тоже угощавшийся запеканкой. — Правда, только пару верхних записок. Генерал чем-то возмущался. Ругал за что-то эту Цитанотию. Дескать, он для неё — всё на свете, а она его подвела. Его и кого-то ещё третьего. И вроде как их всех что-то этакое связывало, какие-то крепкие путы, или что-то вроде того.

— Он для неё — всё на свете? — изумлённо переспросил Ник. Рука сама собой опустилась на тарелку, и он перевёл ошарашенный взгляд на тётушку.

— Да, Ники, тебе это будет неприятно услышать, — напряжённо проговорила тётушка. — Но твой дедушка — тот ещё ходок. И всегда таким был.

— Может, он работу имел в виду, — вклинился Лют, но звучал как-то неуверенно.

Ник только молча глянул на него. Лют отвёл взгляд. Похоже, это было правдой. Дедушку Ника и эту женщину, заведующую увеселительным Домом, связывали не только деловые отношения.

— Он ей и помог устроиться, — снова подал голос Лап. — Сам так написал. Мол, я для тебя всё сделал, помог из грязи выбраться, дела наладить. А ты меня очень сильно подвела. И ещё кого-то, но я не успел прочитать.

Ник поверить в это не мог. Его дедушка, генерал Ордена, один из самых уважаемых людей в городе, член городского Совета и Дворянского собрания Волжской заставы. И такие низменные секреты.

Аппетит напрочь пропал, руки обмякли.

— Так ты говоришь, в шкатулке были ещё фиолетовые кристаллы? — напомнила тётушка.

Ник вяло кивнул. Как будто весь мир вдруг оказался всего лишь ширмой, большой картинкой, как декорация в театре. И теперь она вдруг обрушилась, подняв облако удушливой пыли, состоявшей из стыда и разочарования.

— Может, это просто совпадение, — бурчал где-то рядом Лют. — Подумаешь, бабские кристаллы, да они у всех есть.

— В секретной шкатулке? — снисходительно произнесла тётушка. — Нет, тут что-то другое. Это могут быть те самые кристаллы, которые были на месте пожара в твоём доме.

— И как они к ней попали? — задиристо спросил Лют.

— Да как угодно, — отмахнулась тётушка. — Там же столпотворение было после пожара. Вопрос — зачем они ей? Трофей? Если это она устроила взрыв, чтобы погубить Юлию, то вполне возможно.

Дальше повисла пауза. Ник на неё и внимания бы не обратил, если бы Лют вдруг не рявкнул:

— Да как ты смеешь?!

Ник наконец вынырнул из своего горестного марева и увидел, как Лют смотрел на тётушку с яростью, раздувая ноздри, у него даже глаза покраснели.

— Я ничего не утверждаю, — холодно и совершенно невозмутимо произнесла тётушка. — Но у тебя ведь тоже есть агентура в этом богомерзком заведении, не так ли?

Ник тут же вспомнил, как Лют «обсуждал литературу» с Гузманией в номере «Дома речных лилий». Лют дёрнулся, чтобы ещё что-то выпалить, но тётушка коротким движением его осадила:

— Время говорить правду.

— Тогда у меня там была только агентура, — произнёс Лют сипло, будто изо всех сил сдерживаясь. — Это уже потом, когда…

— Ясно, — прервала его тётушка. — В любом случае, кто-то из этого отвратительного заведения точно причастен к гибели Юлии. И вероятно, к убийству Всеволода тоже.

Лют тяжело дышал, у него на лбу даже пот выступил. Который Мила утёрла платочком. Пригладила ему волосы, налила чаю.

— Может, она и есть — тот потерянный Сорокин? — вдруг спросил Лап. — Какая-нибудь дальняя родственница. А твой дедушка это узнал и помогал ей. А она натворила дел, твой отец стал расследовать…

Лап понял, куда его занесло, и замолчал. Ник почувствовал, как внутри стала растекаться волна гнева, он уже был готов скинуть этого наглого хомяка на пол, да ещё пнуть посильнее, но голос тётушки помог удержаться.

— Если бы всё было так, — медленно, но очень твёрдо проговорила Матрона Ильинична, — то Игнатий бы выдал её правосудию. Какие бы отношения их ни связывали. Будь она ему хоть сестра, хоть любовница, хоть…

— Дочь? — договорил за неё Лют. — Что, если эта Цианотия — тайная дочь генерала Сорокина?

— Тогда бы он нашёл для неё работу поприличнее, — покачала головой тётушка. — Игнатий — благородный человек. Хотя и со своими недостатками. Но у кого их нет?

Тут она почему-то коротко и строго глянула на Милу, которая опустила взгляд.

— Может, перестать наконец спорить и просто спросить у самого генерала? — невозмутимо произнёс Лап, грызя овсяное печенье. Он держал его двумя лапками, так что был похож на моряка за штурвалом.

— Если бы это было так просто, — прошептала тётушка. Подумала о чём-то несколько секунд, потом повернулась к Нику: — Впрочем, Викто́р прав. Теперь это будет самым верным.

— Прийти к дедушке и спросить, что именно его связывает с хозяйкой «Дома речных лилий»? — слабо просил Ник, понимая, насколько странно это звучало. А уж представить такую ситуацию в реальности было совсем невозможно.

— Если ты решил докопаться до правды, то рано или поздно всё равно придётся провести откровенный разговор, — склонила голову тётушка. — Лучше рано. Потом что когда станет поздно, то ничего уже не исправишь.

Ник уныло выдохнул. Такой откровенный разговор грозил совсем расстроить хрупкий мир в семействе Сорокиных. Поэтому Ник решил немного сменить тему и спросил:

— А Паучиха? Как вы думаете, кто она? Цианотия?

— Вот это — запросто, — быстро ответил Лют. — Вся клиентура у неё собирается.

— Почему вы её не арестовали? — спросила тётушка, иронично изогнув бровь. Похоже, она знала ответ на этот вопрос. Да и все знали.

Лют же не стал произносить вслух, что все эти облавы на контрабандистов — всего лишь профанация для отчётов перед столичным начальством. На самом деле никто и не собирался прикрывать чёрный рынок запрещённой магической требухи.

— Орден рискнёт принять настоящие меры только тогда, когда кому-то важному из-за этой волшебной ерунды пальцы оторвёт, — пробурчал Лют, пока Мила наливала ему чаю. — Или чья-нибудь дочка опьётся зелья для красоты, так что позеленеет.

— Разве и такое бывает? — подала голос Мила, пристально глядя на Люта.

— А то как же, — отозвался Лют, даже не оборачиваясь. — Маски всякие, кремы. Духи опять же.

После чаю Ника отправили домой на карете тётушки. Он очень хотел остаться, но пришлось ехать, чтобы не откладывать разговор с дедушкой, потому что иначе эта беседа могла вообще не состояться.

Ник прибыл домой уже после ужина, но ему всё равно накрыли позднюю трапезу в гостиной. А он так разволновался, что даже не заметил, как умял свекольное суфле с белыми гренками и несколько чашек чаю с засахаренными абрикосами. И наконец решился задать дедушке важные вопросы.

Дедушка как раз работал в своём кабинете, когда Аннушка убирала со стола. Ник оправил домашний костюм и постучал. Получив разрешение, вошёл и притворил за собой дверь.

— А, Нектарий. Проходи, садись, — кивнул дедушка на кресло у своего стола. — Как поживаешь? Как служба?

— Все только и говорят, что об облавах на контрабандистов, — начал издалека Ник. — И что это бесполезно.

— Да уж, — выдохнул дедушка, продолжая просматривать какие-то бумаги. — Дым корзинкой не поймаешь.

— Кто такая Паучиха? — прямо спросил Ник.

Дедушка замер на миг, потом поднял взгляд и тихо и очень твёрдо проговорил:

— Кто тебе рассказал?

— Случайно услышал, — выдержал дедушкин взгляд Ник.

— Значит так, внук, слушай меня внимательно. — Дедушка оставил свои бумаги, выпрямился и теперь смотрел на Ника, не мигая. — Ни про каких паучих ты никогда и ничего не слышал, ясно? Забудь. Сиди в своей лаборатории, смешивай составы, а про контрабанду и думать забудь. Пусть этим занимаются те, кому положено.

— Отцу было положено? — спросил Ник, чувствуя, что не может больше выдерживать дедушкин взгляд.

— Было, — коротко ответил отставной генерал. — И чем всё закончилось.

— Его убили, — произнёс Ник, радуясь, что слова не застряли в горле.

— Вот именно. И тебе не резон отправляться следом.

— Что тебя связывает с Цианотией? — наконец задал Ник самый главный вопрос.

— Не твоего ума дело, — жёстко произнёс дедушка, подавшись вперёд.

— Что, если она причастна к убийству отца? — спросил Ник, начиная закипать от бессилия разрушить дедушкину стену, которую тот возвёл вокруг себя. — Неужели эта женщина тебе дороже собственного сына?

— Хватит! — почти выкрикнул дедушка. — Ты своими цыплячьими мозгами ещё ничего не понимаешь!

— Так объясни! — тоже сорвался на крик Ник.

— И не подумаю! — уже рявкнул дедушка. — Ты ещё никто и ничто, чтобы я, отставной генерал, отчёты тебе давал!

Ник поднялся, вытянулся в струну, коротко кивнул и вышел из кабинета. Он ступал по полу своего родного дома, а казалось, что под ним бездна разверзлась. Его дедушка, человек, которого Ник уважал безгранично, оказался совсем не таким, каким представлялся. Горькая пелена застилала глаза, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом предательства. Разочарование жгло изнутри, разъедая представление о деде как о герое, которое прежде казалось нерушимым.

Хозяйка отвратительного заведения сжила со свету его единственного сына, а он её прикрывает. Пальцем не шевельнул, чтобы призвать к ответу, хоть по закону, хоть по семейным кодексам. И это — наичестнейший человек в Империи, да?

Господи, как всё отвратительно. Ник поднялся к себе, переоделся и лёг на кровать, закинув руки за голову. Специально не стал задёргивать шторы, чтобы видеть яркую луну в тёмном ночном небе. Сегодня у неё голубоватый ореол, значит, снова немного похолодает. Вот и хорошо, а то жара и духота мешают думать.

Внутри будто пламя разгоралось. Как камин растапливается. Кристаллы сначала мерцают слабо, потом всё сильнее, пока не начинают выпускать шары плазменного эфира. Разноцветные, они перетекают друг в друга за непроницаемым стеклом, словно танцуют.

Вот и у Ника внутри сейчас такая плазма разливалась. И в этом жидком обжигающем пламени рождалась решимость, уродливая, угловатая, но невероятно прочная.

Что ж, дедушка променял собственного сына, представителя древнего рода, на какую-то низкопробную женщину, да ещё оберегает её. Любовь, значит.

Только любовь любви — рознь. Ник тоже любил отца. И не позволит марать его честь и память о нём. Отец заслужил, чтобы его гибель не прошла понапрасну. И Ник, кажется, знает, что теперь нужно делать.

Хотя нет. Он не такой. Не станет. Эта мысль крутилась в голове, как старый ржавый флюгер, но с каждым мгновением звучала всё слабее. Внутри поднималась горячая, едкая горечь — смесь обиды, унижения и злости на дедушку, да и на самого себя. Хватит быть увальнем, пора доказать, что ты — Сорокин.

Эта мерзкая женщина, заведующая не менее мерзким Домом, отправится вслед за отцом. И пусть тогда дедушка поймёт, что теперь чувствует Ник. Пусть ощутит сполна потерю близкого человека. Хотя нет, Ник ведь двоих потерял. Отец погиб, а дедушка рассыпался в глазах внука, как остатки пустых кристаллов антрацита.

Так, погодите-ка. Ник даже думать о мести перестал, когда вспомнил кристаллы антрацита, которые видел в архиве. А ведь это та самая история, которую Ник знал, но не мог вспомнить. Ведь тогда тоже бесследно исчезло тело информатора, а на месте пропажи нашлись кристаллы. Точно как в случае с Юлией Лютой и студентом, про которого рассказывал Лап.

Впрочем, об этом после. Сейчас надо продумать план уничтожения мадам Цианотии. Только как бы это провернуть так, чтобы не вызвать подозрений. И да, уничтожать её физически совсем не обязательно. Она уже столько законов Империи нарушила, что пожизненный срок в Остроге, а то и на каторге ей обеспечен. Как бы её выдать правосудию?

Что там Лют говорил? Её возьмут за жабры, если кто-то высокопоставленный пострадает от её незаконных товаров? Так, купец Малышев уже умер, но он не в счёт. Видимо, слишком высокие покровители у этой дамы, чтобы о простом купце сожалеть.

Что же делать? Подменить контрабандный товар? Но тогда ещё кто-то пострадает.

Хотя в любом случае кто-то ещё пострадает. Не от подмены контрабанды, так от неё самой. Как тот же Малышев и семейство Прусак. Так что убрать Цианотию из города и пресечь её делишки будет великим благом.

Только как бы всё это провернуть?

На следующий день Ник отправился на службу, где весь день провёл в исследованиях артефактов, добытых на облавах. Пришёл всё к тому же выводу: все эти рейды — только для вида. Потому что никаких действительно важных или опасных вещей ему на исследования так и не принесли, только мелкая магическая шелупонь вроде той, что распродавала Авдотья Малышева после смерти брата. А потом Ника и вовсе отправили в Департамент утилизации — там не хватало рук, чтобы избавляться от магического мусора.

Вечером Ник сразу отправился к тётушке, а не домой. По пути забежал в кондитерскую, купил две коробки конфет и большую упаковку с печеньями и козинаками для Лапа.

Когда пришёл к усадьбе, то в саду сразу увидел, как Мила катала Люта на кресле, а он скучающе глазел по сторонам. На коленях у него сидел Лап, и он очень обрадовался, когда пришёл Ник, да ещё с угощениями.

— Ну и скукота, — жаловался Лап, когда они вместе с Ником отправились искать тётушку, оставив Люта с Милой в саду. — Мила хлопочет вокруг него, как кухарка вокруг именинного торта, а он — что кирпич, ничего не замечает. Давай семечковый козинак.

Ник усадил Лапа на его треногу в гостиной и развязал коробку с печеньями и козинаками.

— Всё по жене вздыхает, дуболом, — бормотал Лап, глядя как Ник возился с коробкой. — Её жаль, конечно, но ведь уже ничего не вернуть. Теперь бери что дают и не выёживайся.

— Не понял, — признал Ник.

— Чего непонятного? — поднял на него глазки-бусинки Лап. — Втюрилась в него Мила. Правильно, она же никого больше не видит, а в доме есть об ком позаботиться. Так себе у неё выбор, да? Покалеченный сумасшедший да хомяк. То, что она выбрала этого грубияна, вполне объяснимо. У него хотя бы хвоста нет. Я её не осуждаю.

Лап принял семечковый козинак и стал с аппетитом его грызть. А Ник даже присел на край кресла от удивления. Он, конечно, заметил заботу, которой Мила окружала Люта, но чтобы разглядеть там романтику… Впрочем, барышни всегда были настроены на любовный лад, это не новость.

— А тётушка? — осторожно спросил Ник.

— А что тётушка? — буднично переспросил Лап, с хрустом поедая козинак. — Этот Лют — конечно не князь, но хотя бы граф. А у Милы из приданого только сундук с платьями, которые ей тётушка подарила. Да ещё фамилия — Мизгирь. К ней очередь из женихов не выстроилась. Или я чего-то не замечаю? Хотя нет, это просто кусты боярышника.

Лап, забравшись на подоконник, картинно выглянул в окно, окинул взглядом сад, развёл лапками и вновь захрустел своим козинаком. Ник задумчиво скрёб бровь. Он в сердечных делах никогда не разбирался и мог похвастать разве что постыдной историей со Светой Векшиной. Которую лучше никому и никогда не рассказывать, чтобы не выставлять себя и её на посмешище.

В саду Мила остановила коляску с Лютом и стала показывать на зацветающие розовые кусты, эмоционально размахивая руками и широко улыбаясь. А она, оказывается, симпатичная девушка. Просто в присутствии тётушки Мила превращалась в бледную незаметную статую, а когда оставалась без строгого присмотра, в ней наконец проступала живая и довольно привлекательная барышня. Только Люта она, похоже, не сильно впечатляла, он так и глазел по сторонам. Обидно, наверное. Но и его нельзя осуждать, он ведь так до сих пор и не пережил потерю жены.

— Да, она из-за него ещё наплачется, — бормотал Лап, глядя, как Мила состригала цветы для букета. — Нет, мне такого счастья даром не надо. Моя философия теперь проста: меньше драмы, больше комфорта. Если кто-то скажет, что это не романтично, то пусть попробует провести ночь в холодной клетке. Тогда посмотрим, о чём он будет мечтать — поцелуях под луной или тёплой кровати и полной миске корма.

Ник поморщился. Хомяк свёл беседу о самом прекрасном чувстве на земле к жуткой вульгарной пошлости. Впрочем, что с него взять, он же хомяк. Только подумав так, Ник мигом себя одёрнул. Потому что в теле хомяка до сих пор жил человек. Тело изменилось, но душа и воспоминания остались прежними.

Наконец в гостиную вошла тётушка. Ник встал и поклонился, и даже Лап отложил свой козинак, чтобы изобразить что-то вроде поклона. Да, тётушка — определённо выдающий педагог. Сумела научить Лапа хорошим манерам. Не каждой учительнице или даже профессору бы это удалось.

— Нектарий, — кивнула тётушка. — Здравствуй. Что-то ты зачастил.

Ник хотел что-то ответить, но тётушка уже про него будто забыла — уставилась в окно, где в саду Мила отдавала Люту срезанные цветы, так что у него уже целая охапка набралась.

— Я, кажется, придумал, как выдать правосудию мадам Цианотию, — честно сказал Ник.

Тётушка только молча кивнула в знак того, что готова была выслушать его идею до конца, но при этом продолжая неподвижно смотреть в окно.

— Но нам для этого понадобится отвар подпорожной спорыньи, — осторожно произнёс Ник.

— Это ещё зачем? — наконец перевела на него взгляд тётушка.

— Помните, вы с Лютом обсуждали способы пресечь контрабанду? И что это будет возможно, только если кто-то пострадает?

— Зачем тебе спорынья? — изогнула бровь тётушка.

— Я сегодня утилизировал баночки с отваром для роста волос, которые собрали на рейде. Ерунда, конечно, но её же охотно покупают, и знатные дамы в том числе. Так вот, если сварить такое зелье, но вместо чубушника добавить туда спорынью…

Ник не договорил, потому что Лап захихикал. Тётушка, глядя на него, покачала головой, но тоже слегка улыбнулась.

— Она не ядовитая, — развивал свою мысль Ник. — Никто особенно не пострадает. Пара знатных дам облысеет, но я слышал, что после подпорожной спорыньи волосы даже лучше растут. Правда, не сразу…

— Да, так иногда выводят вшей и борются с себореей, — процедила тётушка, кажется, стараясь не рассмеяться. — И ещё овец ею натирают, когда шерсть состригут. Только вот из-за нескольких лысых дам, даже очень знатных, Цианотию в Острог не посадят.

— Из-за них — нет, — согласился Ник. — Но это будет поводом для обыска, правда? Так вот, надо ещё сделать так, чтобы во время этого обыска у неё нашли что-то совсем запрещённое, желательно первого класса.

— Например, зеркало с фантомом? — изогнула бровь тётушка, видимо, имея в виду оставшееся после Малышева зеркало, что до сих пор хранилось в её подвале.

— Нет, — покачал головой Ник. — Он же нас мигом выдаст. Нужно что-то почище.

Повисла пауза. В саду Мила над чем-то звонко рассмеялась, но никто даже не повернулся. И тётушка, и Лап внимательно смотрели на Ника. Собственно, очень хорошо, что сейчас в гостиной только они втроём. Потому что если кто-то и знает, где достать то, что теперь было нужно Нику, то именно эти двое.

— Пиритовый раствор, — наконец проговорил Ник, чувствуя, как пульс разогнался.

Тётушка фыркнула усмешкой и отвернулась. Лап же спросил:

— Ты ума лишился? А если ты сам с ним попадёшься?

— Вот и надо всё провернуть так, чтобы не попасться, — развёл руками Ник.

— Это же надо где-то ингредиенты достать, рецепт найти, лабораторию собрать, всё наладить… — Лап почесал за ухом. Потом заметил, как Ник смотрел на него сверху вниз. — Что?

Ник поднял брови.

— Я никогда ничем таким не занимался! — возмутился Лап.

Только вот слишком уж театрально у него вышло, переиграл, как слишком усердный актёр в провинциальном театре. Ник понял, что попал в цель. Потому что среди студентов-алхимиков ходили легенды про этот пиритовый раствор, который позволял выдать медь за золото. Говорили, что изготовить его не так уж сложно, только опасно — за маленький флакончик такого эликсира отправляли на многолетнюю каторгу. А Лап с его биографией не мог про такие опыты не знать.

— Ладно, — тут же сдался Лап. — Ну, было. Получилось, кстати, так себе — всего на пару часов действия хватало, а потом медь вообще позеленела.

— Этот эликсир сам по себе краткосрочный, очень быстро распадается, — добавила тётушка. — Остаются только расслоённые ингредиенты, и попробуй, докажи, что это был пиритовый раствор.

— Значит, действовать придётся быстро, — заключил Ник. — Сначала сделать лосьон со спорыньёй, подменить контрабанду, а уж потом быстро подбросить раствор Цианотии.

— Ты думаешь, оно того стоит? — медленно произнесла тётушка. — Ведь если попадёшься, тебе даже дед не поможет.

— Он мне и так не поможет, — буркнул Ник. — Ему эта Цианотия дороже всей нашей семьи вместе взятой.

— Как это? — прищурилась тётушка.

Пришлось повторять весь вчерашний разговор с дедушкой.

— Да уж, — подал голос Лап. — В наше время семья — это когда вы все друг друга терпеть не можете, но если кто-то посторонний косо глянет, тут же объединяетесь. Когда я ещё был двуногим и жил с тремя братьями, у нас девиз был простой: «Делись едой или умри». Что у бедных, что у богатых, суть никогда не меняется: каждый тянет одеяло на себя, но все делают вид, что это ради общего блага. Но я никогда не променял бы своих родственников на какую-то мадам сомнительной репутации.

— Что, если она тоже окажется частью нашей семьи? — слабо спросил Ник.

— Тогда гибель Всеволода официально станет братоубийством, — резонно заметила тётушка. — Такое не прощают.

— А дедушка, выходит, ей простил, — мрачно произнёс Ник.

— У меня в подвале есть лаборатория, — после паузы произнесла тётушка. — Но вот рецепт пиритового раствора тебе искать самому.

Ник вопросительно глянул на Лапа, тот замотал мохнатой головой:

— Слишком давно это было. Да и не знал я этот рецепт на память, по листку готовил. И всё равно не получилось как надо.

— Что за листок? — заинтересовался Ник. — Откуда переписан?

— Точно не знаю, сам его на чёрном рынке покупал. — Лап выбирал очередной козинак. — Сказали, что из гримуара профессора Чернокровского.

— Копия есть в хранилище Ордена, — подсказала тётушка. — Доступ, правда, ограничен и переписывать нельзя.

— Придётся звать на помощь Люта, — вздохнул Ник и повернулся к окну. Мила как раз покатила коляску куда-то вглубь сада, а сам Лют уже напоминал городскую клумбу, на которой собираются возводить цветочную фигуру.

Пока Мила занималась украшениями дома, Ник шёпотом пересказал Люту план с эликсиром и подставой.

— Ты раздуваешь из шарика дирижабль, — вздохнул Лют. — У твоего деда просто агентура в Доме лилий, и всё. А ты хочешь лишить его главного информатора.

— Там что-то большее. Это во-первых, — резко произнёс Ник. — И я хочу знать, кто убил моего отца. Это во-вторых. А в-третьих, этот кто-то, вероятно, и к гибели твоей жены руку приложил.

К удивлению Ника, Лют не стал огрызаться и ругаться, только печально вздохнул и отвёл взгляд. Потом вяло спросил:

— Я-то чем могу помочь?

— Запросишь для меня доступ к гримуару профессора Чернокровского. И даже если потом кто-то обратит на это внимание, что всплыло именно зелье из гримуара, то есть сложит два и два, то у тебя будет прочное алиби — ты сам всё время будешь находиться здесь.

— Ладно, — наконец проскрипел Лют. — Только из уважения к Всеволоду. Но если ты попадёшься, то на том свете сам будешь перед ним оправдываться.

— Идёт, — улыбнулся Ник.

На ночь он остался у тётушки, а утром они вместе с Лютом отправились в хранилище Ордена. Там Лют заполнил карточку, чтобы им позволили ознакомиться с копией гримуара знаменитого тёмного мага Чернокровского. Правда, пришлось пройти через рамку досмотра и сдать все магические атрибуты и даже писчие принадлежности. Да ещё Лют подписал поручительную записку, что несёт ответственность за Ника, которому к такой книге пока доступ был полностью перекрыт.

— Как думаешь, профессор ещё жив? — спросил Ник, нервно расхаживая туда-сюда, пока они ждали книгу в просторном зале с рядами столов и ламп на световых кристаллах, подавляющих магию. — Никто же точно не знает, куда он делся.

— Мне нет дела до какого-то сумасшедшего чёрного мага, — буркнул в ответ Лют, ёрзая в коляске. Он ведь даже ходить сам пока не мог, Ник его прикатил, и всё время приходилось останавливаться и заезжать за каждый угол, чтобы не встречаться со знакомыми.

Наконец им выдали вполне обычную книгу, явно переписанную, потому как выглядела она, словно будничный конторский справочник. Только вот некоторые страницы были полностью чёрными.

— Спецчернила, — пояснил Лют, хотя Ник и сам про это знал. — Самая тёмная магия. Не страшно?

Ник на подкол внимания не обратил, потому что у него вдруг мелькнула странная мысль. И странна она была тем, что раньше не пришла.

— Слушай, когда будем уходить, — шёпотом произнёс Ник, — Попроси показать тебе список тех, кто брал эту книгу.

— Зачем?

— Сам-то как думаешь? — иронично перепросил Ник.

Лют только дёрнул щекой и, надев специальные перчатки, раскрыл гримуар. Ну точно — словно фармацевтический справочник. Колонки, главы, списки ингредиентов. Эликсиры, кристаллизация, растворы, транформации… Повезло — рецепт пиритового раствора оказался не закрыт спецчернилами.

Ник всматривался в ингредиенты, проговаривая их и все дозировки шёпотом, чтобы запомнить. Представлял в самых мельчайших деталях, как уже смешивает фракции, как выглядят реакции, что именно получается на выходе. У алхимика должна быть идеальная память, иначе, как говорит Лап, вместо печеньки получишь катастрофу.

Снова и снова Ник бегал взглядом по строкам, написанным идеальным почерком. Очень красивый почерк и очень обезличенный, как будто какая-то пишущая машинка здесь поработала.

— Время, — прошептал Лют, указывая на песочные часы, стоявшие на столе. Песчинок в верхней части оставалось всего на полминуты.

Ещё раз Ник прочёл рецепт, попытался немного бежать разумом впереди — сначала продумывал процесс и только потом сверял. Наконец песчинки в часах упали вниз, на столе, за которым сидели Ник и Лют, зажёгся красный кристалл.

Лют взял книгу и покатил к стойке регистрации, а Ник сразу же направился к выходу. Он ждал напарника у дверей, но когда тот появился, то выглядел так бледно и свирепо, что Ник не рискнул лезть к нему с расспросами сразу же.

Он обошёл коляску, взялся за ручки и просто покатил Люта во внутренний двор Дома, где благоухали розовые кусты и плескался фонтан.

— Может, поедим? — предложил Ник, кивая встречным знакомым. Лют же смотрел прямо перед собой, словно вообще ничего не замечал.

— Домой, — прохрипел Лют, едва разжав челюсти.

— То есть…

— К тётке, — сипло отозвался Лют, по-прежнему таращась в пустоту.

Ник не стал возражать. Он уже успел отпроситься из лаборатории, якобы помочь покалеченному напарнику закончить расследование смерти купца Малышева. Так что теперь просто вызвал карету общего извоза и повёз Люта к тётушке.

За всю дорогу напарник так ни слова и не произнёс, только смотрел в пустоту, сжав челюсти. В усадьбе их встретила Мила, которая тут же пересадила Люта в домашнее кресло, принесла плед, помогла ему умыться и переобуться, а потом отправилась готовить чай. Тётушки дома не было — уехала по делам.

— Как прокатились? — спросил Лап, забираясь на кресло. — Нашли рецепт?

Ник только осторожно глянул на Люта. Тот так и сидел неподвижно, сжав челюсти.

— Ты что, уже попробовал заклинание с окаменением? — подозрительно спросил Лап у Ника.

— Боевой маг из меня так себе, — отозвался Ник.

— Да, ты у нас победитель эклеров, но это и не плохо. Ты не рыхлый, ты уютный. Я тоже, так что мы с тобой два хомяка — пара.

Ник вежливо улыбнулся. Лют продолжал молчать.

— Да что с ним такое? — уже серьёзно спросил Лап.

— Евген? — тихо позвал Ник, чуть подавшись вперёд. — Что ты там узнал? Что гримуар брал мой отец? Незадолго до гибели?

Лют перевёл остановившийся взгляд на Ника. Судя по всему, эта догадка попала в цель. Всеволод Сорокин зачем-то интересовался гримуаром Чернокровского перед своей смертью. Но эта новость явно не могла вогнать Люта в такой ступор.

— А что ещё? — снова спросил Ник.

— Когда мне показали карточку, — наконец проговорил Лют, с усилием, будто слова давались ему жутко тяжело, — там были ещё разные данные по этой книге. Так вот, эту копию гримуара изготовила моя жена.

На миг повисла тишина, потом раздался громкий звяк. Все разом вздрогнули и обернулись. На пороге гостиной стояла Мила с подносом в руках.

Мила, ни на кого не глядя, занималась самоваром, Ник помог ей расставить чашки и блюдца на столе. Скоро вернулась тётушка, и с хорошими новостями:

— Я достала спорынью на Почаине. — Тётушка расстелила на коленях белую салфетку. — Так что осталось только дождаться партии лосьона для волос и добавить туда несколько особенных бутылочек. Думаю, за этим дело не станет.

Тут она глянула на Люта. Судя по всему, именно ему предстояло подключить свою агентуру на Почаине для того чтобы разнообразить партию магической косметики. Ник сразу вспомнил того торговца, к которому они наведались, чтобы разузнать про зелье, которое нашли у купца Малышева.

Лют, впрочем, особенным энтузиазмом по поводу предстоящей операции не пылал. Он вообще просто сидел за столом и смотрел в свою чашку.

— Да что с тобой? — наконец спросила тётушка. — Как будто ты не знал, что твоя жена переписывала гримуары для хранилища. Архивариусы же всегда этим занимались, обязанности такие.

— Я думал, что она отчёты правит да описи ведёт, — наконец сказал Лют. — А теперь выходит, что она знала куда больше меня. Только рассказать не успела, потому что мне всё время было не до того. А я даже её прах похоронить нормально не смог.

Все молчали, Лап перестал хрустеть козинаками. Ник вспомнил россыпь фиолетовых кристаллов в архиве и те камушки, что он видел в ящике отцовского стола и в тайнике мадам Цианотии. Всё, что осталось от Юлии Лютой, погибшей в том жутком пожаре. Его отца хоть кремировали по-человечески, Юлию же испепелило эфирным пламенем камина Прусаков. Кстати, странно — Ник это проверил — тело Дороети Прусак, хотя и почти полностью истлело, но было позже кремировано. То есть, не растворилось в Эфире без следа, хотя она находилась ближе к эпицентру, чем Юлия. Но она и не была магиней, как Юлия. Известно же, что Эфир в жилах магов имеет свойство выходить из-под контроля и стремиться к себеподобному Эфиру, если где-то рядом обнаруживается сильный источник.

Ну, ничего. Скоро всё выяснится. Но для этого надо ещё приготовить несколько растворов, и заниматься этим предстоит именно Нику. Хотя Лют и тётушка каким-то непостижимым образом сумели раздобыть нужные ингредиенты, главная роль в операции всё равно отводилась Нику, ведь он сам всю эту операцию и затеял.

После чая тётушка повела Ника в подвал дома, где располагалась её личная лаборатория.

— Вы тоже там что-то готовите? — рискнул поинтересоваться Ник, спускаясь следом по крутой лестнице.

— Нет, что ты. От мужа осталась, — невозмутимо ответила тётушка, аккуратно шагая по каменным ступеням и подсвечивая путь лампой с кристаллом.

Дедулин брат, объявленный сумасшедшим, и лишь поэтому не отправленный в Острог, оказывается, был знатным алхимиком — его домашняя лаборатория занимала довольно большую площадь под каменными сводами. И всё было на месте и в отличном состоянии — колбы чистые, трубки целые и промытые, шкафы с чашками, пробирками, точными весами и часами.

— Андрон искал эликсир вечной жизни, — вздохнула тётушка, осматривая лабораторию. — От него и умер.

Ник только помычал в ответ. В семье говорили, что он умер от болезни, но никогда не уточняли, от какой именно.

— Вон в том шкафу книги, — указала тётушка на огромный резной шкаф с витражными дверцами. — А вон в том буфете — ингредиенты. Надеюсь, освоишься. И да, постарайся не взорвать подвал, он мне ещё пригодится.

Тётушка оставила лампу на столе, пожелала удачи Нику и вернулась наверх, в комнаты. Ник выпустил на стол Лапа и отправился на поиски фартука, очков и перчаток. Повезло — костюм алхимика оказался в полном порядке, даже почищен и поглажен.

— Магия, — ворчал где-то рядом Лап, пока Ник облачался, — все эти ваши колдуны, которые закатывают глаза, шепчут заклинания и крутят пальцами, как будто объясняют кухарке, сколько варенья класть в кашу. А я так скажу: настоящая магия — это когда ты просыпаешься, а в миске есть еда. Или умение сделать вид, что ты тут ни при чём, когда перевернул горшок с любимым цветком тётушки.

— А как же ты сам? — улыбнулся Ник, натягивая плотные перчатки. — Ты же говорил, что у тебя диплом был почти дописан.

— Вот после того, как меня выплюнуло в тушку хомяка, я и разочаровался. Теперь мой секрет невидимости — это надёжно зарыться в опилки. Подсади-ка меня.

Ник взял Лапа в руки и посадил в шкаф, набитый книгами, свитками и папками с листами.

— Только не используй эти манускрипты как подстилку, — предостерёг хомяка Ник. — Тётушка и я не оценим.

Лап фыркнул и полез вглубь ящика. Ник оставил Лапа возиться в шкафу, а сам направился к большому просторному столу. Выдохнул, прочитал молча молитву для начала важного дела и приступил к изготовлению раствора пирита. По памяти, как представлял себе этот процесс в архиве, доставал нужную посуду, расставлял, присоединял трубки, потом натирал, взвешивал и смешивал ингредиенты.

Словно во сне, словно его руки сами знали, что и как нужно делать. Он раньше слышал, что такое бывает, как будто пробуждается какая-то родовая память, сохранившаяся от предыдущих поколений в Эфире, но обычно такое случалось только с потомками знаменитых алхимиков. Хотя, возможно, Нику просто повезло, такое тоже иногда случалось.

Через некоторое время Ник замер над ретортой, где пирит уже не был пиритом: он дрожал, как живой, переливалась маслянистыми разводами.

Ник прекрасно понимал, что этот опыт относится к разряду строго запрещённых. Знал, что за такие фокусы могут не только выгнать из Ордена и отправить на каторгу, но и вообще исключить из приличного общества — просто вычеркнут из списков, перестанут упоминать в беседах, будто человека и не было вовсе.

Ник вдохнул поглубже, проверил, прочно ли стоят ноги на полу. Потом добавил в реторту каплю настойки из корня чернобыльника, самого редкого, растущего только в местах, где когда-то проливали кровь. Густая жидкость в колбе вспыхнула тусклым лиловым светом и стала словно закручиваться в воронку. Ник выдохнул — именно такой реакции он и ждал, именно она и считалась правильной.

Теперь порошок из лунного камня, выдержанный в золотой ртути. Капля за каплей Ник вливал реактив, чувствуя, как по пальцам ползёт холод. Пирит начал менять форму, вытягиваясь в тонкие нити, похожие на волосы, и укладываясь в кольца.

И тут из реторты, прямо из центра этого «гнезда», вырвался тонкий золотистый луч света, ударил в потолок и оставил там тёмное пятно, похожее на след от ожога. В подвале что-то скрипнуло — не дверь, не пол, а будто само здание на секунду задержало дыхание.

— Это так и должно быть? — подал голос Лап из шкафа.

— Если честно, не знаю, — признал Ник, разглядывая тёмное пятно на потолке.

Ник добавил ещё ингредиент — настойку из пыльцы ночноцвета, собранного в полнолуние на старом кладбище. Кольца стали медленно растворяться, снова приобретая вид густой жидкости цвета старого янтаря, и в её глубине заплясали крошечные искры, похожие на светлячков.

Отчего-то Нику вдруг вспомнился сад за его родным домом, где летом цвели лилии, розы и маленькие весёлые бархотки, а осенью пахло дождём и яблоками. Вспомнилось, как матушка рассказывала ему сказки о людях, которые пытались обмануть время и природу, и как все они в конце концов теряли что-то важное — голос, память, волосы, конечности. Или их вообще растворяло в Эфире. И теперь уже вспомнился вопрос от тётушки — а оно того стоит? Стоит ли так рисковать, чтобы выдать правосудию эту Цианотию?

Если она причастна к гибели отца, то да. В этом не было никаких сомнений.

Но способ… готовить пиритовый раствор противозаконно. Подставлять Цианотию тоже. Цель оправдывает средства? Хороший вопрос. Наверное, тот, кто уверен в ответе, никогда не стоял на этом перекрёстке. Сейчас Нику начинало казаться, что любая дорога ведёт через тьму. И заблудиться — это ещё не самое страшное. Страшно то, что выбор пути может изменить человека навсегда. Причём до такой степени, что он перестанет сам себя узнавать.

Но если по-другому не получается. Если те, кто должен блюсти честь и право в Империи, манкируют своими обязанностями и покрывают эту Циаонтию вместо того чтобы отправить в Острог?

— Ты смотришь на свою реторту так, будто она тебе сейчас расскажет смысл жизни. А она просто хочет взорваться.

От голоса Лапа Ник вздрогнул и ослабил пламя, потому что хомяк был прав — жидкость в реторте опасно пульсировала. Ник смотрел на переливы жидкости, очень похожей на золото и чувствовал, как по позвоночнику полз холодок, а в ушах нарастал тонкий, почти неслышный звон, будто где-то далеко били в хрустальные колокола.

Жидкость стала снова загустевать, и на её поверхности проступили тонкие ломаные линии, похожие на вены.

— Почти так, как надо, — пробормотал Ник, припоминая, что в гримуаре было сказано, что на этом этапе раствор должен сталь похожим на живой организм с кровотоком. — Теперь надо заметить время и частоту пульсации. Где часы?

— Вон в том углу, — со вздохом указал Лап. — Рядом с надеждой на спокойную жизнь и верой в лучшее будущее. Почему я, даже будучи хомяком, опять оказался в лаборатории во время запрещённых опытов? Почему нельзя просто спокойно жить в домике и кушать глазированные орешки?

Ник нашёл на этажерке в углу старые часы, завёл их и поставил на стол.

— Как-то здесь слишком аккуратно, не находишь? — осмотрелся Лап. — Как будто здесь кто-то регулярно работает.

— Тебе лучше знать, кто здесь бывает, — улыбнулся Ник.

— Меня сюда не пускают. Боятся, наверное, что я навыки не растерял. А куда уходит тётушка, даже Миле не известно. — Лап снова стал рыться в бумагах.

Раствор пульсировал как положено — три секунды к пяти. Скоро он стабилизируется, и его нужно будет оставить в темноте на сутки. Именно так и случилось — ровно через двенадцать пульсаций раствор замер. Ник затушил горелки и накрыл реторту плотной тканью. Забрал Лапа, и они вернулись в гостиную.

— Вы не взорвались, — усмехнулся Лют, которому Мила сейчас меняла повязки на руках. — Это достижение.

— Да что ты понимаешь в алхимии! — воскликнул Лап. — Это целое искусство!

— А ты — главный искусствовед, — поддел его Лют.

— Я помогаю морально, — обиделся Лап. — И даю хорошие советы. И ещё со мной не скучно. Потому что от долгого пребывания в одиночестве и тишине начинаешь разговаривать сам с собой, а это приводит не туда, куда хотелось бы.

— Это чистая правда, — поддержал Лапа Ник.

— Вот! — победно заявил хомяк. — Я же заслужил козинак?

Ник отнёс хомяка к столу, и тот сразу же отыскал ореховый козинак. Лют снова усмехнулся, а Мила украдкой глянула на него так, будто всё чего-то ждала, а он даже представления об этом не имел.

На несколько дней пришлось поселиться у тётушки. Днём Ник шёл на службу, а по вечерам спускался в лабораторию, чтобы доработать пиритовый раствор и заодно намешать лосьон для выпадения волос. Каждый раз брал с собой Лапа, который ползал по шкафам и ящиками с бумагами, чихал от пыли и ставил себе это в заслугу.

Однажды к ним спустилась Мила.

— Можно, я посижу тут с вами? — тихо спросила Мила. — Я не буду мешать. Просто тётушка ушла, а Евгений спит.

— Пожалуйста, — разрешил Ник, который сейчас просто записывал результаты изменений пиритового раствора в таблицу. Пока всё почти идеально сходилось с тем, что было написано в гримуаре.

Лап вылез из шкафа и чихнул.

— Будь здоров, — сразу же произнесла Мила.

— Благодарю, — вежливо отозвался Лап, потирая мордочку. — Пыли там — как снега в лесу зимой. Мы ещё долго будем здесь торчать?

— Ещё час, — вздохнул Ник. Подпёр рукой голову и уставился в колбу, куда переправил раствор, который медленно переливался, отсвечивая золотом.

— Красиво, — тихо произнесла Мила.

— И опасно, — тут же вставил Лап. — Нас всех за это могут сослать в Сибирь. Даже меня.

Ник усмехнулся. Это, конечно, была шутка. Если Лапа рассекретят, его сдадут в один из департаментов Ордена, где, скорее всего, просто снова растворят в Эфире. А Ник и Лют получат взыскание за укрывательство.

Очень хотелось поговорить о чём-то приятном, но Ник не мог найти подходящей темы для беседы. Зато Лап условностями не утруждался, он шёл напролом, как таран викингов. И теперь безжалостно выдал:

— Что, твой Лют так ничего и не понимает, да?

Ник так опешил, что чуть слабую пульсацию не пропустил. Мила же просто склонила голову. Казалось, она сейчас заплачет.

— Не грусти, — подбодрил её Лап. — Может, ему намекнуть как-то? Хотя мужчины намёков не понимают. Лучше подойди и прямо так всё и скажи. Мол, люблю, жить без тебя не могу. Или в ухо ему прокричи, так быстрее до мозга дойдёт.

Мила покраснела до корней волос. Ник даже подумал, что она сейчас в обморок упадёт.

— А я вот не могу жить без семечек, — снова попытался спасти положение Лап. — Но я же не пою им оды при луне.

— Может, и правда, как-то ему подсказать? — слабо проговорил Ник, который в амурных делах понимал примерно столько же, сколько в изготовлении дамских булавок.

— Да, пригласи его в сад на свидание, — подхватил Лап. Но увидев, как Мила снова потупилась, затарахтел: — Хотя кому они нужны, эти свидания. Слово такое, будто обещает приключение. А на деле встречаются два человека, которые просто сидят на скамейке и пытаются не выглядеть глупо. Или один выглядит глупо, а второй делает вид, что не замечает.

— Лап, — укоризненно произнёс Ник.

— Я просто пытаюсь помочь, — развёл лапками хомяк.

— Есть же всякие там… — Ник прокашлялся, припоминая штучки, которые они с Лютом находили у Малышева. — Не знаю, чулки, помады. Горький мёд, опять же.

— Не хочу врать и притворяться, — покачала головой Мила. — Потом-то всё равно всё станет ясно, сколько ни обманывай.

— Тогда иди и скажи всё прямо, — твёрдо заявил Лап. — Он же не убежит. Разве что попытается на своей коляске уехать, но ты заранее под колёса брусочки подложи.

— Зачем, если я ему не нужна, — вздохнула Мила, глядя в сторону. — Он всё по жене страдает.

— Иногда человек сам не знает, что ему нужно, — серьезно проговорил Лап. — А любовь нужна всем, даже хомякам. Даже если это любовь к орешкам.

— Тебе лишь бы похрумкать, — пробормотал Ник, замеряя объём раствора.

— Ну и что, — с вызовом произнёс Лап. — Если я бы я пошёл на свидание, то принёс бы с собой горсть семечек. Самых крупных и прокалённых. Потому что надо быть честным и не обещать всяких там звёзд с неба. Предложи поделиться тем, что у тебя есть, и надейся, что это примут с благодарностью. И вообще, я уже говорил, что мне без этих ваших личных драм спокойнее.

— Вы думаете, мне стоит с ним прямо объясниться? — медленно спросила Мила, переводя взгляд с Ника на хомяка.

Ник не знал, что ответить, он в своей-то жизни разобраться толком не мог, где ему советы раздавать. А вот Лап сразу же выдал:

— Люди вообще слишком много думают. В мире, где каждую минуту что-то может взорваться, переживать из-за пары слов странно. И вообще, будь посмелее.

— Наверное, вы правы. Мне надо подумать. Благодарю вас. — Мила встала, сделала книксен и вышла из лаборатории.

— Вы правы, — повторил Ник, глядя на Лапа. — Советы ей даёшь ты, а если они не сработают, обижаться она будет на нас обоих.

— Главное, чтобы твой раствор сработал, — указал на колбу Лап. — Подумаешь, девчонка влюбилась. Это со всеми бывает. А вот нам за твою колбу светит Сибирь. И это почище, чем девчачьи претензии. Зато представляешь, как у Люта физиономия вытянется, когда она на него ушат со своими чувствами выльет?

— Ты как будто в театре, — пробормотал Ник, записывая временной интервал. — Это же люди.

— Я помню, — вздохнул Лап. — И именно поэтому даю ей такие советы. Потому что жизнь короче, чем кажется. Пока они вздыхают и ничего не делают, время уйдёт.

Иногда хомяк превращался в циника, иногда — в философа. Но всё равно оставался студентом, запертым в хомячьем теле. Прямо как медь, которой предстоит ненадолго превратиться в подобие золота в растворе Ника. Но позже она всё равно вернёт свой настоящий облик. Мила права — притворяться вечно не выйдет. Да и не нужно.

Спустя несколько дней все собрались в подвальной лаборатории, чтобы оценить пиритовый раствор, приготовленный Ником. Он как раз отжал готовый продукт, которого получилось всего-то — маленький пузырёк.

— Тебе и проверять, — проговорила тётушка, протянув Нику старую медную пуговицу.

С пульсом, колотящимся где-то у горла, Ник очистил пуговицу от старого налёта, обезжирил, положил на треногу на столе. Потом вдохнул, выдохнул и капнул немного пиритового раствора на пуговицу. Жидкость быстро расползлась по ней, словно обволакивая, потом как бы впиталась, придав старой медной пуговице вид настоящего золота.

— Неплохо, — улыбнулась тётушка. — Пожалуй, ты сможешь сделать карьеру, если не будешь размениваться на нелегальные растворы и лосьоны для облысения.

— А сколько времени она будет выглядеть, как золотая? — спросила Мила, когда Лют положил пуговицу ей на ладошку.

— Пару дней, потом раствор просто слезет, как старая штукатурка, — произнёс Ник, закрывая бутылёк и убирая его в коробку. — А сам раствор распадётся через четыре дня, так что пора заняться лосьонами.

Он уже несколько дней назад приготовил вытяжку из спорыньи и разлил по бутылочкам, которые доставили из Почаины.

— Я займусь, — кивнула тётушка. — Сегодня съезжу на Почаину и раздам эти флаконы торговцам. Сейчас лето, такие средства пользуются спросом, так что, думаю, уже завтра мы услышим пикантные подробности о жизни некоторых знатных дам.

И тётушка оказалась совершенно права. На следующий день она специально отправила Милу по магазинам, и уже к обеду та принесла нужные вести: все служанки и горничные только и болтали кругом о том, как хозяйки спешно искали изготовителей париков.

Ник искренне надеялся, что не переборщил со спорыньёй, и никому большого вреда от его шалости не будет. Ну, кроме Паучихи, что обосновалась в Кунавино и снабжала местных дам запрещённой косметикой.

А к ней, судя по тихим разговорам в Ордене, уже направлялся отряд стражей. Ник как раз занимался промывкой посуды в лаборатории, когда услышал разговор про «Дом речных лилий». Делая вид, что нет ничего важнее чистоты колб, он бочком подошёл к ребятам, которые переписывали какие-то отчёты, попутно болтая, и прислушался.

— Говорят, жена городского головы начисто облысела, как биллиардный шар, — тихо рассказывал один из ребят остальным.

— Лучше бы сам голова. Вышел бы анекдот — городской голова облысел, — девушка-алхимик прыснула со смеху.

Остальные тоже поддержали веселье, потом старший из их группы произнёс:

— Голова с утра нанёс визит Огневу, сам видел, как он топтался в приёмной. Значит, опять будет рейд.

— Опять всякую требуху нам привезут, — вздохнула девушка, подпирая рукой голову. — И хоть бы что-то интересное, так нет — всё одни микстуры, обманки да простенькие кристаллы. Кто-то наворотил, а нам — утилизируй.

— Зато не пыльно и не опасно, — ответил старший. — Иногда, знаешь, утилизация тоже оборачивается кошмарами. Я помню одного парня, так ему руку оторвало, когда они кадавра в Эфир отправляли.

Стало быть, шестерёнки, запущенные Ником, уже завращались. Что ж, значит, пришло время подлить в них масла, вернее, пиритового раствора. Лют всё время следил за делами Ордена, даже находясь на больничном, так что точно знал, когда именно состоится очередной рейд по Ярмарке.

Ранним июньским утром Ник, тётушка и Лап загрузились в карету и поехали в Кунавино, прихватив пиритовый раствор. Они миновали мост, Ярмарочный городок и остановились в глубине Кунавина, выбрав проулок поглуше, между сплошными стенами и сараями.

— Я всё ещё протестую, — заявил Лап, которому сегодня предстояло сыграть самую главную роль.

— Поздно протестовать, — сухо ответила тётушка, доставая сплетённую Милой шлейку.

Связанную крючком шлейку с подобием рюкзачка закрепили на хомяке, связав верёвочки под животик, а на спинку приладили пузырёк с пиритовым раствором.

— Самое главное — пробраться в кабинет этой Цианотии, — напутствовал Лапа Ник, у которого от волнения руки вспотели и пальцы не слушались. — Там бросишь бутылку в любой угол, и быстро беги обратно.

— Зачем я только связался с вами, — ворчал Лап, пока Ник проверял, надёжно ли закрепил бутылочку. — Жил бы себе в какой-нибудь клетке, бегал по колесу, кушал сухарики.

— Хочешь, купим тебе клетку? — буднично предложила тётушка. — А сухариков у нас сколько хочешь. Хоть пшеничные, хоть ржаные, хоть ванильные.

— Козинаки, — заявил Лап. — Не меньше трёх видов. И глазированные орешки. И гамак у окна.

Тётушка только вздохнула и повела глазами:

— До чего я дожила. Заключаю сделку с хомяком, чтобы прищучить хозяйку публичного дома.

— Так что? Идёт? — спросил Лап, вытягивая лапку.

— Идёт, — отвётил за тётушку Ник, пожимая маленькую лапку. — Набор пряников лично от меня.

— Между прочим, я на это согласился только из уважения и искренней любви к вам, — проговорил Лап, слегка подпрыгивая и перебирая лапками, чтобы поудобнее устроить шлейку на спине.

Тётушка снова приладила на воротнике Ника булавку с кристаллом, размывающим внешний вид, и Ник выбрался из кареты, прихватив Лапа. Прошёл между глухими стенами, добрался по заросшей тропинке к чёрному выходу из «Дома речных лилий» и увидел, как по мосту ехали кареты Ордена.

— Давай, — шёпотом скомандовал хомяку Ник, высаживая его из кармана на дорожку, ведущую к зданию.

Хомяк побежал по дорожке, увы, не слишком быстро, ведь ему приходилось ещё и бутылочку на себе тащить. И когда он уже был у самой двери, она вдруг распахнулась, задев Лапа, из-за чего он кубарем улетел под куст. Но тут же выбрался и, быстро перебирая лапками, успел проскочить под закрывающуюся дверь.

Ник, увидев, что хомяк проник в здание, длинно выдохнул. Оказывается, последние секунды он вообще не дышал. И только теперь сообразил посмотреть, кто же так стремительно покинул «Дом речных лилий». А это оказалась сама мадам Цианотия. Она, оглядываясь, почти бежала через сад, одетая в тёмный плащ и довольно простую шляпу с широкими полями, скрывающими половину лица.

Ник сжался в комок, устроившись за густыми зарослями боярышника, но мадам не обратила на него ни малейшего внимания. Она снова осмотрелась, закуталась в дорожный плащ и быстро пошла прочь от своего заведения по направлению к лабиринтам беднейших кварталов.

Неужели собралась сбежать? Ник, которому вообще-то предстояло страховать Лапа, кусал губу, глядя то вслед Цианотии, то на «Дом речных лилий». Бросить Лапа и следить за Цианотией? Нет уж. Ей всё равно от возмездия не уйти, а дружба не продаётся и не покупается. И ради неё много чем можно пожертвовать, даже если это дружба с хомяком.

С другой стороны, можно же совместить. И никуда не уходить из укрытия, и проследить за Цианотией. Ник устроился в кустах, как в гнезде, выбрал ствол боярышника покрепче, откинулся на него, прикрыл глаза и расслабился. Представил, что у него не руки, а чёрно-белые крылья, а на лице — большой клюв.

И вот он уже сидит на ветке боярышника и смотрит сам на себя сверху. Рядом — «Дом речных лилий», в свете дня похожий на рабочую столовую в заводских кварталах. Со стороны моста к нему уже подъезжают кареты Ордена, из них выходят стражи и алхимики. Хорошо, что Ник на сегодня отпросился якобы для ухода за Лютом, которого нужно отвезти в госпиталь на очередное обследование.

В Ордене работают профессионалы, так что лучше просто предоставить им простор для выполнения своей работы.

Ник осмотрелся и увидел сверху, как по кривым извилистым улочкам Кунавина бежала Циаонотия в плаще. Она всё осматривалась, оглядывалась, явно волнуясь. Интересно, куда это она собралась податься. И кто её ожидает.

Как выяснилось, её цель располагалась совсем недалеко. Цианотия добежала до косых лабазов, стала петлять между ними, огибая сваленные доски, кучи камней, старые остовы лодок. Наконец она дошла до небольшого пустыря за сараями. Там, рядом с каменным забором, отделяющим ряды хижин от этого старого склада ветхостей, её уже ждал некто в плаще с капюшоном. Лица не разглядеть, похоже, этот некто тоже пользовался изменяющими кристаллами.

— Ну? — спросил совершенно безликий голос, даже непонятно, мужской или женский, явно магически изменённый.

— Опять рейд, — прошептала Цианотия, осматриваясь.

— И что? — скучающе спросил её собеседник. — Откупишься, не в первый раз.

— Но это уже второй рейд подряд, — сцепив пальцы, шептала Цианотия. — Кто-то поставил дамам из высшего общества некачественный лосьон, люди возмущаются. А клиенты волнуются.

— Подумаешь, несколько баб облысели, — усмехнулся тот, что в капюшоне.

— Надо разобраться, откуда этот лосьон. Ты же занимаешься поставками…

— Заткнись! — прошипел незнакомец. — Ты — мелкая сошка, и знай своё место. Я говорю — ты выполняешь, ясно? Клиентов успокой. Спиши всё не секретные директивы из столицы, мол, там лютуют, а здесь всех подряд трясут для отвода глаз. Ничего важного у вас не найдут, заплатишь опять штраф, и всё.

— Клиенты же могут разбежаться, — нервно приплясывала Цианотия.

— И куда они побегут? — усмехнулся тот, что в капюшоне. — На Почаину? Так там тоже вся сеть моя. А кормят здесь лучше, и представления краше, и барышни услужливее. Там — взял хабар и отвалил. Скажи спасибо, что уши не оборвали. И вообще грязи и плесени по колено. А здесь — и столики, и номера комфортные, все тридцать три удовольствия. Да ещё хабар. Так что не дёргайся. Иди лучше со стражей договорись.

— Ох, подводишь ты меня под монастырь, — вздохнула Цианотия.

— Не нравится? Может, хочешь соскочить? Давай, я тебе легко замену найду. Денег дам, в деревню уедешь, будешь там кур разводить.

— Ещё чего, — с вызовом ответила Цианотия. — Сама со всем справлюсь.

— Правильно, такое хлебное место терять никому не хочется, — елейно произнёс незнакомец. — А раз справишься, тогда крутись юлой! Ну, пшла!

— Пошлость и грубость, — поморщилась Цианотия. — Откуда у тебя такие гадкие манеры, не пойму.

— От матушки и батюшки, — наиграно пропел незнакомец. — Иди. И пока всё не уляжется, меня не вызывай.

— Хорошо, — вздохнула Цианотия.

И тут Цианотия сделала шаг к незнакомцу, протянув к нему руки. Словно обнять хотела, но тот отшатнулся и даже ударил её по руке. И в этом движении что-то сверкнуло, что-то очень важное для Ника. И знакомое. На миг на руке незнакомца Ник увидел фамильный перстень. Тот самый, отцовский, что сняли с его тела.

Цианотия натужно улыбнулась, хотя по её щеке слезинка пробежала. Она быстро утёрлась, приосанилась, и пошла прочь, не оборачиваясь. Человек в плаще двинулся вдоль забора, на котором сидел Ник. Ник, разумеется, собрался проследить за незнакомцем, но вдруг его резко выбросило из видения, и он очнулся в кустах боярышника.

Он только успел на миг увидеть сиреневый ореол, окружающий «Дом речных лилий», и расходящийся во все стороны волнами. Похоже, прибывшие стражи активировали подавляющие кристаллы, чтобы никто поблизости не смог пользоваться магией.

Ник сел и осмотрелся. Интересно, где сейчас Лап? А вон он!

Увидев, как хомяк во всю прыть семиенил прочь от Дома речных лилий, Ник приготовился выбраться из своего убежища, только вот хомяк отчего-то побежал через сад, и дальше к реке.

Над головой раскатисто громыхнуло, оказалось, город накрывала огромная тёмная туча. Налетел ветер, гнущий деревья в дугу, и пришлось прикрываться от пыли и листьев.

Ник переждал сильный порыв и выбрался наконец из кустов. Отряхнулся от листьев и пыли иотправился туда, где только что видел Лапа. Начался дождь, кругом шумели потоки воды, делая сад глянцевым. Влажная земля, розовые кусты, сырые дорожки, скамейки… Да где же этот несносный хомяк?

— Сорокин!

Услышав свою фамилию, Ник вытянулся в струну и обернулся. Оказалось, к нему подошёл Егорий Ежов, старший алхимик.

— Ты же на сегодня отпросился, — подозрительно произнёс Ежов.

Ник лихорадочно искал способ выкрутиться из этой щекотливой ситуации. Помялся и произнёс:

— Если честно, я пришёл посмотреть на рейд. Меня же не берут, я только стажёр. А хочется тоже поучаствовать.

— Рано тебе ещё, — усмехнулся Ежов. — Ты хотя и на хорошем счету, а пока в отряд тебя не зачислят, на рейд точно не возьмут.

— Вот я сам и пришёл, хоть одним глазком поглядеть, — изобразил глуповатую улыбку Ник.

— Ладно, — медленно произнёс Ежов, раскрывая большой зонт. — Раз уж ты здесь, то прочеши-ка сад.

— Хорошо, — с готовностью вытянулся Ник. — Что искать?

— Любые запрещённые артефакты, — проговорил Ежов, заглядывая за спину Нику.

— Будет исполнено! — отсалютовал Ник, развернулся и стал демонстративно осматривать сад, стараясь ещё заодно перекрыть вид Ежову, который, кажется, где-то заметил Лапа.

Ежова кто-то окликнул, он отстал, а Ник даже присел на корточки и стал демонстративно заглядывать подо все скамейки и залезать во все кусты. Быстро вымок и перепачкался, кусты цеплялись за одежду, приходилось раскидывать руками мокрые листья и ползать прямо по лужам.

Лапа видно не было, зато Ник нашёл скрученный в узел платочек, явно с посланием, запонку с изменяющим кристаллом, три пустых флакончика без этикеток, несколько надкусанных конфет и дамскую подвязку.

Под раскидистыми лилиями раздался какой-то шорох. Ник подполз ближе и увидел, как в мульче из хвои копошится Лап. Молча Ник протянул руку, и хомяк быстро пробежал по ней, потом под сюртук, по рубашке и нырнул во внутренний карман.

— Как успехи? — раздался совсем рядом голос Ежова.

Ник, натужно кряхтя, поднялся на ноги, немного отряхнулся, хотя это и было совершенно бесполезно, и продемонстрировал Ежову свои трофеи, радуясь, что тётушкину булавку с подавляющим кристаллом сейчас не видно, а сама магия не действует из-за подавления.

— И мы только недавно здесь были, — поморщился Ежов, раскрывая бумажный пакет для находок Ника. — Фабрика здесь, что ли…

И тут из здания раздался возмущённый женский крик. Ежов, а за ним и Ник подошли ближе. Через большое полукруглое окно они увидели, как стражи окружили мадам Цианотию, командир что-то ей показывал, она только мотала головой, выкрикивая:

— Это не моё! Это вы мне подкинули, гадкие люди! Не можете простить обычной бедной женщине успеха в делах, вот и стараетесь меня уничтожить! Или может, вы хотите, чтобы я на вас работала! Да никогда в жизни! Вы меня не купите! И ничего не докажете!

Командир стражи продемонстрировал всем бутылёк, подкинутый Лапом, и предложил Цианотии двинуться к выходу. Продолжая возмущаться и проклинать стражу и Орден, она всё-таки подчинилась.

— Что-то серьёзное нашли, — с полуулыбкой проговорил Ежов. — Обычно она просто платит штрафы за чепуху вроде этих подвязок с горьким мёдом.

— Интересно, что там, — рискнул изобразить любопытство Ник.

— Скоро узнаем, — усмехнулся Ежов. — Ладно, спасибо за помощь. Не забуду.

— Пустяки, — улыбнулся Ник.

Они пожали руки, и Ежов пошёл к Дому, а Ник сделал вид, что, напротив, отошёл подальше, даже вышел из сада. Якобы чтобы не мозолить глаза стражам Ордена, занятым важным делом. Они как раз начали проверку документов у барышень и дневных гостей заведения. Купцы надували щёки, краснели, но послушно доставали паспорта и выворачивали карманы.

Цианотию усадили в карету и сразу увезли, а Ник отправился искать тётушку. Нашёл там, где они и расстались — в глухом тупике. Ник, весь промокший и перепачканный, уселся в карету. Тётушка поджала губы и вопросительно подняла брови.

Ник засунул руку под сюртук и вытащил из внутреннего кармана Лапа, который сейчас являл жалкое зрелище: весь мокрый, шерсть грязная, торчала в разные стороны, да ещё шлейка болталась пустыми верёвочками.

Тётушка ввела адрес, и карета полетела под проливным дождём к мосту. Город и реку теперь скрывали мощные потоки ливня, так что пришлось снизить скорость.

— Всё получилось? — спросила тётушка, помогая Лапу снять верёвочки шлейки.

— Меня чуть не поймали, — затряс головой Лап. — Какие они внимательные, эти алхимики! Пришлось бежать в сад, думал отвести погоню от Ника, так он сам за мной побежал.

— Ничего, всё обошлось, — произнёс Ник в ответ на вопросительный взгляд тётушки.

— Да, обошлось, — буркнул Лап. — Только теперь я ожидаю гонорара в виде целого пуда пряников!

К вечеру дождь только разошёлся: по тётушкиному саду текли целые полноводные реки, убегая в ливнёвую канализацию за забором усадьбы и наполняя бочки для полива, цветы закрыли яркие головки, а флюгер показывал, что в ближайшие часы небесной влаги станет только больше.

Ник, приняв ванну, сидел в большой гостиной за самоваром. Рядом устроился Лап, завёрнутый в маленькое мягкое полотенце, как подарочное пасхальное яйцо. Пока он в красках рассказывал, как героически подкинул флакон с пиритовым раствором в кабинет Цианотии, а потом уходил от погони по саду, Мила успела помыть его с шампунью и даже причесать шёрстку специальным маленьким гребешком, да ещё с особым смягчающим лосьоном от аптекаря Зольберга.

Теперь же Лап, похожий на кокон, восседал у самовара, попивая малиновый чай из блюдца, а перед ним на разных тарелочках, как в хорошем ресторане, разложили целый выбор угощений: от глазированных свежих пряников до козинаков нескольких видов.

Мила отправилась успокаивать Люта, которому доктора наложили новые повязки и велели пока не вставать с кресла, из-за чего он пребывал в скверном расположении духа и всё время чем-то возмущался. Даже не восхитился ловкостью и самоотверженностью Лапа, чем нанёс хомяку тяжкое оскорбление. Тётушка же поехала в какой-то дамский салон за новостями, так что Ник и Лап чаёвничали вдвоём.

И это было прекрасно, потому как Ник только что понял, что во всей их пёстрой компании он мог полностью доверять одному только хомяку. И это осознание свалилось на него как мешок с песком, плотно припечатав к креслу.

— Фто? — спросил Лап, набивавший щёки глазированным фундуком, когда Ник смотрел на него уже с полминуты.

— Я его сегодня видел, — со вздохом произнёс Ник. — Того потерянного Сорокина, который, вероятно, убил моего отца.

— Когда это? — спросил Лап, продолжая жевать.

— Цианотия с ним разговаривала. Я точно видел перстень.

— Ты же сказал, что не понял, кто это, — медленно проговорил Лап.

— Так и есть. Но перстень-то я точно узнал. — Ник помешивал ароматный чай ложечкой.

— А почему ты остальным не сказал?

Ник только промолчал. Лап даже лапки с орешком опустил. Потом затряс головой:

— Да нет, не может быть. Никто из наших точно не причастен, иначе с чего бы им тебе помогать.

Ник снова промолчал.

— А, ну да, — наконец согласился Лап. — Помогают, чтобы быть в курсе. Всё равно я не верю, что эта главная Паучиха — кто-то из нас.

— Мизгирь — это же паук, — произнёс Ник, глядя, как в чашке кружились чаинки. — Южно-русский тарантул.

— Я знаю, — отозвался Лап, морща мордочку. — Неприятный такой паук. Только зачем твоей тётушке всё это сдалось?

— Если она — главная контрабандистка города, то мы портим ей дело, — просто ответил Ник. Если честно, ему и самому претило подозревать близких, но он уже ничего не мог с этим поделать.

— Это не мог быть Лют, он ездил в госпиталь с Милой, — наконец заявил Лап.

— Это они так говорят, — парировал Ник.

— В конце концов, это мог быть даже твой дедушка.

Услышав эти слова, Ник мигом вскинулся, но натолкнулся на твёрдый взгляд хомяка и поник. Потому что Лап был прав — если уж подозревать близких, то всех без исключения.

Внутри как будто расщелина образовалась, и в неё затягивало всю радость, весь вкус к жизни, яркость мира, семейные воспоминания, надежды на светлое будущее. Вот к чему приводит разрушение семей подозрениями, но Ник, уже не мог никуда от этого деться.

— А почему ты решил мне рассказать? — вдруг спросил Лап.

— Потому что ты последний, кому я ещё верю, — уныло вздохнул Ник. — И Цианотия точно разговаривала не с тобой.

— Если твой последний друг — это хомяк, дела у тебя идут так себе, — заявил Лап, примеряясь к кунжутному козинаку.

Возразить было решительно нечего. Лап кругом прав — дела Ника шли хуже некуда. Отец погиб, и его явно убил какой-то родственник. Который продолжает вершить отвратительные дела, наводняя город опасной контрабандой. А сам Ник никак не может узнать, кто это, да ещё теперь скатился до подозрений всех и каждого. До чего же тошно.

Настолько, что глазированные пряники с фруктовыми начинками сегодня не радовали. Ник откусил один, но даже вкуса не разобрал, пережёвывал его, как кисло-сладкую глину.

— Н-да, когда тебя даже пряник не радует, это совсем скверно, — выдал Лап, глядя, как Ник вяло постукивал пряником по блюдцу. — Ладно. Раз уж у нас такой задушевный разговор, и ты мне оказываешь исключительное доверие, то я тебе кое-что расскажу. Не хотел сначала, уж слишком презрительно вы все на меня смотрите.

Ник вопросительно поднял брови. Он часто думал о Лапе снисходительно, всего лишь как о говорящем хомяке, но всегда одёргивал себя, потому что помнил, что в этой забавной тушке всё же заперт человек. И весьма неглупый, в чём Ник сейчас в очередной раз и убедился.

— Пока ты варил свой раствор, — медленно проговорил Лап, — я пошуровал в шкафах лаборатории. А там у тётушки весьма любопытные фолианты хранятся. И не только обычные тома по традиционной алхимии. Есть и кое-что почище.

— Например? — спросил Ник, размачивая овсяное печенье в чае.

— Например, переписанные рецепты из гримуара профессора Чернокровского. — Лап взялся за очередной орешек. — Уж не знаю, где твой родственничек их добыл, но там почти весь сборник переписан. Хотя на чёрном рынке чего только не сыщешь. Правда, дорого и ненадёжно.

Ник закусил чай печеньем с изюмом. Отец перед смертью зачем-то запрашивал гримуар в библиотеке Ордена, Юлия его переписывала, и тоже погибла. Может, в этом гримуаре есть ключи к разгадкам?

Но додумать и развить эту идею не пришлось, потому как вернулась тётушка, и к чаю спустились Мила и Лют. Ник помог Миле скатить коляску с Лютом по доске, которую специально уложили на лестницу со второго этажа. Лют при этом морщился, но молчал.

— Что же, есть новости, — сообщила тётушка, сняв плащ и приняв небольшой туалет, пока Мила снова растапливала самовар. — Это богомерзкое заведение наконец закроют. Пока временно, но есть ли в нашем мире что-то более постоянное, чем временное?

— Значит, план с раствором сработал, — сухо констатировал Лют. — Молодец, Ник, добился своего.

— Чего я добился? — с вызовом перепросил Ник.

— Лишил нас агентуры, а барышень — работы.

Мила, которая ставила перед Лютом чашку, так и застыла, глядя на него во все глаза. Ник же в этом ключе о деле как-то пока не думал. Но что значат эти барышни с острым дефицитом социальной ответственности по сравнению с тем делом, которое сейчас наконец хоть немного сдвинулось в расследовании?

— Нечто эти барышни не люди? — задал Лют вопрос всем сразу.

— Эти барышни могли бы найти себе более достойное занятие, — солидно произнесла тётушка, расстилая салфетку на коленях. — Что теперь и могут сделать. Так что пусть скажут спасибо за возможность начать жизнь заново.

— Если бы они могли найти достойное занятие, то нашли бы, я вас уверяю, — резко отозвался Лют. — Они там не от хорошей жизни собрались, правда? Они из бедных семей, или вообще сироты, и у них нет состоятельных тётушек, которые бы о них позаботились.

На этих словах Мила густо покраснела и опустила взгляд.

— Однако каждая могла бы наняться на честную работу, — твёрдо парировала тётушка. — Конторщицей, продавщицей, горничной, кухаркой, да хоть прачкой. Но нет, этим барышням такие занятия не по душе. Им надо лёгкого заработка, пусть и грязного. Чтобы работать поменьше, а иметь побольше. Плюс подарки, комплименты да восхищение.

Лют только отмахнулся, видимо, не желая продолжать спор с тётушкой, которую не переубедить.

Ник очень хотел дождаться более благоприятного случая, чтобы озвучить очередную свою просьбу, но он так вымотался и устал, что больше не мог ждать. Поэтому просто сказал:

— Тётушка, а что за библиотека собрана у вас в лаборатории?

На этих слова Лап, за обе щёки уплетавший засахаренные орешки, замедлил хруст.

— От супруга осталась, — не глядя на Ника, произнесла тётушка. — Тебе зачем?

— Просто интересно, — изобразил наивность Ник. — Как алхимику. Можно, я там немного освоюсь?

— Пожалуйста, — пожала плечами тётушка, наливая себе ещё чаю. — Только бездумно опыты не делай. Мой супруг и твой двоюродный дедушка, упокой господи его душу, несколько раз нас чуть без крыши не оставил. Так что будь аккуратнее. Лапа с собой возьми. А ты, — тут она строго глянула на хомяка, — проследи, чтобы Ники не совался куда не следует. Он последний из Сорокиных, не забывай.

— Увы, не последний, — тихо произнёс Ник. А потом озвучил мелькнувшую мысль: — И если меня не станет, то останется тот, неизвестный Сорокин. А он сможет претендовать на титул?

Тётушка неподвижно глядела на Ника пару мгновений, потом повела глазами:

— Не могу точно сказать. В общем, такое возможно.

— Так может, на то и расчёт? — медленно произнёс Ник, глядя на своё искажённое отражение в самоваре. — Убрать меня и стать наследником титула? Отца уже нет, дед теперь не в счёт.

Все молчали и переглядывались.

— Слишком мудрёно, — наконец сказал Лют. — Как он мог знать, что ты ввяжешься в это дело?

— Никак, — грустно улыбнулся Ник. — Ему, в отличие от нас, везёт. Он случайно узнал, что я тут, рядом околачиваюсь, и просто решил прибрать к рукам наследство. Вроде как имеет право.

— Если это мужчина, — вдруг подал голос Лап. — Не забывай — Паучиха. Намёк на женский пол, не находишь?

— Женщина тоже может наследовать и титул, и часть состояния, — возразила тётушка. — Если докажет, что принадлежит к семье. Но как она это сделает?

— Покажет перстень отца, докажет, что владеет магией, — пожал плечами Ник. — И потом, может, остались какие-то свидетельства? Письма, например.

Ник закрыл руками лицо. Всё, что он говорил, с одной стороны, казалось верным и логичным, с другой жутко удручало, потому что нет в мире ничего хуже, чем крах семьи. Особенно когда речь о своей семье. Подумать только: отец или дед произвели на свет незаконного Сорокина, который теперь решил уничтожить их род. Вот чем грозит невоздержанность. И в этом свете совсем по-другому выглядит неспособность Ника находить подход к барышням. Да Урсуле Прусак и их классной даме надо в ноги поклониться за то, что они сотворили! Ника хотя бы никакая Цианотия или Гузмания не окрутит, как…

— Так вот оно что-о! — простонал Ник, раскачиваясь из стороны в сторону. — Цианотия — мать того Сорокина! Окрутила то ли деда, то ли отца и родила наследника! А дедушка всё знает! Потому он её и не трогал, и помогал ей.

Ник поставил локти на стол, продолжая сидеть с закрытым лицом.

— Пожалуй, это верный вывод, Ники, — услышал Ник голос тётушки. — Я не хотела тебе говорить, но твой дедуля сейчас обивает пороги Ордена, всё пытается смягчить условия содержания для этой отвратительной женщины и вообще хочет помочь ей выкрутиться.

— Вот как, — выдохнул Ник, откидываясь на спинку стула. — Что ж, пусть попробует. А я пока попробую найти того Сорокина.

— Может, не стоит? — опасливо произнёс Лап. — Это сильный маг.

— Мой дед сделал выбор в пользу своей любовницы и её бастарда, — жёстко проговорил Ник. — Я ему не нужен, я ничего для него не значу.

— Ты нужен другим, — мягко сказал Лап. — Мне, например. Ко мне никто так хорошо не относился, кроме моей матушки, которой давно нет на свете. Ты уважаешь даже хомяка, это дорогого стоит.

— Да и к дедушке ты, возможно, слишком суров, — произнесла тётушка. — Следует сначала всё выяснить до самой мелкой детали, а уж потом делать выводы.

Тётушка определённо была права. А ещё в последних умозаключениях Ника всё же нашлась одна светлая мысль: ведь если Цианотия — мать того Сорокина, что убил отца, то почти всех друзей Ника можно исключить из списка подозреваемых. Это точно не тётушка и не Лют. И не Лап, разумеется. Разве что Мила?

Ник повёл плечами и сказал:

— Тётушка, можно, я пойду в лабораторию? Начну просматривать записи дяди Андрона.

— Иди, — разрешила тётушка. — Только, ради всего святого, будь осторожен. Лап, проследи.

— Будет исполнено, — отсалютовал лапкой хомяк.

Ник подхватил Лапа, взял ему орешков на блюдце, и они вместе отправились в лабораторию просмотреть имеющиеся фрагменты гримуара профессора Чернокровского.

Когда они спустились в подвал, Ник зажёг несколько кристаллов и открыл шкаф с бумагами.

— Где ты видел листки гримуара? — спросил Ник, осматривая огромный пожелтевший архив, пахнущий старой бумагой, воском и чернилами.

— В самом дальнем углу, — сообщил Лап, устраиваясь на столе с блюдцем. — Вон за той стопой.

Ник вытащил несколько больших книг и с сотню разрозненных листов. И действительно, на некоторых разными почерками была надписана фамилия Чернокровский.

— Как думаешь, заклинания подлинные? — спросил Ник, рассматривая рецепт зелья для невидимости.

— Не жнаю, — отозвался Лап, уже набив щёки орехами. — Не рискнул бы проверять. Но слыхал, что маг он был выдающийся. Самый сильный за всю историю.

— Тоже слыхал, — кивнул Ник, набирая стопу листков и садясь в кресло. — Только что с ним стало, никто не знает.

— Мовет, оно и к луффему, — продолжал грызть орешки Лап.

Некоторые листки очевидно являли собой какие-то не то подделки, не то шутки — например, заклинание для надувания школьного учителя или удлинения ног. А вот некоторые вполне могли быть подлинными — к примеру, рецепт отвара для ускорения роста урожая и избавления его от болезней и вредителей. Только вот для этого отвара требовалось две пинты человеческой крови. А если поле большое? Или сад, плодами которого надо накормить целый город?

— Ты прямо настоящий сыщик, — произнёс Лап, устраиваясь на столике под лампой. — Так умно выглядишь. Хотя по мне, лучший детектив — это тот, кто первым находит спрятанное печенье. Найди тайник раньше, чем его успели перепрятать, и будет тебе счастье.

Лап бормотал ещё что-то про магию, сыщиков, улики и мотивы, только Ник больше не слушал. Кажется, он наконец отыскал разгадку ко всему этому сложному делу, начиная от взрыва камина в доме Прусаков и гибели Юлии Лютой, и заканчивая убийством отца и его информатора.

Всё вставало на свои места, как кусочки мозаик, которые дарят детям. Надо только найти нужные фрагменты картинки и правильно их соединить, и весь рисунок становится виден и понятен.

Наконец события стали складываться в понятной последовательности, и почти всем вопросам нашлись ответы. И почему исчезали тела, и как на месте гибели людей оказывались рассыпаны кристаллы. Лют ведь тогда немного ошибся, сказав, что на месте гибели отца и его осведомителя нашлись осколки антрацитовых кристаллов. Это было логично, но неправильно. Потому что это хотя и не очень дорогие камни, но разбрасывать их без дела никто не станет, а Ник ведь сам видел, что в архиве хранились именно целые, наполненные магией кристаллы, а не пустые осколки.

И да, всё началось именно с Юлии Лютой. Той самой умнейшей женщины, что переписывала для мужа отчёты и была слишком внимательна, слишком сообразительна, слишком дотошна. Лют на её вопросы внимания не обращал, и она решила докопаться до истины сама, и это стоило жизни сначала ей, а потом и отцу Ника.

Но кто и как всё это провернул? Настолько сложно и жестоко. На этот вопрос ответа в гримуаре не нашлось. Однако в доме сейчас находился человек, который, если его хорошенько потрясти, сможет найти часть разгадок, только действовать надо очень быстро и собрано. Чтобы каждый вопрос бил точно в цель.

Ник легонько толкнул в бочок Лапа, который теперь сыто похрапывал, лёжа под лампой. Хомяк всхрапнул и проснулся.

— Я всё понял, — заявил Ник. — Я знаю, как погибла Юлия, почему её тело не нашли, и куда подевался осведомитель моего отца, а заодно и твой приятель, который искал капсулу для путешествий по Эфиру.

Лап тёр лапками мордочку, потом встряхнулся, распушив шёрстку, и спросил:

— Ты это в листках из гримуара вычитал?

— Точно, — кивнул Ник и показал хомяку нужный листок.

Старый, истончившийся, исписанный малопонятным почерком, однако до сих пор хранящий один из рецептов профессора Чернокровского, знаменитого на всю империю чёрного мага, имя которого давно запретили даже произносить в приличном магическом обществе.

Все снова собрались у самовара в гостиной тётушки. Мила прикатила Люта на коляске, Лап потирал лапки, сидя на своей треноге, тётушка выглядела немного недовольной, потому как ей пришлось прервать какие-то косметические процедуры, а дамы, как уже успел понять Ник, жуть как не любят когда им мешают наводить красоту.

— Итак, — произнёс Ник, пытаясь унять дрожь в руках, — я наконец разобрался, как погибли Юлия и информатор моего отца. И за что убили его самого.

Лют со вздохом провёл рукой по лицу, правда, сразу поморщился — повязки-то ему ещё не сняли.

— Кристаллизация! — победно заявил Ник. — Превращение органики в кристаллы.

Все молча смотрели на Ника, потом Лап тихо подсказал:

— Поясни, а то здесь не все — великие алхимики.

— Профессор Чернокровский, — начал Ник, чувствуя, как руки тряслись всё сильнее, — придумал, а может, где-то узнал и записал способ превращения органических соединений в магические кристаллы. Для этого нужны сами кристаллы, редкие, дорогие и опасные катализаторы и разогретый Эфир. Поэтому пропадали тела погибших, но они не исчезали без следа, а превращались в кристаллы, которые потом находили на местах преступлений. Тело Юлии превратилось в те декоративные камушки, а труп информатора моего отца — в антрацит.

— Они тип кристалла сами выбирали, или как? — иронично-мрачно поинтересовался Лют.

— Или как, — покачал головой Ник. — Просто эти кристаллы оказались рядом в момент реакции. У Юлии была та брошь в виде фиалок, с сиреневыми кристалликами. Брошь была на ней, соприкоснулась с телом во время реакции, и тело кристаллизовалось. А осведомитель моего отца превратился в антрацит, потому что там, на земле у завода, лежали кусочки старого антрацита.

— И мой приятель, тогда, в Петербурге, похоже, превратился в защитные кристаллы, потому что с ними экспериментировал, — добавил Лап.

— Почему тогда твоего отца не превратили камни? — продолжал упорствовать Лют.

— Не успели, — тихо отозвался Ник, вспоминая, как убийца наклонялся к телам, вытаскивая что-то из-под мантии. Наверняка раствор Эфира и катализатора. — Я думаю, первые опыты злодей поставил тайно. Юлия сопровождала какие-то важные дела по контрабанде, натолкнулась на непонятные дела с пропажей людей и кристаллами и вспомнила переписанный ею же гримуар Чернокровского. Но она попала в поле зрения злодеев, и её решили убрать путём взрыва камина у соседей. Кто-то знал, что их гостиная и ваш кабинет близко друг от друга. Эфир разогрелся, и пошла реакция с катализатором. Потом убийца проник на место преступления, понял, что случилось, и взял на память пару кристаллов. А может, с какой-то другой целью. Но на место встречи отца и осведомителя пришёл уже с готовым Эфирным раствором.

— Откуда у Юлии мог взяться катализатор? — прищурилась тётушка.

— Я думаю, он оказался у неё случайно, — ответил Ник. — Она не знала, что это и зачем нужно, или только догадывалась, но до конца решить эту загадку не успела.

Лют снова провёл ладонью по лицу, но больше иронизировать и насмехаться не стал. Смотрел в сторону, сжав челюсти. Потом зажмурился, стал тереть глаза.

— Вероятно, Юлия не добилась поддержки от мужа, — тут тётушка остро глянула на Люта, — и обратилась за помощью к Всеволоду.

— Да, — кивнул Ник. — Она с ним чем-то поделилась, и когда погибла, то отец запросил гримуар Чернокровского и, наверное, тоже понял, в чём дело. Недаром и у него нашлись те кристаллы, в которые превратилось её тело. Он стал копать дальше, но его убили.

Лют отвернулся, чтобы никто не видел его лица.

— Допустим, — наконец произнесла тётушка. — Это какие-то дела, связанные с контрабандой. Но кто за всем этим стоит?

— Паучиха, — твёрдо произнёс Ник. — Дочь моего деда и Цианотии. Она наладила поставки контрабанды, убила отца, Юлию и того осведомителя. Чуть не убила нас с Лютом.

— Но как она устроила взрыв у Прусаков? — тихо спросила Мила, сочувственно глядя на Люта, который так и сидел, отвернувшись, и продолжал тереть глаза.

— Была вхожа в дом, — пожал плечами Ник. И тут его осенило: — Нет, она там жила! Работала! Помните, как пропал список слуг Прусаков? Его изъяли. И увы, это сделал мой дед. Чтобы не подставлять свою незаконную дочь.

— Женщина, — произнесла тётушка, кивнув. — Кухарка, горничная, экономка? Какая-нибудь бедная родственница на воспитании? Ну же, Евгений! Соображайте!

Лют только покачал головой, не поворачиваясь.

— Как тебя в стражу-то приняли, — проворчала тётушка, прожигая взглядом его затылок. — Как можно быть настолько невнимательным?

— А как она вообще узнала про катализаторы? — задумчиво спросил Лап. — Она что, подпольный алхимик?

— Если она с детства вращалась в обществе контрабандистов и разных нелегалов, то острого ума ей было вполне достаточно, — повела бровями тётушка. — Набрела случайно на списки гримуара, а дальше — дело техники.

— Ясно. Так какие наши следующие шаги? — с энтузиазмом просил Лап.

— Вывести её на чистую воду и сдать правосудию, — просто ответил Ник.

— У тебя, похоже, есть план? — наклонила голову тётушка, сцепив пальцы.

— Есть, — кивнул Ник. — Я скажу дедушке, что всё знаю и что завтра отнесу все свои находки в Орден. А дальше мы просто проследим, куда он пойдёт. Наверняка же решит её предупредить, и скорее всего, лично. Птичку посылать не станет.

— Просто до безобразия, — процедила тётушка, глядя в сторону. — Настолько просто, что может сработать. Или провалиться.

— Зачем вообще всё это нужно? — вдруг спросила Мила. — Превращать тела в кристаллы?

— Так это же бездонная золотая жила, — мрачно улыбнулась тётушка. — Не надо долбить породы, копать шахты, вытаскивать оттуда кристаллы, их заряжать. Просто набирай пыль или осколки и находи никому не нужные трупы. И вот тебе целый склад кристаллов. Только успевай продавать.

— Да, всё так, — выдохнул Ник. Потом повёл плечами и сказал: — Я сейчас пойду к дедушке. Но сначала надо записать все соображения и отправить копию в орден. Просто на всякий случай.

— Иди к деду, — наконец развернулся к остальным Лют. Шея у него шла красными пятнами. — Я сам всё напишу и отправлю. И заодно вызову ребят понадёжнее, чтобы тебя подстраховали.

— Нет, этого не нужно, — твёрдо заявил Ник. — Я не хочу подставлять дедушку.

— Но ты сам с ней не справишься, — произнесла тётушка, глядя на Ника. — Она убила твоего отца, а он был одним из лучших боевых магов.

— Я думаю, мне не придётся с ней драться, — задумчиво произнёс Ник.

— А как ты себе это представляешь? — усмехнулся Лют. — Думаешь, просто поговоришь с ней и убедишь сдаться?

— Я думаю, дедушка её убедит. Под давлением улик. Ведь если она сдастся сама, то её хотя бы не казнят сразу. — Нику его задумка казалась логичной и рабочей, только вот остальные смотрели на него то ли иронично, то ли сочувственно, как на ученика, провалившего выступление на отчётном концерте.

— Ладно, иди, — наконец сказал Лют. — Напиши всё, а я отправлю. А подстрахуем тебя мы.

— Ну да, две женщины, покалеченный и хомяк — отличная подмога, — едко произнёс Лап.

Лют подался вперёд и прорычал:

— А когда всё закончится, я надену на тебя розовую юбочку, бантик и буду по улице с собой таскать!

— Сначала поймай, — передразнил его Лап, развернулся задом и сделал вид, что убегает, хотя сам забавно топтался на месте.

Тётушка глянула на Ника и повела бровями. Ник в ответ только слабо улыбнулся. Да уж, с друзьями ему, похоже, всё-таки повезло, только вот реальной помощи от них ждать не приходится. Тётушка, хотя, по слухам, и мощная ведьма, но боевая магия — удел волшебников другого уровня. Мила — просто добрая девушка, Лют прикован к креслу, Лап заперт в теле хомяка. Похоже, Нику предстоит действовать в одиночку.

Тётушка разрешила использовать своё бюро в кабинете. Ник сидел там до вчера, подробно расписывая, как он догадался, что произошло с Юлией Лютой и его отцом, и при этом попытался не упомянуть деда. Вроде бы удалось, и даже тётушка, прочитав его опус, одобрила стиль и изложение. Затем Ник написал ещё одну бумагу, как аргумент для дедушки.

Перед тем, как отправляться к дедушке, Ника придержал за рукав Лют:

— Возьми мой жезл. — И он протянул Нику свой рабочий артефакт. — В полную силу в твоих руках он, конечно, работать не будет, но может пригодиться, если припечёт.

— Спасибо, — выдохнул Ник, пряча жезл под сюртук.

Он передал Люту запасной конверт для Ордена и отправился домой. Солнце уже почти зашло, на улицах горели кристалловые фонари, а вокруг них стайками вились мотыльки, от чего их крылышки казались светящимися.

Дома Ник сразу прошёл в кабинет к дедушке и достал конверт со своими доводами.

— Я всё знаю, — произнёс Ник, становясь перед столом, за которым сидел дедушка. — Я знаю про твою незаконную дочь и про то, что это она убила моего отца. И я знаю, за что именно она его убила.

Дед попытался что-то сказать, но Ник выставил ладонь и старался звучать как можно более твёрдо:

— Ты её не выдал. Ты сделал свой выбор. Да, я его осуждаю, но уважаю твоё право. Однако теперь я делаю выбор. И я решил выдать её правосудию. Здесь, — Ник показал конверт, — изложены все мои выводы, аргументы и доказательства. — Сегодня же я отправлю эти бумаги князю Огневу. Довольно потворствовать твоей незаконной дочери, которая совершила братоубийство, украла наш фамильный перстень и заправляет потоками контрабанды.

Дедушка откинулся на спинку кресла и провёл рукой по лицу. Потом тихо произнёс:

— Ты ещё очень молод, Нектарий. Ты не совсем понимаешь, что такое ответственность и как быстро рушится то, что строили поколениями. Ты пока видишь только чёрное и белое, но не всегда нужно громко заявлять о своей правоте, куда труднее просчитать все последствия своих слов и действий. Знаешь, чего мне стоило убедить Огнева разрешить эти показушные рейды в подполья? — Дедушка повёл глазами. — Сколько писем пришлось написать в столицу, с кем договариваться, убеждать, умасливать. И всё ради того, чтобы наша фамилия не полоскалась в отвратительных разговорах. Не спорь со мной — позволь замять это дело, пока имя нашего рода не стало притчей во языцех, пока не поползли слухи. Ты же знаешь, как быстро расходятся сплетни, а их точно не миновать. Иногда самое мудрое решение — не дать огню разгореться, потому что тушить пожар всегда тяжелее, чем затоптать искру в зародыше. В твоей жизни ещё не было крупных ошибок. Хотя теперь, как мне представляется, ты совершаешь первую из них.

— Когда сдаю преступницу правосудию? — Ник старался звучать иронично, как Лют.

— Ты отправляешь свою кровную родственницу на казнь. — Дедушка сцепил пальцы и смотрел на Ника печально и устало.

— Она убила моего отца, — напомнил Ник. — Твоего сына.

— За это я буду гореть в аду, — прошептал дедушка. — Но теперь ты отправишь её на казнь и тем самым тоже совершишь братоубийство. Не кажется ли тебе, что довольно смертей в нашей семье?

— Она не часть нашей семьи, — твёрдо произнёс Ник. — И на её счету не одна загубленная жизнь. Я не совершу братоубийства, если её выдам. Приговор ей вынесет суд.

— Что ты имеешь в виду? — подался вперёд дедушка. — Какие ещё жизни на её счету?

Ник хотел было назвать Юлию, но отчего-то передумал. Поэтому просто указал на конверт:

— Здесь всё указано.

— Дай. — Дедушка протянул руку к конверту, но Ник отстранился. Дед снова откинулся в кресле. — Ты просто не понимаешь. Ты не представляешь, как сложно заводить агентуру. Выкручиваться, умасливать, идти на поводу, ублажать. А чего мне стоило скрыть рождение ребёнка! Сколько я денег потратил на этот проклятый Дом! — Дед снова прикрыл глаза ладонью. — Оплатил пансион, помогал искать кондиции, даже предлагал приданое выделить. И всё пошло прахом.

— Я счёл нужным тебя предупредить, — наконец проговорил Ник, так и не дождавшись, чтобы дедушка назвал имя своей дочери. — За сим откланиваюсь.

Ник развернулся и направился к двери, но дед произнёс ему в спину:

— Ты об этом пожалеешь.

— Все мы о чём-то жалеем, — ответил Ник через плечо и вышел из кабинета.

Он не стал разговаривать ни с кем из родных, сразу вышел на улицу. Надел шляпу, перчатки и прошёл через сад, делая вид, что направлялся в сторону Дома Ордена. Хотя за поворотом его ждала карета тётушки Матроны, куда и нырнул Ник.

Стоило ему устроиться в салоне, как мимо быстро проплыла дедушкина карета.

— Ты не ошибся, Ники, — усмехнулась тётушка.

Она сняла перчатки и сама взялась за рычаги управления. Тут Ник восхитился своей родственницей в который раз — она умела править каретой не хуже профессионального извозчика. Дед гнал быстро, петляя по улицам, сворачивая в проулки, проскакивая на светофорах. Тётушка не отставала — вела плавно, повторяя все дедовы виражи и манёвры.

Следом за генералом Ник и тётушка проехали Верхний город и спустились к нижней набережной с прогулочными причалами. Но дед поехал дальше, к мосту, за которым к заводу тянулись рабочие дома, и где был убит Всеволод Сорокин. Однако на место гибели сына дедушка заезжать не стал, он круто повернул карету и забрался на мост через Оку.

Вот тут пришлось немного сбавить ход, ведь кареты оборудованы зеркалами, так что дедушка запросто мог их увидеть на открытом месте. Солнце совсем село, небо стало тёмно-синим, а вода в реке потемнела до антрацита, отражающего лишь искры городских огней на обоих берегах.

Наконец карета дедушки съехала с моста и направилась в Кунавино, где раскинулся Ярмарочный городок. Ник вообще-то и сам подозревал, что сегодня им снова придётся наведаться в это странное место. С одной стороны, будто открыточная витрина города — яркая, напомаженная. С другой, сколько же гнили пряталось за этими пряничными вывесками и ставнями лавок.

Контрабанда, наёмники, подслушивание, подлоги, девицы… Всё это напоминало красивую музыкальную шкатулку, нутро которой сгрызли крысы, оставив только труху да собственные зловонные отходы.

Карета деда быстро миновала Ярмарку и Пассаж, причём по самому короткому маршруту, напрямик. За пассажем тянулся длинный бульвар, ведущий к большому собору, однако дедушка направлялся точно не туда, он почти сразу свернул в кунавинские трущобы.

Улочки здесь будто малыш карандашом начеркал — кривые, угловатые, уходящие в тупики и страшные подворотни. Над низкими старыми крышами завис тонкий серп луны, и его холодный свет теперь выхватывал из темноты обветшалые фасады, кривые двери, косые заборчики, бельё на верёвках в тесных двориках и тёмные провалы окон, похожих на пустые глазницы.

Фонарей здесь почти не было. Во-первых, дорого, а во-вторых, их свет был бы не спасением от темноты, а скорее насмешкой: он бы подчёркивал, насколько всё вокруг прогнило и обветшало.

Дома на этих кривых улочках тесно жались друг к другу, будто боялись остаться в одиночестве и искали опоры, а их стены хранили историю всех тех, кто когда-то верил, что сможет выбраться отсюда.

Впрочем, дедушка Ника, по-видимому, бывал здесь не редко — он прекрасно ориентировался, и даже почти не снижал скорость. А вот тётушке приходилось притормаживать, чтобы не сшибить то кривой забор, то бочку, оставленную кем-то прямо на крутом повороте.

И когда Нику уже показалось, что дедушка сейчас от них окончательно оторвётся и затеряется в этой глуши, его карета вдруг остановилась. Он вынырнул, на миг попал в отсвет месяца, прорисовавшего графикой чёрный силуэт его фигуры, а потом просто растворился в кромешной тьме.

Ник глянул на тётушку. Она молча указала взглядом туда, куда нырнул дед. Пришлось собираться с силами и выбираться из кареты. Вокруг пахло старой мокрой древесиной, дешевым табаком и рыбой. Ступать приходилось осторожно, чтобы не споткнуться и не пнуть случайно какой-нибудь чурбанчик, который мигом оповестит всех в радиусе километра, что в эту дыру забрёл аристократ Сорокин.

Впрочем, Сорокиных здесь сегодня собралось даже не двое, а, скажем, два с половиной. Это если не считать тётушку. Ник, его дед и ещё одна дамочка, которую и родственницей-то не назовёшь. И именно с ней сейчас беседовал отставной генерал где-то в тупике за самыми ветхими развалюшками.

Ник на цыпочках подошёл к остаткам стены хижины и прислушался, стараясь оставаться невидимым для дедушки и его собеседницы.

— Тебе нужно срочно уехать, — твёрдо произнёс голос дедушки. — Ник наверняка уже отдал то, что накопал, кому-то из приятелей Люта или Всеволода. А значит, они скоро будут здесь. Я их, конечно, задержу, но ненадолго.

— Жаль, я твоего щенка тогда не удавила, — прошипел женский голос. — Сейчас могла бы тебя прикончить и потребовать титул и наследство.

— Что ты говоришь, — укоризненно произнёс дедушка. — Мы же родня.

— Ты мою мать вытащил из тюрьмы? — надменно спросила женщина. — То-то. Были бы мы роднёй, мне в этой паршивой Ольгинской школе не пришлось бы париться. А потом полы драить. Хозяева жизни, тоже мне. Смотрели на меня или как на грязь на подошвах, или как на кусок мяса.

Ник замер. Что-то где-то он уже слышал про Ольгинскую школу, только вот теперь из-за волнения не мог точно припомнить.

— Ты могла выучиться на гувернантку или экономку, — продолжал поучать свою дочку дедушка. — Преподаватель, портниха — да у тебя была сотня возможностей!

— Или сонетка в доме терпимости, да? — едко ответила женщина. — Все вы одной породы кобели.

— Я не намерен дальше выслушивать твои претензии, — наконец собрался дедушка. — Я тебя предупредил.

Женщина засмеялась. А Ник не знал, как быть. Он-то думал, что дедушка попробует убедить свою дочку сдаться, но он вместо этого предлагал ей убежать. Что же теперь делать? Пожалуй, выход один — самому попытаться её удержать. И Нику очень сильно повезёт, если Лют наплюёт на его измышления и пришлёт сюда подмогу из Ордена.

Да уж, ну и ситуация. Осознавая глупость своих надежд на дедушкино морализаторство, Ник собрался с духом и наконец вышел из своего укрытия.

— Это ещё кто? — звонко спросила женщина. Оказалось, она пришла на встречу всё в том же плаще с капюшоном и искажающим кристаллом, поэтому Ник до сих пор не мог рассмотреть её лица, хотя голос казался очень знакомым.

— Ник?! — изумлённо воскликнул дедушка. — Что ты здесь делаешь?!

— Пришёл тебя поддержать, — кое-как проговорил Ник, молясь, чтобы голос не дрожал, а то челюсть уже ходуном ходила. Потом собрался и обратился к новоявленной родственнице: — Я передал все бумаги в Орден и предлагаю вам сдаться.

Услышав это предложение, женщина звонко засмеялась, запрокинув голову.

— Это хорошо, что ты здесь, малыш, — наконец проговорила дамочка. — Правда, это отлично, лучше и быть не может. Сейчас укокошу вас обоих, а потом заявлю свои права на наследство.

— Изволите превратить нас в кристаллы? — попытался звучать спокойно Ник.

Женщина перестала смеяться. Размяла пальцы в перчатках.

— А ты не такой увалень, каким кажешься, — наконец произнесла дамочка. — Разнюхал, стало быть?

— И уже направил все данные в Орден, — напомнил Ник, сжимая и разжимая кулаки, чтобы руки не таксильно дрожали. — Скоро здесь будет стража.

Это он, конечно, приврал, но сейчас надо тянуть время, потому что идей для бегства попросту нет. Хотя дедушка, кажется, так не думал. Он стоял неподвижно, будто высеченный из камня, и только пальцы его слегка подрагивали — верный признак того, что он уже сплёл в уме защитные контуры. В воздухе появился едва уловимый запах озона.

Впрочем, дамочка тоже времени зря не теряла — взмахнула руками, сцепив пальцы. Кристалл по-прежнему скрывал её лицо и грудь, однако эта мгла будто стала гуще, словно магическая тень сама решила стать плотью. В движениях дедушкиной дочки сквозила такая элегантная угроза, что заставляла кровь стынуть в жилах.

— М-может, разойдёмся мирно? — вяло предложил Ник, заранее зная, что эта его идея отправится в мусорный бак.

— Не выйдет, — шипяще произнесла женщина. — Нельзя упускать такой шанс, когда вы оба здесь.

Воздух загустел, как сироп, но не сладкий, а вонючий, словно вытяжка из спорыньи и аморфофаллюса. И даже время будто замедлилось. Жаль, слишком поздно. Потому что Ник внезапно вспомнил, кто и когда упоминал Ольгинскую школу.

Дедушка вдруг вскинул руку, и пространство перед ним пошло рябью, словно поверхность воды, по которой провели пальцем. Щит гибко дрогнул и растворил заклятие, что отправила в них Элли. Да, это именно она когда-то училась в Ольгинской школе, и сама об этом рассказывала.

И теперь она свила новое заклятие, юркнула в сторону, и мир раскололся на осколки света и тьмы. У Ника в голове зазвенело, и он обнаружил, что лежит на спине, глядя в ночное небо, по которому рассыпались звёзды. Рядом что-то громко хлопнуло, Ника подбросило, но он бестолково шлёпнулся обратно на землю. Чувствовал, как по спине ползёт холодок, из-за ощущения концентрации Эфира, словно реальность истончилась, как бумага, и теперь её можно запросто проткнуть пальцем. Или жезлом стража.

Ник, делая вид, что повержен, повернулся на бок, полез в карман и нащупал жезл, который дал ему Лют. Только вот управляться с такими штуками ему приходилось лишь во время учебных боёв, которые он проигрывал примерно всегда.

— Ники? — раздался откуда-то голос дедушки. — Как ты?

— Мне хочется выпить смородинового чаю с пряниками и никогда не возвращаться сюда, — отозвался Ник, намеренно стонущим голосом. Он опять тянул время, не в силах придумать, что делать и как победить эту злобную родственницу.

А вот она времени не теряла. Повела руками, раскрыв ладони, потом соединила их, перекрутила, как фокусник, и раздался тихий треск. Угрожающий и сухой, с которого обычно начинаются все катастрофы. Заброшенная хижина за спиной Ника вспыхнула алым, так что повсюду разлились оранжевые всполохи.

Это зачем она решила привлечь внимание, интересно? А впрочем, вон и ответ — колба у неё в руке. Наверняка там Эфирный раствор, который при нагревании и добавлении катализатора превратит Ника и дедушку в россыпь кристаллов. О, да она, похоже, рассчитывает ещё и подзаработать на убийстве родственников. Какая практичная дама.

Злодейка сделала шаг, вскинула руку, на пальце сверкнул фамильный перстень, и вокруг неё взметнулись гибкие тени, как чёрные змеи, они развернулись, как жгуты, вытягиваясь к дедушке. Он отмахнулся, раздался сухой треск, а его дочка рванула пробку с флакона, присела и плеснула вперёд. Серебристая жидкость вспыхнула на секунду изумрудным огнём и стала расходиться вокруг густыми клубами пара с острым запахом озона.

Ртутный катализатор жадно глотал тьму, дедушка отступал, стараясь не угодить в пар, который, к счастью, оказался довольно тяжёлым и стелился витиеватыми щупальцами по земле. Наконец Ник привстал, потом выпрямился. Правильно, хватит разлёживаться.

— Что это такое? — шептал дедушка, продолжая пятиться к пожарищу.

— Изумрудная ртуть, — выдохнул Ник, глядя, как пар ложился на землю инеем, и сразу же под ногами образовывались маленькие кристаллики. Наверное, из муравьёв, травинок и прочей небогатой местной органики.

Дедушка наконец упёрся ногами в землю и взмахнул руками, так что воздух перед ним затвердел, превращаясь в полупрозрачную стену. Из-под его пальцев вырвались нити света — не яркие, а тускло-серебристые, будто сотканные из лунного света и утренней дымки. Они метнулись к злодейке, сплетаясь в полупрозрачную ажурную сеть.

Но она в ответ лишь рассмеялась, и этот звук был похож на скрежет стекла по ржавой жести. Зато дедушкина сеть сбила наконец искажающий кристалл, и наконец из-под капюшона проступило лицо Элли, горничной купца Малышева. Ник её верно распознал. Верно, да слишком поздно.

— За что ты убила Малышева? — выкрикнул Ник, не в силах придумать, как ещё протянуть время.

— Ни за что, — фыркнула Элли. — Думала, он от настойки дуба даст, да крепкий оказался. Хотела и его в камушки превратить, только не успела. Про тварь в зеркале забыла.

И правда, кадавр бы всё увидел и потом выболтал. Почему же зеркало просто не занавесили? Занавесили… а ведь был занавес, кадавр сам рассказывал…

Элли сделала изящное движение, и дым из её рук превратился в когтистые тени, метнувшиеся к дедушке, но старый маг мощно вдарил кулаком по теням, будто разбивал стекло. Пространство треснуло, и по этой трещине хлынул свет. Тени-когти рассыпались пустым паром и растворились.

Но Элли быстро сплела другое заклятие, дунула в кулак, потом резко раскрыла ладонь, и оттуда словно маленький камушек выпал. Но упав на землю, он быстро стал разрастаться в смерч, вздымающий с земли пыль и кристаллы, в которые превращалась местная органика.

Отступать дальше было некуда — Элли уже прижала дедушку и Ника почти вплотную к пожару, даже шее было горячо.

Но почему дедушка не нападает, а только обороняется, да и то — не слишком активно. Ясно, дочку жалеет. А вот Ник вспомнил, как она убила его отца, а потом и ему пыталась шею свернуть. Поэтому он бросился вперёд, прямо в надвигающийся вихрь, сплёл в уме простенькое заклятие и рубанул жезлом Люта по смерчу, и когда коснулся его края, мир на мгновение замер. Потом раздался звук, похожий одновременно на раскат грома и оглушительный звон хрусталя. Вихрь взорвался, разлетевшись на тысячи капель, каждая из которых на секунду вспыхивала алым, а потом гасла, оставляя после себя лишь лёгкий пар.

Вот это да, впервые так удачно получилось. И Элли словно пошатнулась. Её мантия начала рассыпаться на лоскуты тьмы, которые падали на землю чёрными кляксами.

Это был хороший момент для нападения, Ник уже сплёл новое заклятие, но его рассекло. Дедушка удержал Ника за локоть и рванул к себе:

— Не надо! Дай ей уйти!

— Она не даст уйти нам! — вырвал руку Ник, и едва успел увернуться от плеска эфирного раствора из колбы.

Дедушка вот не успел — он только отшатнулся и махнул рукой, и раствор попал ему на кожу между рукавом и защитной перчаткой. Вся округа огласилась воем, от которого у Ника уши заложило и по шее мурашки пробежали. Дедушка упал на колени, держась за руку, пальцы на которой каменели, превращаясь в кристаллы — ониксы, как одном из перстней.

Элли сделала плавный жест рукой, и тёмный воздух вокруг неё заискрился, как будто в нём рассыпали горсть алмазной пыли. Из этих искр стали формироваться тонкие, изящные лезвия, которые медленно вращались, собираясь у руки. Лезвия. Что-то где-то когда-то Ник про такое заклятие слышал…

Ник заслонил собой дедушку и всё-таки успел первым — быстро сплёл заклятие и пропустил его через жезл в сторону Элли. И не прогадал — лезвия развернулись и полетели прямо ей в руки, прожигая рукава и перчатки.

Колба с раствором упала на землю, Эфир, соединённый с катализатором, потёк по земле изумрудно-серебристым ручьём, кристаллизуя всё на своём пути и превращаясь в густой озоновый пар.

Ник стряхнул оцепенение и метнулся к Элли, схватил её за ворот и рванул вниз, так что она израненными руками шлёпнулась прямо в разлитый эфирный катализатор. Элли взвыла, и звук этот был таким жутко-пронизывающим, будто разом завопили в одну трубу все подземные демоны в городе.

Лезвия распороли её защитные перчатки, и теперь её руки тоже становились прозрачными и твёрдыми, только розовыми, как кварц. Наверное, у неё под плащом было какое-то украшение с этим кристаллом.

Однако фамильный перстень остался нетронутым — так и сковывал палец Элли заговорённым кольцом. И вдруг она заголосила нечеловеческим голосом, от чего вокруг неё стал собираться огненный шар. Похоже, Элли думала, что погибнет, и намеревалась захватить Ника с дедушкой с собой на тот свет.

Тогда Ник развернул жезл Люта, приказал ему вытянуться, тот стал тонким, словно серебряная игла. Ник взмахнул рукой и просто бросил его в сторону Элли. Игла вонзилась в воздух рядом с наливающимся огненным шаром, и пространство взорвалось облаком раскалённой серебристой пыли.

Ник сделал резкий выпад и ударил по самой структуре заклинания, по тем нитям, что тянулись от фамильного перстня отца к воле Элли. Нити замерли на мгновение, а потом лопнули с тихим треском, похожим на звук рвущейся бумаги.

И тогда заклятие огненного шара, уже сформированное и выпущенное, попросту потеряло направление. Оно закружилось на месте, как безумная шаровая молния, мечась в разные стороны плевками магмы, и не найдя ничего, кроме своей создательницы, ударило в неё саму. Элли со стоном выгнулась дугой, её одежда вспыхнула чёрным пламенем, вокруг стал расползаться запах гари и палёного белка.

Перстень на её окаменевшем пальце пульсировал, как живое сердце, и каждый его удар отдавался в воздухе странным гулким эхом. Элли запрокинула голову и медленно повалилась на бок, оставляя за собой след из дыма и пепла.

Тишина летней ночи вновь опустилась на трущобы, но не спокойная, а напряжённая, будто город затаил дыхание, ожидая, что будет дальше. А дальше прилетел дракон. Его мощные металлические крылья, распростёртые в ночном небе, отражали искорками огни города, раскинувшегося внизу.

Дракон спланировал на Кунавино, пролетел прямо над Ником, так что он на миг даже поймал своё искажённое отражение в серебристом брюхе, потом развернулся и спланировал снова, уже прицельно, обдав трущобы мощным потоком речной воды, пропущенной через заглушающие кристаллы.

Всё кругом шипело и шкворчало, зато Ника наконец остудило, хотя он и промок до нитки. Пожар затух, магия схлынула вместе с пламенем, и теперь в трущобах оказались лишь промокшие Ник с дедушкой да поверженная Элли, что лежала теперь на боку, подтянув ноги и кристаллические руки.

Рядом остановилась карета Ордена, и из неё вышли стражи, которые быстро окружили всю компанию, расположившуюся будто на каменной площадке — всё вокруг под ногами оказалось словно затянутым плотным льдом — так сработал катализатор, превратив в кристаллы всё, чего коснулся.

Стражи, похоже, никогда ничего подобного не видели, поэтому подходили с разных сторон, осторожно, держа жезлы наготове.

— Имена? — коротко спросил командир отряда стражей.

— Граф Нектарий Сорокин, — просипел Ник. — Там — мой дедушка, граф Игнатий Сорокин. А это…

Ник только шумно выдохнул. Он не мог сейчас объяснить, кто такая Элли, и зачем вообще они здесь собрались.

Но на месте этим никто и не стал интересоваться. Всех троих просто посадили в специальные кареты и повезли в Орден.

Ник почти не пострадал, а вот дедушке потребовалась серьёзная помощь — его рука чуть повыше запястья буквально срослась с ониксовыми кристаллами, так что его быстро отправили в госпиталь.

Нику же пришлось сидеть в отделе сыскной стражи и давать объяснения чуть ли не до утра. Хорошо, что он предусмотрительно собрал все материалы по расследованию и загодя отправил их в Орден, так всё гораздо быстрее вставало на свои места.

Скоро Нику разрешили пойти домой, взяв с него подписку, что по первому требованию он будет являться для дачи объяснений. Если бы он мог всё досконально объяснить хотя бы самому себе, дело пошло бы проще и быстрее.

Но оставалось ещё множество вопросов, которые требовали ответов, а их знала только Элли. Но вряд ли им ещё позволят вот так просто поболтать. Оставалось надеяться, что кто-то сумеет вытащить из неё информацию о боевой магии, убийстве отца Ника, купца Малышева и Юлии, эфирном растворе, катализаторе и взрыве камина у Прусаков.

А сам Ник пошёл не домой, а на набережную. Начинался ранний июньский рассвет, когда солнце не успев уйти за горизонт, тут же появляется вновь. И когда на западе только успевает разлиться ультрамариновая тьма, а на востоке уже начинается розовый летний рассвет.

Ник просто стоял у витого парапета и смотрел на Заволжье, ещё тёмно-зелёное, но уже тронутое первыми золотистыми лучами. Почувствовав чьё-то присутствие, Ник обернулся. Оказалось, к нему неслышно подошла тётушка.

Тётушка просто подошла и встала рядом, молча глядя на светлеющие за рекой заволжские дали.

— Как дедушка? — без предисловий спросил Ник. Почему-то был уверен, что она точно знает ответ.

— Сносно, — вздохнула тётушка. — Жить будет, и даже вполне интересно. Ему поставят механическую руку. Твоим младшим сёстрам должно понравиться.

— А те ониксовые кристаллы? Как думаете, их можно будет использовать по назначению? — спросил Ник, глядя в небо, где уже порхали первые почтовые голуби.

— Их приобщат к материалам дела. — Тётушка помолчала, потом добавила: — Жаль, обратного перехода не существует. Если уж плоть кристаллизовалась, снова в органику её, увы, не превратить.

Ник только печально вздохнул. Он не мог теперь отделаться от мысли, что виноват в том, что дедушка остался без руки. Но в чём именно его вина, сформулировать чётко тоже не мог, потому что слишком устал. Тётушка, похоже, это уловила, и поэтому предложила:

— Хочешь, поедем ко мне? Тебе надо бы отдохнуть.

— Нет, благодарю, — покачал головой Ник. — Лучше домой…

Но тут он представил, как дома ему придётся в одиночку рассказывать матушке, сёстрам и всем остальным, что стряслось, где дедушка, когда он вернётся, и почему у него теперь будет механическая рука. А вот в усадьбе тётушки Матроны никто подобных объяснений требовать не станет.

— Так что, едем? — повторила свой вопрос тётушка.

— Да, благодарю, — вздохнул Ник.

Вместе они снова загрузились в карету тётушки, и та полетела по просыпающимся улицам Верхнего города к Печорской слободе.

В Печорах было тихо, навстречу не прошёл ни один человек. Только кругом в рассветных лучах благоухали пышные сады да крутились на крышах погодные флюгеры, обещающие тёплую середину месяца.

В доме тётушки Ник сразу прошёл в гостевую спальню, где совсем недавно заделали пробитую им дыру в стене. Там он умылся и переоделся. И сразу же задёрнул шторы и лёг спать.

Нику совершенно ничего не снилось, однако это теперь очень даже радовало, потому что переживать снова приключения последних дней не хотелось. Однако вечером пришлось спуститься к полднику, где уже собралась вся их компания по магическим расследованиям.

Все молча сидели за столом, уставленным сырниками, блинчиками и разнообразными свежими вареньями — от земляничного конфитюра до белой черешни в сахарном сиропе.

— Погода сегодня чудесная, — буднично произнесла тётушка, разливая чай. — Не жарко. И насекомых нет — мы поставили в саду специальные лампы с отгоняющими кристаллами.

Ник был благодарен друзьям за то, что не окружили его расспросами и комментариями. Однако как-то странно вся эта компания переглядывалась, будто Ник умудрился проспать что-то важное, что все уже успели разузнать и обсудить.

— Что-то случилось? — светски поинтересовался Ник, ничуть не смущаясь глупости вопроса.

— Элли не выжила, — ответил за всех Лют. — Тело кристаллизовалось больше, чем наполовину, её не смогли спасти.

— Может, это и к лучшему, — пожала плечами тётушка.

— Для неё — определённо, — жёстко ответил Лют. — А вот я, увы, теперь не задам ей пару интересных вопросов.

— Как и зачем она взорвала камин? — со вздохом спросила тётушка, размешивая чай ложечкой. — Метила в Юлию, которая докопалась до гримуара Чернокровского и села на хвост контрабандистам.

— Как это она умудрялась рулить контрабандой и заодно работать горничной, ума не приложу, — проговорил Лап, угощаясь овсяным печеньем.

— Через Прусаков она находила богатых клиентов, — пояснила тётушка. — И зеркало Доротее наверняка она сосватала. Потом подговорила кадавра и заранее испортила камин, она же горничная и имела к нему доступ. Вот и весь фокус. А вот почему вы, господин Лютый, не узнали Элли, когда увидели её у Малышева — это хороший вопрос, не так ли? Она же жила в соседнем с вами доме.

— Я что, должен был в лица всей соседской прислуги заглядывать? — огрызнулся Лют.

— Если бы снизошёл, то всей этой кутерьмы, быть может, и не случилось, — отбрила его тётушка.

— А мне ещё интересно, как она Малышеву ту горькую рогатку подсунула, — проговорил Лап, разворачивая конфетку-пирамидку.

Ник смотрел, как хомяк маленькими лапками раскручивает большой фольговый фантик, и вдруг ответ на этот вопрос возник в его уме сам собой.

— Конфеты, — проговорил Ник, глядя как Лап намеревался откусить от конусообразного шоколадного трюфеля, да так и застыл с открытым ртом. — У неё в вещах я видел баночку с леденцами. Она намешала рогатку в леденец и дала его Малышеву. А его самого предварительно накачала микстурой для уверенности с дамами. Вот он и не выдержал такого разнообразия.

Лап рассматривал свой трюфель, потом взъерошился и сказал:

— Ну, здесь же нет никакой рогатки. Я — холостой хомяк без мадемуазелей, жаждущих моей смерти. Не люблю все эти ухаживания, делёж еды, лишние вопросы. Люблю тишину и хруст семечек. Нет дамочек вокруг — нет лишних проблем. Так что запихивать в мои конфеты всякую гадость ни к чему.

После чая все вместе сделали визит в госпиталь к дедушке, однако поговорить толком не вышло, ведь даже в больнице могут оказаться лишние уши, а расследование теперь было строго засекреченным.

Вечером, когда Ник уже готовился переодеться ко сну, в его гостевую спальню постучали. На пороге, опираясь на костыли, стоял Лют.

— Пожалуйста, — проговорил Ник, пропуская бывшего напарника в комнату.

— Спасибо. — Лют кое-как доковылял до кресла, и Нику пришлось помочь ему сесть.

По совести, Люту рановато было вставать с кресла, но так уж устроен этот человек — никак не может долго сидеть на месте и позволять другим заботиться о нём.

— Есть новости? — спросил Ник, с тоской думая о завтрашнем дне, когда ему предстоит вернуться в Орден, теперь в одиночку.

— Часть дела хотят замять, — вздохнул Лют. Ник хотел было задать пару вопросов, но Лют его остановил взмахом ладони. — Если дать огласку, придётся рассказать всем и каждому, что незаконная дочка твоего дедушки рулила всей местной контрабандой. И ещё что именно она служила у Прусаков и оттуда толкала свои нелегальные товары аристократам.

Ник медленно выдохнул. Его дедушка — знаменитый нижегородский генерал с безупречной репутацией. Его даже в столицу приглашали. Рассказать правду целиком значило одним махом полностью перечеркнуть дедушкину многолетнюю доблестную службу, а заодно поставить грязное и почти не смываемое пятно на всей семье, в особенности на Нике. Чья карьера сразу же пойдёт под откос. Да и местная аристократия ни в жизнь не признает, что почти в каждом доме есть запрещённые магические штучки.

— Значит, всё было бесполезно? — уныло спросил Ник.

— Почему же бесполезно, — поёрзал в кресле Лют. — Просто Огнев решил немного по-другому расставить акценты. Родство этой Элли и твоего деда не доказано. Её мамаше пообещали послабление за молчание. Зеркало с кадавром я как бы передал в Орден сразу, а не держал в этом доме. Самого кадавра уже растворили, так что он больше болтать не сможет. Ну а битву с Элли выиграл ты один.

— Как это — я один? — опешил Ник. — Дедушка же…

— Не было там никакого дедушки! — перебил его Лют. — Он в это время копался в вашей семейной забарахлившей карете, и ему случайно руку оторвало.

Ник потрясённо молчал. Вот почему его больше не вызывали в Орден — там кто-то вроде Юлии Лютой сейчас усердно красивым почерком стряпал выверенные и правильные рапорты, которые потом нужно будет просто подписать. Кстати о Юлии.

— Евгений, ты хотя бы рад, что всё выяснилось? — осторожно спросил Ник. Как будто кипящий чайник без прихватки с плиты снимал.

Лют только молча смотрел на Ника. Потом отвернулся к окну, за которым теперь разливались ароматные ультрамариновые июньские сумерки.

— Просто я не могу понять…

— Да что тут понимать! — воскликнул Лют. Потом вдохнул, выдохнул и уже спокойнее произнёс: — Прости. Как бы тебе объяснить. Понимаешь, тела-то я не видел, и пока её гибель была неясной, оставалась надежда. Нет, не так. Не то чтобы надежда, что она жива, а скорее какое-то смутное ощущение, что она всё ещё где-то рядом. Неизвестность мучительна, но она всё же оставляет двери открытыми. А теперь… — Лют только тяжко вздохнул. — Теперь я точно знаю, что её больше нет. Я остался совсем один.

Он словно внезапно постарел на несколько лет: шрамов прибавилось, седина стала заметнее, лицо осунулось. А ведь где-то в доме сейчас по нему вздыхает молодая и красивая девушка. И они наверняка могут стать счастливыми оба сразу, но вместо этого предпочитают страдать. Так и живут под одной крышей, вроде совсем рядом, но при этом бесконечно далеко друг от друга, каждый в своём маленьком мире невысказанных слов и ожиданий.

Вот что делать? Открыть Люту глаза на Милу? Или пусть сами разбираются? В этот раз Ник так ни к чему и не пришёл.

На следующий день пришлось заставить себя встать с постели пораньше, позавтракать и отправиться в Орден. Дело ещё не было закрыто, так что Нику как оставшемуся расследователю было разрешено провести дальнейшие опыты. Гримуар Чернокровского, правда, так и не выдали, ссылаясь на то, что Ник пока числился только стажёром. Однако того, что он почерпнул из листков, хранившихся у тётушки, и так было довольно.

Ник выпросил небольшое количество изумрудной ртути — того самого катализатора, которым и превращали органику в кристаллы. Реагент очень редкий, дорогой и жутко опасный, поэтому получить удалось всего-то примерно треть драхмы. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно.

Ник по памяти провёл нужный опыт, не такой уж сложный. И всё отлично получилось: из дрожащей жидкой субстанции ртуть превратилась в тонкую длинную и гибкую нить, которую по виду стало трудно отличить от обычной серебристой нити для украшений. Хоть на катушку наматывай или вышивку делай. Причём в таком виде этот катализатор даже не являлся токсичным, пока его снова не растворить в Эфире и нужном составе.

Однако где-то что-то подобное Ник уже видел. Он занёс все результаты в отчёт и отправился в отдел стражей, где только по личному письменному распоряжению Люта ему выдали личные вещи Элли. И правда — вот они, улики. Ведь на самом виду были! В тот день, когда они с Лютом явились в дом Малышева, а Элли собирала свои вещи, эти улики просто лежали на всеобщем обозрении.

Вот, например, та самая баночка с леденцами, в которые была добавлена ядовитая рогатка. А вот и шаль. Ник припомнил, как сестра купца презрительно фыркала, глядя на красивую чёрную шаль с серебристой вышивкой. И никто не знал, что это были за нити. А ведь хороший способ провоза запрещённого элемента — превратить его в нить и связать красивую дамскую вещицу.

Ник вернулся к себе в лабораторию, распустил часть шали, отрезал кусочек серебристой нитки и провёл обратную реакцию, получив в итоге жидкий серебристый металл, который нужно держать в строго закупоренном виде.

Этой шалью в ночь гибели Малышева закрывали зеркало с кадавром, а потом Элли просто унесла её с собой. Только зачем она её вообще приносила? Разве что у неё при себе была ещё колба с Эфирным раствором, и добавив нить, можно было получить состав для превращения органики в кристалл.

Кого она превращать-то намеревалась? Впрочем, ответ тут всего один: Малышева. Чем он ей не угодил, теперь не выяснить, но Элли могла из его тела получить целый мешок дорогих кристаллов и прилично на этом нажиться.

Может, он ей просто надоел и тем самым рассердил? Да уж, бойся разгневанной женщины.

Однако из гримуара Чернокровского Ник помнил ещё кое-что об изумрудной ртути. Из неё при особом умении можно получить не только такую крепкую серебристую нить, но и совсем тонкие волокна. Вроде тех, из которых ткут дамские чулки.

Ник припомнил, как видел Юлию Лютую в одном чулке, в том видении, когда она уплывала от него в лодке. И ещё один чулок, найденный рядом с кристаллами, в которые превратилось её тело. Похоже, она где-то достала эти чулки, и Элли, в чьих руках были все нити контарбанды, об этом легко узнала. Она взорвала камин Прусаков, и тело Юлии под воздействием расплавленной Эфиром ртути превратилось в кристаллы. Но второй чулок как-то оказался в стороне, и поэтому не пострадал. Если предположить, что кристаллы тела Юлии падали прямо на него, то именно они защитили этот чулок от пламени, ведь в момент кристаллизации камни имеют выдающиеся свойства.

Да уж, не зря Элли прозвали Паучихой: она, не имея никакого классического магического образования, сумела превратить сложный элемент в нити, и вплести их в ажурную шаль, да ещё соткать тончайшие чулки. Вот это мастерство. Теперь Ник думал о своей почившей родственнице почти уважительно и даже чуть восхищённо. Её умения и способности — да в мирное бы русло.

Ник аккуратно записал все свои опыты и отправил почтой командиру стражей, потому как Люту теперь не расследованием надо заниматься, а здоровье поправлять. Однако с этим, кажется, могли возникнуть проблемы.

Ночевал Ник дома, чтобы матушка не так сильно за него волновалась, а вот утром к нему прилетела почтовая птичка от тётушки, настойчиво приглашающей племянничка на дневное чаепитие. Пришлось отправляться, несмотря на явное недовольство матушки, сетующей на то, что Ник стал больше времени проводить у этой странной родственницы, чем дома.

Когда Ник прибыл в усадьбу тётушки, все уже были в сборе — сидели на веранде вокруг большого самовара. И что-то странное сквозило в этой сцене, какая-то напряжённость, как перед грозой, словно все что-то утаивали, а сейчас терпение на исходе, и скоро начнётся яркое представление, как кульминация в пьесе.

Даже о погоде разговоров не было. Лют нарочито внимательно читал газету, Мила рассеянно листала сборник поэзии, тётушка занималась чаем. А Лап ползал по столу, словно что-то искал. Наконец он остановился напротив Люта, встав на здание лапки, и произнёс:

— Ты слопал моё миндальное печенье. Вон, крошки на брюках.

— Не драматизируй, — привычно отмахнулся Лют. — Полно сладостей, бери любые.

— Миндального больше нет, это было последнее. Может, я его прятал на случай апокалипсиса? — с вызовом проговорил Лап. — Живём в такое беспокойное время, что никогда не знаешь, что случится через час. Вдруг конец света?

— А ты без печенья, — вздохнула тётушка.

— Может, Евгений Тихонович просто голоден, — тихо произнесла Мила, не отрывая взгляда от книги.

— Ну да, — задиристо выдал Лап. — Он просто голоден, а ты просто в него влюбилась по уши. И все об этом знают, кроме него.

Тишина упала на веранду, как тяжёлый занавес, только вот до конца пьесы ещё было далеко. Лют замер, выпучив глаза, газета выскользнула из рук. Мила густо покраснела. Все таращились на Лапа. Отступать было некуда, так что хомяк вздохнул и произнёс:

— Ну да, она тебя любит. А ты её в упор не видишь. Как будто она призрак.

Лют ошарашено посмотрел на Ника. Тот только слабо улыбнулся и пожал плечами.

— Ну хоть кому-то достало смелости произнести это вслух, — свистящим шёпотом проговорила тётушка.

— Вот! — победно заявил Лап. И так выразительно дёрнул лапкой, что повалился на спинку.

— Я… я не… — заикался Лют, ёрзая в кресле.

— Да, да. Ты был слишком занят тем, чтобы не замечать очевидного, — поджала губы тётушка, помогая хомяку принять нормальное положение. — Это часто с тобой бывает, не находишь? Как будто ты выжил на своей службе исключительно благодаря удаче. Или ты специально брал на себя самые сумасшедшие задания?

— Но… — Лют снова замолчал.

— Все уважают твой траур, — произнесла тётушка, складывая салфетку. — Но он уже стал пузырём, в котором ты закрылся ото всех. Как будто тебе страшно даже выглянуть наружу.

— Страшно — это увидеть тарантула в ванной. Особенно когда ты сам — хомяк. — Лап поёрзал.

— А Мила всё ждёт, когда этот твой пузырь лопнет, — добавила тётушка.

— До Второго пришествия будет ждать, — тихо произнёс Лап, отползая на своё место. — Так и состариться можно.

— Вот именно. — Тётушка поднялась из-за стола, взяла Лапа на руки и обратилась к Нику: — Почему бы нам не прокатиться на катамаране? Такая чудесная погода нынче, и возмущений Эфира нет.

— Отличная идея, — сказал Ник, вставая.

— Только возьмём печенье, — добавил Лап.

— А то вдруг конец света, — повела глазами тётушка и направилась в дом.

Ник набрал печенья и орешков, ободряюще подмигнул Люту, выглядевшему так, будто ему предстоит съесть кастрюлю ненавистного капустного супа, и побежал догонять тётушку.

Ник сидел на скамейке в фамильной часовне в саду за домом. Лучи июньского солнца, проходя через витражи, отбрасывали разноцветные блики на гладком мраморном полу. Сладкий дым фимиама завивался причудливыми кольцами, тоже становясь разноцветным.

Ник смотрел, как пятна цвета, полупрозрачные, будто пытаются слиться друг с другом, но отчего-то боятся. Словно как дедушкина рука частично превратилась в ониксовый кристалл.

Дедушке хотя и поставили механический протез, разрешили всё же забрать маленький кусочек оникса на память. Оказалось, кристалл вполне рабочий — магию выявлял моментально. Дедушка вправил его в новый перстень, который теперь носил на перчатке, надетой на новую руку.

Теперь дедушка развлекал младших сестёр Ника жужжанием механических пальцев, играя ими с домашним робо-пылесосом в виде кота. Грозил ему пальчиком или указывал, куда поехать прибрать.

Сёстры, ещё слишком маленькие, чтобы осознать случившееся, только радостно хлопали в ладошки. Дедушка ведь улыбался, значит, всё в порядке.

А Ник помнил, как дедушка вопил от боли в трущобах Кунавино. И страшно представить, как больно было деду, когда в госпитале ему отсекали окаменевшую руку. И как он потом приноравливался к новым железными пальцам. Они хотя и работали исправно, почти как настоящие, но родную кисть дедушке больше никто никогда не вернёт.

Ник дотронулся до собственной левой руки, где под повязкой ещё зудел только что нанесённый знак действующего мага — сорока в магическом круге из защитных и разрешающих знаков. А на правой руке теперь красовался фамильный перстень с той же сорокой.

Ник очень хотел получить кольцо отца, однако дедушка при поддержке Ордена решил выправить для внука новый, индивидуальный перстень, а отцовский артефакт перенесли в часовню, где сейчас и сидел Ник.

Собственно, он затем сюда и пришёл, чтобы положить перстень к урне с прахом отца. Теперь вот сидел на скамейке, мысленно разговаривая с папой, который так рано ушёл.

Ник мысленно рассказал отцу, как вырос, что он теперь — не тот милый веснушчатый увалень, который мог даже в обморок упасть, не покушав сладкого. А вполне уважаемый алхимик Ордена, между прочим, с благодарностью за раскрытое дело и направлением на специальный курс по боевой магии. Официально же он в одиночку одолел Элли, теперь придётся соответствовать.

Ещё поведал отцу, что его гибель раскрыта, и виновница понесла наказание. Вернее, все виновные. А главное, что всё по справедливости и по законам. Никто не пострадал зря, без вины.

Правда, Ник старательно умалчивал о том, что ему пришлось совершить пару неблаговидных поступков.

Да, он подбросил пиритовый раствор Цианотии, но это только чтобы выдать её правосудию. А судить её будут не только за раствор, который по сравнению с другими её "подвигами" — вообще мелочь.

Да, ещё несколько дам облысели из-за настойки спорыньи. Но теперь у них волосы будут лучше расти и станут крепче.

Ник вздохнул. Как ни успокаивай себя, а всё равно противно, что пришлось так действовать. Как будто руки испачкал. Но ведь это не он завалил весь город грязной контрабандой и проворачивал отвратительные делишки. Ему довелось лишь погрузить руки в отвратную субстанцию, которую сотворили другие.

И всё равно неприятно.

Фимиам догорел, остался лишь пепел. Ник аккуратно собрал его в ладонь и вышел наконец на улицу. Сад радостно шумел листвой и благоухал на разные лады. Ник осторожно сбросил пепел фимиама в землю под незабудки и отряхнул руки.

Как раз в этот момент открылись ворота, и к дому подъехала карета тётушки Матроны. Тётушка выбралась из неё сама, как и Мила, держа в руках большую сумку-переноску, в которой теперь перевозили Лапа.

А вот Люту самостоятельно выбираться из кареты было ещё сложновато — дверь-то он открыл, а вот управиться сразу с тростью не мог. Мила кинулась было на помощь, только тётушка остановился её таким холодным взглядом, будто в статую желала превратить. Хорошо, что подошёл Ник и подал Люту руку. Тот, морщась, принял помощь и наконец сумел встать почти прямо, но пока ещё опираясь на трость.

— Здравствуй, Ники, — произнесла тётушка обычным прохладным аристократическим тоном. — Как поживаешь? Как дедушка? Сёстры?

— Всё в порядке, благодарю, — улыбнулся Ник.

Пожалуй, слишком широко, так в их кругу не улыбаются. Однако такое выражение лица без слов дало понять остальным, что мечты Ника наконец воплотились — и знак на руке, и перстень на пальце, и дедушка пошёл на поправку.

— Прошу в дом, — указал Ник на усадьбу, но в этот момент раздался странный звук, будто камушки покатились с горки.

Оказалось, в небо резко взлетела большая стая птиц, кажется, скворцов. Полупрозрачным облаком они пролетели над усадьбой, потом направились к центру города, но вернулись, сделали круг, полетели в одну сторону, затем в другую. Так и метались по небу, словно не могли решить, куда же всё-таки направиться.

— Дурной знак, — тихо произнесла тётушка, глядя в небо.

Стая птиц пронеслась над усадьбой и рассыпалась над городом чёрными точками, словно сожжённая бумага на ветру. Прямо перед Ником пролетело что-то чёрное. Оказалось, ему под ноги упало тонкое тёмное пёрышко.

Ник поднял его и, как это было принято, устроил в цветник. Однако тётушка была права — такой бессистемный танец стаи птиц ничего хорошего не предвещал.

— Подумаешь, пернатые, — донеслось из переноски. — Крылья есть, а половину времени просто сидят на ветках, будто заглядывают в будущее или обдумывают судьбу вселенной. А сами просто высматривают человека с семечками. Может, они так размяться решили?

Тётушка повела глазами, и вся компания направилась наконец в дом. Мила поддерживала прихрамывающего Люта под руку, а Лап продолжал разглагольствовать из сумки:

— Орёл — птица такая гордая, что куда уж нам, ползающим. А как дождь, так сидит, нахохлившись, похожий на мокрый носок. Петухи хотя бы над головами не летают и грызунов не воруют. Просто орут по утрам, как будто мир трещит по швам, а на самом деле — всего-то солнце встало. Поздравляю, теперь мы все это заметили.

— Заметили, — вдруг повторила тётушка, останавливаясь. — А вы заметили, что в последние дни петухи не кричат?

Ник молчал. Если честно, в последнее время петухи его интересовали меньше всего. Мила и Лют, кажется, за своими объяснениями в чувствах, обмороками Милы и двумя неудачными побегами Люта тоже не обратили внимания на отсутствие петушиных криков.

— Я заметил, — сказал Лап. — Но больше обрадовался.

— Кто бы сомневался, — процедила тётушка на ходу.

Перед праздничным обедом всю компанию разместили в малой летней гостиной на веранде, где уже ждали миниатюрные канапе с первой крупной клубникой и холодный чай со льдом. Мила заботливо помогла Люту устроиться в плетёном кресле, а он выглядел так, будто его привязывают к дереву в тайге, чтобы там и оставить.

Ник молчал. Он же понимал, что Люту, всегда такому сильному и отважному, претило быть немощным объектом заботы. Но он терпел, чтобы сделать приятное Миле. Когда Лап выдал её романтический секрет тогда, в усадьбе тётушки, при всех, то Лют по совести испугался куда больше, чем она сама. Женщины, как успел усвоить Ник, иной раз бывают куда крепче и отважнее даже самых смелых мужчин. Особенно когда речь идёт о чувствах.

— Ну наконец-то, — проворчал Лап, которого тётушка выпустила из переноски на столик.

Увидев хомяка, Ник мигом позабыл про драму Милы и Люта.

— Отлично выглядишь, — только и сумел проговорить Ник, рассматривая вышитый золотыми нитями тёмный миниатюрный камзол, в котором красовался Лап.

— Благодарю, — учтиво поклонился хомяк. А потом он запрокинул голову и лапкой поправил длинную мягкую шерсть, уложенную словно бы локонами. Ну прямо как человек.

— Нашёл остатки лосьона в лаборатории. Того, который без спорыньи, — пояснила тётушка, осматриваясь.

Вообще-то правильно — домашние Ника ведь не знали, что на обед по случаю его инициации прибыл запрещённый анимо-кадавр.

— А что такого? — развёл лапками хомяк. — Быть грызуном — это, между прочим, тяжкий труд. Вы видели условия, в которых мы вынуждены существовать? Кругом опилки, а единственный источник эстетики в округе — это я сам. К тому же, сегодня ведь праздник. И я не намерен выглядеть как старая варежка, зажёванная в стиральной машине после попадания в пылесос. Так что лосьон для шерсти — это для меня не роскошь, а необходимость. Моя природная харизма, увы, не заставит шерсть стать более густой и блестящей. Эх, мне бы ещё маникюр, — вздохнул Лап, глядя на коготки. — Мила, конечно, старается, но пилка слишком уж большая и грубая для моих когтей. А обломанные когти — это же катастрофа для имиджа. Я ведь джентльмен.

Ник не знал, что и сказать. Быстро же хомяк, которого годами помотало по разным подпольям, превратился в элитарного прощелыгу. А самое забавное, что примерно так люди-аристократы себя и ведут.

— Тс-с-! — шикнула тётушка и поставила перед Лапом канапе с заварным кремом и малиновым конфитюром.

Оказалось, на веранду пришли сёстры Ника с матушкой, чтобы поприветствовать гостей. Сестрёнки, разумеется, тут же окружили Лапа:

— Ой, какой хорошенький! А можно его погладить? А кто ему такой великолепный камзольчик выправил? Матушка, а давайте тоже такого заведём?

Лап мужественно жевал канапе, держа его двумя лапками. Пожалуй, за предложение погладить он целую банку ореховых конфет затребует.

— Кристина, Евдокия, не надоедайте тётушке, — сухо произнесла матушка Ника, всё ещё относившаяся к родственнице с недоверием.

— Ну что вы, — вежливо улыбнулась тётушка. — Это же дети, им свойственно любопытство и особенное чувство сострадания к маленьким беззащитным существам. — На этой фразе Лап стал жевать быстрее, видимо, чтобы не ляпнуть чего-нибудь вслух. — Камзол выправила Мила, она у нас большая рукодельница.

— Расчёсывает это лохматое чудовище гребешком для усов, — добавил Лют, сдерживая смех.

Лап глянул на него так грозно, словно готовился в умопомрачительном прыжке укусить его за нос.

— Вас уже можно поздравить? — сменила тему матушка.

— О помолвке будет объявлено после солнцестояния, — ответила тётушка за всех, потому что Лют мигом скис, а Мила густо покраснела.

— Что же, добро пожаловать, обед скоро будет подан, — произнесла матушка и увела сестёр в дом.

Лап указал на Люта лапкой и выразительно покивал в знак того, что всё запомнил и готовится выставить счёт в сладостях за подобное обращение.

— А? Что такое? Ничего не слышу. — Лют притворно приложил ладонь к уху.

Ну, если он начал поддевать Лапа шуточками, значит, полностью пошёл на поправку.

Наконец раздался звон колокольчика, собирающего гостей на обед. Собственно, торжество вышло чисто семейным, присутствовали лишь Сорокины да тётушка с Милой, Лютом и Лапом, которого тоже усадили за стол.

На недовольный взгляд дедушки Ник прошептал:

— Я нашёл его на чёрном рынке в Почаине. Теперь это как бы наш талисман на удачу.

Дедушка лишь сдержанно кивнул в ответ. Потом процедил шёпотом:

— Излишняя сентиментальность в нашем деле скорее вредна, чем полезна.

Ник не стал напоминать деду о его собственной болезненной привязанности к незаконной дочери. Об этом вообще больше старались не упоминать.

Все потихоньку рассаживались за длинным столом, уставленным разнообразными яствами. В центре красовалась большая композиция из летних цветов и фруктов, в центре которой восседала фарфоровая сорока.

На аперитив подали нектар из свежей мяты с лепестками жасмина и дольками лайма из знаменитого чернореченского лимонария, затем салаты из первых овощей, запечённое филе судака во фруктовом маринаде с гарниром из молодого картофеля, цветной капусты и спаржи.

Разговоры шли о природе, погоде, городских новостях. Словом, о пустяках, как это предписано правилами приличия. Однако что-то словно висело в воздухе. Какая-то невысказанная напряжённость, будто перед грозой. Сначала Ник подумал, что это из-за волнения, но нет — духоту почувствовали все.

Когда подавали интермеццо — малиново-смородиновый сорбет с лепестками лаванды — дедушка всё же попросил открыть окно. Однако легче не стало — ветра не было совсем, цветущий сад словно бы замер, ни один листочек или лепесток не шевелился.

— Какая странная погода, — задумчиво произнесла матушка, выглядывая в сад.

Погодный флюгер в виде птиц на небольших сферах, закреплённый на высоком хромированном шесте, отчего-то полностью потух. Кристаллические сферы словно превратились в обычные мутные стеклянные шары.

— Неужели испортился, — вздохнула матушка.

— Наш тоже сегодня пришёл в негодность, — произнесла тётушка, глядя на всех по очереди. — А вы читали свежий городской листок? Кристаллы на бакенах ночью вышли из строя.

— Сразу все? — быстро спросил Лют, которому читать новости не давали вообще.

Тётушка только коротко кивнула. Потом мрачно переглянулась с дедушкой. Даже младшие сёстры Ника, до этого увлечённые сорбетом, положили ложечки на стол. Лап перестал грызть овсяное печенье.

— Наверное, это какая-то погодная аномалия, — неуверенно проговорила матушка. Потом, чтобы немного разрядить обстановку, произнесла: — Вы слышали, что в Нижнем городе собираются строить виадуки? Чтобы рабочим было удобнее добираться до работы и домой.

— Хорошее решение, так станет меньше ссор из-за заторов на дорогах, — поддержала беседу тётушка.

Скоро подали десерты: шоколадный торт с малиновыми прослойками и песочный торт с абрикосовым ликёром и розовой зеркальной глазурью. Судя по тому, что Лап умял по целому кусочку размером с него самого, сладости удались. Впрочем, и сам Ник оценил великолепные вкусы, только вот он вдруг заметил, что думал о странных знаках и предчувствиях теперь куда больше, чем о сладостях.

Перестали петь петухи. Странно ведут себя скворцы. Флюгеры портятся. Бакены вышли из строя, а такого на памяти Ника вообще ни разу не случалось. И ведь не станешь же говорить обо всём этом вслух, выйдет неприлично. В другое время они бы собрались у тётушки и честно и открыто всё обсудили, но не теперь, во время званого обеда. Придётся ждать.

Настало время главного тоста и речи от дедушки. Всем подали семейной смородиновой медовой наливки, и дедушка наконец поднялся со своего места во главе стола. Все притихли.

— Родные и друзья, — начал дедушка, оглядывая всех собравшихся. — Позвольте поблагодарить вас за то, что сегодня все вы собрались здесь, в нашем семейном кругу. Но мы не просто устраиваем обычный обед с дегустацией прекрасных блюд. Сегодня мы чествуем моего внука Нектария, которому скоро предстоит принять бремя ответственности, которое веками несли наши предки, а потом и мы сами. К сожалению, сегодня с нами нет моего сына Всеволода, но я уверен, что сейчас он в Райских кущах тоже радуется успехам Нектария. Так давайте же…

Дедушка не договорил, потому что по полу прошла мелкая вибрация. Словно волна прокатилась и затихла. Однако стопами её все прочувствовали, и теперь вопросительно переглядывались.

А потом пол дрогнул, сначала слабо, потом сильнее, а потом вообще будто попытался сбросить с себя всё и всех. Стены мощно качнулись, люстра звякнула, по столу покатились персики и абрикосы, и Лап кубарем полетел вниз. Его подхватила Мила, а Ник резко встал, намеренно опрокинув свой стул, чтобы грохот заглушил человеческий вскрик Лапа.

Сёстры заплакали и прижались к матушке, дедушка держался за столешницу, тётушка побледнела.

А потом Ник почувствовал, что ему жгло руку как раз в том месте, где теперь заживал знак Ордена. И Лют, и даже дедушка разом тоже задрали свои рукава — их кожа вокруг знаков покраснела, а сами знаки словно бы стали чётче и как будто рельефнее.

— Что это? — наконец испуганно спросила Мила.

— Разлом, — севшим голосом пояснила тётушка. — Эфир вырвался из-под земли.

Часы пробили полдень. Солнце скрылось. Город погрузился в угольные сумерки.