Sara Paretsky

Guardian Angel

Copyright © Sara Paretsky, 1992

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Горячие поцелуи покрывали мое лицо, вытягивая меня из глубокого сна на грань сознания. Я застонала и глубже зарылась в одеяло, надеясь снова погрузиться в манящие волны снов. Но моя подружка и не думала успокаиваться, она сунула голову под одеяло и продолжала изливать на меня охватившие ее нежные чувства.

Я накрыла голову подушкой, тогда она принялась жалобно скулить. Теперь уже окончательно разбуженная, я повернулась и посмотрела на нее испепеляющим взглядом:

– Еще и половины шестого нет. Нельзя же вставать в такую рань.

Она не обратила никакого внимания ни на мои слова, ни на попытки спихнуть ее с груди, а только не отрываясь глядела на меня своими большими карими глазами, чуть приоткрыв рот и показывая кончик своего розового языка. Я улыбнулась ей, и она с беспокойством лизнула меня в нос. Я села, отстранив ее голову от своего лица:

– Вот из-за этих-то поцелуев ты и попала в затруднительное положение.

Счастливая оттого, что я наконец проснулась, Пеппи скатилась с постели и направилась к двери. Желая удостовериться, что я иду за ней, она обернулась, слегка поскуливая от нетерпения. Я протянула руку к куче одежды, валявшейся рядом с кроватью, натянула хлопчатобумажный спортивный свитер и шорты и на непослушных после сна ногах заковыляла к задней двери. Нащупала тройной замок. К тому времени Пеппи скулила уже всерьез, но, демонстрируя свою воспитанность, терпеливо ждала, пока я открою дверь.

Я смотрела, как она спускалась, преодолевая один за другим три лестничных пролета. Из-за беременности бока ее округлились, и двигалась она теперь куда медленнее, чем раньше, но все же дошла до места у задней калитки. Однако, закончив дела, она уже не стала совершать обычный обход двора, разгоняя кошек и прочих мародеров, а вразвалочку возвращалась к лестнице. Остановившись у дверей первого этажа, Пеппи отрывисто гавкнула.

Прекрасно. Пусть мистер Контрерас заберет ее. Он мой сосед, живет на первом этаже, считается вторым хозяином моей собаки и полностью отвечает за ее нынешнее состояние. Ну нет, не полностью – это работа того черного кобеля, который живет через четыре дома вверх по улице.

У Пеппи началась течка на той неделе, когда я уезжала из города в связи с диверсией на одном производстве. Договорилась со своим приятелем, перевозчиком мебели со стальными мускулами, что он будет выгуливать ее два раза в день на коротком поводке. Когда мистер Контрерас услышал, что Тим Стритер будет тоже заботиться о собаке, его это глубоко уязвило. Впрочем, не могу передать словами его состояние. Он дал мне понять, что Пеппи – прекрасно воспитанная собака, она прибегает по первому зову и не нуждается в том, чтобы ее выводили на коротком поводке, да и вообще, кем я себя воображаю, чтобы просить людей выгуливать ее? Он, мистер Контрерас, единственный, кто по-настоящему заботится о собаке, меня-то не бывает дома по двадцать часов в сутки, а вот теперь я еще и уезжаю из города, не так ли? Еще один пример моего небрежного к ней отношения. К тому же он на девяносто процентов уверен, что я кручу романы с какими-то молокососами и мне нет дела до собаки.

Торопясь, я прервала его на полуслове, заметив только, что прожитые им семьдесят семь лет действительно оставили на нем свой безжалостный отпечаток, и попросила его сделать так, как я прошу. Только через десять дней мне довелось узнать, что мистер Контрерас дал Тиму от ворот поворот, как только тот ступил на его порог.

Результаты случившегося «бедствия» были легко предсказуемы.

Когда на уик-энд я вернулась из Каннаки, старик встретил меня с выражением глубокой скорби на лице.

– Я не знаю, как это произошло, дочка. Она всегда была такой послушной, прибегала, как только ее позовут, а тут рванулась от меня и кинулась вниз по улице. У меня душа ушла в пятки, я подумал: «Господи Боже мой, а что, если ее побьют, или она потеряется, или ее украдут?» Вы же читали об этих подонках, которые нанимают людей, чтобы те крали собак на улице и даже со дворов, и тогда уж вы никогда больше не увидите свою любимицу и не узнаете, что с ней случилось. О господи! Я почувствовал такое облегчение, когда она снова прибежала ко мне. Ну что я могу еще сказать, чтобы вы поняли…

В ответ я разозлилась:

– И что же я должна понять? Вы не захотели стерилизовать ее, значит, должны были следить за ней во время течки. Если бы вы не были таким непроходимым тупицей, то не стали бы прогонять Тима. Скажу вам больше: я не собираюсь тратить свое время на то, чтобы подыскивать пристанище для ее проклятого потомства.

Мои слова, в свою очередь, вызвали в нем ответный порыв гнева, и, удаляясь в свою квартиру, он со злостью хлопнул дверью. Я избегала его на протяжении всей субботы, но знала, что мы должны помириться, прежде чем я снова уеду из города. Не могла же я оставить старика в расстроенных чувствах, да еще с ощущением полной ответственности за приключившееся несчастье. Как бы там ни было, я сама уже не в том возрасте, чтобы наслаждаться своей злобой на кого-либо. В воскресенье утром я спустилась, чтобы урегулировать наш конфликт, и даже осталась в городе в понедельник, чтобы мы могли вместе поехать к ветеринару.

Мы были похожи на вечно ссорящихся родителей своенравного подростка, когда, пропуская вперед собаку, переступали порог кабинета. Ветеринар нисколько не приободрил меня, сообщив, что иногда у таких золотистых собак бывает по двенадцать щенков в одном помете.

– Но поскольку это ее первая беременность, возможно, щенков будет несколько меньше, – добавил он с веселым смехом.

Мистер Контрерас, наоборот, пришел в неописуемый восторг от перспективы рождения двенадцати маленьких черно-золотистых пушистых комочков.

Всю дорогу до Каннаки я мчалась со скоростью восемьдесят пять миль в час и оттягивала свое возвращение, насколько это было в моих силах.

Это случилось два месяца назад. Теперь я смирилась с состоянием Пеппи, но все же почувствовала большое облегчение оттого, что она, казалось, собирается ощениться на первом этаже. Мистер Контрерас ворчал из-за того, что она рвала газеты и стаскивала их за его кушетку, но я знала, что он бы не перенес удара, реши она устроиться в моей квартире.

С приближением родов она проводила почти все время у него дома, а вчера мистер Контрерас ушел в «Лас-Вегас-найт», где собирался церковный приход. Это собрание было запланировано еще шесть месяцев назад, и мистер Контрерас не хотел пропустить его, но он дважды звонил мне, чтобы удостовериться, что у Пеппи еще не начались роды, а в третий раз он позвонил в двенадцать ночи, чтобы проверить, записала ли я номер телефона в том зале, который они арендуют. Именно из-за этого его третьего звонка я и испытала злорадное удовольствие, когда Пеппи вздумала будить его ни свет ни заря.

Утреннее июньское солнце ярко светило, но воздух был еще настолько прохладен, что мои босые ступни оледенели и не чувствовали пола в подъезде. Я вошла в свою квартиру, не дожидаясь, пока старик встанет с постели. До меня все еще доносился приглушенный лай Пеппи, когда я сбросила шорты и снова залезла под одеяло. Моя босая нога скользнула по влажному пятну на простыне. Кровь. Это не могла быть моя кровь; значит, это кровь собаки.

Я снова натянула шорты и набрала номер мистера Контрераса. Я успела надеть гольфы и кроссовки, прежде чем он снял трубку; его голос звучал так хрипло, что я не сразу узнала его.

– Вы, должно быть, неплохо повеселились вчера вечером в кругу друзей, – бодро проговорила я. – Но сейчас вам бы лучше подняться и встретить приход нового дня – вам в очередной раз предстоит стать дедушкой.

– Кто это? – скрипучим голосом спросил он. – Если это какая-нибудь шутка, вы бы лучше хорошенько подумали, прежде чем звонить людям в такую рань и…

– Это я, – прервала я его речь, – Виктория Варшавски. Ваша соседка сверху, припоминаете? Так вот, ваша маленькая собачка Пеппи надрывается от лая за вашей дверью вот уже добрых десять минут. Полагаю, она хочет войти и принести вам щенков.

– Ох, ох. Это вы, дочка. Что там такое с собакой? Она лает у моей задней двери. Давно вы выпустили ее на улицу? Ни к чему ей слоняться там и лаять, когда ей уже подходит время родить – знаете, она может и простудиться.

Я проглотила все возможные саркастические замечания и сказала:

– Только что в собственной постели я обнаружила кровавые пятна. Она, видимо, вот-вот будет рожать. Я сейчас спущусь, чтобы помочь вам сделать все как следует.

Мистер Контрерас принялся выдавать мне сложные инструкции о том, что я должна на себя надеть. Поскольку конца его наставлениям не предвиделось, я без всяких церемоний повесила трубку и снова вышла из квартиры.

Ветеринар подчеркнул, что Пеппи не нуждается ни в какой помощи при родах. Если мы станем вмешиваться, когда она будет тужиться, или принимать новорожденных щенков, то это может настолько растревожить ее, что потом она уже не сможет справиться сама. У меня не было никакой уверенности, что мистер Контрерас вспомнит об этом в критический момент.

Когда я спустилась вниз, старик как раз закрывал за Пеппи заднюю дверь. Он обеспокоенно взглянул на меня сквозь глазок и куда-то скрылся. Когда он наконец открыл передо мной дверь, у него в руках была старая рабочая блуза, предназначавшаяся для меня.

– Прежде чем вы войдете, наденьте вот это, – сказал он.

Я отстранила протянутую мне рубашку:

– Я надела свой старый спортивный свитер. Ничего не случится, если я его запачкаю.

– Я нисколько и не волнуюсь за ваш дурацкий гардероб. Я беспокоюсь о том, что на вас надето под свитером. Или о том, что на вас не надето.

Я уставилась на него с неподдельным изумлением:

– С каких это пор мне нужно надевать бюстгальтер для того, чтобы ухаживать за собакой?

Его морщинистое лицо густо покраснело. Сама мысль о дамском белье приводила его в величайшее смущение, не говоря уже об упоминании вслух интимных деталей туалета.

– Дело не в собаке, – волнуясь, проговорил он. – Я пытался объяснить вам по телефону, но вы бросили трубку. Я знаю, в каком виде вы любите расхаживать по дому, и это меня нисколько не беспокоит, потому что вы, в общем, порядочная женщина, но ведь не все так думают, как я. Согласитесь.

– Вы думаете, это беспокоит собаку? – Я повысила голос. – Кого еще, черт возьми… Ах, ну да. Ночью вы привели кого-то к себе домой из этого вашего притона. Хорошо, хорошо. Недурной был вечерок, а?

При обычных обстоятельствах я не стала бы так грубо вторгаться в чью-то личную жизнь, но я чувствовала себя просто обязанной проучить старика за то, что он постоянно совал свой нос в мои дела, интересуясь всеми лицами мужского пола, навещавшими меня за последние три года.

Мой сосед побагровел.

– Это не то, что вы думаете, дочка. Ничего похожего. На самом деле это один мой старый приятель. Митч Крюгер. С тех пор как мы оба ушли на пенсию, он все время пытался свести концы с концами, и ему очень тяжело приходилось, а теперь он совсем уже дошел до точки, так что вчера ночью он пришел, чтобы выплакаться мне в жилетку. Конечно, как я и говорил ему, не пропей он все свои сбережения, ему не пришлось бы сейчас ни о чем беспокоиться. Ну да не об этом речь. Дело в том, что он никогда не мог удержаться, чтобы не распускать руки, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Я прекрасно знаю, что вы имеете в виду, – отозвалась я. – И обещаю вам, что, если этот парень воспылает ко мне страстными чувствами, я сумею отделаться от него, не выкручивая ему рук, учитывая ваши дружеские отношения и его возраст. Ну а теперь уберите вашу куртку и позвольте мне взглянуть, как чувствует себя ее собачье высочество.

Мои слова не слишком обрадовали его, но все же он провел меня в квартиру, хотя с явной неохотой. Как и у меня, в его квартире было четыре комнаты, и планировка напоминала товарный вагон. Из кухни вы попадали в столовую, а затем в маленький холл, куда выходили двери спальни, ванной комнаты и гостиной.

На софе в гостиной оглушительно храпел Митч Крюгер, широко раскрыв рот, над которым нависал огромный мясистый нос. Одна рука свисала с кровати, так что кончики пальцев касались пола. Из-под края одеяла высовывалась верхушка пышной седой растительности, покрывавшей его грудь.

Не обращая на него внимания, насколько это было в моих силах, я присела возле софы, оказавшись в опасной близости от его дурно пахнущих носков, и заглянула за спинку софы, чтобы увидеть Пеппи. Она лежала на боку в своем логове из обрывков газет. Последние несколько дней она была занята в основном устройством своего гнезда, стаскивая отовсюду газеты и складывая их поверх одеял, которые мистер Контрерас специально положил для нее. Увидев меня, она отвернулась, но все же один раз слабо вильнула хвостом, желая показать, что она не держит на меня зла.

Я поднялась.

– По-моему, с ней все в порядке. Я пойду наверх и приготовлю кофе. Я скоро вернусь. Запомните, что ее надо оставить одну, – никто не должен подходить к ней и пытаться ее гладить и вообще трогать ее.

– Нечего объяснять мне, как управляться с собакой, – обиженно буркнул старик. – Полагаю, что я слышал ветеринара так же хорошо, как и вы. И даже лучше, раз я водил ее на консультации, пока вы были бог знает где.

Я усмехнулась:

– Ладно. Делайте, как знаете. Не знаю, как ей понравится ваш приятель, но я на ее месте отдала бы обратно весь свой завтрак.

– Она ничего не ела, – начал было он, но затем его лицо прояснилось. – О, я вас понял. Ладно, я перемещу его в спальню. Но я не хочу, чтобы вы при этом были здесь и смотрели, как я буду это делать.

Я скорчила гримасу:

– Я и сама этого не хочу.

Я вовсе не была уверена в том, что меня не вывернет наизнанку при взгляде на то, что может находиться ниже седой поросли на груди.

Очутившись дома, я внезапно почувствовала себя слишком усталой, чтобы возиться с кофе, не говоря уже о том, чтобы успокаивать мистера Контрераса в ожидании близкого отцовства. Я стянула с постели запачканную кровью простыню, сбросила кроссовки и легла.

Когда я снова проснулась, было уже почти девять часов. Кроме щебетания птиц, спешащих воспеть материнство Пеппи, в мире за стенами моей квартиры царила тишина – одно из столь редких в городе мгновений тишины, которые дают горожанам ощущение мира и покоя. Я наслаждалась этим состоянием, пока визг тормозов и яростный гудок автомобиля не разрушили чары. Послышались сердитые крики – еще одно столкновение. Я понадеялась только, что разбили БМВ, а не мой драгоценный «понтиак».

Я встала и направилась на кухню, чтобы приготовить кофе. Когда я переехала сюда пять лет назад, это был тихий район, где жили «синие воротнички». Это означало, что жилье здесь было мне по средствам. Теперь всех захлестнула страсть к реконструкции. Цены на жилье поднялись втрое, а на транспорт – вчетверо, и повсюду выросли изысканные магазинчики, призванные удовлетворить тонкие вкусы этих господ.

Я наспех сделала гимнастику – все равно у меня не было времени на утреннюю пробежку. Честно надев бюстгальтер, я снова натянула шорты и спортивный свитер и вернулась в нашу родильную палату.

Мистер Контрерас подошел к двери быстрее, чем я ожидала. Его растерянное лицо навело меня на мысль, не надо ли мне вернуться за ключами от машины и правами.

– Она еще не разродилась, дочка. Я просто не знаю… я звонил ветеринару, но по субботам доктор приходит не раньше десяти, и мне ответили, что это не скорая помощь и они не могут дать мне его домашний телефон. Как вы считаете, может, вам лучше позвонить самой и попытаться попробовать договориться с ними?

Я усмехнулась про себя. Это уже огромная уступка с его стороны, если старик решил, что в этой ситуации я справлюсь лучше его.

– Дайте-ка я сначала взгляну на нее, – сказала я.

Когда мы проходили через столовую в холл, до меня из-за закрытой двери спальни отчетливо донесся храп Крюгера.

– У вас не возникло никаких проблем с тем, чтобы его переместить? – спросила я.

Шум и перебранка на повышенных тонах могли так напугать собаку, что наивно было бы рассчитывать на легкие роды.

– Я в первую очередь заботился о принцессе, если вы это имеете в виду. И нечего вам меня критиковать, сейчас мне это нисколько не поможет.

Я прикусила язык и вошла следом за ним в гостиную. Собака лежала почти так же, как я оставила ее, уходя к себе, но теперь я могла видеть темную лужицу, расплывшуюся вокруг ее хвоста. Я надеялась, что это означает хоть какой-то прогресс. Пеппи видела, что я смотрю на нее, но не подавала никаких знаков. Вместо этого она засунула морду под бок и принялась себя вылизывать.

Действительно ли с ней все в порядке? Очень легко, конечно, рассуждать о том, что не надо ее трогать, но вдруг она истечет кровью оттого, что мы не поняли опасности ее состояния?

– Что вы думаете? – обеспокоенно спросил мистер Контрерас, словно читая мои собственные тревожные мысли.

– Я думаю, что ничего не знаю о том, как рождаются щенки. Сейчас без двадцати десять. Давайте подождем, пока придет этот парень, ветеринар. На всякий случай я пока схожу за ключами.

Мы уже решили сделать ей в машине подстилку, чтобы отвезти ее в лечебницу, когда на свет показался первый щенок, скользкий, будто шелковый. Пеппи мигом набросилась на него, слизала послед и с помощью зубов и передних лап пристроила его рядом с собой. Следующий щенок появился только после одиннадцати часов, но затем они стали рождаться примерно через каждые полчаса. Я уже начала подумывать, что она оправдала предсказание ветеринара и принесет дюжину щенков. Но около трех часов, когда восьмое крошечное создание проложило себе путь к соску, она решила остановиться.

Я поднялась и пошла на кухню посмотреть, как мистер Контрерас готовит для нее еду в большой миске, смешивая сухой собачий корм с яичницей и витаминами. Он был настолько поглощен этим процессом, что пропустил мимо ушей все мои вопросы о «Лас-Вегаснайт» и о Митче Крюгере.

Я поняла, что теперь я здесь уже не нужна. Тут я вспомнила, что мои друзья играют сейчас в софтбол в гавани Монтроуз и устраивают там пикник, а я обещала, что постараюсь присоединиться к их компании. Я отодвинула щеколду на задней двери.

– Что случилось, дочка? Вы куда-то собираетесь? – Мистер Контрерас на минуту оторвался от своего занятия. – Вы можете спокойно идти. Будьте уверены, я как следует позабочусь о принцессе. Восемь, – пробормотал он себе под нос, – восемь, и она великолепно справилась! Вот молодчина!

Когда я закрывала заднюю дверь, старик издал ужасающий звук. Я была уже на полпути к своей квартире, как вдруг меня осенило: он пел. Думаю, что песня называлась «О, что за чудесное утро!».

– Так, значит, ты заделалась акушеркой? – насмешливо спросила меня Лотти Хершел. – Я всегда думала, что тебе следует иметь какую-нибудь профессию про запас: что-нибудь приносящее надежный доход. Но в наши дни я бы поостереглась рекомендовать тебе заниматься акушерством – страховка тебя разорит.

Я погрозила ей пальцем:

– Ты просто не хочешь, чтобы я вторгалась в твои владения. Когда женщина достигает вершины своей профессиональной карьеры, она не может спокойно видеть, как молодые карабкаются следом за ней.

Макс Левенталь хмуро поглядел на меня через стол: это было самое несправедливое обвинение, какое я только могла придумать. Лотти, одна из ведущих перинатологов города, всегда протягивала руку помощи женщинам моложе ее, чтобы вытянуть их наверх. И мужчинам тоже.

– А что ты скажешь насчет отца? – быстро сменил тему сын Макса Майкл. – Ты знаешь, кто он? И не собираешься ли ты заставить его платить алименты на детей?

– Хороший вопрос, – заметила Лотти. – Если твоя Пеппи такая же, как те юные мамаши, которые мне часто попадаются, то вряд ли ты получишь много собачьего печенья от отца. Но может быть, его хозяин поможет?

– Сомневаюсь. Отец – черный лабрадор, который живет немного дальше на нашей улице. Но я не могу себе представить, как миссис Фризелл помогает ухаживать за восемью щенками. У нее у самой пять собак, и я понятия не имею, где она берет деньги, чтобы прокормить их.

Миссис Фризелл была одной из тех, кто упрямо сопротивлялся нововведениям на той части Расин-авеню, где я жила. Ей было уже за восемьдесят, и она являла собой именно тот тип старух, который наводил на меня ужас в детстве. Спутанные седые волосы торчали во все стороны из колтуна на голове. И летом и зимой она носила одно и то же одеяние из выцветшей полосатой ткани и бесформенные свитера.

Несмотря на то что ее дом срочно нуждался в покраске, он был еще достаточно крепким. Бетонные ступени крыльца и крышу заменили как раз в тот год, когда я въехала в свою квартиру. С тех пор я ни разу не видела никаких признаков деятельности на ее участке и смутно догадывалась, что где-то у нее есть дети, которые решают наиболее серьезные проблемы. Ее двор, очевидно, не входил в число этих проблем. Никто никогда не подстригал кустов, не поливал летом траву, и миссис Фризелл, казалось, совершенно не заботило, что прохожие бросают к ней во двор пустые банки и пачки из-под сигарет.

Ее двор был больным местом для комитета по благоустройству квартала, или как там называли себя мои стремительно продвигающиеся вверх по социальной лестнице соседи. Точно так же им не нравились и ее собаки.

Единственной породистой собакой был тот самый лабрадор, остальные четыре были различного рода дворняжки всех размеров – от огромной грязновато-белой собаки, копии Бенджи, до существа, которое больше всего напоминало ходячие пушистые серые наушники. Считалось, что животные весь день заперты в доме, за исключением двух раз в день, когда миссис Фризелл выгуливала всю свору на перепутавшихся поводках, но лабрадор, в частности, приходил и уходил когда ему вздумается. Он перепрыгнул четырехфутовую изгородь, чтобы залезть на Пеппи, а возможно, и на других собак, но миссис Фризелл не поверила бы ни одному разъяренному владельцу собаки, который говорил ей об этом.

– Он весь день был во дворе, – бросала она в ответ.

И как-то так получилось, в результате непонятной телепатической связи, которая возникает между некоторыми собаками и их хозяевами, он чудесным образом появлялся во дворе каждый раз, когда она открывала дверь.

– Это, похоже, проблема для департамента здоровья, – живо сказала Лотти. – Одинокая пожилая женщина с пятью собаками? Я не вынесу даже мысли о запахе, который стоит у нее в доме.

– Да, – согласилась я, но не совсем искренне.

Лотти предложила десерт Майклу и его спутнице, композитору из Израиля Ори Нивицки. Майкл, который обосновался в Лондоне, приехал в Чикаго на несколько дней, чтобы дать концерт с Чикагским симфоническим оркестром. Сегодня вечером он должен был давать сольный концерт в «Аудиториуме»[1] в пользу «Чикаго сеттлмент», группы помощи беженцам. Это был излюбленный вид благотворительности жены Макса, Терезы, до ее смерти девять лет назад. Сегодняшний концерт Майкла был посвящен ее памяти. Орь исполняла партию гобоя в концерте для гобоя и виолончели, написанном ею и посвященном Терезе Левенталь.

Орь отказалась от десерта.

– Предпремьерная нервозность, – объяснила она. – И кроме того, мне нужно еще переодеться. – На Майкле уже был чрезвычайно элегантный фрак, но Орь привезла с собой концертное платье к Лотти. – Так я могу притвориться, что это самый обычный вечер, так долго, как возможно, и наслаждаться обедом, – проглатывая слова, объяснила она на плохом английском.

Пока Лотти вышла, чтобы помочь Ори застегнуть на спине платье, Майкл вместе со своей виолончелью спустился вниз, чтобы вывести машину. Я убрала со стола посуду и поставила кипятить воду для кофе. При этом мои мысли были больше заняты миссис Фризелл, чем премьерой Ори.

Я отказалась подписывать составленную соседями петицию, требовавшую, чтобы она подстригала газон и держала собак на привязи. Адвокат, который жил в отремонтированном доме как раз напротив ее двора, хотел подать на нее в суд и добиться от властей, чтобы у нее забрали собак. Он обошел все окрестности, пытаясь заручиться поддержкой. В нашем доме жильцы разделились на два лагеря примерно поровну. Винни, скупой и недалекий банковский служащий, что живет на первом этаже, охотно подписал бумагу, равно как и Кориенсы со второго этажа – у них трое детей, и они очень тревожатся, что собаки могут их покусать. Но мистер Контрерас, Берит Габриэльсен и я твердо встали на сторону оппозиции. Даже если я и хотела бы, чтобы миссис Фризелл кастрировала лабрадора, собаки, в сущности, не представляли никакой опасности. Всего лишь мелкая неприятность.

– Тебя беспокоят щенки? – Макс подошел сзади, пока я стояла в задумчивости у кухонной раковины.

– Нет, не слишком. Как бы то ни было, они живут у мистера Контрераса, так что не будут путаться у меня под ногами. У меня нет никакого желания ворковать над ними так же неустанно, как он, поскольку бесконечное подталкивание их к миске с едой и тому подобное представляется мне истинным кошмаром. А потом нужно подыскивать им дом, воспитывать тех, кого мы не смогли пристроить… но все-таки они восхитительны.

– Если хочешь, я повешу записку на доску объявлений в больнице, – предложил Макс. Он был главным администратором больницы «Бет Израэль», куда Лотти отправляла своих перинатальных пациентов.

Когда я благодарила его, в кухню ворвалась Орь. Она была ослепительна в своем угольно-черном креповом платье, которое облепляло ее тело подобно саже. Она поцеловала Макса в щеку и протянула мне руку:

– Приятно было познакомиться с вами, Виктория. Надеюсь, мы увидимся после концерта.

– Удачи вам, – сказала я. – Я буду рада услышать ваш новый концерт.

– Я знаю, что он произведет на тебя большое впечатление, Виктория, – сказал Макс. – Всю неделю я слушал их репетиции.

Майкл и Орь жили у него в Эванстоне.

– Да, Макс, только с вашим ангельским характером можно было терпеть нашу ругань и крики целых шесть дней. До свидания.

Было еще только шесть часов; концерт начинался в восемь. Сидя в просторной гостиной Лотти, мы втроем ели печеные груши с миндальным кремом и не спеша пили кофе.

– Надеюсь, Орь сочинила в честь Терезы что-нибудь удобоваримое, – произнесла Лотти. – Мы с Вик слушали ее октет и трио в исполнении Современного камерного ансамбля, и обе ушли с головной болью.

– Я не слышал как следует всей этой вещи целиком, но думаю, что вам понравится. Она проделала серьезную и трудную работу – исследовала прошлое с тех позиций, с которых большинство современных израильтян не хотят его рассматривать. – Макс взглянул на часы. – Наверное, у меня тоже начинается предпремьерная дрожь, но я бы предпочел выехать пораньше.

Машину вела я. Макс отдал свой автомобиль Майклу, и ни один здравомыслящий человек не позволил бы Лотти везти их в концертный зал. Макс грациозно уселся на маленькое заднее сиденье моего «транс-ам». Он наклонился вперед через спинку сиденья, разговаривая с Лотти, но, когда мы выехали на Лейк-Шор-Драйв, из-за шума моторов я не могла слышать, о чем они говорят. Когда я повернула с Монро и остановилась у светофора между Иннер-Драйв и Конгресс, я сумела разобрать обрывки их беседы. Лотти была чем-то очень расстроена в связи с Кэрол Альварадо, медсестрой и ее правой рукой в клинике. Макс с ней не соглашался.

Зеленый свет загорелся прежде, чем я успела понять, в чем заключалась проблема. Я свернула на Конгресс и поехала в сторону бессмертного творения Льюиса Салливэна[2]. Лотти отвернулась от Макса, чтобы сделать мне замечание насчет высокой скорости, с которой я проехала поворот. Я посмотрела в зеркало заднего обзора на Макса; его рот был плотно сжат. Я надеялась, что эта пара не затеет доброй ссоры в честь сегодняшнего вечера. И уж, во всяком случае, какое серьезное разногласие могло быть у них по поводу Кэрол?

На полукруге, соединяющем Конгресс с Мичиган-авеню, мы попали в пробку. Машины, направляющиеся к южному подземному гаражу, мешали проехать тем, что пытались остановиться у входа в театр. Двое полицейских ловко регулировали поток машин, свистя пешеходам, когда те пытались перебежать на тротуар напротив «Аудиториума». Я подъехала к обочине.

– Пожалуй, я высажу вас здесь, а сама поеду поставлю машину. Если я стану пробираться сквозь эту свалку, мы наверняка опоздаем.

Прежде чем выбраться из машины, Макс протянул мне свой билет. Хоть я и постелила одеяло на сиденье, чтобы скрыть следы пребывания Пеппи в моей машине, когда он выходил, я все же заметила на его смокинге золотисто-рыжие шерстинки. Я изобразила на лице смущение и украдкой взглянула на подол строгого кораллового вечернего платья Лотти. На нем тоже было несколько волосков. Я надеялась только на то, что беспокойство отвлечет ее мысли от одежды.

Я резко развернула машину, не обращая внимания на возмущенный свисток, и направила «транс-ам» обратно к Монро и северному гаражу. От этого места до «Аудиториума» было всего полмили, но на мне была длинная юбка и туфли на высоких каблуках – не самая подходящая одежда для прогулок. Я проскользнула в ложу, которую дал нам Майкл, и уселась рядом с Лотти, когда в зале уже погас свет.

На сцену вышел Майкл, которому фрак придавал суровый и отрешенный вид. Он начал выступление «Вариациями на тему „Дон-Кихота“» Штрауса. Зал был полон – благотворительность «Чикаго сеттлмент» по какой-то причине стала нынче модной, – но эта толпа состояла вовсе не из любителей музыки. Их приглушенные разговоры создавали ровный гудящий фон, и они в паузах между вариациями все время начинали аплодировать. Майкл хмурился, поскольку это мешало ему сосредоточиться. В одном месте он повторил последние тринадцать тактов предыдущей части, и, как оказалось, для того, чтобы его снова прервали. Тогда он сделал сердитый презрительный жест и сыграл две последние вариации, даже не переводя дыхания. Аудитория вежливо поаплодировала, хотя и без особого энтузиазма. Майкл даже не поклонился, а просто повернулся и быстро ушел со сцены.

Следующий номер вызвал большой интерес: детский хор «Чикаго сеттлмент» исполнил пять народных песен. Хор пел очень слаженно, и детские голоса звучали с великолепной чистотой, но их появление на сцене вызвало в зале эффект землетрясения. Какие-то гении решили, что национальный костюм для такого случая подойдет больше, чем одеяния хористов, так что яркие шапочки и бархатные афганские курточки сияли рядом с вышитыми белыми платьицами сальвадорских девочек. Зал ревел, вызывая певцов на бис, и стоя аплодировал солистам, мальчику-эфиопу и иранской девочке.

Во время антракта я оставила Макса и Лотти в ложе, а сама пошла прогуляться по фойе, что бы полюбоваться туалетами «сливок общества» – они были даже более яркими, чем наряды детей. Может быть, оставшись одни, Лотти и Макс сумеют уладить свои разногласия. Свирепость Лотти периодически вызывает ответные вспышки у всех ее родственников. Я вовсе не хотела оказаться посвященной в ее секреты, что бы там ни стряслось у нее с Кэрол.

На выходе из ложи я зацепилась каблуком за подол юбки. Я не привыкла носить вечерние платья. Я всегда забываю умерить свой шаг и через каждые несколько метров вынуждена останавливаться, чтобы высвободить каблук из опутавших его тонких нитей.

Я купила эту юбку тринадцать лет назад, во время моего короткого замужества, для рождественской вечеринки, которую устраивала фирма моего мужа. Черная шерсть, отливающая серебром, не шла ни в какое сравнение со сшитым на заказ вечерним туалетом Ори, но это была моя единственная элегантная вещь. В сочетании с черной шелковой накидкой и бриллиантовыми серьгами моей матери получался вполне приличный наряд для концертного вечера, но ему недоставало того оттенка драматизма, которым отличалось большинство туалетов, увиденных мной в фойе.

Я была особенно очарована атласным платьем цвета бронзы, верхняя часть которого напоминала нагрудник римского легионера, – с той только разницей, что вырез доходил до талии. Я долго пыталась понять, каким образом его владелица умудряется так его носить, чтобы грудь не вываливалась в разрез. Может быть, она использует крахмал или клейкую ленту.

Когда звонок возвестил об окончании антракта, женщина в кирасе направилась в мою сторону. Я как раз думала, что бриллиантовое колье не идет к платью – что это был всего лишь случай для какого-нибудь ее поклонника продемонстрировать свое богатство, – но тут мой каблук снова зацепился за подол юбки. Я повернулась, чтобы высвободить его, и в это время с другого конца фойе в нашу сторону торопливо направился мужчина в белом смокинге:

– Тэри! Где ты была? Я хотел познакомить тебя кое с кем.

Мягкий властный баритон, с легким оттенком раздражения, так напугал меня, что я потеряла равновесие и упала прямо на пути еще одной увешанной бриллиантами дамы. К тому времени, когда она высвободила свои шпильки из моего плеча и мы холодно обменялись извинениями, Тэри и ее спутник исчезли в зале.

Но все равно я узнала этот голос: я просыпалась навстречу ему каждое утро целых два года – полгода сладостных эротических мучений, когда мы только закончили юридическую школу и учились на адвокатов, и полтора года просто мучений после того, как мы поженились. Было похоже на то, что, надев свое лучшее выходное платье тех странных лет, я каким-то образом вызвала его, как вызывают духов.

Ричард Ярборо – так его звали. Он был партнером в «Кроуфорд, Мид», одной из самых крупных чикагских фирм. Он был не просто партнером, но и заметным человеком в фирме, среди клиентов которой числились два бывших губернатора и глава крупнейших компаний в Чикаго.

Эти факты известны мне только потому, что в свое время Дик имел привычку излагать их мне за завтраком с тем благоговением, с которым гид в соборе показывает посетителям гробницы. Он делал бы это и за обедом, но у меня не было никакого желания ждать его с обедом до двенадцати ночи, пока он не закончит отдавать запланированные на день поклоны богам престижа и богатства.

Вот так вкратце и можно объяснить, почему мы расстались, – меня недостаточно впечатляли деньги и власть, в которых он купался, и, кроме того, он вдруг решил, что я должна все бросить и стать японской женой, когда мы закончили юридическую школу и начали работать. Еще до нашего формального развода Дик понял, что в его случае жена – это важная часть его вложений капитала и что ему следовало бы жениться на женщине, у которой будет значительно больше тряпок, чем дочь бывшего полицейского и итальянской эмигрантки сможет унести. Его смущало вовсе не итальянское происхождение моей матери, а тот налет эмигрантской убогости и нищеты, который мне не удалось бы смыть за всю жизнь. Он дал мне это понять, когда начал принимать приглашения от Питера Фелитти на его виллу «Оук-Брук», в то время как я по субботам была занята. Он сказал:

– Я принес за тебя извинения, Вик, и потом, я не думаю, что в твоем гардеробе есть что-нибудь подходящее для такого рода уик-энда, который устраивают Фелитти.

Через девять месяцев после нашего окончательного разрыва они с Тэри Фелитти поженились, под звуки фанфар, в пене белых кружев и с подружками невесты. Благодаря видному положению, которое занимал ее отец в финансовых кругах, это бракосочетание оказалось в центре всех выпусков новостей – и я не могла устоять перед тем, чтобы узнать все подробности. Из газет я узнала, что тогда ей было только девятнадцать лет, она была на девять лет моложе Дика. В прошлом году ему исполнилось сорок. Мне было интересно, начинает ли Тэри в свои тридцать два казаться ему старой.

Я никогда прежде не видела ее, но я могла понять, почему Дик считал, что она будет куда лучшим украшением фирмы «Кроуфорд, Мид», чем я. Во-первых, она не растянулась бы на полу в тот момент, когда билетеры закрывали двери в зал. Во-вторых, ей не пришлось бы нестись, приподнимая пыльный подол платья, чтобы не зацепиться им за высокие каблуки и попасть в зал, пока не закрыли двери.

Я буквально ввалилась в ложу, когда Майкл вместе с Орью уже вышли на сцену. Услышав мое прерывистое дыхание, Лотти обернулась ко мне, удивленно подняв брови.

– Тебе что, пришлось бежать в антракте марафон, Вик? – прошептала она, пока все вежливо аплодировали.

Я махнула рукой:

– Слишком сложно сейчас объяснить. Здесь Дик, мой старый приятель Дик.

– И потому-то твой пульс скачет, как сумасшедший?

Ее ехидный выпад заставил меня покраснеть, но прежде чем я успела бросить в ответ какую-нибудь колкость, Майкл заговорил.

В нескольких фразах он объяснил, в каком большом долгу находится его семья перед гражданами Лондона, которые приняли их в те времена, когда Европа превратилась в настоящий ад, в котором они не смогли бы выжить.

– И я горжусь, что вырос в Чикаго, где людские сердца всегда были открыты тем, кто – в силу принадлежности к определенной расе, роду или вероисповеданию – не может дольше жить в родных краях. Сегодня вы услышите первое исполнение Концерта для гобоя и виолончели Ори Новицки под названием «Блуждающий жид», посвященного памяти Терезы Коксенс Левенталь. Тереза не жалела сил на поддержку «Чикаго сеттлмент». Она была бы тронута, увидев, какую поддержку вы оказываете этой важной благотворительной акции.

Это была отрепетированная речь, произнесенная быстро и невыразительно, поскольку аудитория также относилась ко всему весьма прохладно. Майкл слегка поклонился, сначала в сторону нашей ложи, потом Ори. Затем они оба уселись. Майкл настроил виолончель и посмотрел на Орь. Та кивнула, и они начали играть.

Макс был прав. Этот концерт не имел ничего общего с той атональной какофонией камерной музыки Ори. Композитор обратилась к народной музыке евреев Восточной Европы и нашла в ней темы для своего произведения. Музыка, забытая на пять десятилетий, снова ожила в тех отрывках, когда виолончель и гобой передавали мелодию друг другу. В какой-то момент казалось, что они нашли друг друга в размеренном антифоне. Внезапно гармония нарушилась, и антифон превратился в антагонизм. Инструменты вели такую яростную борьбу, что у меня на висках выступил пот. Их неистовство достигло своего апогея и оборвалось. Даже эта далекая от музыки аудитория затаила дыхание, когда в этой точке высочайшего напряжения возникла пауза. Потом виолончель вывела гобой из ужаса к миру, но этот мир был чудовищен, ибо это был покой, приходящий вместе со смертью. Я схватила Лотти за руку, даже не пытаясь вытирать слезы. Ни она, ни я не могли аплодировать вместе со всеми.

Майкл и Орь поклонились и исчезли со сцены; несмотря на то что аплодисменты продолжались несколько минут и были куда более громкими, чем те, что последовали за «Вариациями на тему „Дон-Кихота“», в реакции зала не было той живой искорки, которая показала бы, что слушатели поняли произведение. Исполнители больше не появились, но на сцену вышел детский хор, который должен был исполнить завершающий номер в сегодняшнем концерте.

Как и Лотти, Макс был потрясен блестящей игрой своего сына. Я предложила им сразу же уехать, но они решили, что должны остаться на прием после концерта.

– Поскольку все это устраивается в честь Терезы, покажется странным, если Макс там не будет, тем более что Майкл – его сын, – сказала Лотти. – Но если ты хочешь уехать, Вик, то не беспокойся, мы доберемся на такси.

– Не говори ерунды, – отозвалась я. – Я постараюсь не терять вас из виду – вы дадите мне сигнал, когда соберетесь ехать.

– Но ты снова можешь увидеть Дика. Сумеешь ли ты побороть возбуждение? – Лотти постаралась скрыть свое волнение под сарказмом.

Я поцеловала ее в щеку.

– Сумею.

После этого я надолго потеряла ее из виду. Как только закончился концерт, толпы людей устремились к лестницам. Когда Макс, Лотти и я наконец пробились в верхнее фойе, нас тут же разделил людской поток. Вместо того чтобы пробиваться к ним через толпу, я подошла к балюстраде, надеясь увидеть, куда они направились. Это было безнадежно: Лотти ростом всего пять футов, а Макс выше ее лишь на несколько дюймов. После того как они наконец попали в фойе, я потеряла их из виду в считаные секунды.

Пока шла вторая часть концерта, в вестибюле был устроен буфет. Четыре огромных стола, образующих огромный прямоугольник, были завалены фантастическим количеством съестного. Там были и уложенные горками креветки, и громадные вазы с клубникой, пирожными, булочками, салатами, и большие блюда с устрицами. Вдоль коротких сторон прямоугольника располагались горячие блюда. Со своего наблюдательного поста я не могла разглядеть, из чего же они состояли, но мне казалось, что сдобные булочки и куриная печенка теснились рядом с жареными грибами и пирожками. В середине двух длинных сторон прямоугольника мужчины в белых колпаках заносили ножи над огромными кусками говядины и ветчины.

Люди, потеряв голову, бросились к столам, стремясь добраться до еды прежде, чем она исчезнет. В первой людской волне, хлынувшей к горам креветок, я заметила бронзовую кирасу Тэри. Она двигалась в кильватере Дика, а он хватал креветки с неистовством человека, который боится, что у него отнимут честно причитающуюся ему долю, если он не ухватит ее поскорее. Набивая рот креветками, он важно беседовал о чем-то с двумя мужчинами в вечерних костюмах, которые, в свою очередь, увлеченно поглощали устриц. Медленно продвигаясь к центру стола, где находился ростбиф, они то и дело прерывали свой разговор, кидаясь на маслины, пирожки, зелень – на все, что попадалось им на пути. Тэри продвигалась следом, видимо беседуя с женщиной в голубом вечернем платье, густо расшитом жемчужинами.

– Я чувствую себя фараоном, наблюдающим картину нашествия саранчи, – произнес за моей спиной знакомый голос.

Я обернулась и увидела Фримэна Картера – адвоката из «Кроуфорд, Мид», который номинально считался специалистом по уголовным делам. Я улыбнулась и положила руку на изящный лацкан его смокинга. Наше знакомство восходило к тем временам, когда еще я вслед за Диком пробивалась через толпу на приемах и вечеринках их фирмы. Фримен был единственным партнером в фирме, который разговаривал с женщинами, не подчеркивая, какую великую честь он им этим оказывает, поэтому я стала обращаться к нему, если у меня возникали собственные юридические проблемы, в те времена, когда система, казалось, стремилась искалечить меня.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула я. – Я вовсе не ожидала увидеть кого-нибудь из знакомых.

– Меня привела сюда любовь к музыке, – сардонически улыбнулся Фримэн. – А ты как сюда попала? Кого-кого, а тебя-то я меньше всего ожидал увидеть на мероприятии за сто пятьдесят баксов с персоны.

– Все та же любовь к музыке, – торжественным тоном передразнила его я. – Виолончелист – сын моего друга. Мне очень неудобно признаваться в том, что я нахлебница, а не поддерживаю благотворительность.

– Не беспокойся, кажется, «Кроуфорд, Мид» решили опекать «Чикаго сеттлмент». Всех партнеров сагитировали купить по пять билетов. Я подумал, что из чувства солидарности я должен принять участие в этом мероприятии, – это будет моим последним жестом доброй воли в адрес фирмы.

Мои брови сами собой поползли вверх.

– Ты уходишь из фирмы? Когда? Что ты будешь делать?

Фримэн осторожно оглянулся:

– Я им еще не говорил об этом, так что держи это при себе, но мне пора переходить к собственной практике. Уголовное право никогда не имело большого значения в «Кроуфорд, Мид» – еще несколько лет назад я знал, что мне следует перерубить все связи, но в большой фирме всегда так много и случайных приработков, что я просто плыл по течению. Сейчас фирма так быстро разрастается и так стремительно уходит от той деятельности, которую я считаю важной, что настало время уходить. Я извещу тебя в официальном порядке – извещу всех моих клиентов, – когда открою собственную практику.

Вокруг нас стояли, беседуя, группы людей, не выражавших желания ввязываться в свалку внизу. Фримэн постоянно оглядывал их, желая удостовериться, что нас никто не подслушает, и наконец внезапно сменил тему:

– Где-то здесь моя дочь со своим приятелем. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь снова их увидеть.

– Да, у меня точно такие же сомнения насчет той пары, с которой я пришла. Они не отличаются высоким ростом, и я никогда не найду их, если полезу в эту свалку. Вот, оказывается, что привело сюда Дика. Я бы поместила беженцев где-то в конце списка тех, ради кого он бы раскошелился, знаешь, примерно там же, где женщины, больные СПИДом. Но раз фирма поддерживает «Чикаго сеттлмент», полагаю, он должен быть в первых рядах ее сторонников.

Фримэн улыбнулся:

– Я не буду давать комментариев по этому поводу, Варшавски. Все-таки мы с ним пока еще партнеры.

– Он не привносит в бизнес то, что тебе нравится?

– Звучит не слишком обнадеживающе. Дик много сделал, чтобы вдохнуть новую жизнь в «Кроуфорд, Мид». – Он поднял руку, чтобы предупредить мои возражения. – Я знаю, что ты терпеть не можешь тот род юридической практики, которым он занимается. Я знаю, ты любишь разбитые машины и высмеиваешь его немецкие спортивные модели…

– Я больше не езжу на разбитых машинах, – с достоинством прервала я его. – У меня «транс-ам» 1989 года, и его корпус до сих пор блестит, несмотря на то, что я держу его на улице, а не в гараже на шесть машин в «Оук-Бруке».

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но иногда Дик думает о том, не совершил ли он ошибку, – может быть, это ты работаешь так, как нужно, а не он.

– Я знаю, что ты не пил, потому что не чувствую запаха в твоем дыхании, так что, наверное, ты и в самом деле сунул свой нос в это дело.

Фримэн снова улыбнулся:

– Это происходит не часто, но парень довольно много думал о тебе, раз когда-то на тебе женился.

– Не пытайся пробудить во мне сентиментальность, Фримэн. Или ты полагаешь, что и я время от времени думаю, что он, а не я работает так, как надо? Сколько женщин сейчас состоят партнерами в «Кроуфорд»? Три, не так ли, из девяноста восьми человек? Да, иногда я проникаюсь желанием зарабатывать столько же, сколько Дик, но еще ни разу не случалось, чтобы я захотела претерпеть ради этого все то, что приходится претерпевать женщинам в такой фирме, как ваша.

Фримэн картинно улыбнулся и просунул мою руку себе под локоть:

– Я пришел сюда не затем, чтобы отчуждать самого деятельного из моих клиентов. Пойдем, святая Иоанна. Я расчищу перед тобой дорогу к буфету и добуду тебе бокал шампанского.

За те несколько минут, что мы разговаривали, горы креветок исчезли, равно как и большая часть клубники. Лишь куски говядины, казалось, не сдавались. Когда мы спускались по лестнице, я оглядела толпу, но не смогла найти ни Лотти, ни Макса. Бронзовое платье Тэри тоже исчезло.

Я пыталась держаться поближе к Фримэну, но, как только мы достигли первого этажа, это оказалось невозможным. Кто-то, прокладывая себе путь, врезался между нами и оторвал от него мою руку. Я пыталась протолкнуться сквозь толпу, следя взглядом за его золотистым, коротко подстриженным затылком. Но тут передо мной возникла женщина в розовом атласном платье с развевающимися крылышками, как у бабочки, которые требовали не меньше метра свободного пространства, и я окончательно потеряла своего спутника из виду.

Некоторое время я двигалась только в водовороте толпы. Вокруг стоял шум голосов, эхом отражавшийся от мраморных колонн и пола. От этого в голове у меня тоже стоял равномерный гул. Невозможно было сосредоточиться на какой-нибудь определенной цели, например найти Лотти. Вся моя энергия уходила на то, чтобы защитить мозг от этого непрерывного шума. Вряд ли кто-то мог поддерживать непринужденную беседу в этом логовище львов – похоже, все кричали просто ради удовольствия добавить немного к этому реву.

В какой-то момент толпа вынесла меня к столам с закуской. Лица мужчин, стоявших за кусками мяса на своем маленьком островке, не выражали ничего, двигались лишь их руки, отрезая ломти и подавая их гостям. Креветок больше не осталось, как, впрочем, и горячих блюд. Кроме окороков, уже обрезанных почти до костей, на столе стояли только остатки салатов.

Я снова нырнула в самую гущу толпы и стала пробивать себе путь в зал, навстречу общему потоку. Немыслимым образом работая локтями, я очутилась около колонн, отделяющих вход в зал от фойе. Здесь толпа была намного реже; люди, которые хотели поговорить, могли хотя бы наклонить друг к другу головы достаточно близко, чтобы слышать друг друга. Майкл и Орь были окружены пятью или шестью серьезного вида мужчинами. Я прошла мимо них, не рискнув заговорить, поскольку это могли оказаться главные жертвователи, и проскользнула в зрительный зал.

Дик стоял там сразу за дверью справа от меня и разговаривал с мужчиной лет шестидесяти. Хотя я и знала, что он здесь, все равно, когда я увидела его так близко, у меня душа ушла в пятки. Но это было не романтическое волнение, а мгновенный удар, подобный тому, что испытываешь, поскользнувшись на гладком полу. Дик, казалось, тоже был потрясен – он на полуслове оборвал гладкую фразу и уставился на меня.

– Привет, Дик, – слабым голосом проговорила я. – Никогда не знала, что ты так любишь игру на виолончели.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он строго.

– Я нанялась сюда подметать зал. Сейчас я вынуждена хвататься за любую работу.

Собеседник Дика смотрел на меня с нескрываемым нетерпением. Его не волновало, кто я такая и что здесь делаю, лишь бы я побыстрее убралась отсюда. Он также не обращал никакого внимания на детский хор: освобожденные от тяжелой обязанности походить на ангелов, дети гонялись друг за другом по рядам, дико визжали и кидались друг в друга булочками и объедками пирогов.

– Да, но знаешь, мы еще не закончили. Может быть, ты начнешь работу с дальнего конца зала? – Дик никогда не возражал против шуток, если только эти шутки не касались его самого.

– Дела чрезвычайной важности? – Я попыталась придать своему голосу оттенок смиренного восхищения. – Может быть, я могла бы, глядя на тебя, поучиться и получить повышение по службе, до уборщицы туалетов или чего-нибудь в этом роде.

Гладко выбритые щеки Дика вспыхнули. Он уже готов был бросить в ответ что-нибудь оскорбительное, но спохватился и разразился смехом:

– Когда это было – тринадцать, четырнадцать лет назад? – и ты все еще помнишь самый верный способ вывести меня из себя.

Он схватил меня за плечо и подтолкнул к своему собеседнику:

– Это Виктория Варшавски. В юридической школе мы с ней сделали большую ошибку, вообразив, будто влюблены друг в друга. Наши с Тэри дети все до одного должны будут поработать не меньше пяти лет, прежде чем я позволю им думать о супружестве. Вик, это Питер Фелитти, председатель «Амальгамейтид портедж».

Фелитти неохотно протянул руку – не потому ли, что я была предшественницей его дочери? Или ему не понравилось, что я прерываю разговор о важных финансовых делах?

– Я не помню подробностей вашего развода, – сказал Фелитти. – Вы с тех пор все еще платите за свои грехи, Ярборо?

Я стиснула пальцы Фелитти так, что он поморщился.

– Вовсе нет. Наоборот, это на мои алименты Дик купил себе долю в «Кроуфорд, Мид». Хотя теперь, когда он сам зарабатывает себе на хлеб, я пытаюсь добиться через суд освобождения от этой тяжкой обязанности.

Дик состроил мину:

– Правда, Вик? Я готов присягнуть перед лицом всего города, что ты никогда не просила ни цента. Она адвокат, – добавил он, обращаясь к Фелитти, – но работает как детектив.

Снова повернувшись ко мне, он скорбным тоном произнес:

– Теперь ты довольна? Можем мы с Питом закончить наш разговор?

Я выпутывалась из создавшегося положения со всем возможным достоинством, когда вошла Тэри, а следом за ней женщина в расшитом длинном платье из голубого атласа.

– Вот вы где, – весело сказала дама в голубом. – Хермон Лесснер очень хочет побеседовать с вами обоими. Теперь вы не сможете ускользнуть и заняться своими делами.

Тэри, прищурившись, смерила меня взглядом, пытаясь определить, кто я – деловой партнер или ее конкурентка по части секса. От шампанского ее лицо порозовело, но и в такое позднее время ее макияж все еще был совершенным: тени на веках лежали именно там, где им полагалось, а не расползлись по лицу; губная помада приглушенного бронзового оттенка, в тон платью, выглядела свежей и блестящей. Каштановые волосы, закрученные в сложный узел, лежали так, словно она только что вышла от парикмахера. Ни завитка, ни выбившегося из прически локона на шее – ничто не портило впечатления.

Даже не глядя в зеркало, я знала, что к этому времени моя помада стерлась с губ, а стриженые кудри давным-давно растрепались. Мне хотелось думать, что я куда более интересна как личность, но Дика нисколько не интересовала личность женщин. Мне даже захотелось сказать Тэри, чтобы она не беспокоилась, что она прекрасно выглядит и выйдет сегодня победительницей из любого состязания, но я только помахала всем четверым рукой и, не сказав ни слова, направилась к дальней двери.

Когда я наконец отыскала Лотти, было уже за полночь. Она сидела одна, совершенно разбитая, в углу вестибюля, охватив себя руками.

– Где Макс? – резко спросила я, притягивая ее к себе. – Тебе нужно поехать домой и лечь в постель. Я пойду найду его и подгоню машину.

– Он уехал с Орью и Майклом. Ты ведь знаешь, они живут у него. Правда, Вик, со мной все в порядке. Просто концерт пробудил старые воспоминания. И пока я ждала, они стали посещать меня. Я пройдусь до машины вместе с тобой. Свежий воздух пойдет мне на пользу.

– А вы с Максом не повздорили? – Я совершенно не собиралась этого говорить, но слова выскочили как-то сами собой.

Лотти поморщилась:

– Макс думает, что я плохо поступаю с Кэрол. Возможно, это так и есть.

Я придержала перед ней вращающуюся дверь:

– А что с ней случилось?

– Разве ты не знаешь? Она увольняется. Не то чтобы я переживала из-за этого. То есть, конечно, я переживаю – мы проработали с ней вместе восемь лет. У меня такое чувство, будто меня лишили чего-то важного и дорогого мне, но я не стала бы ее останавливать, если бы она нашла для себя лучшую работу, с новыми возможностями. Но дело все в том, из-за чего она решила уйти. Я просто с ума схожу оттого, что она позволяет своей семье распоряжаться ее жизнью – даже сейчас, – а Макс говорит, что у меня нет ни капли сочувствия! Что же это, я тебя спрашиваю!

Пока мы ехали домой, она решительным тоном говорила только о концерте и о том, какие едкие замечания отпускала бы Тереза в адрес тех далеких от музыки выскочек, которые все сбежались на концерт, посвященный ее памяти. Только когда я остановила машину у двери ее дома, я смогла вернуться к разговору о Кэрол.

– Что она будет делать? Разве ты не знаешь? Она собирается сидеть дома и ухаживать за каким-то чертовым кузеном своей ненормальной матери. Он заразился СПИДом, и Кэрол считает, что ее долг – заботиться о нем.

Она с силой хлопнула дверцей моей машины и проскользнула в парадную дверь своего дома. Я почувствовала, как холодные пальцы депрессии вцепились в мои плечи. Бедная Кэрол. Бедная Лотти. И бедная я: я не хотела оказаться между ними. Я подождала, пока не загорится свет в гостиной Лотти, и снова включила зажигание «транс-ам».

Я плохо спала этой ночью. Воспоминание о Лотти, дрожащей в темноте от печальных мыслей о своих погибших родных, вновь вызывало к жизни ночные кошмары, связанные с последней болезнью моей матери. Я приближалась к кровати Габриэлы, спрятанной в лабиринте из трубок и баллонов с кислородом, а видела высоко на подушках лицо Лотти. Она посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом, потом отвернулась. Я почувствовала, что меня окутывает какая-то пелена; я не могла ни пошевелиться, ни заговорить. Когда зазвонил дверной звонок, возвращая меня к действительности, я проснулась с чувством облегчения.

Во сне я плакала. С трудом протирая от слез глаза и пошатываясь, я направилась к двери, и тут снова раздался звонок. Это был звонок у самой моей двери, а не внизу, в вестибюле. Но я все еще плохо видела и не могла разглядеть в «глазок», кто именно стоит по ту сторону двери.

– Кто там? – хрипло крикнула я в дверную щель.

Я приложила ухо к косяку. Сначала я могла различить только бессмысленное бормотание, но наконец я поняла, что это мистер Контрерас.

Я отодвинула засов и открыла дверь на цепочку.

– Одну минутку, – прохрипела я. – Мне нужно что-нибудь на себя накинуть.

– Мне очень жаль, что я разбудил вас, дочка, я хочу сказать, что сейчас половина десятого, вот и все, а обычно вы встаете куда раньше и к этому времени уже давно на ногах, но вы, наверное, поздно вернулись, и, конечно, тогда я пришел слишком рано, я только вывел ее высочество и…

Я захлопнула перед ним дверь и, спотыкаясь, пошла в ванную. Я не торопилась выходить из душа. Если бы с Пеппи случилось что-то серьезное, он начал бы прямо с этого. Сейчас же, без всякого сомнения, он пришел из-за какой-нибудь мелочи, либо кто-то из щенков не сосет, либо она отказалась от предложенной ей яичницы с ветчиной.

Прежде чем спуститься вниз, я сварила себе чашку крепкого кофе и, обжигаясь, выпила ее большими глотками. От этого я не почувствовала себя ни отдохнувшей, ни посвежевшей, но теперь я могла хотя бы без происшествий спуститься по лестнице.

Мистер Контрерас выскочил в коридор, как только я позвонила в дверь:

– Ох, ну наконец-то! Я уже начал думать, что вы снова легли в постель, и не хотел больше вас беспокоить. Я думал, что раз вы вчера вечером были с доктором, то не должны были вернуться так поздно, но вы небось поехали еще к кому-нибудь из ваших знакомых.

Его постоянное вмешательство в мою личную жизнь иногда доводило меня до белого каления. Из-за того, что я не выспалась, раздражение проявилось намного раньше, чем обычно.

– Хотя бы раз, просто ради эксперимента, можете вы сделать вид, что моя личная жизнь – это мое дело? Расскажите мне, как дела у Пеппи и почему вам понадобилось приходить и будить меня.

Он картинно всплеснул руками:

– Не нужно злиться на меня, дочка. Я знаю, что у вас есть своя личная жизнь. Поэтому-то я и ждал до половины десятого. Но я хотел знать наверняка, что сумею поговорить с вами, прежде чем вы уйдете из дому, вот и все. Не сердитесь на меня так.

– Хорошо, я не сержусь. – Я постаралась говорить спокойно. – Расскажите, как чувствует себя ее собачье величество. И как малыши?

– Все в порядке. Наша принцесса просто герой, вы и без меня это прекрасно знаете. Хотите ее повидать? А руки у вас чистые?

– Я только что выскребла себя снаружи и изнутри так, что теперь скриплю, и на мне чистые джинсы, – торжественно произнесла я.

Мистер Контрерас провел меня в гостиную. Пеппи все еще лежала за софой, но старик вычистил ее гнездышко и сменил подстилку, положив ей кучу мягких тряпок. Около ее сосков толкались и извивались восемь пушистых комочков, слабо взвизгивая, если кого-то из них отталкивал более напористый жадина. Пеппи посмотрела на меня и вильнула хвостом, показывая, что мы остаемся друзьями, но все ее внимание было обращено на малышей – они были еще совсем слепые и беспомощные и не могли обойтись без нее.

– Время от времени она встает, чтобы выйти на улицу, но не больше чем на полминуты, а потом возвращается на свое место. Вот молодец! Подумать только! – Мистер Контрерас причмокнул. – Конечно, я кормлю ее регулярно, как сказал доктор, так что вы можете о ней не беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь.

Я осторожно опустилась на колени рядом с мамашей и медленно протянула руку за кушетку, чтобы Пеппи могла зарычать на меня, если сочтет нужным.

Она настороженно смотрела, как я трогала ее детенышей. Мне очень хотелось подержать одного – их крошечные тельца как раз умещались у меня на ладони, – но я не хотела тревожить Пеппи. Она, казалось, вздохнула с облегчением, когда я встала.

– Так из-за чего же весь сыр-бор? – спросила я. – Ваш старый приятель стянул Кларино серебро или еще что-то случилось?

Покойная жена мистера Контрераса оставила после себя пару подсвечников и серебряную солонку, которыми он никогда не пользовался, но все же не мог заставить себя отдать их дочери.

– Да нет, ничего такого. Но я хочу, чтобы вы поговорили с ним. У него есть что-то на уме, и он хочет провернуть с этим какую-то штуку. У меня нет времени выяснять, чем он там занимается. А потом, для принцессы нет ничего хорошего в том, что он пьянствует возле ее малышей, а потом всю ночь храпит на кушетке прямо у нее над ухом. Сегодня я должен выселить его отсюда.

– Но, друг мой, я же не могу отправить парня к «Анонимным алкоголикам»[3].

– А я вовсе не прошу вас об этом. Если уж говорить начистоту, то вы перескакиваете к выводам быстрее, чем блоха успевает добраться до собачьей шкуры.

– Почему бы вам не сказать мне, в чем дело, вместо того чтобы ходить вокруг да около? Когда я вас слушаю, это мне напоминает комара, который целый час жужжит где-то вдалеке, а ты в это время гадаешь, где же он наконец сядет.

– Я не заслужил таких слов с вашей стороны, девочка, никак не заслужил. Не обижайтесь на меня, пожалуйста, но иногда вы бываете грубоваты.

Я закатила глаза к потолку, но сдержалась и проглотила ответную колкость. Если бы мы стали продолжать в том же духе, то я проторчала бы здесь до вечера, а я отнюдь не собиралась тратить на эту ерунду целый день.

– Так что, по-вашему, случилось у мистера Крюгера? – спросила я, решив сразу перейти к делу.

Мистер Контрерас почесал в затылке:

– Этого я как раз точно и не знаю. Я думал, что, может быть, вы бы поговорили с ним, раз уж вы опытный детектив, ну и вообще. Понимаете, мы в свое время работали вместе в «Даймонд хэд» – знаете, производство двигателей на Дэймен, около реки. Потом мы ушли на пенсию, но мы выбрали неудачный год для этого, семьдесят девятый, когда инфляция резко выросла, и наших пенсий, которые в свое время казались неплохими, стало не хватать. Я не так уж сильно от этого пострадал, потому что у меня был собственный дом, а потом, когда умерла Клара, я купил эту вот квартиру, но Митч пропил все свои деньги, и ему никогда не везло в жизни, как мне. Или, вернее сказать, он не мог так держать себя в руках, как я.

При этих словах мистер Контрерас направился в кухню, как будто в этом крылось какое-то объяснение.

– Прошу прощения, – сказала я. – Я сегодня не выспалась и никак не могу уловить вашу мысль.

Мистер Контрерас остановился и поглядел на меня с явным раздражением.

– Конечно же, поэтому ему нужны деньги, – объяснил он.

– Разумеется, – согласилась я, стараясь говорить спокойно и не выразить охватившую меня досаду. – И что он такое предпринимает, чтобы добыть деньги, что привело вас в такое расстройство? Он что, грабит магазины?

– Конечно же нет, дочка. Подумайте чуть-чуть. Неужели бы я пустил к себе в дом такого человека? – Он некоторое время молчал, обиженно втянув щеки. – Беда в том, что я не знаю, что он такое может делать. Все то время, что я его знаю, а я знаю его уже очень давно, Митч вечно вынашивает какие-то планы. А сейчас он думает, что нашел способ заставить «Даймонд хэд» снова внести его в платежную ведомость. – Мистер Контрерас фыркнул. – Что это такое, я вас спрашиваю? И ведь никого из знакомых нам ребят там уже нет. Они все ушли на пенсию, или их уволили, или еще что-нибудь. Между нами говоря, и его бы не держали там последние три года, если бы у нас не было такого сильного профсоюза. Но сейчас-то что? На что он может рассчитывать в его состоянии, когда кругом ребята вдвое моложе нас обивают пороги всех предприятий в надежде, что их возьмут работать на станке? Но он разводит вокруг этого такую таинственность, так что я и подумал о вас. Если где-то есть тайна, я знаю, вы любите сунуть туда свой нос.

Что-то в этой истории показалось мне неправдоподобным. Я протерла глаза в надежде расшевелить мой окоченевший мозг.

– Что именно вы хотите знать? Почему вас так волнует, что Крюгер пойдет просить милостыню у «Даймонд хэд»?

Мистер Контрерас вытащил свой огромный красный носовой платок и вытер нос:

– Мы с Митчем выросли вместе в Мак-Кинли-парк. Мы вместе ходили в школу, были в одной шайке, дрались с одними и теми же парнями и все такое прочее. Мы даже подписали наши трудовые соглашения в один и тот же день. Да, он ничего особенного собой не представляет, но, кроме него, от тех давних времен у меня почти ничего не осталось. Я вовсе не хочу, чтобы он корчил из себя дурацкого шута перед боссами. Я хочу знать, что он задумал.

Он говорил быстро, проглатывая слова, так что мне приходилось все время напрягать слух. Казалось, он боялся, что его сочтут сентиментальным или упрекнут в излишней привязанности к Крюгеру. Меня тронули и его чувства, и его неловкое смущение.

– Я не могу вам ничего обещать, но, по меньшей мере, я могла бы с ним поговорить.

Мистер Контрерас наконец высморкался в последний раз с трубным звуком:

– Я знал, что могу рассчитывать на вас, дочка.

Он оставил Митча Крюгера в кухне за чтением «СанТаймс», но когда мы туда вошли, задняя дверь была открыта и его друга нигде не было видно. Перед газетой стояла тарелка с яичницей, на которой блестело застывшее сало. Похоже было, что Крюгер успел съесть всего несколько кусочков, когда что-то заставило его выйти прогуляться.

– У него какие-то проблемы, не так ли? – приветливым тоном спросила я.

Полные губы мистера Контрераса сжались в тонкую твердую линию.

– Я сотни раз говорил ему, чтобы он не уходил и не оставлял дверь открытой. Здесь вам не дорогой район, где людей, входящих к вам через заднюю дверь, можно было бы пригласить войти через парадную, если бы вам это пришло в голову.

Он подошел к двери, чтобы закрыть ее, но вдруг распахнул ее шире:

– Так вот ты где, Крюгер! Я привел мою соседку, посмотрим, сможет ли она разобраться, что ты такое замышляешь. Я говорил тебе, она детектив – Вик Варшавски. От тебя всего-то и требовалось только, чтобы ты не отрывал свою задницу от стула, ел себе яичницу и ждал ее прихода. Неужто это так было трудно?

Крюгер как-то неопределенно улыбнулся. Было совершенно очевидно, что он прогулялся в заведение Фрэнки «Шорстоп-Инн» на углу, чтобы пропустить рюмочку-другую. Судя по запаху, это был бурбон, но могла быть и хлебная водка.

– Я говорил, чтобы ты не лез не в свое дело, Сэл, – пробурчал Митч Крюгер.

Я не сразу вспомнила, что моего соседа зовут Сальваторе.

– Не желаю, чтобы всякие детективы совали свой нос в мои планы. Я не хочу обижать вас, – кивнул Крюгер в мою сторону, – но детективы – это значит копы, а от копов ничего хорошего ждать не приходится.

– Если бы ты не довел себя до такого состояния, ты бы сам мог сообразить, – проговорил мистер Контрерас, явно уставший от выходок своего приятеля. – Перво-наперво ты выпил у меня остатки граппы, и мало того, ты с утра пораньше уже успел где-то надраться. Она не коп. Ты ее знаешь – мы помогли ей пару лет назад, вывели этих бандитов из клиники доктора. Ты-то должен помнить.

Лицо Крюгера озарилось радостной улыбкой.

– О, это было здорово. После такого случая мне ни разу не приходилось участвовать в хорошей драке. Вам надо еще помочь, юная леди? Ведь вы за этим сюда пришли?

Я внимательно поглядела на него: он вовсе не настолько был пьян, как хотел казаться. Если он выпил все запасы спиртного мистера Контрераса и после этого у него достало сил отправиться еще за выпивкой, то уж точно – у него была крепкая голова.

– Послушай, Митч. Вчера весь вечер ты разглагольствовал о том, как ты собираешься что-то там сунуть боссам под нос, все им объяснить, хотя я понятия не имею, о чем шла речь. Сдается мне, что с нами заключили неплохую сделку, даже если нам и приходилось из-за этого отчаянно драться на каждом шагу.

Мистер Контрерас повернулся ко мне:

– Мне очень жаль, дочка. Жаль, что я вытащил вас из постели только для того, чтобы вы посмотрели на Крюгера, который ведет себя как призовой индюк, ждущий, когда объявят о его казни в День благодарения[4].

При этих словах Крюгер весь ощетинился:

– Я тебе не индюк, Сэл. Зря ты не веришь, что я знаю, о чем говорю. И если ты думаешь, что это была хорошая сделка, то в таком случае ты просто штрейкбрехер и подхалим. Сколько сейчас получают парни? Они вынуждены соглашаться на то, чтобы урезали их заработок, ради того, чтобы не потерять работу, а начальники разъезжают в японских автомобилях и веселятся, потому что они делают все, что могут, чтобы оставить без работы побольше американцев. Я говорю только, что могу положить конец всему этому дерьму собачьему. Тебе жалко для меня выпивки, ну и ладно. Вот я принесу тебе «Мартель» и «Курвуазье», и тебе не придется никогда больше пить тот скипидар, который ты сейчас лакаешь.

– Это не скипидар, – бросил в ответ мистер Контрерас. – Это пил еще мой отец, а до него – мой дед.

Крюгер подмигнул мне:

– Да, и посмотри, что с ними случилось. Оба померли, верно? Послушай, Сэл, не стоит надоедать юной леди. Я знаю то, что я знаю, и здесь нет ничего, что бы ей нужно было расследовать, или что ты там от нее хочешь. Но слушай, Вик, – прибавил он, – если вам понадобится какая-нибудь помощь в драке, только дайте мне знать. Уже давно я не получал такого удовольствия, как в тот раз, когда мы с Сэлом пошли помочь вам и вашему другу доктору.

Он совершенно точно был не так пьян, как хотел нам показать, раз смог ухватить мое имя из обличительной речи мистера Контрераса и не забыть его.

– Насколько я понимаю, я здесь больше не нужна, – сказала я моему соседу, прервав перечисление тех многочисленных случаев, в которых Митч Крюгер был не прав. Начиная с того, что Крюгер собирался втихомолку подпоить мистера Контрераса на его – мистера Контрераса – пятидесятилетнем юбилее, и его – Крюгера – разочарования, когда это не вышло, кончая ошибкой Крюгера, когда он поставил на Лихую Бетти против Дикой Розы в Хоторне в семьдесят пятом году.

Мистер Контрерас нахмурился, услышав мои слова, но не пытался меня останавливать, когда я направилась к задней двери, чтобы подняться в свою квартиру. Приготовив свежий кофе, я бегло обдумала ситуацию с Крюгером. Я не была в восторге от его пространных намеков на некое должностное преступление в «Даймонд хэд». Он просто ходил вокруг да около, надеясь, что ему что-нибудь да перепадет, но ему было слишком стыдно признать это. Если бы ему решительно отказали, он бы к своим жалобам прибавил еще и пьяную паранойю, пугая их страшной местью, которая никогда бы не свершилась.

Может быть, кто-то в «Даймонд хэд» и пустил налево имущество или какие-то инструменты, но ведь это не единственное предприятие в Чикаго, где случаются подобные вещи. Но если он думал, что в результате такого шантажа он сможет от них чего-то добиться, то это был типичный пьяный бред. А вероятнее всего, было то, что он сам придумал всю историю.

Когда я закончила все свои дела и собралась на пробежку в Белмонт, шел уже двенадцатый час. Мои кроссовки так износились, что я была вынуждена двигаться очень осторожно, чтобы не разбить колени. Если бегать так много, как я, то приходится покупать новую пару кроссовок каждые четыре месяца, а мои служили уже семь, и я собиралась дотянуть до девяти. Свободных денег у меня не было – все они ушли на оплату счетов от ветеринара Пеппи, так что я просто не могла себе позволить истратить девяносто баксов на новую пару.

Большинство моих сокурсников по школе к этому времени уже три часа, а то и больше, как сидели у себя в конторе. И, как совершенно справедливо предположил вчера Фримэн Картер, им не приходится откладывать покупку новой пары кроссовок из-за того, что их непутевые соседи спускают собаку с поводка, когда у нее течка.

Я остановилась напротив дома миссис Фризелл еще раз взглянуть на причину всех моих финансовых затруднений. Черный лабрадор и пушистый ушастый комочек скулили и скреблись у задней двери, но, завидя меня, бросились к парадному входу и принялись отчаянно лаять. Из дома под дверь просунулись еще два черных носа, явно желая поддержать своих товарищей.

– Занялся бы ты чем-нибудь полезным. Раз уж завел семью, нужно ее кормить, – набросилась я на лабрадора. – Или хотя бы перепрыгни через забор и стащи мне у Тодда Пичи пару кроссовок.

Пичи был адвокатом и мечтал, чтобы ассоциация по благоустройству нашего квартала привлекла миссис Фризелл к суду. Его дом желтовато-коричневого цвета с ярко-красными и ярко-зелеными чешуйками, отреставрированный в безупречном викторианском стиле, и двор с цветущим кустарником и тщательно подстриженным газоном никак не гармонировали с заброшенным жилищем миссис Фризелл. Только дух противоречия заставил меня встать на ее сторону.

Лабрадор вильнул хвостом, выражая свое полное согласие, еще несколько раз гавкнул на меня, а затем вернулся на задний двор. Ушастый комочек последовал за ним. Не чувствуя особого беспокойства, я подумала: где же миссис Фризелл? Обычно она появлялась в окне за мордами своих собак и сердито грозила мне кулаком.

Пробежав свои пять миль до порта и обратно, я забыла и о старушке, и о ее собаках. Днем мне пришлось заняться обычной работой для своих постоянных клиентов, а в половине пятого позвонил один из них – Дэрой Грэхем. Ему нужна была информация о некоем Клинте Моссе, и не позднее завтрашнего дня. Я заскрипела зубами, но очень тихо, потому как, кроме счетов от ветеринара и новой пары кроссовок, были еще взносы за «транс-ам» и квартплата, а Грэхем был моим постоянным клиентом и всегда хорошо платил. Я записала на бланк данные, которые он сообщил мне о Моссе, и пометила папку яркокрасным маркером, чтобы утром она сразу бросилась мне в глаза. Это было все, что я могла сегодня сделать. Когда я печатала счета за две сделанные работы, снова зазвонил телефон. Трубку снимать не хотелось, но острое осознание того сложного финансового положения, в котором я оказалась, заставило меня ответить. Звонила Кэрол Альварадо. Я пожалела, что сняла трубку.

– Вик, можно я зайду к тебе вечером? Нужно поговорить.

Я снова заскрипела зубами, на этот раз значительно громче. В их споре с Лотти я не хотела принимать ничью сторону, сохранив тем самым дружеское отношение обеих. Но Кэрол очень просила, и я не могла отказать, вспомнив, как часто она выручала меня.

Кэрол приехала в восемь и привезла бутылку «Бароло». Без сестринской формы, в джинсах, она выглядела совсем маленькой и юной, как девочка-беспризорница. Я откупорила бутылку и наполнила два бокала.

– За давнюю дружбу, – кивнула я ей, подняв свой бокал.

– И за хороших друзей, – отозвалась она.

Несколько минут мы болтали о посторонних вещах, прежде чем она решилась заговорить о своих проблемах.

– Лотти сказала тебе, что я собираюсь сделать?

– Остаться дома и ухаживать за двоюродным братом твоей матери?

– Это еще не все. Гуиллермо очень сильно болел, у него была пневмония с осложнениями, он лежал в госпитале графства, но они не могут обеспечить ему круглосуточный уход. Мама хочет взять его домой, а я, конечно, буду помогать ей. Может быть, нам удастся поставить его на ноги, хотя бы на какое-то время. Лотти думает, что я бросаю ее и даже гублю свою жизнь…

Ее голос дрогнул, и она стала потирать пальцами ободок бокала из толстого прессованного стекла.

– А не лучше ли тебе взять отпуск и не уходить из больницы?

– Честно говоря, Вик, меня уже тошнит от этой клиники. Восемь лет я там вкалываю день и ночь напролет, а сейчас мне нужна какая-то перемена.

– Ну да, сидя дома и ухаживая за Гуиллермо, ты ее найдешь?

Она слегка покраснела:

– Не язви, Вик. Я знаю, вы с Лотти думаете, что в тридцать четыре года мне пора уже устроить собственную жизнь и уехать от матери. Но только я не считаю, как ты или Лотти, что семья – это камень на моей шее. И вообще, разве ты не жертвовала собой, когда в прошлом году присматривала за тетей Элиной? А ведь тебя тогда чуть не убили.

– Да, но я терпеть не могла это занятие, – произнесла я, играя бахромой, свисающей со свободного стула. Вот что я бы еще сделала, работай я в солидной юридической фирме: купила бы новую мебель для гостиной. – Я ухаживала за своей мамой в пятнадцать лет, когда она умирала от рака, за отцом, который умер от эмфиземы десять лет спустя. И я снова бы это сделала, повторись все сначала. Но я не смогла бы заботиться так же о ком-то, кто мне не так дорог.

– Вот поэтому, Вик, ты и детектив, а не медсестра. – Я хотела было ответить, но она остановила меня, подняв руку. – Поверь мне, я не приношу себя в жертву. У меня больше нет сил оставаться в клинике. Мне нужна перемена обстановки, а Лотти не может этого понять. Она всю себя отдает работе и считает, что другие должны делать то же самое. У меня, по крайней мере, будет передышка, я смогу подумать и решить, что мне делать дальше.

– И ты хочешь, чтобы я объяснила это Лотти?

Я не осуждала Кэрол за ее желание оставить клинику. Проработав пять лет в конторе, где нагрузка была куда меньше, чем у Кэрол, я чувствовала себя совершенно истощенной. Но Лотти, конечно, считала, что ее предали. Единственными ее родственниками, пережившими Вторую мировую войну, были брат, живущий в Монреале, и дядя со стороны отца – Стефан, поэтому ей были неведомы те невидимые нити, которые связывают человека с семьей.

А может быть, она подсознательно завидовала тем, у кого в этом отношении было все в порядке.

Прежде чем я смогла развить эту ничего хорошего не обещающую мысль, раздался звонок в дверь. Сквозь «глазок» я разглядела мистера Контрераса и почувствовала, как во мне закипает кровь.

– Извините меня, дочка, я знаю, вы не любите, чтобы вас беспокоили, когда у вас гости, но…

– Вы совершенно правы. Я этого не люблю. И не могу припомнить ни одного случая, когда бы вы не появлялись именно в этот момент с видом оскорбленной невинности посмотреть, кто ко мне пришел. Вот смотрите, это Кэрол Альварадо, а не мужчина. Так что можете спуститься к себе и успокоиться, хорошо?

Он упер руки в бока и грозно посмотрел на меня:

– В последнее время, Вик, вы нехорошо себя ведете. Я хочу сказать, вы нахально разговариваете со мной. Если бы я оставил вас в покое, как вы всегда требуете, вы были бы уже давно мертвы. Может, вы этого и хотите, чтобы я оставил вас в покое и вас бы утопили в канаве или всадили в вас пулю.

Да, действительно, он спас мне жизнь и поэтому вообразил, что получил на меня право собственности. Но под его сердитым взглядом я не нашла в себе смелости ответить таким образом. Я не могла заставить себя попросить прощения, но спросила уже более миролюбивым тоном, что заставило его подняться на третий этаж.

Еще несколько секунд он дулся, но потом решил все рассказать.

– Это все тот адвокат, что живет выше по улице, этот Пичи. Он внизу пытается собрать народ, а Винни Боттоне, конечно, только рад ему помочь. Я был уверен, что вас это заинтересует.

– Для чего он собирает народ?

– Он хочет, чтобы приехали и забрали собак той старухи. Он говорит, что они уже целые сутки досаждают всей округе, а в ее доме на звонки никто не отвечает.

Я вспомнила, как меня удивило, что она не подошла к окну сегодня утром.

– А о самой миссис Фризелл этот парень не беспокоится?

– Вы думаете, с ней что-то случилось? – Глаза на его обветренном лице неимоверно расширились.

– Я ничего не думаю. Может быть, она знает, кто звонит, потому и не подходит к двери. Этот Пичи у нее уже в печенках сидит. С другой стороны, она могла и потерять сознание в ванне. Во всяком случае, прежде чем вызывать власти и увозить ее собак, нужно посмотреть, что с ней.

Он пошел за мной следом, когда я вернулась в гостиную обсудить ситуацию с Кэрол.

– Я пойду посмотрю, не случилось ли с ней чего-нибудь. Конечно, я только что учила тебя, что ты не в силах помогать всем вокруг, но там может понадобиться медик, если вдруг с ней случился удар.

Кэрол криво улыбнулась:

– Ты хочешь выломать дверь и войти в чужой дом? В таком случае я пойду с тобой, чтобы оказать ей первую помощь в случае чего.

Несколько лет назад полиция конфисковала у меня специальную отмычку, но зимой мне удалось приобрести несколько новых, значившихся как «экспонат», на одной конференции служб безопасности. Сегодня вечером, возможно, мне в первый раз придется воспользоваться ими. Меня охватила нервная дрожь. Я сунула отмычки в карман куртки, и мы втроем спустились вниз.

– Привет, Тодд, привет, Винни. Готовите суд Линча?

Они были похожи, как братья: примерно одинакового возраста – лет по тридцать пять, – с аккуратно подстриженными и уложенными волосами и честными открытыми лицами, теперь горевшими справедливым негодованием.

За спиной Пичи стояли две женщины, которые, как я вспомнила, жили в нашем квартале. Одна из них была полная блондинка лет пятидесяти – шестидесяти в черных вытянувшихся спортивных брюках. Другая дама могла бы составить ей достойную пару для картины под названием «Рэйсин-авеню: тогда и сейчас». Легинсы подчеркивали безупречные линии ее тренированного тела. Бриллианты, блестевшие у нее в ушах, в невыгодном свете выставляли искусственный жемчуг блондинки, и вдобавок ко всему нетерпение, сквозившее во всех ее чертах, удивительным образом контрастировало с тупым выражением озабоченности, которое застыло на лице соседки.

Пичи еще больше нахмурился, услышав мой голос:

– Послушайте, Варшавски, я знаю, что вам нет ровным счетом никакого дела до своей собственности, но вам бы следовало уважать права других.

– Вы абсолютно правы. Я довольно давно изучала конституционное право, но разве не указано в Четвертой поправке к Конституции, что миссис Фризелл имеет право на неприкосновенность в своем собственном доме.

Губы Пичи сжались в тонкую линию.

– Да, до тех пор, пока она не нарушает спокойствия общественности. Я понятия не имею, почему вы проявляете такое горячее участие в этой старушенции, но, если бы вы жили напротив и эти проклятые собаки будили бы вас чуть свет, вы бы очень скоро сменили тон.

– Ох, не знаю. Если бы вы оказались в таком положении, что и она, я бы, наверное, сумела вынести лай собак. Вы работаете в уважаемой юридической фирме, у вас многочисленные связи в судах, и вы хотите употребить всю вашу мощь на то, чтобы расправиться с беспомощной старой женщиной. Вы же знаете, она живет здесь очень давно – лет сорок или пятьдесят. Она не пыталась мешать вам, когда вы сюда вселялись, а потом со своей перестройкой разрушили всю ее улицу. Почему бы вам не ответить ей взаимностью?

– Вот это правильно, – сердито вмешалась пожилая женщина. – Хэтти, Харриет, миссис Фризелл, она, конечно, не самая лучшая соседка, но, по крайней мере, она не лезет в ваши дела, пока вы не лезете в ее. Только я немного беспокоюсь, я не видела ее со вчерашнего утра, так что, когда я увидела, как этот джентльмен звонит в ее дверь, я пошла посмотреть, в чем дело…

– Вы сказали: «Разрушили улицу»? – резко бросила дама в легинсах. – Мы с Тоддом благоустроили этот крысиный квартал. Мы потратили сотню тысяч на то, чтобы привести в порядок этот дом и двор – если бы не мы, они выглядели бы так же ужасно, как и ее участок.

– Да, но вы вторглись в ее мир, пытаясь выжить ее из дома, усыпить собак и все такое прочее.

Прежде чем спор начал снова разгораться, Кэрол тронула меня за плечо.

– Пойдем посмотрим, дома ли эта леди и жива ли она. А выяснить, кто нанес улице большой ущерб, мы можем и потом, – сказала она.

Пожилая женщина благодарно улыбнулась ей:

– Да, конечно. Я вроде как беспокоюсь. Только она может нагрубить вам, если вы ее побеспокоите, но если мы пойдем все вместе…

Наша процессия медленно двинулась по тротуару.

– Я ее честно предупреждал, – сказал Пичи, обращаясь к Винни. – Если я еще раз услышу, как ее собаки после десяти часов лают на всю улицу, я приволоку эту старую перечницу в суд.

– И это позволит вам чувствовать себя настоящим мужчиной, так надо думать? – бросила я через плечо.

Пичи презрительно рассмеялся:

– Теперь я понял, почему вы так ее защищаете. Вы боитесь, что закончите свою жизнь такой же одинокой и полоумной старухой и в восемьдесят пять лет у вас не останется никого, кроме своры вшивых собак.

– Слушайте, Пичи, если бы мне пришлось выбирать из таких, как вы, то я предпочла бы остаться в полном одиночестве до восьмидесяти пяти лет.

Кэрол схватила меня за руку и потянула вперед:

– Идем, Вик. Я не возражаю против того, чтобы помочь тебе, но я не собираюсь слушать всю эту чушь.

Я была в достаточной мере пристыжена, чтобы проигнорировать комментарии Пичи, – нарочито громким шепотом он сказал своей жене, что мне стоило бы заняться чем-нибудь полезным, – но не жалела, что вступилась за пожилую женщину. На самом деле я бы с удовольствием врезала ему как следует.

Как только мы с Пичи прекратили препираться, мы расслышали собачий лай. Глубокий бас лабрадора далеко разносился в вечернем воздухе; ушастый комочек вторил ему высоким голоском; троица в доме создавала им приглушенный аккомпанемент, и на весь этот концерт эхом откликались все прочие собаки с нашей улицы. Позади нас даже Пеппи оторвалась от своих малышей, чтобы пару раз гавкнуть. Так что миссис Фризелл, пожалуй, не была самой приятной соседкой на свете. Но почему, с другой стороны, чета Пичи не могла остановить свой выбор на Линкольн-Парке, где было для них самое подходящее место?

Когда мы открыли ворота во двор миссис Фризелл, лабрадор рванулся к нам и прыгнул на меня. Я схватила его за передние лапы, прежде чем он сбил меня с ног:

– Полегче, парень, полегче. Мы только хотим посмотреть, не случилось ли чего с твоей хозяйкой.

Я отпустила его и по невысоким ступенькам поднялась к двери. На крыльце я ушибла ногу о старую металлическую цепь и выругалась про себя. К счастью, мистер Контрерас захватил карманный фонарик. Он посветил на дверь, пока я возилась с замком.

– Это болваны боятся собак, – проговорил он. – Боятся, что их застукают, когда они взламывают дверь в чужой дом. Этот адвокат из тех хитрецов, за которыми нужен глаз да глаз: он боится сам делать грязную работу, а вместо этого садится за телефон и находит кого-нибудь, кто бы это сделал.

– Да, – согласилась я. – Держите фонарь крепче, чтобы свет падал прямо сюда, ладно?

Чтобы открыть замок, мне понадобилось бы не больше тридцати секунд, если бы лабрадор не кидался все время мне в ноги, пока Кэрол не ухитрилась схватить его за загривок и оттащить в сторону. После этого мне приходилось сражаться только с неровным светом от фонарика мистера Контрераса, пока тот, все более распаляясь, выражал свое презрение к Тодду и Винни. В результате прошло добрых пять минут, прежде чем я наконец почувствовала, что щеколда отодвинулась.

Когда я открыла дверь, собаки, которые изо всех сил лаяли и скреблись внутри, вылетели прямо на нас. Я услышала, как позади меня вскрикнул кто-то из мужчин, а затем раздался собачий визг.

– Вы видели? – Я не могла сказать, кому принадлежал этот разъяренный вопль – Тодду или Винни. – Эта проклятая собачонка укусила меня.

– Пусть преступник выйдет вперед, чтобы получить в награду собачью галету и медаль, – тихонько проговорила я.

В доме стояла такая вонь, что мне захотелось убраться оттуда как можно скорее. Я забрала фонарик у мистера Контрераса и посветила им вокруг двери в надежде найти выключатель. Собаки, которые были заперты в доме, справляли свою нужду около двери, и я вовсе не хотела наступить ногой в их лужу. Мне не удалось найти выключатель, поэтому я, как могла, точно определила размер лужи и прыгнула через нее.

– Миссис Фризелл! Миссис Фризелл! Вы дома?

Ее соседка, которая нерешительно стояла перед домом, пока я возилась с замком, вошла вместе с Кэрол, прищелкивая языком и выражая невнятными звуками свое беспокойство. Собаки ворвались следом за нами, разбрызгивая лужу у двери.

– Миссис Фризелл! Это я, миссис Хеллстром. Мы только хотим убедиться, что с вами все в порядке.

В гостиной миссис Хеллстром нашла лампу. При ее слабом свете мне наконец удалось отыскать выключатель в холле. С тех пор как миссис Фризелл посещало желание что-либо почистить, прошло немало времени. Пыль превратилась в толстый слой грязи; влажные подошвы нашей обуви сделали из этой грязи слякоть. Тем не менее, несмотря на вонь и ужасающий беспорядок, было ясно, что единственным местом в доме, где гадили собаки, был порог. Она заботилась о них, даже если совершенно не заботилась о себе.

Следом за лабрадором я поднялась по лестнице, освещая фонарем потертый ковер и задыхаясь и чихая от пыли. Пес провел меня в ванную комнату. Миссис Фризелл лежала на полу; на ней не было ничего, кроме наброшенного полотенца.

Я повернула выключатель, но лампочка перегорела. Я крикнула Кэрол, что нашла миссис Фризелл, и опустилась на колени, пытаясь нащупать ее пульс. Лабрадор энергично лизал ей лицо и рычал на меня, но все же не пытался укусить. Только когда Кэрол и миссис Хеллстром поднялись ко мне, я почувствовала слабое биение пульса.

– Брюс, – слабо проговорила миссис Фризелл, когда я вставала с колен. – Брюс, не оставляй меня.

– Нет, дорогая, – сказала миссис Хеллстром. – Он вас не оставит. Скоро вы снова будете в порядке, вы просто неудачно упали.

– Вик, нельзя ли здесь прибавить света? – отрывисто проговорила Кэрол. – И вызови скорую. Ее нужно отвезти в больницу.

Я протиснулась в дверь между остальными собаками, сгрудившимися в дверном проеме, и отыскала спальню старухи. Войдя, я споткнулась и упала на груду матрасов и подушек, разбросанных по полу. Я решила, что они были положены здесь для собак, хотя я вполне могла допустить, что собаки спали на кровати со своей хозяйкой. Я вывернула двадцативаттовую лампочку из ночника без абажура у кровати и принесла ее в ванную.

– Вик, принеси одеяла и вызови наконец скорую, – проговорила Кэрол, не поднимая головы.

– Миссис Хеллстром, не могли бы вы принести какие-нибудь одеяла, пока я найду телефон?

Миссис Хеллстром была рада сделать что-нибудь, но, когда она увидела одеяла миссис Фризелл, она беспомощно прищелкнула языком:

– Какие же они грязные! Мне, наверное, лучше сходить домой и принести что-нибудь почище.

– Думаю, что сейчас важно ее согреть. Вряд ли она станет грязнее от этих одеял, раз она весь день пролежала на полу в ванной.

Внизу я обнаружила мистера Контрераса, который пытался по возможности навести порядок около входной двери.

– Вы нашли ее, дочка? Она жива?

Я коротко рассказала ему, что произошло, пытаясь тем временем найти телефон. Наконец я обнаружила черный старомодный аппарат, запрятанный под кучей газет в гостиной. Диск поворачивался туго, но телефон работал. Значит, старуха все-таки осознавала, в каком мире она живет, – по крайней мере, настолько, чтобы оплачивать свои счета.

Я набрала номер скорой помощи и объяснила им ситуацию, потом пошла на кухню в надежде найти какое-нибудь чистящее средство. Важно было, чтобы Тодд Пичи и Винни не узнали, что собаки испражнялись в доме. Хотя всякий, кто дал бы себе труд задуматься, неизбежно понял бы, что им больше ничего не оставалось. Даже прекрасно воспитанная собака не смогла бы сдерживаться в течение двадцати четырех часов.

Я нашла собачью миску для воды и бутылку засохшего жидкого мыла. Вытащив из бутылки полную ложку этой массы, я размешала ее в воду и принялась тереть пол кухонным полотенцем, которое я нашла в глубине буфета. Кухня была в таком же плачевном состоянии, что и холл, так что я опустошила еще одну собачью миску, развела в ней мыло и отдала все это мистеру Контрерасу. К тому времени, как приехала скорая помощь в сопровождении двух полицейских машин, нам удалось более или менее навести порядок. Санитары с носилками, поднимаясь по лестнице, отворачивали носы от клубов пыли, но, во всяком случае, они не смогли бы теперь сообщить властям, что весь дом загажен собаками.

– Вы ее дочь? – спросил меня один из полицейских, когда санитары сносили вниз миссис Фризелл.

– Нет. Мы ее соседи, – сказала я. – Мы забеспокоились, потому что не видели ее несколько дней.

– У нее есть дети?

– Только один сын. Он живет в Сан-Франциско, но время от времени приезжает навестить ее. Он здесь вырос, но я его почти не знаю; я даже не могу вспомнить, как его зовут. – Это подошла к нам миссис Хеллстром.

Один из врачей наклонился над носилками:

– Можете ли вы сказать нам, как зовут вашего сына, дорогая? Или номер его телефона?

Глаза миссис Фризелл были открыты, но смотрели мимо нас.

– Брюс, – произнесла она. – Не позволяйте им забирать от меня Брюса.

Миссис Хеллстром неуклюже опустилась рядом с ней на колени:

– Я позабочусь о Брюсе ради вас, дорогая, но скажите нам телефон вашего сына.

– Брюс, – хрипло позвала старуха, – Брюс.

Санитары подняли ее и вынесли во двор. Я видела, что Винни и Пичи все еще стояли у ворот.

– Брюс – это ее сын? – спросила я.

– Нет, дорогая, – отозвалась миссис Хеллстром. – Это тот черный большой пес.

– Не могли бы вы присмотреть за собаками, пока она будет в больнице? Или, по крайней мере, пока мы не вызовем сюда ее сына?

Миссис Хеллстром, видимо, была не слишком этому рада:

– Мне бы этого не хотелось. Но думаю, что я могла бы кормить их и выпускать на улицу, пока они будут здесь оставаться.

Полицейские оставались в доме еще какое-то время, расспрашивая, как мы нашли миссис Фризелл, кем она нам приходится и так далее. Они не обратили никакого внимания на взволнованные выкрики Тодда насчет того, что я взломала замок.

– В конце концов, дружок, она нашла старую леди. Вы полагаете, надо было оставить ее здесь умирать? – сказал пожилой офицер, судя по всему собирающийся на пенсию.

Когда они узнали, что Кэрол – медсестра, они отвели ее в сторону и принялись подробно расспрашивать.

– Ты не знаешь, что с ней такое? – спросила я ее, когда полицейские наконец ушли.

– Думаю, что, когда она вылезла из ванны, она что-то себе сломала, похоже бедро. Ее организм сильно обезвожен, и поэтому ее сознание затуманилось. Я не могу точно сказать, когда она упала. Она могла пролежать здесь уже пару дней. Мы пришли как нельзя более вовремя, Вик. Не думаю, что она протянула бы до утра.

– Таким образом, очень хорошо, что я решил вмешаться, – вставил Тодд Пичи.

– Вмешаться? – взорвался мистер Контрерас. – Вмешаться? Кто нашел ее? Кто вызвал врачей? А вы только стояли на улице, боясь запачкать крылышки.

– Послушай-ка, старик, – начал было Пичи, подаваясь в сторону мистера Контрераса.

– Нечего спорить с ними, Тодд. Они не из тех, кто может тебя понять. – Миссис Пичи просунула свою руку под руку мужа и окинула взглядом грязный холл, презрительно вздернув нос.

Миссис Хеллстром тронула меня за руку:

– Вы не попробуете отыскать ее сына, дорогая? Понимаете, мне нужно домой. Во всяком случае, я хочу переодеться.

– О, так у нее есть сын? – сказал Пичи. – Может быть, теперь ему следует вернуться домой и позаботиться о своей матери.

– А может быть, она хочет жить своей собственной жизнью, – бросила я. – Почему бы вам не отправиться спать, Пичи? На сегодня вы уже выполнили свою порцию добрых дел.

– Ничего подобного. Я хочу поговорить с ее сыном и заставить его понять, что его мать должна немедленно отсюда уехать.

Собаки, которые лаяли вслед машине скорой помощи, рыча, вернулись в дом и стали прыгать на нас. Пичи размахнулся и ударил ушастого песика. Когда собачка с отчаянным визгом пролетела через холл, я стукнула Пичи ногой по голени.

– Ты не у себя дома, парень. Если ты боишься собак, то сиди дома и не высовывайся.

На его жестком лице появилось злобное выражение.

– Я могу привлечь вас за оскорбление действием, Варшавски.

– Да, можете, но не станете этого делать. Вы можете драться только с теми, кто слабее вас.

Я оттолкнула его с дороги и принялась за тщетные поиски какой-нибудь бумажки, на которой могло быть записано имя сына миссис Фризелл. Только через полчаса мне пришло в голову, что можно навести справки прямо в Сан-Франциско – сколько Фризеллов там могло оказаться? Как выяснилось, их было шесть и у двоих фамилии писались не так. Четвертый, которому я дозвонилась, был Байрон, ее сын, и я не могу сказать, чтобы он проявил какой-то интерес к новостям о своей матери.

– Вы отвезли ее в больницу? Хорошо, хорошо. Спасибо, что нашли время позвонить.

– Вы не хотите узнать, в какую больницу?

– Что? О нет, конечно. Послушайте, я сейчас очень занят… Как, вы сказали, ваша фамилия – Шарански? Давайте я перезвоню вам утром.

– Варшавски, – попыталась было я поправить его, но он уже бросил трубку.

Тодд ждал окончания нашего разговора с Байроном.

– Так что он собирается делать? – спросил он.

– Он уже не успеет на первый самолет. Миссис Хеллстром присмотрит за собаками. Почему бы всем нам не пойти домой и не отдохнуть?

Как и миссис Хеллстром, мне очень хотелось переодеться. Кэрол ушла, когда я еще только набирала номер телефона второго Фризелла. Мистер Контрерас пошел на кухню, чтобы дать собакам еды и сменить им воду. Он спешил вернуться к Пеппи, но рыцарский дух не позволял ему оставить меня здесь одну.

– Вы думаете, дочка, что с ними все будет в порядке?

– Думаю, все будет замечательно, – уверенным тоном произнесла я. Будь я проклята, если он повесит мне на шею еще пятерых собак.

Когда я захлопнула входную дверь, мы услышали, как они скулят и скребутся изнутри.

На следующее утро я потратила два часа на то, чтобы привести в порядок свою квартиру. Брошенное Пичи накануне вечером замечание задело меня за живое. Не то чтобы я боялась остаться одна в восемьдесят пять лет – мое воображение рисовало и куда более мрачные картины, – но я боялась стать такой же, как миссис Фризелл: квартира завалена газетами, комья пыли, перерастающие в слой грязи, а отношения с соседями испорчены настолько, что они не станут звонить мне, даже если подумают, что я заболела.

Я перевязала веревкой скопившиеся за месяц газеты и положила около входной двери, чтобы потом сдать как вторичное сырье. Я до блеска натерла пианино и кофейный столик, так что они вполне могли удовлетворить самые высокие запросы, вымыла посуду, горой наваленную в раковине и на кухонном столе, и выбросила из холодильника все остатки еды. Таким образом, на ужин мне пришлось бы выбирать между арахисовым маслом и овощными консервами, но я рассчитывала, что сумею по дороге домой заскочить в магазин.

Я решила пропустить свою пробежку и поехала надземкой в центр города, чтобы сделать все, что я наметила на сегодняшний день, мне нужно было попасть во множество правительственных учреждений, расположенных в одном районе, – машина только мешала бы мне. К четырем я уже могла позвонить Дэрой Грэхему и сообщить ему, что мне удалось узнать о Клинте Моссе. Ему действительно очень была нужна эта информация; его секретарше было дано распоряжение: сразу же, как только я позвоню, вызвать его с совещания. Узнав, что обучение в Чикагском университете по программе МБА[5] было от начала и до конца выдумкой Мосса, Дэрой потребовал, чтобы я отправилась в Питтсбург и удостоверилась, что тот не сочинил еще и сведения о своей прежней работе. Мне вовсе не хотелось этого делать, но чтобы я могла платить взносы за «транс-ам», мои постоянные клиенты должны были быть довольны. Я согласилась вылететь туда завтра рано утром – не в семь часов, как хотел Дэрой, а в восемь, а это означало, что мне придется встать в шесть. Это и так было достаточно большой жертвой с моей стороны.

По дороге домой я остановилась около дома миссис Хеллстром, чтобы посмотреть, как она управляется с собаками миссис Фризелл. Она была в растрепанных чувствах. Ей надо было приготовить обед для своих внуков, и она просто ума не могла приложить, как сможет еще и присмотреть за собаками.

– Завтра утром я уезжаю из города, но в пятницу вернусь и тогда помогу вам, – услышала я собственный голос. – Если вы позаботитесь о них утром, то вечером я накормлю их и выведу погулять.

– Ох, правда? Это для меня была бы такая помощь. Миссис Фризелл такая странная, вы бы никогда не подумали, что ее что-то заботит, мы могли бы вытащить из ее дома все до единой вещи – не то чтобы там было что-то, что мне хотелось бы взять, поймите меня правильно, – так вот, мы могли бы все забрать, и она бы не заметила. Но если бы мы не накормили ее любимых питомцев, она, наверное, подала бы на нас в суд. А с ними столько возни!

Она отдала мне ключи, которые мы отыскали вчера вечером в гостиной, уверенная, что я начну свое вечернее дежурство тот же час.

– Когда закончите, просто бросьте ключи в мой почтовый ящик. Пока вас не будет, я сделаю дубликаты и положу их в ваш почтовый ящик. Нет, наверное, мне лучше отдать их тому приятному мужчине, который живет этажом ниже вас. Он выглядит таким порядочным, а я терпеть не могу, когда чьи-нибудь ключи от дома валяются где попало.

Я спросила, не знает ли она, в какую больницу положили миссис Фризелл.

– Ее отвезли в больницу округа Кук, дорогая, потому что у нее не было никакой страховки, она даже не регистрировалась по программе «Медикэр»[6] – это просто удивительно, правда? Я не представляю, что мы будем делать, когда мой муж уйдет на пенсию. Он собирается сделать это в следующем году. Ему тогда будет пятьдесят восемь, и уже пора на отдых, но как посмотришь, что случается со стариками… но, как бы то ни было, я, может быть, попытаюсь повидать ее завтра. Подумать только, что этот ее сын – хотя, конечно, у него было не самое веселое детство, – но он же рос в этом доме, проявляет такое равнодушие к матери. Он, конечно, уехал отсюда, как только смог, да в этом и нет ничего удивительного, если посмотреть, что делается у нее в доме. Его отец тоже не смог этого вынести: сбежал за месяц до того, как родился мальчик.

Я забрала у нее ключи, не дожидаясь, пока она в деталях опишет мне все странности, которые заставили мистера Фризелла и его сына покинуть кров Харриет Фризелл. Может быть, она не стала бы такой подозрительной и замкнутой, если бы ее муж остался с ней. А может быть, и нет.

Собаки встретили меня одновременно с подозрением и с восторгом. Когда я открыла дверь, они бросились ко мне, потом ринулись назад по коридору в сторону кухни, угрожающе рыча. Поскольку лабрадор был у них лидером, я сосредоточилась только на нем, присела на корточки и дала ему понюхать мою руку, чтобы он вспомнил, что мы уже знакомы.

– Только тогда я была не в нейлоновых колготках и туфлях, – сказала я, обращаясь ко всей компании. – Какая же я бестолочь! Во-первых, предложила присмотреть за вами, а потом еще явилась сюда в том, в чем хожу на работу.

Они завиляли хвостами в знак согласия. Я подумала, не пойти ли мне домой, чтобы переодеться в джинсы и старые кроссовки, но тогда уже меня было бы невозможно снова вытащить в этот сарай. Солнце осветило подтеки на обоях, которые не были заметны вчера вечером в темном холле. Судя по виду и запаху потеков, это протекала крыша. При солнечном свете стала отчетливо видна и грязь, покрывающая пол, да и все остальные поверхности в этом доме.

Я пристегнула к ошейнику лабрадора поводок и повела всю пятерку вверх по Расин в сторону Белмонта. Лабрадор рвался с поводка, но я держала его мертвой хваткой: я вовсе не собиралась разыскивать его потом всю ночь по окрестностям. Зато остальные четыре собаки вовсе не нуждались в поводке – они шли след в след за своим лидером.

Когда Пеппи еще не была беременна, мы вместе с ней совершали пробежку в пять миль до порта. Но я вовсе не собиралась тратить столько энергии на собак миссис Фризелл; я прогулялась с ними вокруг квартала, посмотрела, есть ли у них вода и пища, и заперла их в доме. Когда я уходила, они разочарованно завыли. Я чувствовала себя немного виноватой, но вовсе не хотела, чтобы в эти выходные они повисли у меня на руках. По возвращении из Питтсбурга я собиралась узнать, в каком состоянии миссис Фризелл, и как-то организовать уход за собаками до тех пор, пока она не поправится. Я могла бы позвонить ее отзывчивому сыну, этому Байрону, и посмотреть, какую финансовую помощь он готов ей предоставить, а может быть, мы нашли бы деньги на то, чтобы нанять кого-нибудь гулять с собаками.

Вернувшись домой, я с чувством глубокого удовлетворения погрузилась в свою великолепную ванну. Я подумала, что, может быть, ужасный пример миссис Фризелл заставит меня изменить свои привычки.

– Нет, – сказала мне Лотти, когда я позже поделилась с ней этой мыслью по телефону. – Возможно, на неделю тебя и хватит, но потом обычный беспорядок воцарится снова… Кэрол сказала, что она заходила к тебе вчера вечером, чтобы обсудить свои планы. Ты собираешься последовать примеру Макса и отругать меня?

– Не-ет, – медленно проговорила я. – Но я не собираюсь и переубеждать ее. Возможно, у нас слишком сильная аллергия на семейные узы, которые вяжут по рукам и ногам. Поэтому мы и не можем понять, что хорошего она находит в том, чтобы, скажем так, привязать себя к своим родным.

– Почему бы тебе, Вик, не сосредоточиться на ловле преступников и не оставить исследование глубин человеческой души психиатрам? – отрезала Лотти.

На этой неприятной реплике мы и закончили разговор. Соответственно, в Питтсбург я поехала в плохом настроении, но добросовестно посвятила два дня работе на Дэрой. Этот его человек, Мосс, родился и вырос в одном из престижных пригородов Питтсбурга. Его жизнь протекала по обычному кругу: летний лагерь, занятия спортом в старших классах, наркотики, аресты, исключения из колледжа и, наконец, постоянная работа в одной химической компании. То, что он был простым рабочим на складе, а не менеджером отдела, его нисколько не смущало: в течение пяти лет он усиленно работал, и его шеф очень сожалел, что он уходит.

На обратном пути в самолете я написала отчет для Дэрой. Мне оставалось только потратить утром час на то, чтобы напечатать его, – и тысяча шестьсот долларов будут у меня в кармане. Из аэропорта я отправилась потанцевать в «Коттон-клаб», чтобы отпраздновать свое благополучное возвращение, привычку виртуозно работать и гонорар.

В пятницу утром я встала, как обычно, неторопливо пробежалась к Белмонт-Харбор и на обратном пути зашла в ресторанчик «Дортмундер», чтобы позавтракать. Около одиннадцати часов я упаковала свой отчет, чтобы отдать его напечатать. По дороге я задержалась, чтобы сообщить мистеру Контрерасу, что я уже дома.

Он был на заднем дворе и копался на своем клочке земли в восемь квадратных футов. На прошлой неделе он высадил рассаду и теперь старательно освобождал ее от микроскопических сорняков.

– Привет, дочка. Хотите увидеть принцессу? Вы не поверите, как выросли малыши с тех пор, как вы уехали. Подождите минутку. Я пойду открою дверь. Я хочу с вами кое о чем поговорить, прежде чем вы уйдете.

Он вытер мозолистые руки об огромный фартук и поднял свои грабли и лопатку. После того как прошлым летом он потерял весь свой садовый инвентарь, он не оставлял новые инструменты без присмотра даже на пять минут.

Пряча их в подвальчик, он расспрашивал меня о поездке, но когда он в третий раз спросил, сколько времени занял перелет, стало совершенно очевидно, что он думал о чем-то другом. Тем не менее у него были свои, особые представления о правилах этикета, и он ни за что не стал бы приставать ко мне со своими проблемами, пока я не приласкала собаку и не выразила свое восхищение ее потомством. Она не возражала против того, чтобы я взяла щенков на руки и немного потрепала, но тщательно вылизала каждого, когда они снова вернулись к ней под бок.

Мистер Контрерас ревниво наблюдал за нами, подробно излагая мне, что делала Пеппи в мое отсутствие: сколько она съела, как она позволяла ему брать на руки щенков и не думаю ли я, что мы могли бы оставить себе одного или двух – мальчик, у которого одно ухо было черное, а другое – рыжее, казалось, пришелся ему особенно по сердцу.

– Как скажете, босс, – проговорила я, поднимаясь на ноги, и взяла с подлокотника софы свои бумаги. – Если мне не придется заниматься ими, когда они вырастут, то мне все равно. Вы именно это хотите со мной обсудить?

– О… – Он прервал в самой середине свои увещевания по поводу того, как он мог бы прекрасно управляться с тремя собаками, и если уж на то пошло, кто выгуливал Пеппи, пока я разъезжала по всяким Питтсбургам? – Нет-нет. Это совсем другое, личное дело. – Он присел на краешек потертого кресла горчичного цвета и поглядел на свои руки. – Дело в том, дочка, что мне нужна помощь. Я хочу сказать, мне нужно посоветоваться с вами, как со специалистом по таким делам.

Он поднял руку, чтобы предупредить мои возражения, хотя я и не пыталась открыть рот.

– Я не прошу никакой благотворительности с вашей стороны. Я готов заплатить столько же, сколько платят эти шишки из города, так что не думайте, что я прошу вас о каком-то одолжении.

– Хм, так в связи с чем вам понадобились мои услуги?

Он глубоко вздохнул и залпом выложил мне всю историю. Митч Крюгер исчез. Мистер Контрерас выставил его в понедельник, возмущенный его бесконечным пьянством и попрошайничеством. После этого соседа начала мучить совесть. В среду он отправился в меблированные комнаты на Арчер, где устроился Митч Крюгер.

– Только его там не было.

– Вы не думаете, что он мог в это время сидеть где-нибудь и выпивать?

– Ну конечно, мне это тоже пришло в голову. Вначале я даже не дал себе труда подумать. В общем, я развернулся и направился прямо к автобусной остановке, но тут миссис Полтер – она хозяйка этого заведения; знаете, это самая настоящая ночлежка со столом – там только и есть, что спальные места на семь-восемь человек, и она кормит их завтраком… Так вот, она окликнула меня, думая, что я ищу комнату, и я рассказал ей, что я ищу Митча.

Короче говоря, оказалось, что Крюгер не возвращался в эти меблированные комнаты с тех пор, как поселился там в понедельник днем. Он обещал миссис Полтер заплатить во вторник утром, и она хотела получить свои деньги. У него ушло добрых десять минут на то, чтобы рассказать всю историю. Или же она требовала от мистера Контрераса забрать вещи Крюгера, чтобы она могла сдать его койку кому-нибудь другому. Мистер Контрерас отдал ей пятьдесят долларов, чтобы место находилось за Крюгером еще неделю – то есть до понедельника, как с горечью заметил он, – а потом он сел на автобус и поехал домой.

– Потом я позвонил в «Даймонд хэд» и хотел поговорить с управляющим отделом сбыта из-за всего того шума, что поднял здесь Митч на той неделе. Но этот парень ничего не ответил на мою просьбу, так что вчера я снова сел в этот проклятый автобус, доехал до центра, и в конторе мне сказали, что Митч не появлялся у них с тех самых пор, как мы уволились двадцать лет назад. Так вот, в любом случае я хотел бы заняться этим делом. Найти его, я хочу сказать.

Когда я не сразу ответила, он сказал:

– Я заплачу вам, не беспокойтесь об этом.

– Дело не в этом. – Я чуть было не сказала, что вообще не нужно ничего мне платить, но вовремя вспомнила, что самый верный путь посеять раздоры между соседями и родственниками – это оказывать им профессиональные услуги даром. – Но… хорошо, если уж быть предельно откровенной, то вы не думали, что, возможно, он просто спит себе где-нибудь в камере полицейского участка?

– Если и так, вы же можете это выяснить. Я хочу сказать, что вы знаете всех этих копов, они скажут вам, если его подобрали где-нибудь в пьяном виде. Я почему-то чувствую на себе ответственность за него.

– У него есть семья?

Мистер Контрерас покачал головой:

– В общем, нет. Его жена бросила его – это было очень давно. Наверное, это было уже лет сорок назад. У них был ребенок, и даже тогда Митч пропивал всю получку. Не могу сказать, что я обвиняю ее. Я отбил у него Клару, когда мы все еще учились в старших классах. На нашем выпускном вечере. Она частенько попрекала меня этим, когда я приходил домой не в духе, и мне в конце концов пришлось ей напомнить, что я не позволил ей связаться с этим надутым ослом Крюгером.

Его добрые карие глаза наполнялись влагой, когда он вспоминал эту вечеринку шестидесятилетней давности.

– Ладно, все это прошло и умерло, и я знаю, что Митч этого не стоит, на него теперь никто и не взглянет, но мне хотелось бы все-таки знать, что с ним все в порядке.

После того как он повернул вопрос таким образом, мне не оставалось выбора. Я привезла его к себе в офис и торжественно заполнила стандартный бланк контракта, который мы и подписали. Я записала адрес миссис Полтер. Я также записала, где находится «Даймонд хэд», – у меня было предчувствие, что мне понадобятся все сведения, какие есть, чтобы оправдать свой гонорар.

Мистер Контрерас достал из нагрудного кармана пачку банкнотов. Послюнив пальцы, он отсчитал мне четыре двадцатки. Это была плата за то, чтобы я потратила день и облазила все пивнушки на улицах Арчер и Сермак.

Мой отчет Дэрой Грэхему я отправила почтой, по пути к Стивенсон – скоростной магистрали, которая проходит через всю юго-западную часть Чикаго. Фактически она идет параллельно каналам Сэнитэри и Шип, которые были построены еще в 1900 году для того, чтобы соединить реки Иллинойс и Чикаго. Огромное, тридцатимильное, водное пространство пересекали стальные мосты, и по его берегам располагались самые разнообразные промышленные предприятия. Зерновые и цементные элеваторы возвышались над грудами металлолома; грузовые терминалы соседствовали с сухими доками, где чикагские моряки оставляли свои суда на зимний период.

Я съехала на Дэймен, проскользнула за кучкой строений, которые совершенно неуместно сгрудились около съезда, и, резко повернув налево, выехала на Арчер. Как и магистраль, улица шла в том же направлении, что и канал Сэнитэри; она служила главной трассой, проходящей через промышленную зону, задолго до того, как была проложена Стивенсон.

Хотя в этой части города и были спокойные районы с ухоженными улочками, Арчер не относится к их числу.

Обшарпанные двухэтажные вытянутые строения подступают здесь фасадами прямо к тротуару. Изредка попадающиеся продовольственные магазинчики – это просто лавчонки, в которых торгуют также пивом, крепкими напитками и школьными принадлежностями. Притом, сколько баров и таверн насчитывается на этой улице, трудно понять. За счет чего существуют магазины.

Дом миссис Полтер находился примерно в пяти кварталах от Дэймен. Это было длинное, узкое здание, крытое дранкой цвета асфальта, которая местами отвалилась, обнажив деревянные перекрытия. Когда я подъехала, миссис Полтер уныло оглядывала улицу со своего парадного крыльца. Крыльцо – это явно было громко сказано про шаткую площадку из ободранных досок. Эта площадка, которой заканчивался пролет полуразвалившейся лестницы, была достаточно просторной, чтобы там мог поместиться зеленый металлический стул и еще осталось место для того, чтобы дверь могла открываться и закрываться.

Миссис Полтер была тучной женщиной, ее шея утонула в складках жира, начинавшихся от плеч. Коричневое домашнее платье, выглядевшее как реликвия двадцатых годов, уже давно не сходилось на располневшем теле своей хозяйки. Английская булавка, при помощи которой пытались замаскировать недостаток материала, преуспела только в том, чтобы разлохматить края ткани.

Насколько я могу судить, эта дама не повернула головы, пока я карабкалась по лестнице, и даже не потрудилась взглянуть на меня, когда я встала на площадке, глазея на нее сверху вниз.

– Миссис Полтер? – спросила я после долгой паузы.

Она смерила меня недовольным взглядом, потом снова переключила свое внимание на улицу, где трое мальчишек на велосипедах пытались поднять их на дыбы и проехать на задних колесах. За моей спиной раздавались гулкие шлепки об асфальт.

– Я хотела задать вам несколько вопросов относительно Митча Крюгера.

– Не думаете ли вы, парни, что можете забираться на мою территорию? – крикнула она ребятам, когда эти велосипедисты перелетали на своих железных конях через обочину.

– Тротуар принадлежит всем, толстая свинья! – крикнул ей в ответ один из них.

Остальные двое оглушительно расхохотались, гарцуя на своих велосипедах туда-сюда по тротуару. Миссис Полтер, двигаясь с быстротой и ловкостью боксера, схватила огнетушитель и принялась поливать их через ограду. Они отскочили назад на проезжую часть, оказавшись вне пределов досягаемости для нее, и продолжали гоготать. Миссис Полтер опустила огнетушитель на пол рядом со стулом. Было ясно, что это развлечение повторялось здесь изо дня в день.

– Слишком много мест здесь было бессмысленно разрушено только потому, что у людей не хватает мужества постоять за свою собственность. Проклятые маленькие дьяволята. Черт побери, все здесь было совсем иначе, пока они не приехали и не привезли с собой всю эту грязь и преступления, которые множатся, словно мухи.

Шлепки об асфальт раздавались позади нас в такт ее речи.

– Угу. Было время, когда эти места были как оазис в центре западной части… Так что же Митч Крюгер?

– Ах, вы о нем. – Она подняла на меня выцветшие голубые глаза. – Старик приходил и заплатил за него. Меня это вполне устроило.

– Когда вы видели его в последний раз?

Услышав мой вопрос, она повернула свой стул и все свое массивное тело, чтобы как следует меня рассмотреть.

– А кому нужно это знать?

– Я детектив, миссис Полтер. Меня просили найти мистера Крюгера. Насколько я могу судить, вы были последней, кто его видел.

Я звонила Конраду Роулингсу, сержанту полиции из моего собственного округа, чтобы выяснить, не арестовали ли Митча за нарушение общественного порядка в нетрезвом виде в последние несколько дней. В полицейском компьютере такие случаи отдельно не регистрировались. Роулингс назвал мне сержанта из четвертого округа, который любезно позвонил во все подчиняющиеся им участки. Однако ни в одном из них в последнее время не видели Митча, хотя ребята из участка Маркветт знали, кто он такой.

– Что, он умер или еще что-нибудь случилось? – Ее хриплый голос, казалось, строгал слова на кусочки, будто терка для сыра.

– Он всего лишь пропал. Что он сказал вам, когда уходил?

– Не знаю. Я не обратила внимания – эти проклятые чертенята носились здесь на своих велосипедах, как всегда после школы. Я не могу уследить за всеми сразу.

– Тем не менее вы видели, как он спускался по лестнице, – настаивала я. – И вы знали, что он не заплатит вам. Так что вы должны были поинтересоваться, когда он вернется со своими деньгами.

Она вытерла лоб своей огромной ладонью.

– Это правда. Тут вы совершенно правы, милочка. Я окликнула его, когда он шел вниз по лестнице. Я крикнула ему: «Не забудьте, что вы должны мне пятьдесят баксов!» или что-то в этом роде. – Она улыбнулась, довольная собой, и повернулась так, что ее металлический стул заскрипел.

– И что же он сделал? – задала я следующий вопрос.

Она снова развернулась на своем стуле и схватила огнетушитель, целясь в троих хохочущих мальчишек. Когда они в очередной раз отступили на улицу, она проговорила:

– Что вы сказали, дорогуша?

Я повторила свой вопрос.

– Ох да, конечно. Он повернулся и подмигнул мне. «Не надо поливать меня из этой штуковины, – сказал он, без сомнения имея в виду огнетушитель, – потому как у меня куча денег. Уж по крайней мере, очень скоро она у меня будет. Да, очень скоро».

– Когда он спустился с лестницы, он повернул направо или налево?

Она в недоумении подняла брови к корням торчавших во все стороны желтоватых волос и попыталась припомнить, но она не могла восстановить в памяти эту картину; ее внимание было тогда целиком приковано к мальчишкам внизу на улице, а не к еще одному жалкому постояльцу.

– Я хотела бы взглянуть на его комнату, прежде чем уйти.

– А у вас есть на это ордер, а, дорогуша?

Я достала из сумочки двадцать долларов:

– У меня нет ордера. Но, может быть, это больше придется по вкусу вашему кошельку?

Она взглянула сначала на меня, потом на деньги, затем на детей, носившихся по тротуару:

– Вы, копы, не имеете права врываться в чужой дом без ордера. Это записано в конституции, на случай, если вы этого не знаете. Но только на этот раз, потому что вы женщина и прилично одеты, я позволю вам войти. Но если вы вернетесь сюда с мужчинами, то пусть они лучше захватят с собой ордер. Поднимайтесь на второй этаж. Его комната находится через две двери от ванной комнаты, с левой стороны. – Она резко повернула голову в сторону улицы, как только я открыла входную дверь.

В доме резко и отвратительно пахло грязным тряпьем. Это было темное помещение, с длинными узкими коридорами, которые освещали только два окна – в передней и задней стене. Судя по запаху, который стоял кругом, их уже давно не открывали. Вверх поднималась крутая лестница. Я осторожно принялась взбираться по ней. Несмотря на то что я ступала очень аккуратно, несколько раз я все же споткнулась о куски отодранного линолеума.

Я прошла по коридору второго этажа до ванной комнаты, потом отыскала вторую дверь слева. Комната была открыта, кровать была прибрана кое-как и ожидала возвращения Крюгера. Во владениях миссис Полтер не было никаких замков; впрочем, у Крюгера особенно нечего было прятать от чужих глаз. Я обыскала его виниловый чемодан, но там нашлись только бумаги, подтверждающие его членство в союзе и право на получение пенсии, да бланк формы, который он должен был переслать в Службу социальной защиты, чтобы известить их о перемене адреса. Он также хранил какие-то старые газетные вырезки, очевидно касающиеся «Даймонд хэд». Может быть, компания каким-то образом заменяла ему давно отсутствующую семью.

Единственной вещью среди всего его имущества, которая имела хоть какую-то ценность, был переносной чернобелый телевизор. Его антенны были погнуты, и одна из кнопок отвалилась, но, когда я его включила, картинка на экране была достаточно четкой.

Одежда Митча была настолько грязной и сальной, что по пути назад я зашла в ванную вымыть руки. Один взгляд на полотенце убедил меня, что сушка рук на воздухе будет куда полезнее для моего здоровья.

У выхода из ванной комнаты меня поджидал мужчина средних лет в обтрепанной майке и таких же брюках. Он оглядел меня голодными глазами:

– В кои-то веки старая сука пустила сюда такую конфетку, как ты. Ты просто бальзам для больной души. Бальзам для больной души, черт возьми.

Он попытался загородить мне дорогу, когда я проходила мимо. Я потеряла равновесие и, пытаясь удержаться, стукнула его по вытянутой ноге. Спускаясь по лестнице, я чувствовала спиной его злобный взгляд. Более опытный и искушенный детектив обязательно воспользовался бы случаем расспросить его о Митче Крюгере.

Миссис Полтер ничего не сказала, когда я поблагодарила ее за разрешение осмотреть комнату, но, когда я уже наполовину спустилась с лестницы, она крикнула:

– Запомните: за эту комнату уплачено только до понедельника. После этого пускай старик приходит и забирает его пожитки.

Я остановилась и задумалась. Мистер Контрерас не захочет, чтобы его старый приятель снова поселился у него в гостиной на кушетке. И если подумать, то и мне этого не хотелось. Я снова поднялась по лестнице и протянула ей пятьдесят долларов. Они тотчас же исчезли за вырезом платья, скрепленным английской булавкой, но она ничего не сказала. Теперь от аванса, данного мистером Контрерасом, у меня оставалось десять долларов на то, чтобы пройтись по барам Саут-Сайд.

У подножия лестницы я остановила лидера велосипедного трио:

– Я ищу одного старика, которой вышел отсюда в понедельник днем. Он белый, у него копна седых волос, которые он никогда не расчесывает, большой живот, возможно, на нем были подтяжки и рабочие брюки. Ты не помнишь, куда он пошел?

– Он ваш друг, мисс?

– Он… ну, он мой дядя. – Я не была уверена, что эта троица захочет иметь дело с детективом.

– А сколько вы готовы заплатить, чтобы найти его?

Я состроила гримасу:

– Ну уж не целое состояние. Может быть, десятку.

– Да вот он идет! – крикнул один из ребят, от возбуждения перескочив вместе со своим велосипедом через край тротуара. – Прямо за вашей спиной, мисс!

Крепко прижав сумочку к боку, я повернула голову. Парнишка был прав. Пожилой белый мужчина со всклокоченными седыми волосами и внушительным брюшком шел в нашу сторону. Это был еще один посетитель таверны «У Тесси», который вышел из этого заведения и переходил улицу. Наверное, здесь было не меньше тысячи таких мужчин, которые, как Митч, слонялись по полоске земли шириной в две мили между Эшленд и Вестерн. От развернувшейся передо мной перспективы у меня просто опустились руки. Я повернулась, чтобы перейти улицу.

– Эй, мисс, а как же наши деньги? – Трио внезапно загородило мне дорогу своими велосипедами.

– Нет, это не мой дядя. Но он очень похож, так что, я думаю, вы заслужили пять баксов.

Я порылась в сумочке и достала оттуда пятерку, не вынимая бумажник. Я вовсе не собиралась подражать миссис Полтер в ее подозрительности, но ведь они меня как-никак окружили.

– Вы сказали – десять, – требовательным тоном произнес заводила.

– Хочешь бери, хочешь нет. – Я холодно взглянула на него, сурово подбоченившись.

Я не знаю точно, то ли у меня было такое свирепое выражение лица, то ли внезапное движение миссис Полтер, нагнувшейся за своим огнетушителем, так их напугало, но кучка велосипедистов рассыпалась. Я спокойно перешла улицу, не оборачиваясь, пока не достигла двери таверны «У Тесси». Мальчишки уезжали по направлению к Эшленд, возможно для того, чтобы потратить свое богатство.

Заведение «У Тесси» представляло собой тесную узкую комнату с тремя столиками и баром, достаточно длинным для того, чтобы за ним могли усесться восемь-девять человек. Двое мужчин в пыльных рабочих блузах сидели рядом у стойки. У одного из них рукава рубашки были засучены выше локтя, чтобы все желающие могли полюбоваться его огромными мускулами. Когда я вошла, никто даже не взглянул в мою сторону, кроме женщины средних лет, стоявшей ко мне спиной и полоскавшей стаканы. У нее было что-то вроде локатора, который сообщал ей, когда входил новый посетитель.

– Что вам угодно, дорогая? – Ее голос, как и лицо, был ясным и приятным.

– Я, пожалуй, выпью пива, – сказала я, усевшись на высокий табурет у стойки бара. Не могу сказать, что пиво – мой любимый напиток, но вряд ли вы будете в состоянии обойти все местные бары, если хотите виски, а с другой стороны, владельцы этих заведений не слишком хорошо относятся к любителям содовой.

Мужчина с засученными рукавами допил свое пиво и произнес:

– То же самое, Тесси.

Она наполнила еще две пивные кружки и поставила их перед сидящими мужчинами. Потом она сунула пустые кружки в раковину, проворно их вымыла и поставила на полку, висевшую перед ней, под бутылками. В двери ввалились еще трое мужчин и окликнули ее по имени.

– Вам как обычно, мальчики? – спросила она, одним движением сгребая несколько глиняных пивных кружек.

Они забрали свое пиво и поставили на один из деревянных столиков, и Тесси взяла в руки «Сан Таймс».

– Что-нибудь еще, дорогая? – спросила она, когда я допила остатки прозрачного горьковатого пива.

– По правде говоря, я ищу своего дядю. Я хотела узнать, не видели ли вы его. – Я принялась было описывать Митча, но она перебила меня:

– Я не присматриваю за малышами, дорогая. С вас семьдесят пять центов за пиво.

Я вытянула из кармана джинсов доллар:

– Я и не прошу вас ни с кем нянчиться. Но он исчез в понедельник, а у него есть ужасная привычка ввязываться во всякие пьянки. Я пытаюсь найти хоть какой-нибудь его след. Как раз перед этим он въехал в дом миссис Полтер, на той стороне улицы.

Она провела руками по своим пышным бедрам и нарочито глубоко вздохнула, но тем не менее довольно внимательно выслушала мое описание Митча.

– Здесь слоняется по крайней мере дюжина таких пьяниц, – проговорила она, когда я закончила свой рассказ. – Но у каждого из них есть свое излюбленное местечко. Я думаю, вам лучше было бы поговорить с ними, а не пить пиво во всех барах на Арчер. В некоторых заведениях здесь такая милая девушка, как вы, может попасть в неприятную переделку.

Она протянула мне четверть доллара и отмахнулась от меня, когда я попыталась было оставить сдачу на стойке бара.

– Надеюсь, что вы его найдете, дорогая. Эти старые пьянчуги отнимают столько сил и времени у своих родных.

Я стояла на тротуаре, пытаясь определить, что мне делать дальше. Миссис Полтер исчезла со своего крыльца, и ее мучителей тоже нигде не было видно. По тротуару шла усталая женщина с двумя малышами, одетыми в какие-то лохмотья. Еще одна женщина направлялась в «Эксельсиор Тэп», который находился через три дома от заведения Тесси. Июньским днем на улице было не очень оживленно.

Тесси была права. Если Крюгер и пьянствовал где-то, то он не стал бы делать этого здесь. Он бы вернулся в свой привычный квартал и напился в знакомом баре. Мне бы следовало взять у мистера Контрераса его прежний адрес, прежде чем начинать поиски. Я могла бы позвонить своему соседу – на углу был телефон-автомат, – но на сегодня я была уже полностью сыта квартирными хозяйками и пивом.

Я снова забралась в свою машину. Было еще только пятнадцать минут пятого. Наверняка кто-то еще должен был быть в офисе «Даймонд хэд». Если я не отправлюсь туда сейчас, то я смогу повидаться с представителями этой компании не раньше понедельника.

Судя по всему, предприятие было не так-то легко найти. Адрес был достаточно ясным – дом номер 2000 по Тридцать первой улице, – но я не могла понять, как мне туда добраться. Я проехала вверх по Дэймен, пересекавшей канал у начала Тридцать первой улицы, и отыскала, на мой взгляд, верную дорогу, извивающуюся у подножия магистрали. Асфальт здесь местами потрескался, и сквозь него проросла трава, частично скрывая выброшенные матрасы и машинные шины. За моей спиной ревел грузовик, проходя повороты на скорости в пятьдесят миль. Я слишком поздно поняла, что мы незаметно выехали на Стивенсон.

Я попала в самый час пик, и, чтобы проехать две мили до Кедзи, мне понадобилось двадцать минут. Когда я наконец выбралась из потока машин, я даже не пыталась вернуться на главную магистраль. Вместо этого я проехала по Тридцать девятой улице и снова вверх по Дэймен. На этот раз я оставила машину около моста и прошла по пешеходной дорожке к уже давно не использовавшейся башне, в которой находился механизм регулировки подъемного моста.

Прошло немало лет с тех пор, как этим механизмом пользовались в последний раз. Окна были заколочены досками. Замки в металлической двери настолько заржавели, что их не удалось бы открыть, даже если бы у вас был ключ. Кто-то оставил вдоль всей стены надпись, извещающую, что здесь побывали Безумные Испанские Кобры. На другой стене красовалась гигантская свастика.

Перила тоже полностью проржавели. Некоторых перекладин не хватало. Я не решилась наклоняться над ними: один неверный шаг – и я приземлилась бы прямо на груду сваленных внизу балок. Вместо этого я легла на площадке на живот и поглядела вниз.

К востоку простирались огромные склады, вдоль которых располагались площадки для металлолома и других отходов. Прямо подо мной у самой воды росли кривые деревца. Они закрывали от меня большую часть крыш близлежащих домов, но через два дома по левую руку от меня я смогла различить большие буквы «А» и «НД». Вовсе не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что они были частью слова «Даймонд».

Если бы у меня была лодка, я могла бы подплыть прямо к дверям этого здания. Фокус заключался в том, чтобы добраться до него по суше. Я вернулась на мост, спустилась вниз и пошла по узкой полоске асфальта, тянувшейся за рядом низких строений, расположенных вдоль дороги. Дома выглядели еще старше, чем мост, который возвышался над их крошечными оконцами, загораживая свет.

Дорожка обрывалась у решетки, ограждающей канал. Я двинулась вдоль ограды, стараясь не наступить в самые омерзительные из отбросов, сваленных около нее, но все же несколько раз угодила ногой в жестяные банки, спрятавшиеся в высокой густой траве. Футов через двадцать этой грязи я ступила наконец на бетонированную площадку. Справа от меня находился плавучий док. Грузовики стояли вплотную к докам и были похожи на лошадей, которых привязали в огромном стойле и кормили овсом.

Я украдкой взглянула на буквы, находившиеся под крышей. «Гэммиджуайэр». Я обошла по площадке вокруг здания и наконец наткнулась на надпись «Даймонд хэд».

У платформы в открытой бухте стоял только один грузовик. Я испугалась, что исследования местности отняли у меня очень много времени и было уже слишком поздно, чтобы застать здесь кого-нибудь, но все же я пошла к грузовику, чтобы навести справки.

У основания плавучей платформы, спиной к грузовику, стоял мужчина в рабочей одежде. Это был здоровый малый, на добрых девять дюймов выше ростом моих пяти футов и восьми дюймов. Мотор работал, сотрясая грузовик, и так оглушительно рокотал, что мне с трудом удалось привлечь внимание человека в спецовке. Наконец я тронула его за руку. Он отпрыгнул в сторону и выругался:

– Кто вы такая и какого черта вам здесь надо?

Я не могла расслышать его слов из-за дикого рева мотора, но по его губам можно было достаточно точно определить, что он произнес.

У него было широкое квадратное лицо со шрамом, пересекавшим левую скулу. Его нос был сломан, и не один раз, судя по тому, как он был искривлен на правую сторону. Я отступила назад.

– Есть кто-нибудь внутри, с кем я могла бы поговорить? – крикнула я, стараясь заглушить рев мотора.

Он приблизил лицо к моему:

– Я спросил вас, девушка, кто вы такая и какого черта вам здесь надо.

У меня затряслись поджилки, но я холодно уставилась на него.

– Мое имя Виктория Варшавски. Я хочу побеседовать с заведующим отделом сбыта. Вы удовлетворены?

Он прищурился и выпятил нижнюю губу; казалось, вот-вот он потеряет остатки разума. Прежде чем он успел сообразить, что бы такое зверское предпринять, я проскользнула за его спиной и бросилась на платформу. Он погнался за мной, но его собственный вес и тяжелые рабочие ботинки мешали ему двигаться быстро.

Я огляделась, ища, с кем бы можно было поговорить, но платформа была пуста. Только грузоподъемник со стоящей на нем клетью свидетельствовал о том, что кто-то, по всей вероятности, загружал – или разгружал – грузовик.

Я не стала ждать, когда мой приятель присоединится ко мне, а пронеслась вдоль дока, пока не добралась до открытой двери, ведущей в длинный коридор. Здесь я нашла небольшую группу мужчин, в рубашках и галстуках, полностью погруженных в беседу. Начальство. Как раз то, что мне было нужно.

Они удивленно посмотрели на меня. Один из них, самый молодой парень с коротко остриженными каштановыми волосами и в очках в роговой оправе, сделал шаг вперед:

– Вы заблудились?

– Не совсем так. – Я бросила взгляд на длинную травинку, приставшую к моей правой туфле, и подумала, сколько же еще следов оставили на мне те дебри, по которым мне пришлось пробираться. – Я ищу кого-нибудь, кто может знать об одном бывшем служащем «Даймонд хэд». Либо заведующего отделом сбыта, либо управляющего.

В этот момент мой приятель вбежал в коридор, громыхая своими пудовыми ботинками.

– Ах, вот ты где! – заорал он грозным голосом. – Она только что пробралась с задней стороны здания.

– Правда? – Мужчина, который до этого говорил со мной, повернулся в мою сторону: – Кто вы и что вам здесь нужно?

– Мое имя Виктория Варшавски. И я хочу побеседовать либо с заведующим отделом сбыта, либо с управляющим. Несмотря на то, что говорит Бруно, я вовсе не пыталась проскользнуть сюда тайком. Просто я потратила добрых сорок минут на то, чтобы добраться к вам со стороны дороги, и в конце концов была вынуждена прийти сюда пешком.

С минуту все молчали, затем другой мужчина, постарше, произнес:

– На кого вы работаете?

– Я вовсе не занимаюсь промышленным шпионажем, если вы это имеете в виду. Я очень смутно представляю себе, что вы тут делаете. Я детектив. – Эти слова вызвали молниеносную реакцию у двоих из этой компании. Я подняла руку. – Я частный детектив, и меня наняли для того, чтобы найти одного старика, который когда-то здесь работал.

Мужчина постарше с минуту пристально изучал меня.

– Думаю, Хэнк, мне лучше побеседовать с ней в моем кабинете, – сказал он, обращаясь к молодому человеку с каштановыми волосами. – Возвращайтесь к грузовику, Саймон. Я позабочусь о том, чтобы она не проникла в помещения, когда будет уходить.

Он кивнул в сторону дальнего конца коридора и бросил мне:

– Пойдемте.

Он направился по коридору с довольно приличной скоростью. Я шла за ним немного медленнее, останавливаясь, чтобы отцепить от туфли травинку. Когда я в очередной раз выпрямилась, чтобы идти дальше, мой провожатый исчез. На расстоянии примерно в две трети длины коридора я нашла дверь, которая вела в короткий коридорчик. Мой проводник стоял там, сразу за дверью, засунув руки в карманы, и взгляд его темных глаз не сулил мне ничего хорошего. Когда я нагнала его, он повернулся, не произнеся ни слова, и проследовал в полупустую конуру, которую он использовал как кабинет.

– Ну а теперь говорите, кто вы, черт возьми, такая и зачем слоняетесь по нашему предприятию? – сказал он, как только мы уселись.

Я оглядела крышку его стола, но не увидела никакой таблички с именем и должностью.

– У вас есть какое-нибудь имя? – спросила я. – И какое положение вы занимаете в этой фирме?

– Я задал вам вопрос, юная леди.

– Я уже ответила на него там, в коридоре. Мне нечего добавить. Но если вы хотите услышать все заново, то мне было бы очень полезно знать ваше имя. – Я откинулась на спинку стула и завязала шнурок на правой туфле.

Он уставился на меня. Я сняла и вторую туфлю и вытряхнула из нее грязь прямо на пол.

– Моя фамилия Чамферс. И я управляющий этого предприятия.

Слова вылетали у него из горла, как из трубочки для стрельбы горохом.

– Очень приятно. – Я достала из сумочки бумажник, вытащила оттуда ламинированную копию моей лицензии частного детектива и показала ему.

Он оглядел ее и презрительно бросил на стол:

– Я не льщу себя надеждой, что вы скажете мне, кто вас нанял, но у меня есть собственные сыщики. Я могу достаточно быстро вас проверить.

Я состроила гримасу отвращения.

– И после того, как вы потратите на это пару тысяч долларов, вы не станете умнее, чем сейчас, – сказала я. – Я понимаю, это выглядит довольно-таки странно, что я пробираюсь к вам в помещение, но этому есть одно простое объяснение. Ваш парень, Саймон, был первым, кого я здесь увидела. Когда я попыталась заговорить с ним, он был довольно нелюбезен, так что я бросилась искать более безопасное место и наткнулась на вас.

С минуту он продолжал хмуриться.

– И что же это за история, которую вы хотели со мной обсудить?

– Моя история, как вы сказали, тоже очень проста. Я ищу одного старика, который у вас работал.

– Мы его уволили?

– Вовсе нет. Он ушел с вашей фирмы самым обычным образом: вышел на пенсию.

– В таком случае у него нет никаких причин находиться здесь. – Он мне не верил. Его тон и закушенная верхняя губа ясно говорили об этом.

– Так кажется на первый взгляд. Но в последний раз, когда мой клиент его видел, в понедельник, этот пропавший человек сказал, что он отправляется к вам, чтобы повидаться с начальством, – это его слова. У него было что-то на уме, касающееся «Даймонд хэд». Таким образом, поскольку никто из тех, кто его знает, не видел его с понедельника, я думала, что он действительно осуществил свое намерение. Я имею в виду, что он пришел сюда.

– А как фамилия этого бывшего служащего? – Он слегка улыбнулся, чтобы показать, что принял правила игры.

Я улыбнулась ему в ответ, тоже чуть-чуть, но с большим презрением.

– Его зовут Митч Крюгер. Он не появлялся у вас?

– Если он и приходил, то никак не смог бы миновать моего секретаря.

– В таком случае я хотела бы с ним побеседовать.

– Это была грубая ошибка, – презрительно проговорил он. – Глупо притворяться, будто вы не проделали заранее всю черновую работу и не выяснили, что мой секретарь – женщина. Я спрошу об этом Анджелу, когда она придет в понедельник. А потом позвоню вам.

– Знаете, Чамферс, я раскрою вам маленький секрет. Если бы я на самом деле занималась промышленным шпионажем, то вы бы даже не узнали, что я была здесь. Я бы стала следить за вашими сотрудниками и выяснила бы, когда вы приходите и уходите, и совершила бы вылазку сюда в выходные, когда здесь никого бы не осталось. Так что расслабьтесь. Не стоит попусту растрачивать свои драгоценные мозги и банковские чеки. Все, что я хочу знать, это когда в последний раз кто-нибудь в «Даймонд хэд» видел моего парня – Митча Крюгера. Когда мы это узнаем, то навсегда с вами распрощаемся.

Я взяла у него со стола свою лицензию и протянула ему свою визитную карточку:

– Вам будет куда легче связаться со мной, Чамферс, если у вас будет номер моего телефона. А я запишу ваш.

Я наклонилась над столом и переписала номер с его аппарата прежде, чем он сумел меня остановить.

– Вы не снабдите меня телохранителем, чтобы я могла пройти мимо Саймона?

Его губы сложились в торжественную ухмылку.

– Мы не пойдем через все здание, детка, так что можете оставить ваши надежды. Мы с вами обойдем кругом.

И я лично проконтролирую, чтобы наша охрана была в эти выходные начеку.

Мы прошли по коридору и вышли через дверь, обращенную к каналу. В полном молчании мы прошли по тропинке вдоль здания, мимо трясущегося грузовика, у которого, как часовой, стоял Саймон, и прошли дальше к главному входу. От него уводила растрескавшаяся дорога.

– Я не знаю, где вы спрятали свою машину, но для вас же было бы лучше, чтобы она оказалась не на нашей территории. Я не могу обещать вам, что сумею удержать Саймона, если он снова увидит, как вы слоняетесь вокруг.

– Я позабочусь захватить с собой пакет с сырым мясом, когда приду сюда в следующий раз.

– Следующего раза не будет. Крепко зарубите это себе на носу, детка.

Было очевидно, что не стоит дальше подогревать наш конфликт. Я послала ему воздушный поцелуй и направилась к проезжей части. Он глядел мне вслед, расставив ноги и уперев руки в бока.

Шел уже седьмой час, когда я наконец доплелась до моего «транс-ам». Выбравшись по развороченной подъездной дороге к «Даймонд хэд» на улицы, прилегающие к Бриджпорт, я поняла, как надо было ехать. Моя ошибка заключалась в том, что я пыталась попасть туда со стороны Тридцать первой улицы, а надо было проехать вниз по Тридцать третьей и несколько раз повернуть в переулках.

Я рассмеялась, вспомнив свою стычку с Чамферсом. После всех расследований в промышленности, которыми я занималась много лет, было очень забавно – и в равной мере нелепо – так по-глупому ворваться к ним, что они приняли меня за шпиона. Мне следовало бы подождать до понедельника и в обычном порядке побеседовать с секретаршей Чамферса. Теперь я все равно должна буду это сделать, но мне еще придется преодолевать высокую стену их недоверия.

Мне было интересно, действительно ли Чамферс отправит собственных детективов следить за мной, или это была пустая бравада, чтобы заставить меня убраться подальше со своим гипотетическим шпионажем. Во время долгого пути вверх по Кеннеди я забавлялась, придумывая, что бы я сделала, если бы мне пришлось следить сама за собой. Мне, пожалуй, будет трудно доказать, что я не шпионила: как только они проверят мои деловые связи, они поймут, что промышленный шпионаж составляет большую часть моей практики. Тогда они будут вынуждены сесть мне на хвост, это отнимет немало времени и денег. Мне было бы приятно посмотреть, как Чамферс будет оправдываться за понесенные расходы перед своим начальством, кто бы они там ни были.

Когда я приехала домой, мистер Контрерас выскочил из своей квартиры, чтобы меня встретить:

– Удалось узнать что-нибудь о Митче, дочка?

Я обняла его за плечи и мягко подтолкнула назад в его квартиру:

– Я расспрашивала сегодня людей, но это еще только начало. Я хочу сказать вам то же самое, что говорю всем клиентам: я регулярно составляю для вас отчеты, но я работаю все менее и менее продуктивно, если стремлюсь во что бы то ни стало собрать информацию для очередного отчета. Так что давайте считать, что мы просто соседи, которые нежно любят одну и ту же собаку, и предоставьте мне вести расследование так, как я считаю правильным.

Мистера Контрераса, казалось, уязвили мои слова.

– Я спросил вас только потому, что очень за него волнуюсь. Я вовсе не пытаюсь следить, как вы работаете, или критиковать вас.

Я усмехнулась:

– Забудьте об этом. Не могли бы вы дать мне старый адрес Крюгера – тот, где он жил, пока не пришел сюда вместе с вами в прошлую пятницу?

– Конечно. Вот он у меня как раз должен быть здесь.

Он отвернул край скатерти со стола, стоявшего в центре гостиной. Я никак не могла взять в толк ни того, почему он поставил его в таком месте, где наверняка ушибается об углы по сто раз в неделю, ни того, почему он решил, что стол надо непременно накрыть скатертью. Принимая во внимание количество бумаг, которые были навалены на стол и торчали из ящиков, нетрудно было предположить, что поиски будут нелегкими. Я предоставила хозяину самому заниматься этим и пошла проведать Пеппи.

Всего за одну неделю щенки удивительно выросли. Их мягкая шерстка начала уже приобретать определенную окраску. Однако они все еще были слепыми и беспомощными. Они в ужасе заскулили и захныкали, когда Пеппи встала и отошла от них. Она обнюхала мои ноги, чтобы удостовериться, что это я, и показала мне, что хочет на улицу.

– Да, выведите ее, дочка. Я еще не нашел адрес Митча! – крикнул мне из другой комнаты мистер Контрерас.

Пеппи не захотела долго оставаться на улице. Она совершила короткую пробежку вокруг двора, чтобы осмотреть все перемены в ее владениях, и направилась прямо к двери в кухню. Наша короткая прогулка внезапно напомнила мне о моем безрассудном обещании выгуливать вечером собак миссис Фризелл.

Когда мы вернулись в гостиную, мистер Контрерас листал свою помятую записную книжку.

– Вот он, лапочка, – провозгласил он. – Сейчас я перепишу его для вас.

Охапка бумаг упала на пол, пока он искал карандаш и лист чистой бумаги.

– Вы просто прочитайте мне его, – предложила я. – Я смогу удержать его в голове, пока не поднимусь к себе… кстати, миссис Хеллстром, что живет выше по улице, не заносила вам ключи от дома миссис Фризелл?

– А? – Он переписывал адрес Митча на старый конверт нетвердой рукой человека, который не привык много писать. – Ключи? Ах да, они вылетели у меня из головы, потому что я беспокоюсь за Митча, но я их взял для вас. Подождите секундочку. Я думал, что вы не хотите больше связываться ни с какими собаками. Разве вы так не говорили?

– Мои губы говорили: «Нет, нет», но моя дурацкая совесть говорила: «Да, да». Но я вовсе не собираюсь идти на уступки в том, о чем мы с вами договорились.

– Хорошо, дочка, хорошо. Остыньте немножко. – Он протянул мне конверт со старым адресом Крюгера.

«Тридцать пятая улица к западу от Дэймен» было выведено на нем крупными печатными буквами. Это было совсем близко к «Даймонд хэд», можно было дойти пешком.

– Вы тоже там жили?

– Что, дочка? О, вы говорите о том, когда мы были еще детьми. Нет, нет. Моя семья жила на Двадцать четвертой, за Оукли. Это часть Малой Тоскании. Митч жил ближе к Калифорнии. Мы всегда дразнили его, что он кончит в окружной тюрьме. Она ведь там рядом, вы знаете.

– Знаю. – Я провела немалую часть своей жизни на Двадцать шестой и в Калифорнии, когда в свое время занималась расследованием убийств.

– Вы поедете завтра на его старую квартиру? – спросил мистер Контрерас, когда я поднималась по лестнице.

Я повернулась, посмотрела на него и проглотила серию резких ответов; беспокойство слишком ясно выражалось в его мягких карих глазах. Я сказала:

– Возможно. Во всяком случае, я сделаю все, что смогу.

Дома мне пришлось отчаянно бороться с желанием залезть в ванну с двойной порцией виски. Я пробыла в квартире ровно столько, сколько было нужно, чтобы убрать сумочку и проверить, кто мне звонил. Дэрой Грэхем ждал моего отчета. Лотти и не пыталась звонить – судя по всему, мы все еще дулись друг на друга. У меня не было ни сил, ни желания выяснять это сегодня вечером.

Когда я подошла к дому миссис Фризелл, там было тихо. Собак не было. Я постояла в дверях, самым глупым образом зовя их, хотя была совершенно уверена, что дом пуст. Потом я еще более глупо отправилась на поиски их по всему дому. Кто-то был здесь, убирал квартиру: постельное белье было выстирано и аккуратно сложено стопкой на вытертом от пыли бюро в спальне; на лестницах и на этажах было проветрено и в ванной все вычищено. Только в гостиной царил беспорядок – везде были разбросаны бумаги. Очевидно, миссис Хеллстром делала все это, как добрая соседка. Возможно, она забрала и собак.

С облегчением я направилась к себе домой. Теперь я смогу принять ванну и спокойно посмотреть телевизор. Я уже была около входной двери, когда на меня налетела миссис Хеллстром. Ее круглое, открытое лицо раскраснелось, и она еще переводила дух после того, как ей пришлось догонять меня.

– Ох, девушка! Уж извините, я не помню, как вас зовут, но я ждала, когда вы придете… а тут как раз зазвонил телефон, и я пропустила вас, когда вы подошли к дому. Хорошо хоть, я увидела, как вы уходили.

Я придала лицу заинтересованное выражение.

– Я говорю о собаках, о собаках Хэтти Фризелл. Они исчезли.

– Среди бела дня?

Она беспомощно развела руками:

– Я уверена, что заперла их сегодня утром в доме. Я хочу сказать, что не могу оставлять их во дворе, – этот большой черный пес все время шляется по соседним дворам, мне и самой это не очень нравится. Миссис Фризелл даже мысли не допускала, что они могут сделать что-нибудь плохое, но он вырыл все мои ирисы прошлой осенью и съел луковицы. А когда я пошла к ней, чтобы сказать об этом… ладно, я не о том, я только хотела сказать, что я заперла их в доме, пусть даже это выглядит жестоко. И я уверена, что я это сделала. Не думаю, что я была настолько неаккуратной и оставила дверь открытой. Но когда я вернулась из магазина и зашла, чтобы выпустить их погулять, их уже не было.

Я потерла глаза краем ладони:

– Когда вы заходили второй раз, дверь была открыта?

– Она была захлопнута, но не заперта, и это-то меня и беспокоит. Как вы думаете, что могло с ними случиться?

– Не думаю, чтобы даже Брюс мог открыть дверь своими зубами. Вы говорили с кем-нибудь еще из соседей? Может быть, кто-то вломился в дом и выпустил собак.

Взломщики, как и Санта-Клаус, знают, когда мы спим или когда нас нет дома. А гостиная выглядела так, словно там что-то искали. На первый взгляд миссис Фризелл казалась не самой подходящей кандидатурой для грабителей, но она была бы не первой из тех, кто жил в сарае, сидя на куче ценных бумаг и драгоценностей.

– Грабители? – Бледно-голубые глаза миссис Хеллстром расширились от страха. – Ох, дорогая, я надеюсь, что нет. Этот квартал всегда был таким спокойным местом, пусть даже мы и не такие шикарные, как этот молодой адвокат в доме напротив или еще некоторые жильцы, которые недавно сюда приехали. Я спрашивала Мод Реззори – знаете, она живет на другой стороне, – но ее тоже не было дома, когда я ходила по магазинам. Мне нужно пойти сказать мистеру Хеллстрому. Он сердился, что я занимаюсь этими собаками, но раз у нас появились грабители…

Она говорила, как домашняя хозяйка, расстроенная нашествием мышей. Несмотря на всю свою усталость, я не могла удержаться от смеха.

– Это вовсе не смешно, девушка. Я хочу сказать, для вас это, может быть, просто шутка, но вы живете на третьем этаже, и не…

– Я не думаю, что грабители – это шутка, – поспешно оборвала я ее речь. – Но нам нужно выяснить, видел ли кто-нибудь из соседей, как кто-то заходил в дом миссис Фризелл, прежде чем горячиться. Возможно, вы забыли запереть дверь, и зашел контролер, проверяющий счетчики. Могло случиться все, что угодно. Вы уже давно живете здесь – наверное, можете сказать мне, как зовут ваших соседей.

Все, чего мне хотелось, – это принять ванну, выпить виски и посмотреть телевизор, а не расспрашивать соседей всю ночь. «Ради чего ты это делаешь?» – настойчиво спрашивал меня внутренний голос, пока миссис Хеллстром подробно излагала мне биографии Терцев, Ольсенов и Зингеров. Поистине я не могла винить Кэрол в том, что она собирается сидеть дома и ухаживать за дядей Гуиллермо, раз уж я сама решилась посвятить свою жизнь собакам сварливой старухи, которая не имела ко мне ровным счетом никакого отношения.

– Хорошо. Я зайду в соседние дома и дам вам знать, если кто-нибудь сможет мне что-нибудь сказать.

Я снова пошла вверх по улице в сопровождении миссис Хеллстром. Она не переставала сокрушаться по поводу грабителей и по поводу того, что скажут ее дочери и что подумает мистер Хелстром, но я не обращала на это внимания.

Я начала свои расспросы с Ольсенов, поскольку они жили в соседнем доме с миссис Фризелл и могли заметить, как кто-нибудь заходил к ней через заднюю дверь. К сожалению, они все утро смотрели телевизор в гостиной. Я заметила, как появилось на их лицах разочарование: ведь они могли бы из первых рядов партера наблюдать настоящую драму – видеть грабителей, пришедших к соседке, о которой они нисколько не беспокоились. Они ничего не могли мне рассказать.

Потом я пошла к Терцам. Их деревянный дом стоял на восточной стороне Рэйсин, как раз напротив дома миссис Фризелл, и был зажат между домом Пичи и еще одним, который тоже был перестроен. По сравнению с тщательно отделанными стенами соседних домов дом Терцов выглядел еще более обветшалым, но за газоном любовно ухаживали, и перед окнами росло несколько кустов ранних роз.

Миссис Терц было, должно быть, не меньше семидесяти. Сначала мне пришлось с ней общаться, перекрикиваясь через запертую входную дверь ее дома, пока она не убедилась, что я не замышляю ее ограбить.

– О да, я видела вас на улице. У вас такая большая рыжая собака, верно? Просто я никогда раньше не видела вас так близко, потому я и не узнала вас. Вы помогали Марджори ухаживать за собаками миссис Фризелл, так ведь?

Никогда раньше не слышала имени миссис Хеллстром. Я решила, что пора положить конец ее взволнованной речи:

– Так я хотела бы узнать, не видели ли вы, как кто-нибудь заходил в этот дом, пока ее нет.

– Да, да, я видела, но это были не воры. Неужели Марджори могла подумать, что я спокойно буду смотреть, как кто-то вламывается в дом, пусть даже это дом Хэтти Фризелл, и не позвоню в полицию? Нет, нет, они приходили вместе с окружными властями, я видела надпись на машине: «Ветеринарная служба округа Кук». Я была уверена, что Марджори это все знает. Они пришли около одиннадцати, и эта девушка из соседнего дома, – она кивнула в сторону дома Пичи, – ее зовут Крисси, Крисси Пичи, уже ждала там и впустила их в дом.

– Крисси Пичи? – тупо переспросила я.

– Ну да. Она часто заходит к соседям с визитами. – Миссис Терц слегка улыбнулась. – Думаю, что она делает доброе дело для стариков. Но я нисколько на это не обижаюсь – это очень любезно с ее стороны, пусть даже мы с мужем еще вполне в состоянии сами со всем справляться. Понимаете, его злит, когда некоторые думают, будто в старости люди уже не могут ни в чем разобраться. Как будто из-за того, что мы прожили немного больше их, мы стали глупее. Так что я стараюсь не говорить ему, если она к нам заходит. Но я знаю, что она бы не пошла к Хэтти, если бы не хотела помочь, так что я и не обратила на нее внимания.

Я смотрела на нее невидящими глазами, едва слушая, что она говорит. Крисси Пичи впустила в дом ветеринарную службу? Как она раздобыла ключи? Впрочем, теперь это не имело уже никакого значения. Они с Тоддом перехитрили меня. Они как-то сумели узнать, что я в отъезде, и тут же вызвали санитарную службу, чтобы те забрали собак миссис Фризелл.

Я покинула миссис Терц, не дослушав ее рассуждений, и понеслась к дому Пичи, по дороге примяв цинии у них во дворе. Когда я нажимала на блестящий медный звонок у входной двери, руки у меня дрожали. В дверях появился Тодд Пичи.

– А, это вы. – Ухмылка мелькнула на его губах, но он явно чувствовал себя не в своей тарелке – его кулаки сжимались и разжимались в карманах хлопчатобумажных брюк.

– Да, это я. Я опоздала на девять часов, но все же напала на след. Как вы и ваша жена достали ключи от дома миссис Фризелл? И кто дал вам право вызывать санитарную службу и забирать ее собак?

– А какое вам до этого дело?

– Вы сами и постарались, чтобы мне было до этого дело, когда пришли ко мне вчера вечером. Где вы взяли ключи?

– Там же, где и вы: я взял ключи, которые лежали в гостиной. И у меня куда больше прав присматривать за тем, что происходит в этом доме, чем у вас. Гораздо больше прав. – Он качнулся вперед на пятках, пытаясь придать себе грозный вид.

Я тоже подалась вперед, а не назад, как он рассчитывал, и застыла, когда мое лицо находилось в дюйме от его носа.

– У вас вообще нет никаких прав, Пичи. Я позвоню в санитарную службу, а потом в полицию. Может быть, вы и адвокат, но они тем не менее с удовольствием арестуют вас за взлом и самовольное проникновение в чужой дом.

Его усмешка стала явной.

– Давайте, давайте, Варшавски. Идите домой и позвоните или, еще лучше, заходите и позвоните отсюда. Я очень хочу посмотреть, как вы со своей спесью вляпаетесь в лужу. Я хочу оказаться в первом ряду зрителей, когда приедет полиция.

За его спиной показалась Крисси в джинсах, обтягивающих стройные бедра.

– Что происходит, Тодд? А, это хлопотунья с нашей улицы. Ты уже сказал ей, что нас назначили опекунами?

– Опекунами? – Мой голос повысился на пол-октавы. – Какому ослу пришло в голову назначить вас опекунами миссис Фризелл?

– Во вторник утром я позвонил ее сыну. Он был очень доволен, что о его матери позаботится компетентный адвокат. Она не в состоянии сама вести свои дела, и мы…

– Она совершенно в здравом уме. Только лишь из-за того, что она не хочет жить так, как живут так называемые приличные люди…

Он, в свою очередь, перебил меня:

– Суд так не считает. Вчера состоялось срочное слушание этого дела. И окружная служба скорой помощи согласилась с тем, что эти собаки представляли угрозу здоровью миссис Фризелл. Если она вообще когда-либо сможет вернуться домой.

У меня было такое сильное желание съездить ему по физиономии, что я поспешила спрятать кулаки за спину.

– Очень мудро, Варшавски, – сказал Пичи, заметив мой жест. – Не знаю уж, какие у вас связи с полицией, но вряд ли они помогут вам уйти от обвинения в оскорблении действием. – Он был слегка бледен, тяжело дышал, но все же держал себя в руках.

Я молча повернулась. Я чувствовала, что проиграла, и не хотела усугублять свое положение, демонстрируя пустую браваду.

– Спокойной ночи, Варшавски, – раздался мне вслед насмешливый голос Тодда.

Как он смог это устроить? У меня было весьма смутное представление о том, как работает суд по утверждению завещаний и делам опекунства в округе Каунти. Вся моя юридическая практика была связана с уголовными, а не гражданскими делами, хотя у некоторых из моих клиентов были дети, для которых нам приходилось организовывать опеку. Но разве можно так вот просто прийти в суд по утверждению завещаний и получить права опекуна по отношению к постороннему лицу? Миссис Фризелл не страдала ни слабоумием, ни старческим маразмом: она просто была груба и сварлива. А может быть, здесь не обошлось без ее сына – в ярости я никак не могла вспомнить его имени, – может быть, все, что ему надо было сделать, – это позвонить кому-то и предоставить им право действовать от имени своей матери? Но этого точно не могло быть.

Мышцы у меня так напряглись от гнева, что, когда я подошла к двери своего дома, я вся дрожала. Я налила себе изрядную порцию виски и пошла наполнять ванну. Пока бальзам «Джонни Уокера» оказал свое целительное воздействие на мои напряженные мышцы, я позвонила в ветеринарную службу. Мужчина, который поднял трубку, был очень любезен, даже дружелюбен, но, заставив меня прождать у телефона десять минут, он извиняющимся тоном сказал, что собак миссис Фризелл уже усыпили.

Я представила себе миссис Фризелл, ее спутанные седые волосы, разметавшиеся по больничной подушке, и увидела, как она лежит, отвернув лицо к стене, и умирает, узнав, что ее любимцы мертвы. Я даже слышала, как она хрипло шепчет: «Брюс», и вспомнила обещание миссис Хеллстром позаботиться о собаках. Я не чувствовала себя такой беспомощной с того дня, как Тони сказал мне, что Габриэлла скоро умрет.

Звук воды, льющейся на кафельные плитки, вернул меня к действительности. Пока я сидела в оцепенении, вода переполнила ванну. Я хотела было предоставить воде течь куда ей угодно, особенно принимая во внимание то обстоятельство, что она бы рано или поздно протекла через потолок Винни Боттоне, но я все же заставила себя взять ведро и тряпку и вытереть пол. Вода в ванне к тому времени была уже еле теплой и бак с горячей водой опустел. Я испустила разочарованный вопль и швырнула бокал из-под виски через всю комнату.

– Очень умно, Виктория, – сказала я вслух, опустившись на колени, чтобы собрать осколки. – Ты сказала, что можешь изничтожить саму себя, если очень разозлишься, так что вообрази, что бы ты сделала с Тоддом Пичи, попадись он тебе под руку.

Когда я собрала все осколки и вытерла разлившееся виски, я включила в гостиной свет и отыскала номер Тодда Пичи в телефонном справочнике. Его домашнего телефона не было в справочнике, но Пичи указал там свой служебный номер, по адресу в Норт-Ла-Салль, который был мне знаком.

Я перерыла всю гостиную в поисках своей записной книжки, которая обычно валялась среди бумаг на кофейном столике. В своем яростном стремлении к чистоте во вторник утром я так попрятала все вещи, что теперь никак не могла ее отыскать. После того как я полчаса выдвигала все ящики в своей квартире, я обнаружила книжку в подставке для нот. Честное слово, уборка квартиры – это лишь бесполезная трата времени.

Я набрала не указанный в телефонной книге номер Ричарда Ярборо в «Оук-Бруке». Он сам поднял трубку.

– Дик, привет. Как дела?.. Это я, твоя старая добрая экс-супруга Вик, – прибавила я, когда поняла, что он не узнал меня по голосу.

– Вик! Что тебе нужно? – Его голос прозвучал испуганно, но не слишком враждебно.

Обычно наши с ним разговоры начинаются с небольшого обмена колкостями, но сейчас я была слишком расстроена, чтобы упражняться в остроумии.

– Ты знаешь парня по имени Тодд Пичи?

– Пичи? Возможно. Почему ты спрашиваешь?

– Тот, о котором я говорю, живет на моей улице, в доме напротив. Его рост примерно пять футов десять дюймов, ему за тридцать, шатен, открытое лицо. – Мой голос срывался, и я не могла придумать, как бы мне описать Пичи, чтобы его можно было узнать среди десятка тысяч других молодых юристов.

– Ну и что?

– Его юридическая контора, кажется, находится по тому же адресу, что и твоя. Я подумала, что, может быть, он один из ваших молодых прытких адвокатов.

– Да, кажется, у нас есть новый сотрудник с таким именем. – По-видимому, Дик не собирался по доброй воле делиться со мной информацией.

Я не обдумала заранее ход нашего разговора. Как и все, что я делала сегодня вечером, начиная со звонка в дверь Пичи и кончая битьем стаканов из-под виски, мой звонок Дику был импульсивным и, вероятно, глупым. Я продвигалась вперед, чувствуя себя так, словно я разгребаю руками сыпучий песок.

– Он взял на себя осуществление одной сверхурочной юридической миссии. На самом деле он придумал нечто, что не лезет ни в какие рамки: он сделал себя опекуном одной пожилой женщины, его соседки, которая сейчас находится в больнице, потом вызвал ветеринарную службу, чтобы они усыпили пять собак.

– Я не имею к этому никакого отношения, Вик, и не понимаю, почему это касается тебя. Ну а теперь, с твоего позволения, я должен идти – мы сегодня принимаем гостей.

– Дело в том, Дик, – быстро вставила я, прежде чем он успел повесить трубку, – что эта женщина – мой клиент. Я собираюсь расследовать, каким образом Пичи организовал судебный процесс и стал ее опекуном. И если я найду хоть что-нибудь странное в этом деле – а, на мой взгляд, все произошло слишком быстро, – то это все появится в газетах. Я только хотела, чтобы ты знал. Так что подготовься отвечать на телефонные звонки, принимать телевизионные группы и так далее. И еще тебе, вероятно, стоит предупредить своих юных коллег, чтобы они не распространяли свой энтузиазм за пределы тех вопросов, которые официально находятся в их компетенции.

– Почему тебе обязательно нужно все время наезжать на меня, как тяжелый грузовик? Почему ты не можешь просто позвонить, чтобы сказать: «Привет»? Или не звонить вовсе?

– Дик, это дружеский звонок, – проговорила я с упреком. – Я пытаюсь предостеречь тебя, чтобы ты не оказался в глупом положении.

Мне послышалось, что он скрипит зубами, но я могла и принимать желаемое за действительное.

– Как зовут эту пожилую женщину?

– Фризелл. Харриет Фризелл.

– Хорошо, Вик, я возьму это на заметку. А теперь мне нужно идти. Не звони больше, пока не захочешь приобрести билет на следующий бенефис, который мы будем спонсировать. И даже тогда я бы очень хотел, чтобы ты общалась с моим секретарем.

– Было очень приятно с тобой побеседовать. Передай мой нежный привет Тэри.

Он бросил трубку. Я положила свою, размышляя, что же я сделала и зачем… Итак, миссис Фризелл – мой клиент? И что дальше? Еще бесчисленные часы потраченного впустую времени, в то время как мне необходим заработок, чтобы я купила новые кроссовки? И чего, собственно говоря, я жду от Дика по отношению к Тодду Пичи – чтобы тот пошел и сказал ему, какая я свирепая и как опасно со мной шутить, или чтобы он следил за каждым его шагом и вернул к жизни этих мертвых псов?

Было уже девять часов. Я была растрепанная, усталая и хотела есть. В пятницу вечером я вряд ли могла сделать что-нибудь, чтобы отменить решение суда о назначении Пичи опекуном. Я ополоснулась чуть теплой водой и надела чистые хлопчатобумажные брюки, чтобы пойти раздобыть что-нибудь на ужин на Линкольн-авеню.

Я провела в постели шесть часов, в основном просто чтобы убить время до утра, потому что заснуть я не могла. Я не хотела брать на себя бремя заботы о чужих собаках и не дала даже открыть рот мистеру Контрерасу, который хотел предложить, чтобы мы их взяли. Я даже была с ним довольно резка и высокомерна. И вот теперь собаки мертвы. Я пыталась отогнать от себя зрелище их окоченевших тел, лежащих на какой-то свалке или куда там работники ветеринарной службы отвозят усыпленных собак, но я чувствовала себя больной, разбитой, у меня было такое состояние, словно меня охватила лихорадка, как будто я сама построила их вдоль стены и расстреляла.

Во время бессонных ночей кажется, что небо навсегда останется черным, что день наступит только тогда, когда ты заснешь. В конце концов я, видимо, все-таки задремала на час или два, потому что вдруг оказалось, что моя комната залита светом. Наступило еще одно великолепное июньское утро, и погода была как раз подходящая для того, чтобы сообщить старухе с переломанным бедром, что ее обожаемые собаки мертвы.

Среди моих соучеников по колледжу у меня был друг, Стив Логэн, который работал теперь психиатром в социальной службе больницы округа Кук. Нам приходилось работать вместе, когда я была связана с полицейским управлением, – он осматривал некоторых моих плохо адаптирующихся в обществе клиентов. Одно время мы даже вообразили себе, что влюблены друг в друга. Наши отношения не получили дальнейшего развития, но память об этом делала дружбу более теплой.

С тех пор как наши служебные дороги больше не пересекались, нам удавалось встречаться всего лишь раза два в год, но, наверное, он мог бы помочь мне повидать миссис Фризелл. Я выждала еще долгих два часа до девяти, когда уже было удобно позвонить ему.

Стив был рад моему звонку и сочувствующе прищелкнул языком, когда я рассказала ему о цепи преследующих меня несчастий. Он согласился найти миссис Фризелл и провести меня к ней, если я встречусь с ним через полчаса – у него был выходной и он собирался сводить детей в зоопарк.

Я поспешно оделась и тихонько выскользнула на улицу, чтобы меня не заметил мистер Контрерас. Я чувствовала, что не в состоянии рассказать ему, что случилось, а тем более выслушивать его упреки.

Больница округа Кук находилась недалеко от нас, в западной части города, рядом со станцией надземной железной дороги Лейк-стрит, между военным госпиталем и пресвитерианской больницей Святого Луки. Последняя представляла собой огромное частное заведение с самым современным оборудованием и далекоидущей программой строительства новых корпусов, которая грозила поглотить расположенные вокруг жилые кварталы. Прес, как называли это заведение местные жители, не имела никакого отношения к больнице округа, помимо тех случаев, когда у их пациентов кончались деньги; тогда им приходилось выкатываться на улицу, и они могли надеяться на лечение только за счет средств налогоплательщиков.

Здание окружной больницы было построено где-то на рубеже веков, когда считалось, что общественные строения должны выглядеть как Вавилонская башня. Но с постройкой здания все щедрые акты благотворительности закончились. Мы продолжаем вкладывать средства в судебную систему, строя все более грандиозные сооружения, чтобы еще сильнее мог давить на нас закон, но больница остается все в том же плачевном состоянии. Примерно каждые полгода газеты начинают бить тревогу, оповещая, что больница будет закрыта и мы потеряем федеральные дотации, поскольку здание находится в аварийном состоянии, но потом федеральные власти отступают и заведение худо-бедно продолжает свою деятельность. То, что в операционных нет кондиционеров и в больнице отсутствует противопожарная система, не кажется достаточной причиной, чтобы лишить бедных последнего места, где они еще могут получать медицинскую помощь.

Как бы в ответ на постройку Прес и Университета штата Иллинойс, территория которого находилась недалеко от больницы, вокруг немедленно возникло множество аккуратных городских домиков. Но, несмотря на это, мне совсем не хотелось оставлять «транс-ам» посреди улицы. Когда я ставила его на одну из платных стоянок у больницы, я пожалела, что не выбрала себе машину, которая больше соответствовала бы моим доходам и уровню жизни моих соседей. Если бы я купила подержанный «шевроле», я бы могла позволить себе новые кроссовки.

Мы со Стивом договорились встретиться в вестибюле главного входа в больницу, выходящего на Харрисон. Это был довольно странный холл, в углу которого стояла статуя обнаженной женщины с двумя ребятишками, а под потолком красовался огромный квадрат из синих светящихся трубок. Я пыталась понять, то ли это какое-то специальное устройство, то ли просто лампы ультрафиолетового света, который убивает микробов. Если это было так, то здесь происходила заведомо проигрышная битва с толстым слоем грязи, покрывающим пол и стены.

Проходившие по коридору люди жевали картофельные чипсы и пили кофе. Стулья, расставленные в нишах, практически все были свободны. В будние дни все они бывали заняты людьми, ожидающими своей очереди на прием в клинике для амбулаторных больных. В это субботнее утро на стульях растянулись только двое пьянчуг, отсыпавшихся после попойки вечером в пятницу. Больница была огромной, выстроенной в форме буквы «Е» высотой в семь этажей. Бездомные, которых вышвырнули из аэропорта О'Хара, проникали сюда через боковые входы и устраивались на ночь в бесконечных коридорах.

Пока я ждала Стива, двое здоровенных полицейских проволокли по коридору человека в наручниках и кандалах на ногах. Он был тощим и дрожал, словно лист между двух ветвей, его лицо скрывала хирургическая маска. Маска и кандалы совершенно не сочетались друг с другом. Может быть, это был заразный больной, который начихал на офицеров? Случаи туберкулеза тоже все чаще встречались в округе.

Стив вбежал в вестибюль чуть позже десяти часов, когда я уже успела изучить мозаику на полу во всех подробностях и накрепко запомнить ее узор. Он был в джинсах и теннисных туфлях. Прямые белокурые волосы, падавшие ему на глаза, придавали ему сходство с коммерческим агентом на огромной ярмарке. Я не могла понять, каким образом ему удается сохранить здравый рассудок после всех тех лет, что он проработал в больнице, но он как-то раз сказал мне, что эта работа дает ему ощущение реальности.

Он обнял меня за плечи и слегка потрепал по щеке:

– Прости, что опоздал, Вик. Я решил проверить, есть ли у нас что-нибудь на эту твою леди. Сейчас все дела у нас проходят с опозданием на шесть месяцев, так что я не ожидал что-нибудь найти, но оказалось, что в четверг в суде было какое-то внеочередное слушание.

Я скорчила гримасу:

– Да, вот потому-то я и здесь. У нас есть один чертов сосед, весьма преуспевающий молодой человек, которому как-то удалось стать опекуном этой дамы, и сделал он это с изумительной поспешностью.

Густые брови Стива исчезли под волосами.

– Я бы даже сказал, со сверхпоспешностью. Она поступила к нам только в понедельник вечером, верно? Да, это выглядит почти неприлично. Она оставила ему что-нибудь в своем завещании?

– Бешеного пса, если бы это пришло ей в голову. Этот парень вызвал ветеринарную службу, чтобы усыпить ее собак. Вся ее жизнь заключалась в этих собаках. Я не знаю, как она это воспримет, когда узнает, что все они мертвы.

Стив взглянул на часы:

– Элен сейчас кормит детей завтраком и проверяет, как они оделись. Я только позвоню ей и скажу, что немного задержусь, – я сам хочу посмотреть на миссис Фризелл. Тогда мы сможем решить, как лучше всего сообщить ей о том, что случилось с собаками. Пойдем, поговорим у меня в кабинете.

Стив был выше меня на пять-шесть дюймов. Он старался сбавить шаг, но мне все равно приходилось время от времени трусцой догонять его. Внезапно он нырнул в какую-то дверь и стал подниматься по лестнице.

– Лифты, – коротко бросил он. – В этой части здания сегодня работает только один. Боюсь, что нам придется подняться пешком на пятый этаж, но так на самом деле быстрее, поверь мне.

Когда мы добрались до его кабинета, я слегка задыхалась, но он, казалось, совершенно не запыхался. Он позвонил жене, взял папку и снова закрыл дверь – и все это проделал одним движением.

– Элен передает тебе привет. Мы спустимся на два этажа в ортопедическое отделение. Я позвонил Нелли Макдауэл – она там старшая медсестра. Она спокойная женщина и разрешит нам поговорить с миссис Фризелл.

Мы увидели Нелли Макдауэл у поста медсестры, комнатушки в конце коридора. Это была высокая, крепко сложенная негритянка. Она кивнула нам со Стивом и продолжала разговор с двумя медсестрами и санитаром. Они обсуждали поступивших накануне вечером больных и пытались спихнуть с себя лишнюю нагрузку. Мы подождали в коридоре, пока они не закончили, – крошечная комната еле-еле вмещала и тех четверых.

Когда собрание закончилось, Макдауэл пригласила нас войти. Стив представил меня:

– Вик хочет поговорить с Харриет Фризелл. Она в состоянии видеть кого-нибудь?

Макдауэл слегка нахмурилась:

– Она сейчас не в том состоянии, чтобы с кем-нибудь общаться. Зачем вы хотите ее видеть?

Я повторила свою историю о том, как мы нашли миссис Фризелл в понедельник вечером, о Тодде Пичи, о собаках и почему я обо всем этом беспокоюсь.

Макдауэл оглядела меня тем взглядом, каким капитан смотрит на неопытного младшего офицера.

– Вы знаете, Вик, кто такой Брюс? – спросила она.

– Так зовут… звали ее самого любимого пса, большого черного лабрадора.

– Она все время бормочет его имя. Я думала, что это ее муж или сын. Но собака? – Старшая сестра поджала губы и покачала головой. – Она плохо себя чувствует – не отвечает на вопросы, и с тех пор, как ее привезли сюда, она ничего не сказала, только повторяет эту кличку собаки. В понедельник вечером от нее так и не добились, чтобы она назвала кого-нибудь из своих родственников, – доктора вынуждены были в конце концов сами подписать согласие на лечение от ее имени. Мы пытались разыскать в городе и пригородах Брюса Фризелла, но раз это собака, тогда понятно, почему у нас ничего не вышло. Если пес мертв, вряд ли она сможет спокойно это перенести. Я не стала бы ничего говорить ей об этом до тех пор, пока она в достаточной мере не поправится.

– Я хочу поговорить с ней, Нелли, – сказал Стив. – Попытаюсь оценить ее состояние. Один из наших ребят был здесь, чтобы подготовить все к слушанию в суде в четверг, но я хочу сам на нее взглянуть.

Макдауэл всплеснула руками:

– Пожалуйста, Стив, когда угодно. И можешь взять с собой детектива, это не проблема. Но только не делайте ничего, что могло бы ее расстроить. Если только вы успели заметить, у нас в отделении не хватает рабочих рук.

Она вынула медицинскую карту, на корешке которой было написано «Фризелл».

– Может быть, вы скажете мне одну вещь, – проговорила она. – Отчего такая спешка с установлением над ней опекунства? Обычно в таких случаях проходит не один месяц, прежде чем дело дойдет до суда. Но в четверг утром этот опекун уже был тут собственной персоной и говорил с ней без всяких там «с вашего разрешения». Я вызвала охрану, и они вытолкали его, пока он не успел довести кого-нибудь до психического припадка, вместе с этим мальчишкой из вашей конторы. – Она кивнула в сторону Стива. – И это все меня просто взбесило.

Я покачала головой:

– Я и сама ничего не могу понять, хотя знаю, что Пичи спал и видел, как бы избавиться от ее собак. Я лично разговаривала в понедельник вечером с ее сыном. Он живет в Калифорнии и интересуется судьбой своей матери ровно столько же, сколько я – своими тараканами. Я полагаю, что, когда Пичи позвонил ему, он был счастлив, что может свалить все хлопоты о миссис Фризелл на кого-то другого.

Макдауэл, в свою очередь, покачала головой:

– У нас здесь лежат люди со всевозможными проблемами, но я не могу припомнить ни одного пациента, чья семья хотела бы сбыть его на руки постороннего человека, прежде чем… Миссис Фризелл в той палате, третья секция с конца. Скажете мне потом, что вы об этом думаете, Стив.

Когда мы покинули комнату медсестер, Стив объяснил, что раньше эта палата была открытой, но несколько лет назад в ней соорудили перегородки между койками.

– Это отнюдь не самое удачное решение, – сказал он, – стены этих кабинок так близко расположены друг к другу, что нельзя даже заправить постель, и пациенты не могут привлечь к себе внимание дежурных, если им нужна помощь. Но администрация издала соответствующий указ, и нам приходится подчиняться.

Когда я увидела миссис Фризелл, внутри у меня все похолодело и я почувствовала слабость. Даже в понедельник вечером, когда она, полуголая, лежала на полу в ванной комнате, она была похожа на человека. Теперь ее голова откинулась на подушке, взгляд ничего не выражал, рот был открыт, а морщинистая кожа, под которой проступала каждая косточка, приобрела землистый оттенок. Она выглядела как труп. Только ее беспрерывные, бессмысленные движения показывали, что она все еще жива.

Я в ужасе взглянула на Стива. Он покачал головой, плотно сжав губы, но протиснулся между кроватью и стенкой перегородки. Я подошла к кровати с другой стороны.

Я опустилась на колени рядом с постелью. Глаза миссис Фризелл, казалось, не остановились ни на мне, ни на Стиве.

– Миссис Фризелл! Это я – Виктория, ваша соседка. Как вы себя чувствуете?

Это был глупый вопрос, и я почувствовала себя в должной мере наказанной за мою глупость, когда она не ответила. Стив знаком показал, что мне следует продолжать, и я с трудом заговорила снова:

– У меня есть собака, знаете, золотистый ретривер. Мы по утрам иногда пробегали с ней мимо вашего дома, и мы с вами несколько раз беседовали. – «Несколько раз она накричала на меня, – пронеслось у меня в голове, – может быть, она даже ни разу меня и не заметила». – И я нашла вас в понедельник вечером. Вместе с Марджори Хеллестром.

Я повторила это имя несколько раз и заставила себя продолжать, но я была не в силах упомянуть о ее собаках, а это была единственная тема, которая могла бы привлечь ее внимание. Мои колени начали ныть от холодного, жесткого пола, и мой язык стал ватным. Я уже собиралась сделать усилие и подняться, когда она внезапно перевела на меня свои затуманенные глаза.

– Брюс? – хрипло произнесла она. – Брюс?

– Да, – сказала я, заставив себя улыбнуться. – Я знаю Брюса. Это замечательная собака.

– Брюс… – Она хлопала рукой по постели, словно приглашая несуществующего пса вспрыгнуть на кровать и лечь рядом.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Но в больницу не пускают собак. Очень скоро вы поправитесь и тогда сможете вернуться домой и снова будете с ним.

– Брюс… – опять повторила она, но казалось, ее лицо немного оживилось. Через несколько секунд она уснула.

Вернувшись в свою машину, я опустила спинку сиденья так низко, как это только позволяла конструкция, и вытянулась на нем, не в силах пошевелиться. После того как я вышла от миссис Фризелл, меня вырвало. Это был внезапный приступ рвоты, вызванный желанием освободиться от всей той лжи, которую я наговорила ей. Нелли Макдауэл вызвала женщину с тряпкой, которая не разрешила мне самой убрать за собой.

– Не беспокойтесь об этом, дорогая, это моя работа. И так приятно видеть, что кто-то заботится об этой бедной старой леди так сильно, что даже сам может из-за нее заболеть. Вы только выпейте стакан воды и полежите минутку, подняв ноги кверху.

Мне было стыдно за то, что я так расклеилась в присутствии Стива и Нелли Макдауэл, и я отвергла все их предложения помочь мне.

– Твои дети будут сердиться, если ты еще задержишься, Стив. Иди домой, со мной все в порядке.

И я действительно в некотором роде была в порядке. Я никак не могла прийти в себя с того самого момента, как накануне вечером позвонила в дверь Тодда Пичи. Так почему я должна расстраиваться, что не сумела справиться с собой и в больнице округа Кук?

Когда я наконец взяла себя в руки и завела машину, был уже полдень. Я была уже на Южной стороне, в двух кварталах от Дэймен. Еще несколько миль к югу, и я могла бы начать проверку баров около старой квартиры Митча Крюгера. Только я была уже не в состоянии вынести горести еще одной разрушенной жизни.

Вместо этого я повернула к озеру Мичиган и поехала на север, через город, к фешенебельным районам, где частные владения скрывали из вида озеро, а затем к открытому пространству, которое расстилалось за ними. Хотя день был ясным, а вода – голубой и спокойной, было еще слишком холодно, чтобы купаться. Группки людей, выехавших на пикник, располагались около озера тут и там, но мне удалось найти полоску пустынного пляжа, где я могла бы снять одежду и зайти в воду в нижнем белье. Через несколько минут мои ноги замерзли и уши запылали от холода, но я продолжала сидеть в воде, пока не почувствовала, как в голове у меня зашумело и все вокруг сделалось черным. Тогда я выбралась на берег и растянулась на песке.

Когда я проснулась, солнце было уже довольно низко. Весь день прохожие могли любоваться мною в таком виде, но никто не стал меня трогать. Я натянула джинсы и рубашку и двинулась к городу.

Разговор с миссис Фризелл отнял у меня все силы, и в эту ночь я спала крепким и тяжелым сном. В воскресенье проснулась поздно, чувствуя себя опухшей от сна и нисколько не отдохнувшей. Воздух на улице неожиданно оказался таким тяжелым, как и моя голова. Такая погода не слишком подходит для пробежки. Девяносто градусов[8] и такая влажность в начале июня? Неужели это означает, что убийственный парниковый эффект достигнут и мне пора сменить свой великолепный автомобиль на велосипед? В эти выходные я была не в том состоянии, чтобы беспокоиться о судьбе миссис Фризелл, Митча Крюгера и всей округи.

Я выпила чашку кофе и поехала в своем великолепном автомобиле к бассейну, где время от времени плаваю. Воскресенье – семейный день: в бассейне было примерно поровну хлорки и визжащих детей. Я прошла в тренажерный зал, чтобы провести скучные полчаса на снарядах. Работа на тренажерах монотонна, и у людей, посещающих тренажерные залы, на лицах зачастую появляется выражение самодовольства – такое, как бывает, когда стоишь перед зеркалом и думаешь: «Черт возьми, я так хороша, у меня такая великолепная фигура, я думаю, что я влюбилась».

Я позанималась на снарядах столько, сколько смогла выдержать, потом пошла в гимнастический зал, чтобы пристроиться к какой-нибудь компании и сыграть в баскетбол. Мне повезло. Какая-то женщина как раз уходила, чтобы забрать своих детей из бассейна. Мы смогли поиграть всего минут двадцать, но к тому времени, как появились мужчины, чтобы принять от нас эстафету и потренироваться в свою очередь, я была уже вся мокрая от пота и перестала ощущать тяжесть в голове.

Войдя в душевую, я осознала, что забыла свою спортивную сумку в тренажерном зале. Вернувшись за ней, к своему удивлению, я обнаружила Крисси Пичи на том же снаряде, на котором до этого тренировалась я. Не было ничего удивительного в том, что она занималась своей фигурой, но я никак не ожидала встретить ее именно здесь. Я скорее представила бы ее в шикарном зале в районе Линкольн-Парк или Луп. Она покраснела, когда узнала меня.

– Поскольку вы с Тоддом взяли на себя заботу о собаках и миссис Фризелл, у меня появилось время заняться своей фигурой, – сказала я сердечным тоном, поднимая с пола свою сумку.

Ее лицо потемнело от гнева.

– Когда вы наконец перестанете лезть в чужие дела!

– А я, как вы, люблю помогать соседям. Или вы считаете, что, когда суете свой нос в дом миссис Терц или миссис Фризелл, вы занимаетесь своим собственным делом?

Она так резко отпустила снаряд, что он с грохотом упал на пол.

– И откуда вы такая взялись?

Я улыбнулась:

– Это старая песня, Крисси. Не надо так резко отпускать снаряд – это самый верный способ порвать мышцы.

Я не торопясь вышла из зала, насвистывая себе под нос. Черт возьми, Вик, ты так остроумна, ты, наверное, влюбилась.

Вернувшись домой, я почувствовала какую-то тревогу и решила позвонить сыну миссис Фризелл в Сан-Франциско. Он снял трубку после восьмого гудка, когда я уже начала думать, что он уехал на уик-энд. Я напомнила ему, что мы с ним беседовали в прошлый понедельник, когда я нашла его мать в ванной.

– Да?

Я объяснила, что случилось с собаками.

– Вчера я ходила проведать ее. Она очень плоха. Если она узнает, что собак усыпили, это может ее убить. Медики хотят сначала поговорить с вами – они не могут идти на такой риск, не сообщив об этом ее семье… Насколько я понимаю, вы – единственный ее близкий родственник?

– Возможно, мой отец еще жив, в какой-нибудь райской стране, куда он сбежал еще до моего рождения. Поскольку они не разведены, формально он все еще ее самый близкий родственник, но я не думаю, что он будет теперь беспокоиться о ней больше, чем все последние шестьдесят лет. Во всяком случае, я уполномочил адвоката, который живет с ней по соседству, выступить в качестве ее опекуна. Почему бы вам не обсудить все это с ним? – В его голосе была горечь, накопившаяся за шестьдесят лет обиды.

– В этом отчасти и состоит проблема: именно этот адвокат вызвал ветеринарную службу, чтобы усыпить ее собак. Его ничуть не волнует, как это подействует на вашу мать, – он стремился стать ее опекуном, только чтобы избавиться от собак.

– Думаю, вы преувеличиваете, – отозвался он. – А вы сами почему проявляете такое участие в судьбе моей матери?

Сказать ему, что я просто по-соседски беспокоюсь? Хлопотунья, вечно сующаяся в дела других людей?

– Она мой клиент. Я не могу бросить это дело только потому, что ее сознание затуманено.

– Клиент? Какой такой… Я просматриваю счета моей матери раз в квартал, после того, как банк их оплатит. Я не могу припомнить ваше имя – Шарански, так вы сказали?

– Нет, я вам говорю – Варшавски. Вы бы и не нашли никаких счетов – я выполняю для нее работу частным образом.

– Да, но что это за работа? Кругом полно таких, кто пытается нажиться на стариках. Продиктуйте-ка мне ваше имя по буквам. Я бы хотел, чтобы Пичи разобрался, в чем здесь дело.

– Откуда вы знаете, что он не из тех людей, которые пытаются нажиться на стариках? – спросила я. – У кого вы навели о нем справки? Вы что, собираетесь и дальше проверять счета вашей матери, после того как вы предоставили ему право по своему усмотрению распоряжаться ее жизнью?

– Он сообщил мне название своей юридической фирмы. Я туда позвонил, и меня уверили в его честности и беспристрастности. А теперь, если вы будете так любезны продиктовать мне ваше имя…

– Но он вовсе не беспристрастен! – вскричала я. – Он хочет выселить вашу мать из нашего квартала. Он хотел усыпить собак; возможно, он надеется, что она умрет в больнице и он сможет продать ее дом такому же яппи, как и он сам…

Байрон перебил меня в свою очередь:

– Моя мать – очень сложный человек. Очень сложный. Я не был в Чикаго уже четыре года, когда я видел ее последний раз, она уже впадала в маразм. Конечно, она была маразматичкой все то время, что я ее знаю, но, по крайней мере, как-то умудрялась вести хозяйство. Однако четыре года назад я заметил, что она запустила свой дом до крайности. – Он повторил эту фразу, словно сам ее придумал и наслаждался ее звучанием. – Если бы не я, то ее лачуга была бы снесена первым же сильным ливнем. Она не могла вызвать рабочих и починить крышу. Она не могла убрать мусор во дворе. Могу поклясться, что она за восемьдесят лет ни разу не пользовалась пылесосом. Думаю, что ей пора перебраться в приют для престарелых или еще куда-нибудь, где о ней смогут позаботиться.

Он так разгорячился, что было слышно, как он задыхается. Я подумала, что сейчас не время говорить ему, что восемьдесят лет назад у большинства людей не было пылесосов.

– И меня нисколько не трогает то, что эти проклятые собаки сдохли, – продолжал он. – Она всегда была такой. Когда я был еще мальчишкой, я не мог никого привести домой, потому что все это зверье слонялось вокруг. Это было больше похоже на зоопарк, чем на дом, и все из-за того, что она всю жизнь мечтала стать ветеринаром, а вместо этого ей пришлось работать на фабрике, где делали коробки. Что ж, всем нам приходится расставаться со своими мечтами – я хотел быть архитектором, но у меня не было денег, получить соответствующее образование, так что вместо этого я стал бухгалтером. Но я же не наполняю свой дом чертежами и проектами домов. Я смирился. Мать так и не смогла этого понять. Она всегда думала, что правила и законы написаны для других, а не для нее, и вот теперь ей приходится познавать на своем горьком опыте, что это совсем не так.

Лично я всегда хотела играть в оркестре, но вместо этого поступила в юридическую школу. И я добивалась стипендии, работала по ночам и не отдыхала летом. Поэтому мне было трудно расплакаться над разбитыми мечтами Байрона, но я жалела миссис Фризелл.

– В ветеринарную школу очень трудно поступить, – сказала я вслух. – И могу поклясться, что шестьдесят пять лет назад для женщины это было практически невозможно.

– А я и не нуждаюсь в проклятых лекциях о правах женщин. Пока женщины не научатся как следует следить за своими детьми, они не заслуживают никаких других прав. Могу себе представить, что она сделала с моим отцом, чтобы выжить его из дома. Кто вы такая, черт вас возьми, чтобы читать лекции? Какую такую работу вы делаете для моей матери? Приносите ей учебники по ветеринарии? – насмешливо спросил он. – Что это за работа?

– Я юрист. И частный детектив.

– Если вы юрист, то что вы делаете для моей матери?

– Пытаюсь защитить ее собственность, мистер. Она очень беспокоится о своем имуществе.

– Я не видел… ах да. Вы уверяете, что выполняете для нее какую-то работу по частному соглашению. Что ж, я поговорю о вас с Пичи, и посмотрим, что он скажет, мисс Варшавски.

– Да, моя фамилия Варшавски, – бросила я. – И почему бы вам не записать и мой номер телефона. Запишите его рядом с номером Пичи, чтобы в следующий раз, когда на вас накатит чувство сыновней любви, вы смогли меня разыскать.

Он бросил трубку, прежде чем я успела назвать ему первые три цифры.

Я села на пол в гостиной, глядя на телефон. Моя мать умерла, когда мне было пятнадцать. До сих пор я иногда просыпаюсь ночью от тоски по ней, и от этого чувства я физически не могу дышать. Но я бы скорее согласилась переносить эту боль каждую ночь, чем дожить до шестидесяти лет и все еще пережевывать свою обиду и злость.

Голос моего желудка прервал нахлынувшие на меня угрюмые мысли. Мой желудок, пожалуй, наводил на меня куда большее уныние, чем все остальное, – я не завтракала, да и время ланча давно прошло. В кухне не прибавилось ничего более аппетитного, чем в начале недели. Я переоделась в легкие брюки и футболку, доехала до «Белмонт дайнер», купила поесть и двинулась к югу.

Прежнее жилье Митча на Тридцать пятой тоже представляло собой меблированные комнаты, но рангом повыше, чем заведение миссис Полтер. Дом – обшарпанный, выкрашенный белой краской особняк – блистал чистотой, начиная от добросовестно выскобленных ступеней и кончая гостиной, в которой мы и беседовали с миссис Кориолано, женщиной лет пятидесяти. Она объяснила мне, что этот дом достался ей от матери, которая начала сдавать комнаты, когда ее муж разбился, упав со строительных лесов, двадцать лет назад.

– В то время было трудно прожить на социальное пособие, а теперь это и вовсе невозможно; у мамы артрит, она не может ходить, не может подниматься по лестнице.

Я сочувственно покивала и перевела разговор на Митча Крюгера. Миссис Кориолано только всплеснула руками. Он жил у них на протяжении трех лет. Его привел еще один квартиросъемщик, Джейк Соколовски, такой обязательный, порядочный мужчина, и, конечно, они с радостью согласились поселить у себя его друга. Но мистер Крюгер никогда не платил за жилье вовремя. Ни разу. И поздно ночью вваливался до смерти пьяный, будил мать миссис Кориолано, у которой был очень чуткий сон. Что ей оставалось делать? Она много раз делала предупреждение, давала отсрочку, но в конце концов ей пришлось выставить его отсюда.

– Когда он был пьян, он курил прямо в постели и так засыпал, не потушив огня. Нам повезло, что это случилось в одну из маминых бессонных ночей. Она почувствовала запах дыма, закричала, я проснулась и сама потушила огонь. В противном случае мы бы теперь ночевали на скамейках в Грант-парке.

Она не видела Митча с того дня после пожара, когда заставила-таки его уйти, но она была рада помочь мне поговорить с Соколовски. Он сидел на заднем дворе и спал, держа в руках воскресный номер «Геральд стар». Мы познакомились с ним три года назад, когда он вместе с мистером Контрерасом и Крюгером попытался отстоять клинику Лотти. Когда я его разбудила, было ясно, что он не узнал меня, но, как и Митч, с энтузиазмом стал вспоминать ту битву.

Исчезновение Митча не особенно беспокоило Соколовски.

– Наверное, отсыпается где-нибудь после попойки. Не похоже на Сэла, чтобы он волновался о таких чудаках, как Митч. Он, верно, перепил того пойла, которое называет граппой.

Но поскольку я настаивала, он стал вспоминать, когда же в последний раз видел Митча. После долгих колебаний он пришел к заключению, что это было днем в прошлый понедельник. Митч зашел по пути, чтобы уговорить Джейка пойти с ним выпить.

– Но я знаю, что такое выпивать вместе с Митчем. Это кончается тем, что приходится тащить его домой или платить за разбитое стекло.

Как и предположила Тесси, у Митча был свой излюбленный бар рядом с домом Кориолано – заведение Пола на углу Тридцать шестой и Сили. Джейк был уверен, что именно туда Митч и отправился в понедельник. Высказав это соображение, он вновь закрылся спортивной газетой, а я направилась обратно к дому.

Я поблагодарила миссис Кориолано за помощь и пошла к заведению Пола. Это было помещение, обставленное простой тяжелой мебелью, более спартанского вида, чем у Тесси. В кабаке с полдюжины мужчин, смотревших бейсбольный матч по маленькому цветному телевизору, который висел на стене позади бара. Бармен, лысый мужчина лет шестидесяти с лишним, с огромными кулаками и кругленьким брюшком, жевал зубочистку. Он стоял, прислонившись к стене в конце бара, и смотрел по телевизору игру, при этом не забывая заново наполнять кружки своих клиентов. На меня он не обращал никакого внимания.

Я почтительно подождала, пока Оззи Гиллен не продемонстрирует свои блестящие способности, и затем в сотый раз принялась задавать свои дежурные вопросы. В том месте, где Митча хорошо знали, я не пыталась выдавать себя за его племянницу, а просто объяснила, что я – друг мистера Контрераса. Никто из посетителей бара его не знал, но все они знали Митча, равно как и бармен.

– Я знаю, что Тони наконец-то выставила его из дома, – проговорил он, передвигая зубочистку в угол рта. – Он пытался найти комнату здесь, в округе, но никто из нас не раскололся: мы слишком хорошо знаем этого парня.

– Когда вы видели его в последний раз?

Они некоторое время посовещались, но «Сокс» вновь перешел в наступление, прежде чем они успели прийти к какому-нибудь решению. Джейку Моррису в этот день явно не везло. Полупериод продолжался так долго, что вся компания забыла и про меня, и про Митча Крюгера. Мне пришлось повторить свой вопрос, когда они в последний раз видели его.

– Должно быть, в понедельник, – наконец ответил бармен. – Он поставил всем выпивку. Когда у Митча есть деньги, он щедрый малый. И еще спросили, не достался ли ему крупный выигрыш. Он сказал, что нет, но в недалеком будущем он разбогатеет. А он не из тех, кто забывает своих друзей.

Никто из них больше не смог добавить ничего, хотя все и подтвердили, что Митч щедр, когда у него водятся деньжата. По прошествии недели они не могли вспомнить, куда он направился, когда вышел из бара, и сказал ли что-нибудь еще по поводу того, каким образом он собирается разбогатеть. Я осталась еще ненадолго, чтобы посмотреть, с каким же счетом проиграют «Тигры», а потом поехала на северо-восток в сторону Петли.

После звонка Дику в пятницу вечером я не переставала раздумывать, что же мне делать с Тоддом Пичи. Во всяком случае, я сказала Дику, что занимаюсь делом Пичи. Я не могла допустить, чтобы это осталось пустой угрозой. Кроме того, я действительно хотела сделать что-нибудь с этой мелкой тварью. Но из-за всех волнений и унижений я не могла ничего придумать, пока не увидела Джейка Соколовски, дремавшего под листами «Геральд стар».

На Саут-Луп пока не было тех маленьких магазинчиков, которые обычно бывают открыты в воскресенье. Я беспрепятственно припарковала машину напротив Палтиней-Билдинг. В здании, где находится мой офис, нет ни швейцара, ни охраны, чтобы держать двери открытыми в выходные. Наш управляющий, Том Царник, запирает парадную дверь в полдень в субботу и открывает ее в семь утра в понедельник. Время от времени он даже находит кого-нибудь, чтобы вымыть пол в вестибюле. Я перебрала свою связку ключей в поисках широкого медного ключа, который отодвигал засов на входной двери и поворачивал тугой замок. Каждый раз, когда я наношу сюда визиты по воскресеньям, я торжественно клянусь себе принести банку с графитовым порошком, чтобы протереть механизм замка. Но это бывает так редко, что между двумя визитами я успеваю забыть о своем обещании.

Царник отключил питание лифта и запер пожарный выход, ведущий на лестницу. Он делает это не из соображений безопасности, а по причине глубокой неприязни ко всем, кто арендует помещение. Я уже давно сделала себе копии ключей от лифта и от двери на лестницу, но на этот раз решила воспользоваться лестницей. Связываться с нашим лифтом слишком рискованно: мне вовсе не улыбалось просидеть в нем семнадцать часов – до семи утра следующего дня.

Поднявшись в свой офис, я попыталась дозвониться Мюррею Райерсону из «Геральд стар». Его не было ни на работе, ни дома. Я оставила свое сообщение в обоих местах и стянула чехол со старой пишущей машинки «Оливетти», которая принадлежала еще моей матери. Я пользовалась ею для того, чтобы печатать счета и письма. Это был один из немногих предметов, которые достались мне в наследство от мамы. Присутствие этой машинки согревало меня все шесть лет, что я училась в университете в Чикаго. Даже теперь я не могла сменить ее на компьютер, не говоря уже об электрической пишущей машинке. Помимо всего прочего, печатание на этой машинке укрепляет мышцы кисти.

Я как следует обдумала текст и начала печатать.

Я подписалась под письмом и сделала пять копий – единственной моей уступкой современности был настольный копировальный аппарат. Одну копию я положила в папку с надписью «Фризелл» и поставила ее туда, где хранились дела моих клиентов. Второй экземпляр я запечатала в конверт – для Мюррея. Еще четыре я собиралась доставить лично: три – в фирму Дика, один – для самого Дика, один – для Тодда и еще один – для Лея Уилтона, одного из старших партнеров, которого я знала. Оригинал был адресован в «Чикаго лойер».

После этого я приехала к новому зданию на Ла-Салль, куда в прошлом году переехала компания «Кроуфорд, Мид». Это было одно из моих любимых зданий в этой части города, с закругленным фасадом цвета янтаря, который повторял очертания линии горизонта на закате. Я не отказалась бы иметь здесь офис. Этот пункт был вторым в моем списке приобретений после новой пары кроссовок.

Охранник в холле досматривал по телевизору тот матч, который я смотрела в баре Пола. Он махнул мне, чтобы я расписалась в списке посетителей, но после этого его уже нисколько не заботило, что я делаю, лишь бы я не отрывала его от финала игры. На этаже работал только один лифт. Его кабина была обита бледно-оранжевой тканью, чтобы гармонировать с янтарной отделкой самого здания. Лифт поднял меня на тридцатый этаж, что заняло секунд двадцать.

Из прежней штаб-квартиры «Кроуфорд, Мид» перевезла сюда резные деревянные двери. Как только вы видели эти массивные двери, утопленные в стенах, обтянутых мягкой серой материей, вы сразу понимали, что вам придется заплатить не менее трех сотен долларов в час за привилегию шепотом повиниться в своих грехах перед теми первосвященниками, что находятся за этими дверями.

Двери были закрыты. Я хотела было достать свою отмычку и лично положить свои послания на столы их адресатам, но в дальнем конце, за дверью, услышала приглушенные голоса. Несомненно, молодые кадры трудятся не покладая рук, стараются внести свой вклад в благосостояние фирмы. В двери не было прорези для писем. Я облизала края конвертов и прилепила их к двери так, чтобы сразу бросались в глаза напечатанные на них имена Дика, Тодда и Лея Уилтона, подчеркнутые красным. Я чувствовала себя Мартином Лютером, сражающимся с папой в Виттенберге.

Контора «Чикаго лойер» была закрыта. Опустив оригинал письма в прорезанное в двери отверстие для почты, я решила, что заработала свой обед. На обратном пути я остановилась у супермаркета, купила фрукты, свежий йогурт и говяжью вырезку и цыплят, чтобы положить их в морозильник. Кроме того, в рыбном отделе была свежая, аппетитно выглядевшая лососина. Я купила две порции, поджарила и пригласила мистера Контрераса пообедать со мной на маленькой задней веранде.

Прежде чем представить ему отчет о поисках Митча Крюгера, я должна была рассказать о собаках миссис Фризелл. Услышав мой рассказ, он рассердился и расстроился одновременно.

– Я знаю, что вы считаете, будто я не могу справиться с Пеппи, но почему вы не могли взять сюда тех собак? Они бегали бы на заднем дворе и никому бы не мешали.

Когда он закончил, я чувствовала себя страшной негодяйкой. Я должна была устроить их получше. Я просто не ожидала, что Тодд Пичи зайдет так далеко и сделает все настолько быстро и жестоко.

– Мне очень жаль, – виновато проговорила я. – После всех тех лет, что мне приходилось работать со всей людской грязью и гадостью, я должна была предвидеть, как они с Крисси могут поступить. Просто никогда не ждешь, что подобное может произойти рядом с тобой.

Он ласково похлопал меня по руке:

– Да, дочка, я знаю. Мне не следовало так на вас набрасываться. Просто я подумал о тех бедных беспомощных зверях… а ведь это могли бы оказаться Пеппи и ее щенки. Но я не хочу укорять вас больше, чем вы сами себя корите. Что вы собираетесь делать? С этими Пичи, я хочу сказать.

Я рассказала ему, что сделала сегодня днем. Он был разочарован: он надеялся, что я предприму что-нибудь более решительное и жесткое. В конце концов он согласился, что мы должны действовать осторожно и не переступать закон. После нескольких бокалов граппы он ушел помрачневший, но не такой разъяренный, как я опасалась.

В понедельник утром я хотела в первую очередь заехать в отдел суда по утверждению завещаний, но прежде чем прозвенел будильник, Дик разбудил меня своим звонком. Было еще только половина восьмого. Его четкий, отрывистый баритон ударил мне в уши, прежде чем я успела проснуться настолько, чтобы понять, что происходит.

– Подожди, Дик. Ты меня разбудил. Можно, я перезвоню тебе через десять минут?

– Нет, нельзя, черт тебя побери! Как ты посмела приклеить конверты к двери нашего офиса? Неужели никто никогда не говорил тебе, что существует почта?

Я села в постели и протерла глаза:

– Ах так, тебя не устраивает не их содержание, а то, что кто-то прикоснулся к священным дверям фирмы? Ну что ж, я приду с тряпкой и порошком и вычищу их до блеска.

– Нет, черт возьми, меня как раз не устраивает содержание. Как ты смеешь выносить на всеобщее обозрение совершенно частное дело? К счастью, я пришел до того, как здесь появился Лей, и забрал его копию…

– Как хорошо, что я принесла их лично, – перебила я его. – Тебе бы светил арест за вскрытие чужой почты вместо простого обвинения в невоспитанности за то, что ты читаешь чужие письма.

Он продолжал, не обращая внимания на мою реплику:

– Я позвонил Августу Дикерсону из «Лойера». Он мой личный друг. Думаю, что могу рассчитывать на то, что ему удастся перехватить любые упоминания о частных делах Тодда.

– Почему ты просто не скажешь «запретить»? – раздраженно спросила я. – Раз ты еще не вырос из того возраста, когда тебе нужно было демонстрировать, как много ты знаешь блестящих юридических терминов? Ты напоминаешь мне тех врачей с северо-запада, которые всегда надевают свои докторские мантии, когда отправляются через улицу в бакалейную лавку… Неужели ты в самом деле можешь помешать «Чикаго лойер» напечатать мое письмо? А как насчет «Геральд стар»? Маршал Таунли тоже твой личный друг? Или он только клиент «Кроуфорд, Мид»? – Таунли был главным редактором газеты.

– Ты знаешь, что я не могу разглашать список наших клиентов, – отрезал он.

Я придала своему голосу оттенок смирения:

– Дело в том, что я уже отослала копию письма знакомому журналисту. Он, возможно, и не сможет ничего сделать, но то, что ты лезешь из кожи вон, чтобы избежать официальной огласки, – вот это уже для меня новость, Дик. Тебе следует сказать своей секретарше, чтобы она была готова к звонку Мюррея Райерсона. А я пошлю по почте еще одну копию для Лея Уилтона. Может быть, тебе удастся подкупить клерка в офисе, чтобы он принес тебе это письмо, когда оно прибудет.

Его последние слова, обращенные ко мне, были очень далеки от заверений в вечной дружбе.

С этого момента все утро пошло кувырком. Возвращаясь домой после пробежки, я остановилась побеседовать с миссис Хеллстром. Я вспомнила, что в пятницу вечером была слишком расстроена, чтобы рассказать ей, что случилось с собаками. От огорчения она стала еще более болтливой. Еще сильнее она расстроилась, когда я рассказала ей о состоянии миссис Фризелл.

– Нужно мне сегодня утром пойти повидать ее. Мистеру Хеллстрому не нравится, когда я с ней общаюсь, она кое в чем не самая приятная соседка, но мы много пережили вместе. Я не могу бросить ее сгнивать заживо в больнице.

– Врачи не хотят, чтобы ей рассказывали о собаках, пока она не будет чувствовать себя лучше, – предупредила я.

– Неужели же я могла бы так жестоко поступить? Но этот мистер Пичи – вы уверены, что он этого не сделает?

Еще одна головная боль. Когда я вернулась домой, чтобы принять душ и позавтракать, я позвонила Нелли Макдауэл, старшей сестре из женского ортопедического отделения. Когда я объяснила ситуацию и попросила ее не оставлять никого из четы Пичи наедине с миссис Фризелл, она сардонически рассмеялась:

– Дело не в том, что я не согласна. Я-то согласна на все сто процентов. Но мы здесь не всегда можем поступать, как хотим. И он законный опекун этой леди. Я не могу запретить ему, если он придет навестить свою подопечную.

– Сегодня утром я пойду в суд по утверждению завещаний и посмотрю, что я смогу сделать, чтобы аннулировать соглашение об опекунстве.

– Я на вашей стороне, мисс Варшавски, но должна предупредить вас, что умственное состояние миссис Фризелл не вполне адекватно. Даже если вам удастся организовать полное слушание дела в суде вместо того поспешного заседания, которое тут было на прошлой неделе, все равно никто не допустит и мысли, что она может сама за собой ухаживать.

– Да-да. – Я разочарованно повесила трубку. Единственным человеком, который имел право на что-либо жаловаться, был Байрон Фризелл, а он одобрил назначение Пичи опекуном. Я поехала к Дели-центр, где располагались гражданские суды, но на душе у меня было тяжело.

В суде по утверждению завещаний более чем холодно отнеслись к моим попыткам расследования. Помощник прокурора штата, который был еще подростком, когда я училась в юридической школе, встретил меня с враждебностью, типичной для бюрократа, чьи решения собираются оспаривать. Надменно наклонив голову, он сообщил мне, что слушание дела об установлении опекунства над миссис Фризелл прошло в соответствии «с положенной процедурой». Единственным основанием для отмены опекунства Пичи, особенно в свете того, что его поддерживал Байрон Фризелл, могло быть только неопровержимое доказательство того, что Пичи хочет отобрать имущество миссис Фризелл.

– А к тому времени, как это будет доказано, она будет мертва и уже не будет иметь никакого значения, что он делает с ее имуществом, – жестко проговорила я.

Прокурор высокомерно поднял брови:

– Если вы найдете какие-либо основания для сомнений в честности мистера Пичи, вы можете снова прийти ко мне. Но я собираюсь передать ему, что вы были здесь с расспросами. Как опекун, он обязан знать, кто проявляет интерес к делам его подопечной.

Я почувствовала, как у меня глаза наливаются кровью от ярости, но все же выдавила из себя приветливую улыбку:

– Я буду очень рада, если Пичи узнает, что я интересовалась этим делом. И даже более, можете передать ему, что я пристану к нему, как нижнее белье. Тогда у меня появится хоть слабая надежда на то, что он будет честен.

Чтобы сделать утро уж совсем бесполезным, я остановилась на противоположной стороне улицы у городского отдела социального обеспечения, чтобы выяснить, почему они сочли собак миссис Фризелл угрозой для ее здоровья. Местные бюрократы не были такими высокомерными, как те, что сидели в суде по утверждению завещаний. Эти просто пребывали в летаргическом сне. После того как я представилась как адвокат, занимающийся делами миссис Фризелл, они извлекли на свет отчет, составленный работниками скорой помощи, когда в прошлый понедельник ее забирали в больницу. Очевидно, мистер Контрерас недостаточно хорошо выскоблил пол в холле: одна из докторов все-таки угодила в «испражнения», как это было названо в отчете, когда выходила из дома.

– Но это случилось только потому, что миссис Фризелл лежала без сознания целые сутки. Она не могла выпустить собак на улицу. А во всем доме было чисто.

– Весь дом, согласно нашему отчету, был совершенно запущен, – проговорила женщина за конторкой.

Я вспыхнула:

– Ну, значит, в последнее время она там не пылесосила. Но собаки наделали только около входной двери. Она всегда очень внимательно следила за тем, чтобы вовремя их выпустить.

– Наш отчет свидетельствует о противном.

Мы еще некоторое время поспорили, но я не могла ее сломить. Беспомощность доводила меня до исступления, но, если бы я стала выкрикивать всякие оскорбления, это только ухудшило бы дело. В конце концов я добилась, чтобы она назвала мне фамилию того служащего, который составил отчет, но сейчас уже не было никакого смысла его разыскивать.

Идя через Луп к своему офису, я обдумывала, могу ли я составить многомиллионный иск против Пичи и городских властей в пользу миссис Фризелл. Проблема заключалась в том, что у меня не было никаких оснований для этого. Лучшее, что я могла бы сделать, – это найти что-нибудь по-настоящему омерзительное, касающееся деятельности Тодда и Крисси, не только их личных качеств. Что-нибудь такое, что вызвало бы возмущение судьи и присяжных.

Том Царник ждал меня в вестибюле Палтиней-Билдинг. Сегодня он не брился. Заросший щетиной подбородок и злобные покрасневшие глазки придавали ему сходство с отъявленным злодеем.

– Вы здесь были в воскресенье? – грозно спросил он.

Я улыбнулась:

– Я плачу арендную плату. Я могу приходить и уходить, когда мне вздумается, не спрашивая вашего разрешения.

– Кто-то оставил дверь на лестницу открытой. Я так и знал, что это были вы.

– Вы разглядели мои следы под слоем пыли? Может быть, я возьму вас к себе на службу. Мне нужен помощник с острым зрением. – Я повернулась к лифту. – Лифт сегодня работает? Или мне снова придется подниматься по лестнице?

– Предупреждаю вас, Варшавски. Вы нарушаете безопасность в здании, и я сообщу о вас владельцам.

Я нажала на кнопку вызова:

– У вас станет одним арендатором меньше, и владельцы скорее предпочтут разделаться с вами.

В то время половина помещений в Палтинее пустовала: те, кто мог позволить себе платить за аренду, переезжали севернее, в более современные здания.

Лифт со скрипом опустился на первый этаж, и я забралась в кабину. Визг закрывающихся дверей заглушил летевшие мне вслед ругательства Царника. Когда кабина остановилась на четвертом этаже, я обнаружила следы его ребяческой мести: он воспользовался своим универсальным ключом, чтобы открыть мою дверь, и подпер ее гирей, чтобы она не закрывалась.

Проверив, кто звонил в мое отсутствие, я обнаружила, что Мюррей мне перезвонил. Звонил также Макс Левенталь и спрашивал, не заеду ли я к нему сегодня вечером чего-нибудь выпить. Утром его сын и Орь Нивицки уезжали в Европу. И еще мне звонили из одной компании из Шомбурга: они хотели бы выяснить, кто передал конкурентам их производственные секреты.

Я позвонила Максу и сказала, что с радостью принимаю его приглашение. Спокойствие и безмятежность его дома в Эванстоне принесли бы мне истинное облегчение после всех моих встреч в последнее время. Потом я позвонила в шомбургскую компанию и договорилась о встрече с их исполнительным директором на два часа дня. И еще мне удалось застать Мюррея в его кабинете. Он согласился встретиться со мной и перекусить где-нибудь рядом с редакцией, но в его голосе я не почувствовала особого энтузиазма по поводу моей истории.

Люси Мойнихэн, владелица и управляющая бара «У Карла», заметила нас еще в дверях и провела к одному из тех столиков, которые она приберегала для постоянных посетителей. Она выросла в Детройте и была страстной болельщицей «Тигров», так что мне пришлось подождать, пока они с Мюрреем не закончат разбирать вчерашнюю игру, прежде чем я получила возможность рассказать ему о миссис Фризелл и ее собаках.

– Это очень печально, Вик, но это вовсе не тема для статьи, – проговорил Мюррей, жуя гамбургер. – Я не могу принести ее своему редактору. Первое, что он захочет знать, – это в какой степени тобой руководила ненависть к Ярборо.

– Дик не имеет к этой истории никакого отношения, за исключением того, что они с Пичи работают в одной юридической фирме. Но не кажется ли тебе интересным то обстоятельство, что он собирается надавить на «Чикаго лойер», чтобы они не давали хода моему письму?

– Честно говоря, нет. Думаю, он защищает доброе имя «Кроуфорд, Мид». Каждый может оказаться в подобном положении. Принеси мне настоящую грязь, и я пойду для тебя в огонь и в воду. Эта же история никому не интересна. Ты собралась в крестовый поход во имя своей пожилой леди и не можешь смотреть на вещи объективно.

– Нет, это все-таки годится для статьи. Это происходит во всех кварталах вокруг Линкольн-парка. Молодые преуспевающие бюрократы вторгаются в жизнь своих старых соседей. Людей выживают из домов, в которых они прожили всю свою жизнь, чтобы освободить место для неприкосновенных хозяев. Только в этом случае с Пичи прибавилась еще и кровная месть старой женщине, потому что он ненавидит ее собак.

Мюррей покачал головой:

– Ты меня не убедила, Вик.

Я вынула из бумажника пять долларов и шлепнула купюрой о стол. От злости я даже не могла есть.

– В будущем можешь не обращаться ко мне за одолжениями, Райерсон, потому что ты ничего не получишь.

Когда я устремилась к выходу, то увидела, как он взял мой сэндвич с индейкой и принялся его уплетать. Великолепно. Достойное завершение отвратительного утра.

По дороге в Шомбург я остановилась у одной забегаловки, чтобы выпить молочный коктейль. Я, безусловно, не могла идти на встречу с искаженным от гнева лицом, а я хотела продемонстрировать свой профессионализм будущим клиентам. К счастью, я надела сегодня серо-коричневый брючный костюм и черную хлопчатобумажную блузку – они производили нужное впечатление. И поскольку я пила коктейль через соломинку, то умудрилась не пролить на себя ни капельки.

Встреча заняла у меня весь остаток дня. Я уехала оттуда в половине шестого, договорившись о работе, и присоединилась к потоку машин, медленно двигавшихся к Чикаго. Добираться от северо-восточных пригородов вообще неудобно, а в это время дня у северо-восточных пригородов вообще неудобно ехать куда бы то ни было. Я съехала с шоссе на Гольф-роуд и поехала прямо на восток. Вряд ли это займет больше времени, чем движение по главному шоссе.

«Кабс» играл в этот день в Филадельфии. Я включила радио, чтобы узнать, не началась ли еще игра, но услышала только, как этот болтун Гарри Кэри представлял свое шоу перед матчем. Я переключила приемник на новости. В мире не происходило ничего такого, что бы меня взволновало, начиная от конфликта на Юго-Западе и кончая новостью, что государственные сбережения и займы с целью выхода из экономических трудностей сейчас оцениваются в пятьсот миллиардов долларов.

– Интересно, интересно, – пробормотала я, переключая приемник на волну NBC.

Все скоростные дороги были забиты транспортом, поскольку все, как и я, набегавшись по окраинам, теперь возвращались в город. На Гольф-роуд было то же самое, хотя человек в вертолете, сообщавший о ситуации на дорогах, не упомянул об этом. Я резко затормозила, когда каштанового цвета «хонда» пристроилась в транспортный поток, выехав с одного из пяти тысяч ответвлений, уходящих от шоссе. Тупой ублюдок. «Хонда» встала следом за мной, да слишком близко, и непременно врезалась бы в меня, если бы я внезапно остановилась.

– И я сказала Фреду, что вряд ли сегодня смогу смотреть на мясо, после того как увидела этот полуразложившийся труп. – Передразнивая ее, я состроила дикую гримасу и снова переключила приемник на Гарри Кэри.

Когда я подъехала к Эванстону, было уже шесть часов. Мой полотняный жакет намок от пота. Поглядев в зеркало заднего вида на свое лицо, я увидела черную полосу, проходящую через всю щеку. Темные завитки волос прилипли ко лбу. Я отыскала в косметичке бумажную салфетку и, послюнив ее, вытерла лицо. Больше я никак не могла улучшить свой внешний вид.

Дом Макса был частью небольшого квартала; у всех домов в нем был общий частный парк и кусок пляжа в южном конце Эванстона. Когда я свернула на подъездную дорожку, ведущую к дому, Макс перегнулся через бортик балкона на втором этаже:

– Парадная дверь открыта. Можешь подниматься наверх.

К парадному входу, украшенному портиком, вела еле заметная дорожка. Внутри было тихо и прохладно. Невозможно было даже вообразить себе жару и пот в этих стенах, где повсюду – и в нишах, и на полках вдоль стен и лестницы – был расставлен китайский фарфор. Я чувствовала себя растрепанной и неловкой в доме Макса, где царила безукоризненная чистота. На моих черных туфлях был налет пыли, который никак не вязался с красной персидской ковровой дорожкой, устилавшей лестницу.

Красный ковер лежал и в холле второго этажа, доходя до двери на веранду. Веранду можно было закрыть раздвижными экранами, которые теперь были открыты, чтобы Макс, Майкл и Орь могли любоваться озером, оранжевым и розовым в лучах заходящего солнца. Майкл и Орь сидели в углу и пили чай со льдом. Макс поднялся мне навстречу, подвел за руку к соседнему креслу и предложил мне выпить. Я взяла джин с тоником и почувствовала, как тяжесть, давившая на меня на улице, свалилась с плеч.

Как и весь дом, веранда была безупречно и красиво обставлена. Стулья были из темного полированного дерева, обитые плотной материей с узором из цветов. Столы были сделаны не из стекла или чугуна, как большинство столиков для веранды, а из того же дерева с инкрустациями. По периметру стояли цветущие растения в китайских вазах.

Заросли цветущего калифорнийского мамонтового дерева отгораживали веранду от соседнего дома с южной стороны, фасад соседнего дома с другой стороны был довольно далеко. Хотя до нас доносились крики соседских детей, мы никого не видели.

Через несколько минут приехала Лотти, и разговор перешел на музыку и планы Ори и Майкла на лето. Орь предполагала дирижировать в Танглвуде, он же собирался на гастроли на Дальний Восток. В конце лета они снова должны были встретиться и поехать в Восточную Европу, хотя оба были обеспокоены антисемитскими настроениями в этой части земного шара. Лотти, казалось, забыла, что сердилась на меня из-за Кэрол, поцеловала меня при встрече и приняла самое живое участие в беседе.

В половине восьмого я поднялась, чтобы идти. Они собирались ехать в ресторан, но у меня и без того был очень трудный день. Я мечтала только добраться до кровати.

Майкл встал вместе со мной:

– Завтра мы улетаем обратно в Лондон. Я провожу тебя вниз, Вик, чтобы попрощаться.

Я поблагодарила Макса за гостеприимство.

– До свидания, Орь. Я была очень рада познакомиться с вами и услышать вашу музыку, – сказала я.

Музыкантша махнула на прощание рукой, словно подавала сигнал оркестру. Она не поднялась со своего стула. Когда Майкл закрывал дверь в холл, я слышала, как она рассуждает по поводу квинтета Челлини, который Макс и Лотти хорошо знали.

Майкл придержал передо мной дверцу «транс-ам». Я пожала его руку через открытое окно.

– Желаю тебе благополучно добраться до Лондона. Надеюсь, ты не очень переживаешь, что на прошлой неделе вам пришлось играть перед этим стадом баранов, ничего не смыслящих в музыке?

Он улыбнулся, и его зубы сверкнули в темноте.

– Тогда я готов был разбить свою виолончель об их головы. Единственное, что остановило меня, был ее возраст. Теперь я могу просто пожать плечами. Этой зимой мы с Орью будем исполнять этот концерт в «Альберт-Холле». Тогда она обязательно получит признание, которое заслужила. Мы собрали довольно приличную сумму для «Чикаго сеттлмент». Я не перестаю напоминать себе о том, что это единственная причина, по которой мы согласились выступить.

– Если бы я только знала, что мой бывший супруг заполнит зал юристами и финансовыми магнатами, я бы предупредила тебя, какова будет аудитория. По крайней мере, я могу тебе обещать, что в Лондоне его не будет.

Он рассмеялся и подождал, стоя на дорожке, пока я не выеду на улицу. Он не был похож на отца, но унаследовал прекрасные манеры Макса.

Я посигналила каштановой «хонде», которая внезапно решила свернуть на шоссе с подъездной дорожки. Я включила радио как раз в тот момент, когда Элен Коулмэн снова рассказывала о том, как ее затошнило, когда она нашла тело, плавающее в канале Сэнитэри. Я внезапно вспомнила о Митче Крюгере. За своими переживаниями по поводу Харриет Фризелл я даже не вспомнила сегодня о пропавшем механике.

Стикни. Это в нескольких милях к западу от тех мест, где бывал Крюгер, – от кварталов вокруг Дэймен. Вряд ли это был он. Но старик мог упасть в воду, когда бродил пьяный вокруг канала. Я не знала, есть ли там ограда. Как далеко могло уплыть тело за неделю – ведь прошла уже неделя, как Крюгера видели в последний раз.

Я повернула с Шеридан на Лейк-Шор-Драйв. Машины вокруг меня неслись со скоростью шестьдесят миль в час – на добрых пятнадцать миль выше допустимой, – но я держалась правой полосы, пытаясь сообразить, как далеко находится Стикни и с какой скоростью должна течь река, чтобы туда принесло тело. Хотя ведь оно двигалось не по прямой. Труп мог застрять в куче мусора или плавающих досок, которые скапливались у поворота, и оставаться там несколько дней.

Я поняла, что у меня нет никаких данных для анализа. Оглянувшись вокруг, я прибавила скорости. «Хонда» спокойно следовала за мной, держась на расстоянии примерно десять метров, все остальные со свистом пролетали мимо. С секунду я оглядывала «хонду», чтобы удостовериться, что она не охотится за мной, затем включила фары и прибавила скорости.

Глупо покупать машину, которая легко может делать сто двадцать миль, в то время как предельная скорость в твоем районе составляет пятьдесят миль и ниже. Еще глупее выжимать из нее максимум возможностей, не посмотрев, нет ли поблизости полиции. Полицейский остановил меня, не успела я проехать и нескольких кварталов к северу от Белмонта. Я съехала на обочину и достала водительские права.

Я взглянула на значок, на котором было написано его имя. Карвэл – это имя было мне незнакомо. Ему было за пятьдесят, вокруг глаз залегли глубокие морщины. С привычной неторопливостью он разбирался с очередным нарушителем. Он нахмурился, увидев мои права, затем испытующе посмотрел на меня:

– Варшавски? Вы не родственница Тони Варшавски?

– Это был мой отец. Вы его знали?

Тони умер тринадцать лет назад, но еще многие в полиции, кто когда-то работал с ним, помнили его.

Оказалось, что Карвэл был одним из тех многочисленных новичков, которые обучались у Тони за те четыре года, что мой отец работал в полицейской академии. Карвэл добрых десять минут рассказывал мне об отце, похлопывая меня по руке, говорил, как сожалеет, что Тони умер.

– И вы живете совсем одна, да? Я никогда не знал вашу маму, но все, кто ее знал, были просто влюблены в нее. Ну а теперь вы, наверное, знаете, что сказал бы Тони, если бы узнал, что вы мчались сломя голову в своей спортивной машине?

Я действительно знала. Когда мне было восемнадцать, меня остановили за превышение скорости. Тони за свою жизнь вытащил слишком много тел из искалеченных автомобилей, чтобы спокойно относиться к глупым гонкам.

– Так что будьте осторожны. На этот раз я не буду вас записывать, но если вы еще раз мне попадетесь, я сделаю это.

Пообещав вести себя хорошо, я покорно завела «трансам» и поехала к концу Белмонта с черепашьей скоростью – сорок пять миль. Остановившись у светофора на Бродвее, я снова увидела «хонду» – позади, через две машины от меня. При свете уличных фонарей я не могла с уверенностью сказать, что она была каштанового цвета, но она была очень похожа на ту, что я видела раньше.

Конечно, «хонд» кругом приходится десяток на дюжину и каштановый цвет среди них наиболее распространен. Это могло быть совпадением. Я включила сигнал правого поворота и поехала вверх по Бродвею в сторону Аддисон, потом без всякого предупреждения быстро свернула на Шеффилд и остановилась рядом с Ригли-Филд.

Я быстро прошла к билетной кассе, сделала вид, будто смотрю, в какие часы она работает, затем оглянулась и посмотрела налево. «Хонда» медленно проехала в противоположном конце Кларка. Я не взглянула на нее, не желая, чтобы водитель знал, что я его вычислила, а быстро пошла к «транс-ам». Мой преследователь оказался в довольно сложном положении: я могла рвануть вперед по Шеффилд, и он ничего не смог бы сделать.

Я быстро свернула вправо на Уэйв-Лэнд, потом проехала по Холстеду до Дайверси, а оттуда направилась домой. Сделав усилие, я вспомнила имя того человека, с которым разговаривала в пятницу в «Даймонд хэд». Чамферс. Он сказал, что организует за мной слежку. Похоже, он именно это и сделал.

Мне нужно было поговорить с мистером Контрерасом, но сначала я хотела принять ванну. Быстро приму ванну и быстро выпью глоточек для бодрости, и тогда я буду готова вернуться к своим обязанностям, пообещала я своей совести. Но пить виски, лежа в ванной, было ошибкой: я проснулась только в половине десятого, и вновь от телефонного звонка.

Я протянула руку к телефону, но когда поднесла трубку к уху, мне никто не ответил. Я перевернулась на другой бок, но усталость и действие «Джонни Уокера» уже прошли. Тут я вспомнила о Митче Крюгере и неопознанном теле, найденном в канале Сэнитэри. Я села в постели и принялась массировать шею, мышцы которой весь день были напряжены от той ярости, что мне пришлось пережить сегодня.

Спотыкаясь, я прошла на кухню и сварила кофе. Я выпила кофе большими обжигающими глотками и проглотила салат из лука и рубленого шпината. Доедая его, я надела хлопчатобумажные брюки и блузку, так как вечер все еще был душный, и оставила тарелку около входной двери, уже спускаясь из квартиры. Мистер Контрерас еще не спал. Когда я позвонила в дверь, мне был слышен приглушенный звук включенного телевизора.

– А, это вы, дочка, – проговорил он. На нем была майка без рукавов, выпущенная поверх старых рабочих брюк. – Подождите, я только что-нибудь надену. Если бы я знал, что вы придете, я бы не стал переодеваться.

Я хотела сказать, что вполне в состоянии вынести вид его голых рук, но знала, что он бы чувствовал себя неловко, если бы, разговаривая со мной, не надел рубашку. Я подождала у дверей, пока он не оделся.

– У вас есть что-нибудь насчет Митча, дочка?

– Можно мне войти? Нет, у меня нет ничего нового. По крайней мере, я надеюсь, что нет. Сегодня я была занята другими делами.

Я рассказала ему о своих неудачных попытках начать наступление на Тодда Пичи.

Мистер Контрерас несколько минут излагал в красках, что он думает как о Тодде Пичи, так и о моем бывшем муже, закончив, как я и предполагала, тем, что он не понимает, что я вообще могла найти в Дике.

– И меня ничуть не удивляет то, что Райерсон отказался вам помочь. Парень интересуется только самим собой – я могу лишь повторить то, что говорил вам уже сотню раз. Я понимаю, почему у вас не было времени заняться Митчем, но ведь вы были там вчера… я хочу сказать, там, где он жил раньше. Наверное, я переборщил со своим беспокойством о Митче. Через день-другой он сам объявится, как затерявшийся цент.

– Все не так просто, – как-то скованно заметила я. – Когда я возвращалась домой, то включила радио, и там сообщили, что из канала вытащили тело мужчины. Это было довольно далеко отсюда, в Стикни, так что вряд ли это мог оказаться ваш друг. Но я не могу отделаться от этой мысли.

– В Стикни? – повторил мистер Контрерас. – Что могло Митчу понадобиться в Стикни?

– Я с вами согласна. Я уверена, что ошибаюсь. Но я подумала, что, может быть, нам стоит взглянуть на тело.

– Вы хотите сказать – сейчас?

– Мы можем подождать до утра. Если это не Крюгер, то я все равно не смогу ничего предпринять среди ночи, чтобы его найти. А если это он, что ж, до утра он все равно будет в морге.

Мистер Контрерас задумчиво потер щеку:

– Что ж, дочка, если вы готовы идти сейчас, думаю, что я тоже могу поехать вместе с вами и покончить с этим.

Я кивнула:

– На всякий случай я взяла ключи от машины. Вы готовы?

– В общем, да. Может быть, я только сначала выведу Пеппи?

Ожидая, пока мистер Контрерас закончит сложную операцию по закрыванию двери, я внезапно подумала о разбудившем меня телефонном звонке. Если бы я потеряла того, за кем следила, то поступила бы именно так: позвонила бы ему домой и посмотрела, возьмет ли кто-нибудь трубку. Если мои приятели снова вышли на мой след, то имело ли какое-нибудь значение то, что они поедут за мной к моргу? Если они были из «Даймонд хэд», это не будет представлять для них интереса.

– Что такого сказали по радио, из-за чего вы подумали, будто это Митч? – спросил меня мистер Контрерас, когда мы забрались в «транс-ам».

Я только покачала головой:

– Не знаю. Просто мне показалось это вероятным. Я была там в пятницу и смотрела на канал Сэнитэри. «Даймонд хэд» находится как раз на его берегу. И дом миссис Полтер тоже не так уж далеко. Я могу только предположить, что он был пьян и упал в воду, пытаясь обследовать местность вокруг «Даймонд хэд».

– Я не говорю, что вы не правы, но мы с Митчем проработали там лет сорок, не меньше. Он знает это место.

– Вы правы. Я уверена, что вы правы. – Я не стала напоминать ему, что прошло уже больше десяти лет с тех пор, как они ушли на пенсию. Через столько лет я бы тоже не смогла найти дорогу к офису общественного защитника, будучи пьяной и в темноте. Возможно, и в трезвом виде тоже.

Я повернула направо на Дайверси, не включив указатель поворота, и взглянула в зеркало заднего вида. Через пару секунд вслед за мной из-за угла появился еще один сноп света. Это была не «хонда». Может быть, кто-то тоже направлялся по Расину на Дайверси, а может, они поняли, что я вычислила «хонду», и сменили машину. Около Эшленда вторая машина притормозила, чтобы пропустить пешеходов, но через четыре квартала, когда я сворачивала к югу на Дэймен, она снова меня настигла.

Мистер Контрерас продолжал что-то рассказывать о своих пьяных приключениях в «Даймонд хэд» – подразумевалось, что вы не упали бы в воду, даже если бы были навеселе. Я подумала, не сказать ли ему о том, что за нами хвост, – это могло бы отвлечь его от бесполезных переживаний и позволило бы ему приготовиться к стычке, если дело дойдет до этого. Хотя мои приятели следили за мной в открытую, словно нарываясь на конфликт, мне вовсе не хотелось самой провоцировать его. Давая выход своей злости в течение последних четырех дней, я ни разу не добилась ничего хорошего. Я не собиралась усугублять свои проблемы, ввязываясь в драку с головорезами, когда я и физически, и умственно была не в лучшей форме. Так что я позволила мистеру Контрерасу рассуждать дальше, периодически поглядывая в зеркальце, чтобы проверить, не собираются ли они нас таранить или начать стрельбу.

Морг находился до неприличия близко к окружной больнице, только на другой стороне Дэймен. Быстрый переход от хирургии к вскрытию. Когда я въехала на стоянку перед бетонным приземистым строением, приютившим в своих стенах мертвых, я мельком взглянула на здание больницы, гадая, что делает сейчас миссис Фризелл. Лежит ли она все еще в постели, как труп? Или старается поскорее выздороветь, чтобы вернуться домой к Брюсу?

Я выключила зажигание, но не выходила из машины до тех пор, пока автомобиль, который нас преследовал, не проехал мимо на восток, к Харрисон. В темноте сложно было различить, что это была за модель: что-то относительно небольшое и современное – от «тойоты» до «доджа».

Из огромной металлической двери с надписью «Доставка» выехала санитарная машина. Действительно, место очень напоминало «Даймонд хэд», его причалы и расположенные рядом цеха, которые я видела в пятницу. Здесь вместо моторов были тела, но персонал управлялся с их погрузкой с той же привычной фамильярностью и без всяких эмоций.

Мы с мистером Контрерасом подождали, пока нам откроют главную дверь. Обычно она была заперта в дневное время. Не знаю, делалось ли это для защиты патологоанатомов от сумасшедших, или власти опасались, что кто-нибудь сбежит с уликой, проходящей по делу об убийстве. Наконец один из охранников соизволил прислушаться к звонку и отпер дверь.

Мы подошли к высокой стойке, находившейся сразу же за входом. Несмотря на то что дежурный разглядывал нас через армированное металлической сеткой стекло на протяжении пяти минут, он продолжал свою беседу с двумя женщинами в лабораторных халатах, прислонившимися к косяку соседней двери.

Я громко откашлялась:

– Я хотела бы попытаться опознать тело.

Дежурный наконец-то посмотрел на нас:

– Фамилия?

– Я – Виктория Варшавски. Это – Сальваторе Контрерас.

– Не ваши, – нетерпеливо отозвался мужчина. – Того лица, которое вы пришли опознать.

Мистер Контрерас уже открыл рот, чтобы сказать «Митч Крюгер», но я перебила его:

– Мы пришли опознать того человека, которого вытащили сегодня утром из канала Сэнитэри. Возможно, мы знаем, кто он.

Дежурный подозрительно уставился на меня. Наконец он снял трубку телефона, стоявшего перед ним, и стал с кем-то тихо разговаривать, прикрыв трубку рукой.

Закончив, он показал нам на ряд пластиковых стульев у стены:

– Присаживайтесь. Через минуту к вам подойдут.

Минута растянулась до двадцати, и все это время мистер Контрерас донимал меня вопросами:

– Что происходит, дочка? Почему мы не можем просто пойти и взглянуть? Это ожидание действует мне на нервы. Мне это напоминает о том, как Клара лежала в больнице, рожая Рут, а меня заставили ждать в помещении, которое выглядело точно морг. – Он рассмеялся нервным, извиняющимся смешком. – На самом деле оно так и выглядело. Прямо как вот это место. Сидеть и ждать, какими будут новости – хорошими или плохими! Когда она беременна и никак не может разродиться, ты несешь бремя этого воспоминания весь остаток жизни.

Он продолжал нервно болтать, пока дежурный снова не открыл дверь и не вошли двое помощников шерифа. Внутри у меня все похолодело. Иметь дело даже с лучшим из полиции Чикаго было сущим наказанием, но в большинстве своем они были профессиональными полицейскими. Однако так много административных структур округа было связано с преступным миром, что едва ли можно было полагаться на них в поисках правды и справедливости.

Дежурный кивнул в нашу сторону, и помощники шерифа подошли к нам. Оба были молодыми парнями с теми характерными злобными лицами, какие бывают у мужчин, когда им некуда девать свою силу. Я прочла имена на их значках: Хендрикс и Яворски. Потом мне так и не удалось вспомнить, кто из них кто.

– Так, значит, вы считаете, что что-то знаете, – проговорил тот, у кого на значке было написано «Хендрикс». Его отвратительные манеры и задали тон всему разговору.

– Мы не знаем, знаем мы что-нибудь или нет, – раздраженно сказал мистер Контрерас. – Мы хотим только взглянуть на тело, а не сидеть здесь всю ночь и ждать, пока кто-нибудь не соизволит обратить на нас внимание. Мой старый приятель, Митч Крюгер, пропал неделю назад, и моя соседка, которая здесь сидит, пыталась найти его, потому что я ее об этом попросил. Когда она сегодня услышала сообщение по радио, то подумала, что, может быть, это он.

Он сказал им намного больше, чем сказала бы я при подобных обстоятельствах, но я его не останавливала: меньше всего мне хотелось создать у них впечатление, будто мы с мистером Контрерасом что-то скрываем. Мое лицо хранило торжественное и серьезное выражение – я изображала всего лишь добросердечную соседку, которая помогает старикам, потерявшим своих приятелей.

Помощники шерифа, не моргая, уставились на нас.

– Вы сообщили в полицию о его исчезновении?

– Мы уведомили девятнадцатый участок, – сказала я, прежде чем мистер Контрерас успел выпалить, что мы этого не сделали.

– Когда в последний раз вы видели вашего друга? – спросил Яворски.

– Я только что сказал вам, что это было неделю назад. Что нам нужно сделать, чтобы увидеть тело, которое находится здесь, у вас?

На лицах обоих помощников шерифа застыло одинаковое отвратительное выражение.

– Не создавай нам неприятностей, старик. Мы задаем вопросы. Вы на них отвечаете. Если ваши ответы нас устроят, мы позволим вам взглянуть на тело. Это все, что вы можете сделать.

Служители морга стояли, прислонившись к стене, и ждали, чем кончится наша перепалка.

– Мистеру Контрерасу семьдесят семь лет, – сказала я, – он стар, он устал, и тот человек, который пропал, это его последний старый друг. Он не хочет никому создавать проблем, он хочет только разрешить свои сомнения. Я уверена, вы бы не хотели, чтобы ваши отцы или деды оказались в такой ситуации.

– А вам какое дело до всего этого, детка?

Это опять был Хендрикс. Пока они стояли к нам лицом, так что можно было видеть их значки, я могла определить, кто говорит. Я подавила в себе желание раскроить ему скулу носком ботинка.

– Я просто помогаю своему соседу, лапочка. Может быть, мне позвонить доктору Вишникову и получить его разрешение посмотреть на тело?

Вишников был одним из тех медицинских экспертов, которого я знала еще с тех пор, как работала в полиции.

– Нечего нас пугать. Мы пойдем в морг не раньше, чем вы ответите на наши вопросы.

Наружная дверь снова открылась. Я взглянула через левое плечо Яворски и с облегчением вздохнула. Это был Терри Финчли, следователь по делам о насилии из первого округа.

– Терри! – окликнула я его.

Он подошел к стойке, чтобы что-то уточнить, но повернулся на мой голос:

– Вик!

Он подошел к нам:

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь опознать тело. Эти помощники шерифа, очевидно, вытащили сегодня из канала около Стикни одного старика. Мы с моим другом хотим убедиться, что это не один наш знакомый. Помощники шерифа Яворски и Хендрикс, а это – детектив Финчли из полиции Чикаго, – представила их я.

Тем явно не понравилось, что я на «ты» с полицейским из города, в придачу еще и чернокожим. Они переглянулись и еще больше выдвинули вперед подбородки.

– Нам нужно задать этой девушке и старику несколько вопросов, детектив, так что вам бы лучше не вмешиваться. – Оба повернулись к Финчли, так что я не могла определить, кто из них говорил.

– Не могу этого сделать, – быстро откликнулся Финчли. – Не могу, если это тот человек, которого выловили в Стикни. Меня только что попросили прийти сюда и взглянуть на него. Похоже, они считают, что он живет в самом Чикаго, а не в округе.

На лицах помощников шерифа появилось подленькое выражение. Я прикидывала, кого они собираются ударить первым – меня или Финчли. Излучаемая ими враждебность заполнила всю комнату. Мужчина, сидевший за стойкой, почувствовал это и подошел поближе. Служители морга стояли, прислонившись к стене, прервав свой небрежный разговор. Они тоже придвинулись к нам.

Хендрикс и Яворски увидели, как они приближаются, и сердито посмотрели друг на друга. Поскольку все трое служителей были черными, было вполне очевидно, что они встанут на сторону Финчли, если дело дойдет до драки.

– Тогда забирайте его себе, – выдавил из себя Хендрикс. – У нас найдутся дела поважнее, чем присматривать за каким-то дохлым алкашом.

Они с Яворски повернулись на каблуках как по команде и промаршировали к выходу. Мне показалось, что один из них пробормотал, проходя мимо, «черная шваль», но я не хотела делать из этого прецедент федерального масштаба.

– Спасибо, Терри, – благодарно проговорила я. – Не знаю, то ли они просто развлекаются, демонстрируя свою силу, то ли действительно есть какие-то проблемы с этим мертвецом.

– И то и другое, – сказал Финчли. – Им нравится выкатывать грудь колесом и изображать штурмовиков. А тот тип, которого выловили из канала, был мертв еще до того, как упал в воду. Вы думаете, что это ваш знакомый?

– Мы этого никогда не говорили. Мы хотели бы взглянуть на тело. – Я старалась, чтобы это не прозвучало слишком резко, ведь Финчли выручил нас из сложной ситуации, которая могла закончиться ударом в челюсть или арестом.

– А кто твой друг?

– Сальваторе Контрерас. Самый близкий друг семьи того человека, которого мы разыскиваем.

Мистер Контрерас автоматически протянул руку Финчли, но сказал:

– Если быть точным, то вы, дочка, знаете, что это не совсем так. У него есть жена и сын в Аризоне, по крайней мере были, когда я в последний раз о них слышал. Она ушла от него тридцать пять лет назад, и так поступила бы всякая разумная женщина, если бы ее муж пропивал всю получку каждую пятницу и оставлял жену и ребенка нищими. Мы с Митчем всю жизнь были вместе, и у него действительно нет больше никого, офицер-детектив, я хочу сказать.

Финчли кивнул:

– Не думаю, что стоит посылать в Аризону за его родными. Давайте просто на него посмотрим.

Он направился в сторону секционного зала, который находился справа от входа. Я придержала его за локоть:

– Может быть, мистеру Контрерасу лучше посмотреть по видео? Он не так привык к подобным зрелищам, как ты.

Если кто-то не в силах выдержать непосредственный взгляд на тело, то служители показывают его со всех сторон с помощью видеокамеры. Можно смотреть на экран в маленьком видеозале, расположенном вне холодильной камеры морга. В таком случае это начинает смахивать на какое-нибудь телевизионное шоу, где мертвые поднимаются, чтобы снова бродить по свету.

– Не волнуйтесь за меня, милая, – принялся уговаривать меня мистер Контрерас, когда я объяснила ему, в чем состоит процедура. – Если вы забыли, мне приходилось на войне видеть и не такое.

Служитель морга выдвинул из холодильника тело. Черный пластиковый мешок закрывал его до горла, но нам хорошо было видно лицо.

Тело находилось в водах канала несколько дней, а на прошлой неделе стояла теплая погода. Лицо распухло и побагровело. В таком виде я не смогла бы опознать и своего собственного отца, не говоря уже о человеке, которого видела всего три-четыре раза. Волосы были такими, как у Крюгера, и общие очертания головы, если не принимать во внимание набухшие мягкие ткани, тоже были похожи.

Я почувствовала легкий приступ тошноты. В последние годы мне не так часто приходилось смотреть на мертвецов, как раньше, когда я работала в отделе по борьбе с убийствами. Мистер Контрерас, судя по зеленоватому оттенку его лица, полностью лишился иммунитета, который приобрел на полях сражений в Италии пятьдесят лет назад.

Он прокашлялся и хрипло сказал:

– Это тело вроде бы похоже на Митча. Но я не могу сказать с полной уверенностью. Лицо… лицо… – Он махнул рукой, и колени его подогнулись.

Служитель подхватил его, прежде чем он успел упасть. Я нашла у стены стул и пододвинула его мистеру Контрерасу. Служитель усадил его и поддерживал ему голову. В этой суматохе, пока я искала стакан воды и давала ему пить, моя собственная тошнота прошла.

Через несколько минут мистер Контрерас пришел в себя:

– Прошу прощения. Не думал, что со мной такое случится. Я не знаю, Митч это или нет. Трудно что-то сказать точно. Не можете ли вы взглянуть на его левую руку, дочка? Он отрезал себе кончик среднего пальца лет тридцать назад, потому что напился на работе, а он это делал очень часто. Я был при этом, и мне надо было бы предвидеть, что так случится, и оттащить его от фрезы, но я просто не думал, что это опасно. – Слезы, не имевшие никакого отношения к старой травме, потекли по его щекам.

Я сделала над собой усилие и снова подошла к раздутому телу. Служитель стянул пластиковый мешок так, чтобы была видна левая рука. Пальцы тоже распухли и потеряли всякий оттенок, свойственный человеческому телу, но было ясно, что на среднем пальце не хватало почти целой фаланги.

Финчли кивнул:

– Мне достаточно этого, чтобы продолжать работу. Я должен задать вам обоим несколько вопросов. Как ты считаешь, твой друг может выдержать еще несколько минут?

Мистер Контрерас присоединился к моим уверениям в своей стойкости. Финчли провел нас к креслам, которые стояли за углом в коридоре. Мистер Контрерас двигался не так легко, как обычно, но к тому времени, как мы уселись в кресла, его лицо все же немного порозовело.

– Да, не могу сказать, что мне сегодня повезло, – произнес Финчли. – Найти тебя здесь и по тому же делу, которое мне поручили расследовать.

– Ты хочешь сказать, что тебе повезло, – поправила я. – Во-первых, без меня ты бы никого не смог опознать. Во-вторых, ты будешь только рад, если я тебе буду помогать. Я могу заниматься этим делом все свое время, тогда как у тебя есть еще масса других расследований… Так, значит, он был убит? Или он ударился обо что-нибудь головой и упал в воду?

Финчли вынул из кармана пиджака исписанный каракулями блокнот.

– Вишников говорит, что он получил сильный удар по затылку. Если бы он упал и ударился, то должен был падать на спину. А так как он был мертв до того, как упал в воду, его, должно быть, ударили или он сам упал и ударился о что-то твердое на земле. Возможно, какой-нибудь подонок нашел его мертвым и сбросил в воду. Эти панки не хотели обременять себя вызовом полиции из-за какого-то мертвеца. Меня не удивит, если именно так все и произошло.

Я согласилась.

– Или же Митч шатался там и помешал кому-то, когда заключалась сделка, – сказала я, – и какой-нибудь парень так стукнул его, что проломил ему череп. А потом испугался, когда понял, что тот мертв. Могло быть и так.

– Но что он делал около канала? – спросил Финчли. – Там одни промышленные предприятия. Это место совсем не для ночных прогулок, как бы он ни был пьян.

Я взглянула на мистера Контрераса. Казалось, он не прислушивался к нашему разговору.

– В свое время он работал на «Даймонд хэд моторс», на углу Тридцать первой и Дэймен. Может быть, он пошел туда узнать насчет работы? По всем отзывам, он был хорошим работником.

Финчли записал название «Даймонд хэд» на помятой бумажке, которую разложил на колене.

– А какое отношение имеешь к этому ты, Варшавски? Ты ведь знаешь, что это первый вопрос, который задаст мне лейтенант.

Лейтенантом был Бобби Мэллори, относившийся ко мне лучше, чем к другим, но все же не большой поклонник моего стиля работы.

– Это просто слепое везение, детектив. Мы с мистером Контрерасом соседи. Он нанял меня, чтобы я нашла его друга. Я не слишком-то люблю таким образом находить себе работу… Как долго, по мнению Вишникова, он находился в воде?

– Около недели. Когда кто-либо из вас видел его в последний раз?

Я мягко потрясла за руку своего соседа и повторила ему вопрос. Это вернуло его к действительности, и он, запинаясь, представил устный отчет о последних выходных, проведенных им вместе с Митчем, перемежая его упреками в свой адрес за то, что он выставил своего друга на улицу. Финчли задал ему еще несколько вежливых вопросов и отпустил нас.

– Только не отправляйся дежурить в Саут-Сайд, предварительно не поговорив со мной, ладно, Вик? – сказал он.

– Если Митч нарвался на торговцев запрещенным товаром, то они целиком твои. У меня нет сил и средств на то, чтобы охотиться за всяким отродьем, даже если бы у меня и было такое желание. Но внутренний голос говорит мне, что мертвый старик без семьи и каких-либо связей не будет занимать все время следователей первого округа.

Финчли непроизвольно передернул плечами:

– Не читай мне лекции о работе полиции и ее отношениях с общественностью, Варшавски. Я в этом не нуждаюсь.

– Я просто говорю о том, что есть, Терри. Я не собиралась никого оскорблять. – Я встала. – Спасибо за то, что спас мистера Контрераса и меня от этих разбойников из офиса шерифа.

Финчли улыбнулся, что случалось с ним очень редко.

– Мы охраняем и защищаем, Вик, ты это знаешь.

Мистер Контрерас не проронил ни слова, пока мы медленно ехали к дому. Я была измотана настолько, что с трудом могла сосредоточиться на сигналах светофора. Если бы кому-нибудь снова вздумалось следить за нами, им бы никто не помешал это сделать.

День начался с воплей Дика и закончился разложившимся трупом. Правда, для легкой разрядки судьба подбросила мне поездку в Шомбург. Мне грезились отдаленные горные склоны, снег и ощущение полного мира и покоя, но завтра я должна была снова встать и быть готовой к новой битве.

Я подождала на площадке, пока мистер Контрерас не открыл свою дверь.

– Я зайду к вам. Вам нужно выпить горячего чая с изрядным количеством молока и сахара.

Он попытался было протестовать.

– Я тоже выпью чаю вместе с вами, – сказала я. – Этой ночью ваша граппа или виски не годятся.

Стрелки на часах на кухне застыли на двенадцати. Нет, было еще не так поздно. Конечно же, мои руки тряслись не от усталости, когда я шарила в ящиках и на полках буфета в поисках чая. Наконец мне удалось отыскать старую коробку «Липтона», засунутую куда-то между засаленной посудой. Судя по запаху, чай уже давно выдохся, но он ведь никогда по-настоящему не портится. Я взяла два пакетика, чтобы заварка была покрепче. Вместе с молоком и сахаром это должно быть хорошим укрепляющим средством.

Я смотрела на мистера Контрераса, пока он пил свой чай. Его лицо немного оживилось, и ему захотелось говорить. Я слушала его бесконечные истории из их с Митчем детства: как они положили лягушку в кружку для сбора пожертвований в церкви, как в одно и то же утро они поступили в ученики – и тут последовало отступление о Тэде Бальбини, который им материально помогал, – и как мистер Контрерас пошел в армию, а Митч – нет.

– Он всегда слишком много пил, даже тогда, но его не взяли из-за плоскостопия, и это его доконало. Разбило ему сердце. Он даже не пришел проститься со мной, когда я уезжал в Форт-Худ, глупый старый козел. Но мы снова встретились после войны. «Даймонд хэд» взяла меня снова на работу, когда я вернулся домой. Тогда еще вся фирма принадлежала одной семье, не то что сейчас, когда везде полно начальников, которым безразлично, жив ты или умер. – Он остановился, чтобы допить чай. – Вы должны сделать что-нибудь, дочка, найти того, кто его убил.

Я откинулась на спинку стула, пораженная его словами.

– Не думаю, что полиция считает этот случай убийством. Вы слышали, что сказал Финчли. Он был пьян, ударился и упал, и кто-то сбросил его в канал. Я допускаю, что какие-нибудь панки наехали на него мотоциклом. – Я представила себе, как подростки сталкивают тело в воду, и содрогнулась.

– Нет, черт побери! – закричал мистер Контрерас. – За каким дьяволом его понесло слоняться около реки? Это глупо. Там негде гулять – там только доки, колючая проволока и груды всякого хлама. Вы вместе с копами хотите отделаться от него и написать, что это несчастный случай или самоубийство… И можете убираться отсюда ко всем чертям, чем быстрее, тем лучше.

Я посмотрела на него, пораженная его грубостью, и снова увидела, как по его морщинистым щекам катятся слезы. Я опустилась на колени около его стула и обняла его за плечи.

– Ну-ну, не надо так. Утром я поговорю с Вишниковым и узнаю, что он думает по этому поводу.

Он порывисто схватил мою руку, его челюсть дрожала, и он пытался справиться с собой.

– Простите, дочка, – хрипло проговорил он. – Простите, что я не сдержался и наговорил вам столько гадостей. Я знаю, что он был для всех обузой, со своим вечным пьянством, но, когда это твой старый друг, на это смотришь по-другому.

Он отпустил мою руку и закрыл ладонями лицо, тяжело всхлипывая.

– Я не должен был его отпускать. Почему я так глупо суетился из-за щенков? Пеппи и не замечает такой ерунды, как храп, ей это все равно. Почему я не мог разрешить ему остаться всего на несколько дней?

Отправившись на следующее утро на пробежку, я выскользнула через заднюю калитку. Вместо обычного маршрута до порта и обратно я решила пробежаться к западу – переулками, до самой реки. Я бежала не спеша, не столько затем, чтобы проверить, нет ли у меня кого-нибудь на хвосте, сколько затем, чтобы на меня не летели шлепки грязи с дороги, – довольно трудно следить за пешеходом, если ты сидишь за рулем автомобиля. Я не думала, что мне угрожает физическая опасность со стороны Чамферса и его людей, просто я терпеть не могу, когда кто-нибудь сует свой нос в мои дела.

Я зашла к мистеру Контрерасу, прежде чем подняться к себе и принять душ. К нему почти вернулась его обычная бодрость – цвет лица был намного лучше и двигался он гораздо живее, чем вчера ночью. Я рассказала ему, что собираюсь отправиться в «Даймонд хэд», и спросила, не знает ли он кого-нибудь, кто бы до сих пор там работал.

– С тех пор там все сменились, лапушка. Может, в цехах и работают один или два парня, которых я бы узнал, если бы увидел, но начальство все новое – мастер и управляющий сбытом, – я даже не знаю, как их зовут. Вы хотите, чтобы я пошел вместе с вами?

Я усмехнулась тому, с каким рвением он предложил это.

– Не в этот раз. Может быть, позже, если я не добьюсь успеха. – Я планировала тайную вылазку на предприятие и решила, что мне лучше будет идти одной.

Было бы совсем хорошо, если бы мой вчерашний преследователь, кто бы он ни был, не потащился бы за мной туда. А это означало, что я не могу ехать на своей машине. Мой «транс-ам» так же легко выследить, как след колес, смазанных креодотом, имея хорошо обученную собаку, – если помните, так поступил однажды Шерлок Холмс.

Лотти была единственным человеком, настолько близким мне, чтобы обменяться со мной машинами. Мне не хотелось отдавать ей своего малыша, поскольку любая новая машина в ее руках уже через месяц оказывается побитой и поцарапанной. Однако интересы клиента важнее, строго сказала я себе. В конце концов, за что я каждый месяц плачу по двадцать пять долларов страховых взносов?

Окончив одеваться, я позвонила Лотти в клинику и объяснила, в чем дело. Она с радостью согласилась одолжить мне «крессиду».

– Я не сидела за рулем спортивной машины с тех пор, как у меня был «морган» в 1948 году.

– Именно этого я и боюсь, – заметила я.

Казалось, Лотти обиделась.

– Я водила машину, когда ты еще не родилась, Виктория.

Я прикусила язык – в конце концов, она оказывала мне услугу. Я объяснила ей, где найти мою машину, – Кэрол подвезет ее к моему дому, возвращаясь из больницы. Я послала «транс-ам» воздушный поцелуй и прошла мимо него, направляясь к Белмонту:

– Это только на один день. Будь молодцом и не давай себя поцарапать.

Добравшись до больницы автобусом с несколькими пересадками, я была совершенно уверена, что за мной не следят. Несмотря на это, я немного попетляла в северной части города на «крессиде» Лотти. Когда я решила, что слежки точно нет, то выехала на Кеннеди и повернула на юг.

Кроме неизбежных царапин на крыльях, в этой машине было неудобно переключать скорость и подшипники, казалось, вот-вот начнут заедать. Я надеялась, что мне не придется поспешно удирать откуда-нибудь.

Здание «Даймонд хэд» находилось в конце тупика. Я не хотела подъезжать к главному входу, где меня не только могли легко заметить, но также и расставить мне ловушку. Я припарковала машину на Тридцать второй улице и прошла пешком несколько кварталов к северу.

В переулках гудели грузовики, доставлявшие и забиравшие материалы из близлежащих предприятий, углубляя вмятины в и без того разбитом асфальте. Я сошла с проезжей части и пошла по заросшей травой обочине, обходя спрятавшиеся в высокой траве бугорки. К тому времени как я подошла ко входу в «Даймонд хэд», я обливалась потом и кляла себя за то, что надела туфли вместо своих разбитых кроссовок.

На асфальтированной площадке около входа стояло несколько машин. Одна из них была зеленый «ниссан» последней модели, остальные не представляли собой ничего особенного: «форд», «шевроле» и каштановая «хонда». Я подошла взглянуть на нее, но не могла сказать, была ли это та, которая вчера висела у меня на хвосте.

Внутри старого кирпичного здания было прохладно и тихо. Я постояла немного в маленьком вестибюле, чтобы прийти в себя от жары. Прямо передо мной начинался коридор, ведущий к старым железным лестницам и металлическим двойным дверям.

Двери и внутренние стены, должно быть, были очень толстыми – мне приходилось напрягать слух, чтобы различить звуки, доносившиеся изнутри. «Даймонд хэд» выпускал маленькие моторы узкого назначения – они использовались главным образом для управления закрылками самолетов. Может быть, в их производстве и не требовались такие визжащие инструменты, которые ассоциировались в моем представлении с промышленными предприятиями.

Я пыталась определить, где находится то помещение, куда Чамферс привел меня на прошлой неделе. Я была сейчас в южной части здания, а причалы были на востоке. Когда вошла, я должна была попасть в северную часть. Кабинет Чамферса должен находиться где-то по ту сторону лестничного блока, прямо передо мной. Мне нужно было обойти здание кругом.

Тяжелые металлические двери были наглухо закрыты. Я попробовала поочередно нажать на обе створки, с силой налегая на них пальцами, но безуспешно. Я могла выйти наружу и повторить свой позорный путь со стороны причалов или посмотреть, не окажутся ли железные лестницы более интересными.

Я уже начала подниматься по лестнице, когда заметила под ней самую обычную дверь. Она была не окрашена, и в тускло освещенном холле я не заметила ее раньше. Я спустилась и попробовала ее открыть. Она довольно легко открылась и вывела меня в коридор, где находился кабинет Чамферса.

С левой стороны в стене было шесть или семь дверей, верхняя часть которых была сделана из стекла, армированного проволокой. Справа, сразу за входом, через который я сюда попала, было еще несколько металлических дверей. Я попробовала открыть одну из них просто из любопытства, и передо мной открылся длинный сборочный цех. С десяток женщин стояли у высоких столов, вставляя винты или что-то в этом роде в некие устройства. Единственный мужчина рассматривал какое-то оборудование вместе с одной из них. Этот зал спокойно мог вместить в пять раз больше народу. Было похоже, что «Даймонд хэд» переживает не лучшие времена.

Я закрыла дверь и пошла дальше по коридору, чтобы попытаться найти Чамферса, а еще лучше его секретаршу. Я предпочла бы вообще не встретить управляющего предприятием. Я пригладила волосы в надежде придать себе более профессиональный вид и сунула нос в первую же дверь, к которой подошла.

Как и большинство кабинетов, в свое время отделенных от основного производственного зала, комната представляла собой крошечный куб, в котором помещалось только несколько картотечных шкафов и поцарапанный письменный стол. За столом, склонившись над грудой бумаг, сидел мужчина средних лет, левой рукой обхватив телефонную трубку, словно она могла куда-то уплыть. Несколько каштановых прядей были тщательно зачесаны на лбу, прикрывая пролысины, но ему давно уже не удавалось втиснуть свою фигуру в брюки из жатой ткани. Мне показалось, что его не было в пятницу среди тех, с кем беседовал Чамферс.

Когда я открыла дверь, он не поднял головы, а продолжал хмуро смотреть в свои бумаги. Наконец он произнес:

– Конечно, вам не заплатили. Это потому, что вы не обращаете внимания на нашу расчетную политику. Все должно быть отправлено через Гарфилд и Болингброк. – Он послушал, что ему ответят, потом сказал: – Нет, для них нет никакого смысла принимать наши заказы. Откуда они могут знать, каковы наши требования? Я обращусь к федеральному прокурору, если вы не поставите медь к пятнице.

Они еще некоторое время обсуждали эту проблему, выясняя, нужно ли вовлекать федеральные власти. Я подслушивала их разговор безо всякого стыда. Мой приятель, очевидно, победил в споре, потому что торжествующе потер руки, положив телефонную трубку. Только тогда он заметил меня.

– Я ищу вашего менеджера по социальным вопросам, – сказала я.

– Зачем он вам нужен? – Победа над поставщиком меди сделала его свирепым.

– У меня есть к нему вопросы по поводу некоторых выплат. Это выплаты для моего отца, который был уволен семь недель назад. Он вынужден был лечь в больницу. – Этот предлог казался мне безопасным, учитывая простаивающие станки в сборочном цехе.

Он нахмурился, не желая ничего никому платить, но в конце концов направил меня в третью от его кабинета дверь дальше по коридору.

Удача изменила мне, когда я отыскала нужную дверь. Мужчина, сидевший в тесном кабинетике, был среди тех, кто четыре дня назад видел мое недостойное появление на предприятии. Сначала он меня не узнал, но, как только я упомянула Митча Крюгера, сцена, разыгравшаяся в пятницу, всплыла у него в памяти. Он свирепо нахмурился и схватил телефонную трубку.

– Милт? Это Декстер. Ты знаешь, что эта баба-детектив снова здесь? Та, что шаталась здесь на прошлой неделе? Ты этого не знал? Так вот, сейчас она здесь, у меня.

Он бросил трубку и скрестил руки на груди:

– Вас еще ни разу не учили как следует, а, девочка?

– Не учили чему, свиная отбивная? – Я увидела складной стул рядом с его шкафом для бумаг, придвинула его к себе и села.

– Заниматься своими собственными делами.

– Это я как раз здесь и делаю. Ответьте на несколько простых вопросов о Митче Крюгере, и вы меня больше не увидите.

Он ничего не сказал. Было ясно, что мы ждали Милта Чамферса. Управляющий прибыл через несколько секунд, в пиджаке и галстуке, подтянутом до самого подбородка. Это обещало что-то вроде официального приема, а я была в носках, а не в колготках.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросил Чамферс. – По-моему, я сказал вам, чтобы вас здесь больше не было.

– Я пришла за тем же, за чем приходила на прошлой неделе – выяснить, кто видел Митча Крюгера, где и когда, и задать все прочие вопросы, которые учили задавать на курсе журналистики и в школах детективов.

– Я не знаю, кто такой этот Крюгер, не говоря уже о том, где и когда его видели, – произнес Чамферс злобным фальцетом.

– Тогда мне придется разговаривать со всеми, кто здесь работает, пока я не выясню, кто же его видел, ведь так?

– Нет, не так, – огрызнулся он, все крепче сжимая тонкие губы, пока они вовсе не исчезли из виду. – Это частная собственность, и я могу выкинуть вас вон, если вы сейчас же не уберетесь отсюда.

Я откинулась назад вместе со стулом, пока он не коснулся шкафа, и слегка улыбнулась:

– Теперь, мой милый, это расследование по делу об убийстве. Я собираюсь передать вас в полицию, а там уж вы будете им объяснять, почему имя Митча Крюгера приводит вас в такую ярость и возбуждение.

– Я не позволю никому являться на мое предприятие, шнырять тут, притворяясь, будто разыскивает каких-то пропавших людей, когда на самом деле это промышленный шпионаж. Если полиция захочет поговорить со мной о старике, который работал здесь двадцать лет назад, я готов с ними побеседовать. Но не с вами.

– В таком случае подойдем к делу с другой стороны. По-моему, у вас тут маловато рабочих для такого большого штата менеджеров, а?

Чамферс и его помощник по социальным проблемам переглянулись сдержанно или осторожно – я не могла толком разобрать. Потом Чамферс сказал:

– И вы все еще хотите, чтобы мы поверили, что вы не добываете информацию о нас для кого-то? На кого вы в самом деле работаете, Нэнси Дрю?[9]

Я встала и торжественно взглянула на него:

– На «Локхид», милый, только смотрите, никому не проговоритесь.

Чамферс, ни на миг не отпуская, проводил меня тем же длинным путем к главному выходу. Прежде чем мы расстались, я сказала:

– Хотите, чтобы я сказала тому парню, который висел у меня на хвосте, где я оставила свою машину?

Выражение его лица мгновенно изменилось, хотя он до сих пор хмурился. Он был удивлен. Тем, что я обнаружила за собой слежку? Или тем, что за мной вообще следят? Размышляя над этой головоломкой, я даже забыла помахать ему рукой на прощание.

Я прошла по дороге до того места, где высокие заросли скрывали меня от глаз. Тут я присела на корточки, чтобы переждать какое-то время. Было еще только около двенадцати. Может быть, Чамферс приносит с собой сэндвичи? Но я была готова поспорить, что он поедет обедать в квартал итальянских ресторанчиков через четыре улицы отсюда. Я также решила, что он ездит на новом «ниссане».

Трава скрывала меня от дороги, но не защищала от солнца. Сейчас к тому же было лучшее время дня для мух и мошкары. Через некоторое время я так измучилась от жары, что даже перестала отмахиваться от них, когда они садились мне на руки. Одна муха довольно сильно укусила меня. Наконец без нескольких минут час мимо меня проехал «ниссан», расшвыривая гравий с той яростью, какой я и ожидала от Чамферса.

Прячась за зарослями вдоль обочины, я пошла обратно к зданию предприятия. Еще одна машина выехала в мою сторону с асфальтированной стоянки: каштановая «хонда» с менеджером по социальным вопросам за рулем. Я подождала еще несколько минут, но, по всей видимости, сейчас должна была закончиться первая смена.

Я снова вошла в здание, прошла к двери под лестницей и вернулась в сборочный цех. Только сейчас я сообразила, что выгляжу как каторжница, все утро проработавшая на строительстве дороги. Фрамуги высоких окон были открыты, чтобы в помещение с улицы проникал воздух, но внутри все еще было холоднее, чем снаружи. Женщины в блузах или футболках и в рабочих брюках не выглядели слишком изнуренными.

Шесть женщин сидели около двери, ели сэндвичи и тихо разговаривали по-испански. Остальные стояли поодиночке или парами у окон, бесцельно глядя на улицу или отрывисто переговариваясь. Две женщины, сидевшие в дальнем углу, оживленно болтали. На этот раз меня увидели все, кроме пары в дальнем углу, и разговоры прекратились.

– Я ищу мастера, – сказала я.

– Он обедает, – ответила одна из женщин, говоривших по-испански, с сильным акцентом. – Вы ищете работу?

– Нет. Мне просто нужен мастер. Он сейчас в этом здании?

Одна из женщин молча указала на дверь в дальнем конце помещения. Верхняя часть ее была застеклена. Через стекло слабо пробивался неоновый свет. Я направилась было через цех к этой двери, но на полпути остановилась:

– По правде говоря, я ищу кого-нибудь, кто видел моего дядю на прошлой неделе. Он работал здесь раньше и заходил сюда неделю назад, в понедельник. – Они смотрели на меня ничего не выражающим взглядом. – После этого он упал в канал и утонул. Только вчера нашли его тело.

За моей спиной бурно заговорили по-испански. Женщины, стоящие около окон, собрались вместе, словно под действием гравитации. Через несколько минут одна из них спросила, чего я хочу.

– Я надеюсь, что кто-нибудь его видел. – Я смущенно развела руками. – Он был уже стар, и к тому же пьяница, но это брат моей матери. Она хочет знать, не говорил ли он с кем-нибудь, или, может быть, кто-нибудь видел его. Полиция им не интересуется, но маме очень нужно это знать – ей важно только, когда он умер. Он пробыл в воде слишком долго, и врачи не могут сказать ей, когда это случилось.

Жужжание за моей спиной приобрело одобрительный оттенок.

– Как он выглядел, этот ваш дядя? – спросила полная женщина примерно моих лет.

Я описала Митча как можно подробнее.

– Он работал здесь механиком. Много лет.

– А, механиком. Они работают на другой половине. – Это говорила одна из стоявших у окна – женщина лет пятидесяти, со спутанным желтым перманентом. Поймав мой непонимающий взгляд, она добавила: – Вам нужно пройти мимо всех кабинетов и повернуть налево, и вы попадете в механический цех, милочка.

Я уже поворачивалась к выходу, когда она задумчиво проговорила:

– Может быть, милочка, я и видела вашего дядю. В прошлый понедельник, вы сказали? Но мне кажется, что это было не тогда. Это было до того, как он приходил сюда. Понимаете, мы как раз выходили со смены и слышали крики в другом конце коридора, а потом этот старик вышел из-за угла с таким хитрым видом и посмеиваясь про себя, а один из боссов показался вслед за ним и все еще продолжал вопить.

– Вы не знаете, кто это был? Кто именно из боссов? – Я старалась не слишком быстро произносить слова.

Она покачала головой:

– Я не слишком-то обратила на это внимание. Понимаете, я думала про обед, что бы мне такое приготовить и что я найду в магазине. Знаете, дорогая, как это бывает.

– А вы не помните, что он говорил?

Она задумчиво прикусила губу, пытаясь вспомнить.

– Это было больше недели назад, да я и не обратила внимания.

Стоявшая рядом с ней женщина помоложе заговорила: – Я помню, потому что он был очень похож на моего дядю Роя. – Она посмотрела на меня извиняющимся взглядом, словно не хотела намекать, что у меня такой ужасный дядя, как и ее дядя Рой. – Я не знаю, кто кричал, потому что свет падал на него сзади и я могла видеть только его тень, но он кричал тому старику, чтобы тот убирался ко всем чертям подальше от «Даймонд хэд».

Дальняя дверь открылась, и из нее вышел мастер:

– Пора приниматься за работу, девушки. С кем это вы здесь разговариваете? Это просто девушка?

Он подозрительно посмотрел на меня.

– Она думала, что, может, вы возьмете ее на работу, но мы сказали ей, что и нам-то просто повезло, что у нас еще есть эта работа. – Это говорила племянница Роя, защищая меня точно так же, как она, вероятно, защищала своего дядю и свою мать, да и себя тоже.

– Вам, девушка, нечего делать в цеху, – жестко сказал мастер, обращаясь ко мне. – Если вы ищете работу, то вам нужно пройти в офис. На той двери все ясно написано, а на этой нет никакой таблички. Так что идите отсюда.

Я не сказала ничего из того, что пришло мне в этот момент в голову. Он был из тех типов, которые обрушатся с ругательствами на остальных женщин, как только я закрою за собой дверь.

Я быстрым шагом прошла по коридору, не желая натыкаться на Декстера или еще на кого-нибудь, когда они будут возвращаться из столовой или кафе или где они находились в это время дня.

Следуя указаниям женщины из сборочного цеха, я прошла в дальний конец здания и остановилась еще перед одним рядом высоких металлических двойных дверей. Было совершенно очевидно, что за ними находился механический цех: помещение было заставлено гигантскими станками. Их размеры были настолько чудовищны, что я даже не могла представить, для чего они служат. Около меня на полу лежали длинные полоски стали, похожие на стружки дерева, которые падали на пол, когда мой дядя Бернард строгал доски для полок. Вероятно, чудовище, возвышавшееся рядом, было чем-то вроде рубанка по металлу.

На фоне огромных станков терялись рабочие – примерно с десяток мужчин в комбинезонах или рабочей одежде. Те, кто непосредственно работал с инструментами, носили защитные очки. Увидев, как рядом со мной летят искры, я поспешно отступила. Мне нужно было найти кого-нибудь, кто не ткнул бы в меня паяльником или не отпилил бы себе руку, если бы перед ним внезапно вырос посторонний. Наконец я разглядела человека, сидевшего в углу за чертежным столом, и подошла к нему:

– Я ищу мастера.

Он быстро взглянул на меня, потом, не говоря ни слова, указал на противоположный угол зала. Я стала пробираться между станками, остановившись, чтобы посмотреть, как гигантская дрель вгрызается в толстый брусок металла с одной стороны. С другой стороны на пол сыпалось все больше и больше металлических стружек. Рабочие у станков не обращали на меня никакого внимания.

Наконец я добралась до дальнего конца зала, найдя там еще один крохотный кабинетик. За столом сидел мужчина лет пятидесяти и говорил по телефону. Рукава его рубашки были закатаны, обнажая огромные ручищи. Мне следовало вести себя осмотрительно и ни в коем случае не взбесить его до такой степени, чтобы ему захотелось поднять один из прессов и опустить его мне на голову.

Окончив наконец свой разговор, который в основном состоял из ворчанья и утверждений, что пятнадцатый никак не годится, он поднял на меня глаза и снова заворчал. Я принялась излагать ему свою сказочку про дядюшку Митча:

– Вы не знали его, когда он здесь работал?

Мастер медленно покачал головой, не моргая блеклыми, как у ящерицы, глазами.

– Я хотела бы поговорить с кем-нибудь из ваших рабочих. Двое из них выглядят достаточно пожилыми, так что, может быть, им приходилось работать с моим дядей несколько лет. Он приходил сюда примерно неделю или дней десять назад. Кто-нибудь из них мог говорить с ним.

Он снова покачал головой.

– Вы точно знаете, что они с ним не разговаривали?

– Я знаю, девушка, что вы не имеете никакого отношения к этому цеху, так что лучше бы вам убраться отсюда подобру-поздорову, пока я не помог вам это сделать.

Я посмотрела в его холодные немигающие глаза, потом перевела взгляд на мускулистые ручищи и удалилась со всем изяществом, на какое была способна.

Я сидела в машине Лотти, барабаня пальцами по нагретому солнцем рулю и пытаясь решить, что делать. У меня было такое чувство, что последние несколько дней все в Чикаго меня запугивают, начиная от Тодда Пичи и помощников шерифа и кончая этой шайкой из «Даймонд хэд». Наступило время дать им всем отпор или, по крайней мере, доказать, что я не собираюсь тихо лечь во взмокшей от пота одежде и умереть только из-за того, что они строго на меня посмотрели.

Я не могла придумать, что мне делать с Пичи после моей неудачи с письмом в «Чикаго лойер», но самое простое, что я могла предпринять в отношении «Даймонд хэд», – это подождать конца рабочей смены и попробовать поговорить с рабочими, когда они пойдут к своим машинам или к автобусу. Но до этого оставалось еще добрых два часа. За это время я могла бы найти фотографию Митча Крюгера и показать им. В любом случае, фотография могла бы очень пригодиться, если я пойду расспрашивать в тех домиках, которые прилепились под мостом Дэймен-авеню. Я не думала, что у Терри Финчли хватит сил и времени на такие расспросы.

Мне не хотелось ехать обратно на север и просить фотографию у мистера Контрераса. У него могли заваляться какие-нибудь старые групповые фотографии времен молодости, но я сомневалась, что хоть одна из них годится для опознания. На самом деле меня удерживало то, что он наверняка бы захотел лично явиться сюда и помериться силами с боссами. Не то чтобы я не доверила ему такое сложное дело, но старик вообразил себя Майком Хаммером, а я еще не была готова к борьбе на таком уровне.

Я вспомнила, что видела фотографию Крюгера среди его документов в комнате, которую он снимал у миссис Полтер. Ее дом был достаточно близко отсюда, чтобы до него можно было добраться пешком, но после часов, проведенных на палящем солнце, я уже не была способна на такой подвиг. Я вывела машину Лотти на Арчер.

Миссис Полтер была одна на своем поле боя – ее мучители, судя по всему, нашли себе развлечение в более прохладном месте. Двое мужчин выходили из бара Тесси, но, кроме них, на улице никого не было.

Поднимаясь по шатким ступеням лестницы, я увидела, что миссис Полтер пьет что-то темно-коричневое из граненого стакана. Это мог быть и растворимый чай со льдом, но жидкость больше смахивала на смазочное масло. На ней было все то же коричневое хлопчатобумажное домашнее платье. Ткань теперь была сильнее стянута с обеих сторон английской булавкой, так что ее декольте было теперь не таким глубоким, но в боковых швах начали появляться зловещие дыры.

– Этот старик, которого вы искали, умер, – отрывисто сказала она.

– Да вы что? Откуда вам это известно?

– Его сын приходил. Его мальчик. Он сказал мне, когда придет забрать вещи старика.

– Он что, приехал из Аризоны?

Мистер Контрерас сказал бы мне, если бы он связался с семьей Крюгера. Может быть, это сделал Терри Финчли? Даже если и так, то младший Крюгер добрался сюда поразительно быстро: с того момента, как мы опознали тело, прошло всего пятнадцать часов.

– Он ничего не сказал про Аризону. Он сказал только, что хочет забрать вещи своего отца. Он взял не все, но я решила, что, раз вы заплатили за комнату до конца недели, я могу оставить их здесь лежать.

– Думаю, я могла бы забрать остальное. Чтобы они вам не мешали.

Она допила свое коричневое пойло и подняла кувшин, который стоял слева от ее стула.

– Я бы предложила вам выпить, но у меня только один стакан. Вам, похоже, хочется пить.

Я поспешно отказалась, махнув рукой. Мне было не настолько жарко.

– Я думала отдать его одежду в благотворительную организацию, – прибавила она.

Очевидно, она думала, что сможет ее продать. Вероятно, другим своим жильцам.

– Если вы считаете, что им пригодятся эти вещи, то ради бога. Я хотела бы только убедиться, что этот… его сын не проглядел чего-нибудь ценного.

Конечно, все, что имело хоть какую-то ценность, давно исчезло из этой комнаты, но у Митча Крюгера не было ни сбережений, ни ценных бумаг, о которых можно было бы беспокоиться. Так что не было никаких причин обижать достойную леди, намекая на подобные поступки. Миссис Полтер любезно позволила мне осмотреть комнату Митча.

После яркого солнечного света я не могла ничего разглядеть в полутьме лестницы. Я начала осторожно подниматься, не испытывая никакого желания споткнуться об отставший край линолеума. В коридоре не было никого из жильцов, но свежий запах бекона перекрывал застоявшуюся вонь сала и капусты. У кого-то был сейчас поздний ланч или очень поздний завтрак. В желудке у меня заурчало. Я подумала, смогу ли я получить сэндвич с сыром в заведении Тесси, когда закончу здесь.

К тому времени, как я поднялась наверх, мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы отыскать комнату Митча. После миссис Полтер и сына в ней осталось не так уж много. Конечно, никакого удостоверения Крюгера или его пенсионной книжки, даже никаких газетных вырезок. В прошлый раз я не обратила особого внимания на одежду, так что не могу сказать, прибрала ли уже хозяйка что-нибудь из его вещей, но портативный черно-белый телевизор исчез. Если бы я обшарила весь дом и нашла бы комнату миссис Полтер, он бы, наверное, обнаружился там. Это желание было достаточно острым, но мне совершенно не хотелось вступать с ней в конфликт по этому поводу.

Когда я спускалась вниз по лестнице, мне в голову лезли мрачные мысли о том, какова же будет моя старость, если я проживу так долго, и мой вероятный конец. Неужели я окончу свои дни точно так же, в жалких меблированных комнатах, и у меня не будет ничего, кроме старого телевизора и потертых джинсов, которые потом будет перебирать хозяйка? У меня даже не будет мистера Контрераса, который оплакивал бы меня. Но как только я в своих фантазиях добралась до пика мрачного одиночества, я зацепилась ногой о край линолеума и проделала весь путь вниз на четвереньках. Я выругалась и отряхнулась – не пострадало ничего, кроме гордости. Если я буду бродить как во сне, вместо того чтобы внимательно смотреть под ноги, то мистер Контрерас, в конце концов, переживет меня и сможет меня оплакать.

– Вы что там, упали? – спросила миссис Полтер, когда я снова показалась на крыльце. – Мне показалось, что-то шлепнулось.

– Но вам не показалось, что стоит пойти и посмотреть, в чем дело? Вы должны прибить этот линолеум к полу. Вам будет трудновато увозить отсюда тела ваших постояльцев, если они начнут падать и ломать себе шеи… Когда умер Митч Крюгер?

Она пожала плечами:

– Не могу вам точно сказать, милочка, но сегодня рано утром его сын уже был здесь. Должна сказать, я тогда еще не встала. Он застал меня в бигудях.

Должно быть, это зрелище внушало благоговейный ужас.

– Как он выглядел, его сын?

Она снова пожала плечами:

– Я его не фотографировала. Молодой парень, может быть, ваших лет, может, немного постарше.

– Он не оставил вам номер телефона на случай, если бы он вам понадобился?

– Мне вовсе незачем ему звонить, дорогая. Я сказала ему то же самое, что и вам: берите что хотите, пока за комнату заплачено, потому как в конце недели я все оставшееся отдам для бедных.

После этого заявления я поняла, что не могу просто так оставить эту комнату – последнее, что напоминало о Митче. Я подумала было, не дать ли миссис Полтер еще половину, чтобы комната осталась как есть еще на неделю. Но, с другой стороны, что я могла там найти?

Все еще расстроенная, я перешла улицу и вошла к Тесси. Она сразу же вспомнила меня, вспомнила даже, что именно я пила.

– Вам, похоже, сегодня жарко, дорогая. Хотите еще пива?

Я устало опустилась на табурет. Светлое пиво мягко полилось в пересохшее горло. В ее баре не было кондиционера, но в зал не проникали прямые лучи солнца. Вентилятор, гудящий внизу у стойки, высушил пот, создавая иллюзию прохлады.

– У меня не было времени на ланч. У вас не бывает сэндвичей или еще чего-нибудь?

Она с сожалением покачала головой:

– Лучшее, что я могу вам предложить, дорогая, это пакетик чипсов или печенья.

Я съела печенье со второй порцией пива. Кроме нас, в баре никого не было. Она смотрела передачу Донахью по маленькому черно-белому телевизору, втиснутому между бутылками виски. Телевизор был слишком чистым, чтобы принадлежать Митчу.

Во время рекламной паузы Тесси заговорила, не глядя на меня:

– Я слышала, что нашли тело старика, которого вы искали на прошлой неделе, дорогая. Он утонул в канале. Его тело нашли вчера, вот что я слышала. Это ваш дядя, вы говорите?

Я что-то уклончиво пробурчала.

– Лили Полтер сказала, что вы детектив. Так он ваш дядя или сбежал откуда-нибудь?

– Ни то ни другое. Он вырос вместе с одним моим старым другом. Мой друг очень расстроился, когда он пропал.

Она прогнала полотенцем муху.

– Я не люблю, когда мне врут. А особенно в моем собственном баре.

Мои щеки покраснели под загаром.

– Я подумала, что, если приду сюда и объявлю, что я детектив, кто-нибудь может разбить бутылку о мою голову.

В ее глазах неожиданно мелькнула искорка веселья.

– Я и сейчас могу это сделать. Особенно если обнаружу, что вы и теперь мне врете. Что случилось со стариком?

Я покачала головой:

– Вы знаете столько же, сколько и я. Он упал в канал Сэнитэри. Но он был мертв еще до того, как оказался в воде. Я была у миссис Полтер, надеясь найти его фотографию, но какой-то парень приходил сегодня утром, сказал, что он его сын, и забрал его удостоверение и все бумаги, на которых могла быть фотография.

– Сказал, что он его сын? – повторила она. – Вы думаете, что это не так?

– Я ничего не думаю. Все, что я делаю, – это задаю вопросы. Я не знаю никого в Чикаго, у кого был бы адрес его сына, и даже если бы он у кого-то и был, то этот сын объявился здесь слишком быстро. Хотя, может быть, конечно, ему приснилось в кошмарном сне, что его отец умер, и он тут же сел на самолет и прилетел сюда. Вы не видели этого парня? Миссис Полтер не могла мне его описать.

– Я не открываю так рано, милочка. Но если я что-нибудь услышу, то дам вам знать. Может, мой старик что-нибудь видел. Он парализован, но любит сидеть на улице по вечерам и по утрам, смотреть на дома, на прохожих.

Я протянула ей свою визитную карточку и два доллара за пиво и печенье. Когда я уже направилась к двери, Тесси снова заговорила:

– Вы как-то не похожи на женщину, которая позволит пьяному старому дядюшке слоняться по округе. Вы совсем не так себя держите, дорогая. Я поняла, что вы говорите мне правду, когда сказали, что вы детектив.

Это прозвучало как комплимент и прибавило мне бодрости. Я помахала ей рукой и снова вышла на палящее солнце.

Пора уже было возвращаться на завод и попробовать перехватить кого-нибудь из механиков, когда они будут уходить домой, но душа у меня не лежала к этой идее. После двух порций пива на пустой желудок и дня, проведенного на жаре, мне и думать не хотелось о том, чтобы предпринимать какие-то усилия. Было похоже, что я захмелела. Во всяком случае, много ли я смогу сделать в таком состоянии? Если кто-нибудь косо на меня посмотрит, я пропала. Мой мозг был сейчас не способен сформулировать вопросы, на которые нельзя было бы не ответить.

Я включила третью скорость и поехала к северу по Холстеду. В это время дня можно было быстрее доехать, держась в стороне от основных магистралей. Даже на Холстеде было много машин, и мне приходилось все время переключать скорость около светофоров. Завтра я верну «крессиду» и возьму напрокат машину, в которой все будет в порядке.

Что мне было нужно, так это подобраться с другой стороны к «Даймонд хэд», иначе я буду просто биться головой о стену. Нужно было, чтобы кто-нибудь мог открыть передо мной двери. Я выполняла немало работ для промышленных предприятий Чикаго. Возможно, кто-нибудь из моих прежних благодарных клиентов работал с «Даймонд хэд». Возможно даже, что владельцы, кто бы они ни были, каким-то образом были связаны с теми компаниями, для которых я работала. Мистер Контрерас все время говорит, что у «Даймонд хэд» теперь другие хозяева. Все, что мне нужно было сделать, это найти их. А это мог сделать для меня мой доверенный адвокат. У него есть компьютер и доступ к базам данных, у меня же ничего этого не было.

Я свернула с Холстеда на Джексон, где проживали остатки чикагской греческой общины. Я свернула здесь только потому, что это была прямая дорога к моему офису, но выдержать запах, идущий от ресторанов, оказалось выше моих сил. Было уже почти пять часов. В любом случае слишком поздно, чтобы просить Фримэна Картера начинать расследование. Я уселась за столик с тарелкой салата и жареного мяса и забыла обо всех переживаниях и неудачах сегодняшнего дня.

На следующее утро мне с трудом удалось дозвониться в офис Фримэна. Первые три раза, набрав его номер, я выслушивала не меньше двадцати гудков, прежде чем повесить трубку. Что такое могло случиться с их телефоном? Звонок должен был поступать в центр приема сообщений. Когда я позвонила в четвертый раз, кто-то все-таки поднял трубку, но мне не могли сказать, где Фримэн. Нежелание человека, с которым я разговаривала, записать мое сообщение заставило меня принять решение лично явиться к нему в офис.

Я не была в конторе «Кроуфорд, Мид» с тех пор, как они переехали в новое помещение недалеко от Уэкер, но панели орехового дерева, красно-коричневые люстры, висящие справа от входа, и две огромные вазы эпохи Тан были те же самые, что и раньше, на Саут-Ла-Салль. Зачем вообще нужно переезжать, если ты собираешься в точности копировать обстановку и платить при этом за аренду втрое больше?

Ли Кодвелл была секретарем в приемной фирмы еще до того, как туда пришел Дик. Она всегда хорошо относилась ко мне и считала меня пострадавшей стороной, когда мы с Диком разводились. Я никогда специально не поддерживала в ней этой уверенности, но никогда и не опровергала. Неурядицы Дика заменяли мне алименты.

Я подошла к конторке секретарши с бодрым приветствием на губах, но увидела перед собой незнакомую молодую женщину, моложе Ли лет на тридцать. Она была худая, как палка. На ней было зеленое вязаное облегающее платье, а на губах толстый слой помады.

– Ли сегодня больна? – спросила я.

Молодая женщина покачала головой:

– Она уволилась, когда мы переехали сюда в прошлом ноябре. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Я почувствовала себя незаслуженно обиженной тем, что Ли уволилась, ничего мне не сказав. Немного резким тоном я сообщила молодой женщине свое имя и сказала ей, что хотела бы увидеть Фримэна.

– О боже мой! У вас есть с ним договоренность?

– Нет. Я все утро пыталась ему дозвониться и подумала, что будет проще прийти самой. Я могу поговорить с его секретаршей – то, что мне нужно, не обязательно требует его личного участия.

– О боже мой, – беспомощно повторила она, тряся выкрашенными кудряшками, – вам, наверное, лучше поговорить с Кэтрин. Если вы присядете, я вам ее разыщу. Как, вы сказали, ваша фамилия?

Кэтрин Джентри была секретаршей Фримэна. Поскольку она не отвечала на звонки, я не знала, ответит ли она на вызов секретаря из приемной. По поведению секретарши было ясно, что с Фримэном что-то не так, но казалось совершенно безнадежным спрашивать ее о чем-либо. Я протянула ей свою визитную карточку и пошла к красно-коричневым креслам. Когда Дик пришел в эту фирму четырнадцать лет назад, он с благоговением сказал мне, что ковер застрахован на пятьдесят тысяч долларов. Я подумала, что теперь он дороже раза в три-четыре, но благоговение Дика, вероятно, уменьшилось примерно во столько же раз.

После того как я прождала десять минут, листая «Уоллстрит джорнал» и «Ньюсуик», в холл вышла плотная молодая женщина, что-то прошептала секретарше и подошла ко мне.

– Вы мисс Варшавски? – Она сделала сильное ударение на моей фамилии. – Меня зовут Вивьен Копли. Мне часто приходилось выполнять работу для мистера Картера. По какому вопросу вы хотите его видеть?

– Вы, конечно, можете мне помочь в этом вопросе, но скажите, с Фримэном что-то случилось? Я не разговаривала с ним уже несколько недель.

Она прикрыла рот рукой и нервно хихикнула:

– О, дорогая. Я не люблю… Не знаю, можем ли мы… но все равно, это, вероятно, появится в газетах…

– Что? – настойчиво потребовала я. Я уже начинала уставать от беспомощного бормотания здешних служащих.

– В пятницу он объявил, что уходит из фирмы. Его тут же попросили собрать свои вещи. Кэтрин сейчас здесь – она разбирает его бумаги, – но она уйдет завтра. Мы направляем его клиентов к другим партнерам, так что если вы скажете мне, для чего вы хотели его видеть, то мы сможет решить, к кому вам лучше всего обратиться.

Некоторое время я изучала свои ногти, размышляя, не спросить ли мне Дика или Тодда Пичи. Эффект будет подобен электрическому разряду, но что я от этого выиграю?

Я встала.

– Фримэн вел мои дела так много лет, что я буду чувствовать себя неуютно, разговаривая с кем-то другим. Не могли бы вы просто проводить меня к Кэтрин?

Она накрутила на палец прядь волос:

– Мы действительно не можем…

Я жестко улыбнулась:

– Проводите меня, пожалуйста, к Кэтрин.

– Думаю, что прежде мне нужно поговорить об этом со своим начальником. – Она шмыгнула к двери, которая вела к кабинетам.

Я подождала секунд тридцать и пошла вслед за ней. Так как я ни разу не была здесь раньше, то не знала, где может находиться кабинет Фримэна. Я наугад свернула в коридор направо и пошла по толстому ковру, заглядывая во все кабинеты и конференц-залы. Я миновала множество служащих, нагруженных кипами бумаг и компьютерными распечатками, но никто ничего не знал о Фримэне Картере.

«Кроуфорд, Мид» арендовала четыре этажа здания. В какой-то момент я вышла к внутренней лестнице, соединяющей этажи здания. Как и во всех остальных помещениях, стены здесь были обиты деревом и обтянуты плюшем. Никогда не понимала, зачем арендовать помещение в самой современной стеклянной башне, а потом закрывать все деревом и бархатом, чтобы придать ему вид старинного здания суда?

Добравшись до второго этажа, я наконец нашла служащую, которая указала мне офис Фримэна. Всеобщий запрет на предоставление информации клиентам, очевидно, был издан только для войск первой линии. Кабинет Фримэна находился когда-то в дальнем конце этажа, на котором мы стояли. Я последовала инструкциям женщины и после нескольких ошибок нашла наконец Кэтрин Джентри, которая упаковывала бумаги в коробки.

– Вик! – Она выронила то, что было у нее в руках, и вытерла ладони о джинсы. Я никогда не видела ее в иной одежде, кроме строгого костюма, который, по ее мнению, единственно подходил для ее работы, или с растрепанными волосами, падающими на лицо. Я бы не узнала ее на улице.

– Кэтрин! Что здесь происходит? Они все ведут себя так, словно Фримэн сбежал, прихватив с собой пенсионный фонд компании.

– Они ведут себя как мерзкие паразиты, какими я их всегда и считала. Я даже не могу тебе описать, как я рада, что мы убираемся из этого тараканьего гнезда. Я даже не возражаю против того, что мне приходится самой все это укладывать. Ну, или почти не возражаю. Ты была записана к Фримэну? Мне казалось, что я предупредила всех.

Кэтрин выросла в Джексоне, штат Миссисипи, и она никогда даже не пыталась справиться со своим акцентом и говорить так же, как янки.

– Нет. Я пыталась дозвониться до него сегодня утром, но у меня ничего не вышло, поэтому я пришла сама. Тебе помочь?

Она усмехнулась:

– Мне это не помешает, дорогая, но это все секретные документы. Я должна сама за ними следить. Что мы можем для тебя сделать? Фримэн сегодня дома, но, если тебя арестуют или случится еще что-нибудь, он незамедлительно начнет действовать.

– У меня нет ничего такого интересного. Я только хотела посмотреть кое-что в базе данных, но это может подождать до тех пор, пока вы не переберетесь в новое помещение.

Или я поеду в Спрингфилд и посмотрю нужные мне записи. Не могу сказать, что я очень люблю это занятие, но, может быть, это будет лучше, чем сидеть над этой проблемой еще несколько недель.

Кэтрин хмыкнула:

– Почему ты не напишешь, что тебе нужно, и не отдашь мне? В этой крысиной дыре у меня есть еще пара друзей. Если они не слишком завидуют мне за то, что я сбежала с корабля, то кто-нибудь из них сделает то, что я попрошу.

Я написала адрес «Даймонд хэд» и род деятельности.

– Я хочу только знать имена владельцев и членов правления. Мне не нужны никакие финансовые отчеты, по крайней мере не сейчас. Где вы собираетесь разместиться?

– О, Фримэн нашел для нас прелестное местечко на Саут-Кларк. Девятьсот квадратных футов. Все, что нам нужно сделать, это привезти столы и включить компьютеры в сеть – не то что здесь, когда первые шесть месяцев после того, как мы сюда переехали, кругом все еще красили, клеили обои и вечно путались у нас под ногами. Первую неделю мы не будем работать, а я не могу ждать.

– Что сейчас делает Ли Кодвелл? – спросила я, протягивая ей лист бумаги.

На ее лице появилось расстроенное выражение.

– Года полтора-два назад мы стали вести так много дел – не хочу сказать, что она не в состоянии была со всем этим справиться, но это было не то что раньше, когда она лично знала всех клиентов и они поздравляли ее на Рождество и тому подобное. Некоторые из новых людей, которые сюда приходили, были откровенно грубы, и ей не нравилась такая атмосфера. Поэтому, когда мы переехали, они решили, что она им больше не подходит. Мне было очень жаль ее, но что я могла поделать?.. Ты должна извинить меня, Вик, через три часа приедут грузчики, а мне нужно упаковать все это барахло в ящики. Вот наш новый адрес – обязательно приходите нас навестить.

Она протянула мне визитную карточку с аккуратно выведенным именем Фримэна. Он не уходил из фирмы до тех пор, пока не было готово новое помещение. На карточке стояли номера и телефона, и факса. Я и сама собиралась разориться и приобрести факс – было очень сложно вести дела, а особенно такие, как у меня, не имея факса. Даже мой любимый ресторан в Лупе больше не принимал заказы на ланч по телефону – нужно было до полудня выслать факс.

Я настолько глубоко погрузилась в созерцание пропасти между мной и современной техникой, что не заметила подошедших ко мне людей, пока один из них не схватил меня за руку.

– Это она! – крикнул кто-то.

Это была молодая секретарша из приемной. Тот, что держал мою руку, служил в охране здания. Когда я попыталась выдернуть руку, он сжал ее крепче.

– Простите, мэм. Мне сказали, что вы ворвались в помещение без разрешения, и меня попросили вывести вас из этого здания.

– Я – клиент, – запротестовала я. – По крайней мере, я им была, пока вы не схватили меня за руку.

Мы загораживали лестницу. Внизу собралась толпа, и мужчина, стоявший за моей спиной, спросил властным тоном, в чем дело. Я обернулась и радостно улыбнулась: это был Лей Уилтон, один из старших партнеров фирмы.

Несмотря на то что мы никогда не были друзьями, он не разделял того активного пренебрежения, которое выказывали по отношению ко мне его партнеры.

– Лей, это я, Вик Варшавски. Я пришла, чтобы поговорить с Фримэном. Я не знала, что вы с ним распрощались, а ваша секретарша в приемной решила, что я грабитель.

– Вик! Как дела? Ты прекрасно выглядишь. – Он тронул охранника за плечо. – Можете ее отпустить. Синди, впредь согласовывай свои решения со мной, прежде чем будешь спускать собак на наших клиентов, договорились?

Секретарша вспыхнула:

– Приходил мистер Пичи. Когда я объяснила ему, что случилось, он позвал охранников. Я только пошла с ними, чтобы показать ее. Я не хотела…

– Я не знаю, что вы не хотели, моя дорогая. Но не мистер Пичи принимает здесь решения. А теперь вы можете вернуться к своему столу. Что касается вас, – сказал он, обращаясь к охраннику, – надеюсь, мне не нужно разбираться с вашим начальством?

Охранник отрицательно покачал головой и быстрым шагом пошел вслед за Синди к двери. По мнению Лея, это была необычайно удачная шутка, что меня чуть не арестовали, и поэтому он настоял на том, чтобы я зашла к нему в кабинет выпить кофе. Он позвонил Пичи и заставил его присоединиться к нам. Досада моего соседа несколько скрасила мне то унижение, которому я подвергалась последние несколько дней.

– Я собираюсь завести альбом с фотографиями наших клиентов, чтобы такие исполненные служебным рвением молодые работники, как вы, не засадили их всех в тюрьму, – сказал Лей.

– Мы с Тоддом знакомы, – проговорила я. – Мы познакомились в связи с собаками. Дело в том, что он проявляет такую социальную ответственность, что теперь заботится чуть ли не обо всем нашем квартале.

Лицо Тодда вспыхнуло и приобрело пунцовый оттенок.

– Мистер Ярборо знает об этом, сэр, – сказал он. – Он может вам все объяснить. Если вы позволите, я беседовал с клиентом, когда вы позвонили.

– Ах, эта молодежь совсем не понимает шуток. Что там насчет собак, Вик?

Я коротко изложила ему эту историю в промежутках между многочисленными телефонными звонками. Когда я закончила, его внимание было уже сосредоточено на чем-то другом.

– Я взгляну, что там такое, Вик, и дам тебе знать, если мне удастся что-нибудь выяснить. Был очень рад тебя видеть. Перед тем как в следующий раз прийти сюда, предварительно уведоми меня, чтобы я держал наготове полицейских.

Я выдавила из себя улыбку и отправилась в свой собственный офис. Весь день я занималась другими делами: печатала квитанции, готовила бумаги для шаумбургской компании, с представителями которой я встречалась в понедельник, разбирала корреспонденцию.

До конца дня от Кэтрин не было никаких новостей. Я не могла снова связаться с ней, пока они с Фримэном не начнут работать на следующей неделе. На всякий случай я оставила свое сообщение на автоответчике в их новом офисе, но все складывалось так, что мне нужно было ехать завтра в Спрингфилд.

В шесть часов я позвонила Лотти, чтобы выяснить, не можем ли мы сегодня вечером снова обменяться машинами: на «транс-ам» все мое путешествие займет, вероятно, около пяти часов. Она согласилась, но без особого энтузиазма.

– Что случилось? Ты занята?

Она натянуто рассмеялась:

– Нет, просто жалею сама себя. Сегодня Кэрол работала последний день. Для меня это личная утрата. Макс пытается заставить меня рассуждать разумно, а это, наоборот, заставляет меня быть настолько разумной, насколько только можно.

– Ну, я все равно люблю тебя, Лотти. Хочешь, я вытащу тебя поужинать? Ты можешь выплакать мне всю свою сердечную боль.

При этих моих словах она рассмеялась более естественно:

– Это как раз то, что надо. Да. Великолепная мысль. Я уже заканчиваю работу. Как насчет того, чтобы встретиться в половине восьмого в «Ай-Пополи»?

Я с готовностью согласилась и принялась убирать свой кабинет на ночь. Я уже направлялась к двери, когда зазвонил телефон. Думая, что это может быть Фримэн, я вернулась к письменному столу. Мягкий женский голос спросил, действительно ли я мисс Варшавски, потом попросил подождать, пока она свяжет меня с мистером Ярборо.

– Вик, какого черта тебе понадобилось бродить сегодня утром по нашим кабинетам? – не терпящим возражений тоном спросил он без всякого вступления.

– Дик, на этот вопрос заранее подразумевается отрицательный ответ. Я не понимаю, как ты можешь вести дела со своими впечатлительными клиентами, если так вольно выражаешься? – Я взяла ручку и принялась набрасывать оскаленную пасть на лежащем передо мной конверте. Потом нарисовала, как из нее извергается пламя.

– Ты не можешь отрицать, что ты там была. Я слышал об этом от двух разных людей.

– Интересно, вы, ребята, когда-нибудь работаете в промежутках между сплетнями? Мне бы хотелось тебе напомнить, что мой адвокат работал в вашей фирме вплоть до пятницы. И если, не зная ни о его уходе, ни о его трагическом изгнании из рая, один из его клиентов случайно попал в здание, судья, вероятно, сочтет это добросовестным заблуждением. Особенно раз Лей Уилтон счел все это такой замечательной шуткой.

– Но если бы судья узнал, что тебе об этом рассказали, а после этого ты пошла бродить по нашим частным помещениям вопреки всем нашим запретам, то он может подумать, что здесь кроется что-то еще, даже если Лей будет на твоей стороне.

Голос Дика напрягся до шипения. На обратной стороне своего наброска я нарисовала змею и пририсовала ей пару рук в боксерских перчатках.

– Чем же таким страшным ты занят, что так испугался из-за того, что я зашла к вам?

– Нам нечего скрывать, – Дик справился со своим голосом и вновь стал раздражительным, – но, зная, что ты затеяла кровную месть одному из наших сотрудников, я бы не стал однозначно утверждать, что ты не воспользовалась случаем, чтобы испортить какие-нибудь его документы.

– Я знаю, что мальчик боится, как бы я не повредила ему коленную чашечку, но его жена выглядит достаточно тренированной, и она на десять лет моложе меня, так что скажи, что я очень боюсь мести с ее стороны.

– Вик, я знаю, что ты любишь обращать в шутку все, что я говорю, только для того, чтобы позлить меня. И это действует. Каждый раз, черт побери, или почти каждый. Но я звоню, чтобы предупредить тебя: занимайся своими собственными делами. Считай, что это одолжение с моей стороны, хорошо?

Я в изумлении уставилась на телефонный аппарат.

– Дик, о чем, скажи на милость, ты говоришь? Мне нужна была помощь Фримэна. Я имею право обратиться к нему без твоего разрешения.

– Но только не тогда, когда он больше не работает в нашей фирме. Мы выяснили, где ты побывала, к сожалению, уже после того, как ты ушла. Кэтрин Джентри не раскрыла рта – нисколько не буду скучать по ее ядовитому язычку, – но девочка, которой она передала твой запрос, не побоялась выполнить свой долг.

– Имейте в виду, что она боялась, что ее уволят. А поскольку вы вряд ли нарушаете закон о детском труде, я предполагаю, что это была женщина, а не девочка.

Он примиряюще засмеялся:

– Женщина, если тебе от этого легче. Как бы то ни было, ты не можешь пользоваться источниками информации «Кроуфорд, Мид». И точка.

– Эй, эй, капитан! Только из чистого любопытства: почему Фримэн вынужден был так внезапно уйти?

– Это внутреннее дело фирмы, Вик. И тебя это нисколько не касается. Занимайся своими делами. Ты с ними хорошо справляешься. Зачем тебе понадобилось лезть еще и в мои?

– Ах, ну ты же помнишь, какие клятвы мы давали – смерть не разлучит нас. Старые чувства долго не умирают.

– Если бы ты беспокоилась о моих делах пятнадцать лет назад, мы до сих пор были бы женаты. Запомни это хорошенько, если хочешь и дальше зарабатывать себе на жизнь.

Он повесил трубку, не дав мне сказать ничего в ответ. Значит, его это все еще мучает, то, что я не была такой преданной, как олениха. Старые чувства действительно долго не умирают.

Я пришла в ресторан раньше Лотти. Это было светлое, просторное заведение на Линкольне, где подавали дары моря. У «Ай-Пополи» был маленький садик, где я любила сидеть летом. Однако в середине дня над городом стали собираться грозовые тучи. Было похоже, что неестественно жаркая погода скоро закончится. Я выбрала столик в помещении.

Прождав полчаса, я решила, что Лотти задержалась из-за какого-нибудь срочного вызова. Я заказала ром с тоником, чтобы как-то скрасить ожидание, и села с края у бара, около окна, откуда могла видеть улицу. Начался дождь, огромные тяжелые капли шлепались о мостовую и расплывались на ней, словно разбитые яйца. К тому времени как я допила свой ром, капли превратились в тяжелую завесу дождя.

Я уже стала подумывать, что, может быть, Лотти разбила «транс-ам» и боится мне об этом сказать. Конечно, это не в характере Лотти: она не боится споров и выяснения отношений. Кроме того, она всегда считала себя невинной жертвой безрассудных маньяков. Когда я пыталась спросить ее, почему у меня машины никогда не бывают так поцарапаны, как у нее, она только бросала на меня яростный взгляд и меняла тему.

Я пошла к телефону-автомату в дальнем конце ресторана и попыталась ей дозвониться. Мне никто не ответил, ни в клинике, ни у нее дома, но когда я вышла из телефонной будки, она стояла посреди зала, ища меня взглядом, и с нее ручьями стекала вода. Только когда я подошла к ней, увидела, что она ранена. На лбу у нее была ссадина и синяк, и было видно, как по ее левой руке стекает струйка крови, смешиваясь с дождевой водой.

– Лотти! – Я притянула ее к себе. – Что с тобой случилось?

– Кто-то меня ударил. – Ее голос звучал глухо, и она вся напряглась в моих объятиях.

– Ударил? Тебя? Ты хочешь сказать, мою машину?

– Знаешь, Виктория, я хотела бы лечь.

То, как она отчеканила слова, и ее застывшая поза испугали меня не меньше, чем ее раны. Я подумала, не следует ли мне отвезти ее в больницу, но решила проводить ее домой и найти кого-нибудь, кто мог бы ее осмотреть. Может быть, ей нужно было сделать рентгеновский снимок головы, но больничная палата – не лучшее место для тех, кто находится в шоковом состоянии. Лучше я позабочусь о ней, прежде чем врач решит, что делать дальше. Я порылась в кошельке в поисках мелких купюр, чтобы оплатить свой счет, но ничего не нашла и в конце концов положила двадцатку на стойку бара.

Я обняла Лотти рукой за плечи и почти что вынесла ее на улицу. Она легкомысленно оставила «транс-ам» прямо у обочины тротуара. Несмотря на дождь, от которого кругом казалось темнее, я с точностью определила, что ветровое стекло было разбито. Я не могла осмотреть левое крыло, так как усаживала Лотти в ее собственную машину. Передняя фара вылетела, а решетка и кузов были помяты. Я подавила приступ ярости: Лотти была серьезна ранена. В конце концов, машина – это лишь кусок стекла и металла и ее можно отремонтировать.

Мой дом находился рядом с рестораном прямо за углом, но Лотти было бы удобнее в ее собственной квартире. Проклиная ненадежную коробку передач «крессиды», я прокладывала путь через сплошной поток воды к ее дому на Шеффилди. В течение всех тех пятнадцати минут, что мы ехали, она ничего не говорила, только смотрела прямо перед собой, время от времени зажимая левую руку, ту, которая кровоточила.

Как только я раздела ее и уложила в постель, дав ей чашку горячего молока, я позвонила Максу. Когда я описала ее раны, он строгим голосом спросил, почему я не отвезла ее в больницу.

– Потому что… Ну, не знаю… Я не люблю больниц. Мне приходилось сидеть в приемных с такими же синяками и порезами, как у нее, и мне от этого становилось только хуже. Ты не можешь найти кого-нибудь, кто бы взглянул на нее здесь? Пусть они сами решают, нужно ли ей отправляться в больницу.

Максу это не понравилось. Как больничный администратор, он видел вещи совершенно иначе, чем я. Но он согласился с тем, что раз она уже дома, то не стоит прямо сейчас везти ее куда-то еще. Он сейчас приедет сам, но сначала разыщет Артура Джойа, терапевта из «Бет Израэль».

– Ты не знаешь, что случилось?

– Она не говорит. Я сначала решила уложить ее в постель.

Когда он наконец повесил трубку, я вернулась к Лотти. Я принесла губку и тазик с теплой водой, чтобы смыть кровь с ее лица и левой руки. Она допила молоко и лежала с закрытыми глазами, но я была уверена, что она не спит.

Я села рядом с ней и стала промывать ее раны.

– Макс сейчас приедет, он здорово беспокоится о тебе. И он разыщет врача, который сможет тебя осмотреть.

– Мне не нужен врач. Я сама врач. Могу тебе сказать, что со мной ничего серьезного.

Я облегченно вздохнула, услышав ее голос.

– Ты помнишь, как произошел этот несчастный случай?

Она нетерпеливо нахмурилась:

– Это был не несчастный случай. Я сказала тебе еще в ресторане: кто-то меня ударил. Не могла бы ты положить мне на голову лед?

Я вздохнула про себя, идя обратно на кухню. Несчастный случай будет описан в анналах Лотти так же, как и прочие ее приключения на дорогах, – кто-то ее стукнул. Только на сей раз сильнее, чем обычно.

Я завернула лед в кухонное полотенце и осторожно положила его на лиловый кровоподтек.

– Ты сообщила об этом в полицию?

– Полиция сама приехала. Они хотели отправить меня в больницу, но я знала, что опаздываю на встречу с тобой, а мне нужно было тебя видеть, Виктория.

Я нежно сжала пальцы ее поврежденной руки. Несколько минут она лежала молча.

– Понимаешь, я думаю, что им была нужна ты.

– Я была нужна полиции? – осторожно спросила я.

– Нет, Вик. Тем, кто меня ударил.

Земля ушла у меня из-под ног.

– Лотти, милая Лотти, я знаю, что тебе больно и, может быть, у тебя сотрясение мозга, но, пожалуйста, расскажи мне, что произошло. Я думала, что ты попала в аварию. Я знаю, что «транс-ам» весь покорежен.

Она кивнула, потом поморщилась. От ее движений полотенце со льдом соскользнуло с ее головы на подушку. Когда я собрала с постели кубики льда, она собралась с силами и рассказала мне всю историю. Она заехала домой из клиники, чтобы принять душ и переодеться. На обратном пути, как раз перед поворотом с Шеффилди на Эддисон, неизвестно откуда выскочила еще одна машина – как это обычно с ней случается – и врезалась прямо в лоб «транс-ам».

Лотти нахмурилась:

– Должно быть, тогда я и ударилась головой о ветровое стекло, но не думаю, что от этого оно разбилось. Я думаю, что это произошло, когда они начали лупить по машине дубинками. Как бы то ни было, я была взбешена. Я терпеть не могу таких неосторожных водителей. В Лондоне со мной никогда такого не бывало, а по сравнению с лондонским движением Чикаго – просто глухая деревушка. Так что я вышла из машины, чтобы сказать им все, что я о них думаю, и записать их данные для страховой компании. Тогда они тоже вылезли из машины и принялись меня бить. Я была слишком ошеломлена для того, чтобы как-то на это реагировать. Кроме того, я ведь не ты, я не тренировалась у Мохаммеда Али.

Я звала на помощь, но начинался дождь и на улице никого не было. Водители, проезжавшие мимо, были поглощены только собой. Мужчины били меня и говорили, что я должна наконец-то накрепко запомнить, что нечего совать нос в чужие дела, когда мимо проехала полицейская машина. Как только они увидели полицию, то бросились прочь. Один из полицейских выскочил из машины и пытался их поймать, но, конечно, те рванули с невероятной скоростью. Они даже бросили там свою машину. Но когда мы ехали домой, я подумала, что они, наверное, перепутали меня с тобой. Потому что я ехала в твоей машине.

Она была права. Я поняла, что она права, как только она сказала, что мужчины вышли из машины, чтобы ее избить. Я хотела спросить, сколько их было, как они выглядели, но она была не в том состоянии, чтобы выдержать допрос. И это объясняло ее странное состояние: это был не шок. Она сердилась на меня за то, что я подвергла ее такому риску.

– Мне очень жаль, – сказала я, не придумав ничего другого.

Ее глаза были закрыты, но рот скривился в подобии улыбки:

– Мне тоже. И без сомнения, больше, чем тебе.

– Именно поэтому ты приехала в ресторан? Чтобы ткнуть в меня ножом?

При этих словах она открыла глаза и поглядела на меня из-под компресса со льдом.

– Нет, Виктория. Я пришла к тебе, потому что я никогда в жизни не была так напугана, по крайней мере с тех пор, как приехала в Америку. И это, похоже, имеет отношение к тебе. Ты должна, наверное, что-то уладить, сделать так, чтобы меня не трогали, чтобы я не тряслась от страха каждый раз, выходя из дома и садясь в машину.

Я опустилась перед ней на колени и обхватила ее руками:

– Я сделаю все, что смогу, шеф.

Она снова закрыла глаза и лежала так, тихо дыша и держа мою руку, пока мы ждали Макса и Арта. Меня била дрожь, когда я представляла себе, как на нее напали. Я хотела только одного: переиграть последние несколько дней, чтобы «транс-ам» остался у меня и чтобы именно меня они остановили. Как далеко зашли бы они, если бы не появилась полиция? Бросили бы ее, переломав кости? Может быть, оставили бы лежать на улице без сознания, с сотрясением мозга или мертвую?

Я не могла избавиться от этих лихорадочных мыслей. Для меня было истинным облегчением, когда в дверь позвонил Макс, несмотря даже на то, что это было только прелюдией к жаркой схватке. Он не нашел Арта Джойа, но привез с собой Одри Джеймсон. Это была одна из наиболее способных молодых врачей в «Бет Израэль». Я знала ее, потому что она по пятнадцать часов проводила в клинике, помогая Лотти.

Макс прошел прямо к Лотти, но Одри остановилась, чтобы поговорить со мной, прежде чем осмотреть пациентку. Когда я рассказала ей, что случилось, она нетерпеливо прищелкнула языком и пошла вслед за Максом в спальню Лотти. Я села под красно-оранжевой картиной в гостиной Лотти и принялась стучать кончиками пальцев по старому номеру «Нешнл джеографик». Через несколько минут ко мне присоединился Макс:

– Не могу поверить, что ты могла так поступить с Лотти. Подвергнуть ее жизнь такому риску.

Я откинулась назад на кушетке и провела левой рукой по лбу.

– Я не хочу слышать об этом, Макс, по крайней мере не таким злобным тоном. Ты должен был бы знать, что я ни за что не поменялась бы с Лотти машинами, если бы знала, что ей угрожает опасность. А если ты думаешь, что я на это способна, тогда нам вообще не о чем разговаривать.

– Тогда почему ты это сделала?

– За мной был хвост. Я хотела иметь возможность свободно перемещаться. Лотти согласилась поменяться со мной машинами. Теперь я вижу, что мне не следовало этого делать, но тогда я не могла этого знать.

Кто бы меня ни преследовал, он не знал меня в лицо, иначе они не напали бы на Лотти. Неужели Чамферс послал своих работников, вместо того чтобы обратиться в детективное агентство? Я подумала о том парне, которого на прошлой неделе встретила в доке. Бруно – я так назвала его. А как называл его Чамферс? Я не смогла вспомнить – шарики у меня в голове поворачивались с трудом, скрежеща, как патефонная игла, которая соскочила с дорожки пластинки.

– Я познакомился с Лотти, когда ей было пятнадцать лет, – внезапно проговорил Макс. – Иногда она бывает самой злобной фурией во всем мире. Но я не могу представить себе этот мир без нее.

– Я познакомилась с ней, когда ей уже исполнилось сорок, но я тоже не могу представить себе мир без нее. В любом случае ты не можешь обвинить меня больше, чем я сама виню себя.

Макс наконец качнул головой – почти кивнул в знак согласия. Он подошел к буфету, в котором у Лотти хранилась бутылка бренди, и налил немного в бокалы. Я взяла у него бокал, но поставила рядом с собой, не отпив ни глотка. Мы сидели в полном молчании, пока Одри не вышла к нам.

– С ней все будет в порядке. Я хотела бы направить ее на рентген – думаю, что у нее сломана рука и надо наложить гипс. И для полной уверенности нужно провести сканирование мозга. Но это можно отложить до утра. Я наложила ей повязку на руку и дала снотворное. Только должна сказать, что она отказывалась его принять, пока я не пообещала ей, что Вик останется здесь с ней на ночь. Вы не возражаете, Варшавски?

Я кивнула. Макс, уязвленный тем, что Лотти не выбрала его, предложил остаться вместе со мной.

– Хорошо. Ты можешь лечь на свободную кровать, а я стащу матрасы с этой кушетки и лягу на полу в ее спальне на тот случай, если понадоблюсь ей.

Зубы Одри на мгновение сверкнули белизной на фоне бронзового цвета кожи, когда она рассмеялась.

– Не надо становиться викторианской девой, Вик. С ней действительно все будет в порядке. Ее не нужно окроплять лавандой, или что там они использовали при лихорадке.

– Дело не в этом – просто она была очень напугана. Если она проснется и не сможет понять, что с ней происходит, я хочу быть рядом, чтобы успокоить ее. – В конце концов, это было самое малое, что я могла для нее сделать.

– Как хотите… Как насчет глотка этого бренди, прежде чем я опять выйду на дождь?

Прежде чем уйти, Одри напомнила мне, что она обязана сообщить в полицию о нападении. Она говорила таким воинственным тоном, словно ожидала, что я буду стараться скрыть это происшествие.

– Я согласна, – сказала я. – На самом деле я хочу позвонить в местный участок и выяснить, что они об этом знают. Вы не хотите подождать, пока я позвоню? Они, может быть, кого-нибудь пришлют?

Одри пошла на кухню приготовить кофе. Как и Лотти, она пила очень умеренно. Одной рюмки бренди ей хватало на целый месяц. Макс пил уже второй бокал, но ведь Лотти покупает «Кордон-Блю» только для него.

Мне повезло, когда я дозвонилась в полицейский участок. Конрад Роулингс, сержант, которого я знала и который мне нравился, дежурил сейчас в смене с четырех часов до полуночи. Он пообещал посмотреть, что у них есть по поводу нападения, и прислать кого-нибудь побеседовать со мной и Одри. Через полчаса, когда мы с Одри и Максом старательно поддерживали разговор, появился Конрад собственной персоной. С ним был еще один офицер, молодая женщина, голова которой еле доходила ему до плеча. Конрад взял ее на тот случай, если Лотти сможет дать показания.

– Это исключено, – категорически заявила Одри. – Сейчас она спит, и я надеюсь, что будет спать до утра.

– Сколник и Виртс – патрульные, прервавшие нападение, – взяли у нее краткие показания, – сказал Роулингс, – так что, я думаю, это может подождать до утра. Но она не позволила им отвезти себя в больницу – она все время повторяла, что она врач и сама может решить, нужно ли это. Они подумали, что она в сильном шоке, может быть, у нее сотрясение мозга, но на ее машине можно было ехать, и она была в состоянии ее вести, так что они не настаивали. – Он сделал жест рукой в сторону молодой женщины: – Это офицер Гэлвэй. Она будет делать записи, пока мы будем беседовать. Так как мы не можем задавать вопросы доктору, ты, Варшавски, расскажи нам, что случилось и почему.

Одри принесла из кухни кофе. Все взяли по чашке, кроме меня. Я просто не могла ни есть, ни пить, когда Лотти отсыпалась после перенесенных ею побоев, которые предназначались мне.

Я рассказала Роулингсу все, что знала, – о своем визите к Чамферсу пять дней назад, о грузчике Бруно, о хвосте, о том, как мы с Лотти поменялись машинами.

– Думаю, что планировалось нападение на меня. Особенно, если они все время повторяли ей, что, может быть, это научит ее не лезть в чужие дела. Она сказала, что они бросили машину. Чья это машина?

На лице Роулингса появилась гримаса отвращения.

– Это единственное, что мы знаем. Она принадлежит Эдди Мору, который сегодня утром заявил об угоне. Он живет на юге, около Кедзи.

– Каждый может заявить, что его машину угнали, – сказала я.

Не успел Роулингс ответить, как Макс спросил, как это может быть. Я пожала плечами.

– Вы просто звоните и говорите, что ее украли. Она может находиться где угодно – на дне гравийного карьера, куда вы ее столкнули, или ею воспользовались ваши приятели или даже вы сами для того, чтобы на кого-нибудь напасть.

Макс печально улыбнулся, расстроенный таким видением человеческой натуры, и вышел, чтобы взглянуть на Лотти.

– Подожди, дай сказать мне, мисс Ви, – запротестовал Роулингс. – Это первое, что мне пришло в голову. Но этому типу семьдесят два года, он на пенсии, выращивает свои бегонии или чем там еще он занимается, и машина действительно была угнана. Нет, они, должно быть, поняли, что ты обнаружишь за собой слежку. Им нужна была машина, которую бы ты не смогла узнать, когда им удастся снова прицепиться к тебе. Но они не знали тебя в лицо. Так что это исключает того Бруно, о котором ты говорила.

Я нетерпеливо дернула плечами:

– Он меня не знает, для него я просто еще одна баба. Разумеется, я на восемь дюймов выше Лотти, но по сравнению с ним мы обе просто жалкие червяки. Я бы не стала сбрасывать его со счетов.

Одри коротко кивнула в знак согласия. Офицер Гэлвэй, которая на протяжении всего разговора не проронила ни слова, подавила улыбку и что-то записала. Всем женщинам известны такие мужчины, которые обращаются с ними как с одноразовым предметом.

– Кто-нибудь еще допекает тебя нынче? – спросил Роулингс.

Я хмыкнула:

– Да, мой бывший супруг. Он очень на меня рассержен, но это у него хроническое состояние.

Во всяком случае, сегодня днем Дик установил закон с помощью железного кулака. Он даже сказал мне, чтобы я не лезла в чужие дела, – те же самые слова употребили бандиты, обращаясь к Лотти. Одну минуту я даже подумывала, не предъявить ли Роулингсу обвинение против Дика просто ради того, чтобы причинить ему массу неудобств, когда полицейские будут копаться в его жизни в течение нескольких дней. Но на самом деле я не питала к нему ненависти – это не стоило бы потраченной энергии.

– Ты знаешь, чему нас учили в академии, мисс Ви, – держаться в стороне от семейных ссор до тех пор, пока ты уже никак не можешь их избегать. Ты еще не рассказала мне, что ты сделала для того, чтобы Чамферс так рассвирепел.

– О, это все мистер Контрерас. – Я объяснила все о нем и Митче. – Терри Финчли из первого округа ведет это дело. Я не разговаривала с ним несколько дней. Может быть, он нашел кого-то, кто видел, как Митч упал в канал.

– Если этим занимается Финчли, то, может быть, тебе лучше предоставить это дело ему? – спросил Роулингс. – Он вполне способный следователь, как ты знаешь.

Финчли и Роулингс оба были активными деятелями афро-американского полицейского братства. Каждый из них относился к другому с пренебрежением, достойным д'Артаньяна или Атоса.

– Ваша очередь дать мне вставить слово, сержант. Я знаю, что Финчли – хороший детектив, но сомневаюсь, что у него хватит времени на то, чтобы выяснять причины падения в воду всяких пьяниц. А похоже, в полиции именно так рассматривают это дело.

– А ты нет? – резко спросил Роулингс.

– У меня нет никаких доказательств, сержант, совершенно никаких и ни о чем.

Но у меня было много придирчивых вопросов, и первым номером стояло нападение на Лотти. Я уже отчаялась найти какой-нибудь рычаг, который заставил бы Чамферса заговорить. Кто-то на этом предприятии видел Митча, кто-то знал, что он там бормотал себе под нос. Они боялись, что я узнаю что-то настолько плохое, что даже наняли бандитов убить меня. Что-то настолько важное, что они стукнули Митча по голове и сбросили его в канал.

Я подняла голову и увидела пристальный взгляд прищуренных глаз Роулингса.

– Тебе бы лучше не скрывать от меня того, что я хочу знать, – сказал он.

– Я знаю тебя, сержант, достаточно для того, чтобы хорошо к тебе относиться, но недостаточно для того, чтобы определить, что именно ты хочешь знать.

– Можешь не смотреть на меня такими невинными глазами. Пожалуй, я лучше свяжусь с Финчли и посмотрю, что он сумел накопать насчет Крюгера.

Он включил свою прикрепленную к лацкану рацию. Через несколько минут зазвонил телефон Лотти. Макс, выходивший в этот момент из спальни, протянул было руку, чтобы снять трубку. На его лице отразилось раздражение, когда Роулингс перехватил у него трубку, но все же он пошел к Одри, не сказав ни слова.

Макс и Одри тихонько разговаривали, пока Роулингс рассказывал Финчли о нападении на Лотти. Офицер Гэлвэй встала, чтобы взглянуть на книги Лотти. Как только Роулингс сосредоточился на телефонном разговоре, она почувствовала себя свободнее. Она казалась слишком юной и хрупкой для того, чтобы носить такое тяжелое обмундирование.

Я поспешно прошла в спальню, чтобы самой взглянуть на Лотти. Она дышала ровно, даже глубоко. Ее кожа показалась мне горячей на ощупь. Когда я вернулась в гостиную, Роулингс все еще говорил по телефону:

– Так, значит, ты хочешь проверить этого парня, этого Саймона, фамилию которого Варшавски не знает? Что тебе удалось там раскопать?

В течение нескольких следующих минут слышалось только периодическое хмыканье. Прежде чем он успел повесить трубку, я перехватила его руку.

– Ты не возражаешь, если я задам один вопрос, Роулингс?

Он накрыл трубку своей огромной ладонью.

– Я с удовольствием сам передам твой вопрос, мисс Ви.

Даже хорошие копы любят демонстрировать свою власть. Я сморщила нос и отвернулась:

– Это может подождать до утра. Скажи ему, что я передаю привет.

Роулингс похлопал меня по руке:

– Не задавайся, мисс Ви. На сегодня здесь уже хватит приключений… Терри, Вик Варшавски хочет сказать тебе пару слов.

– Привет, Терри. Как дела? Ты нашел сына Митча Крюгера?

– Ты сегодня хорошо себя чувствуешь, Вик? Я же просил, умолял тебя – предоставь расследование мне. Теперь, когда ранена доктор Хершел, ты понимаешь почему?

Я вся напряглась от гнева, но постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Я никому не поручала нападать на нее, Терри. Ты изменил свое мнение насчет Митча? Так он все-таки не свалился в канал пьяным?

– Я сказал Роулингсу, чего мы достигли в нашем расследовании. Если он захочет передать это тебе, на то его полное право.

– На граждан нападают среди бела дня, а вы, ребята, еще и пытаетесь меня запугать. Я догадываюсь, что здесь существует какая-то связь, только она не очень-то привлекательна. А теперь, прежде чем ты в возбуждении повесишь трубку, скажи мне, ты нашел сына Крюгера?

Финчли тяжело задышал:

– Он ушел от него тридцать пять лет назад. Не думаю, что нам следует тратить время и деньги на то, чтобы тащить его сюда. А что, у тебя есть теория, по которой он вернулся в Чикаго и убил своего старика в порыве гнева из-за того, что случилось столько лет назад?

Я не могла удержаться от смеха, услышав такую версию.

– Черт возьми, я не знаю. Но это остроумно. Мне понравилась эта мысль. Если бы это было у Росса Макдональда, я бы даже в это поверила. Я просто интересуюсь. Ты не хочешь снова пообщаться со своим приятелем, прежде чем я повешу трубку?

Роулингс вырвал трубку у меня из рук. Хмыкнув в нее еще несколько раз, он закончил словами:

– Ты здесь хозяин, Финч, – и положил трубку.

– Так что же полиция выяснила насчет Митча Крюгера? – спросила я.

– Они распутывают несколько нитей, мисс Ви. Дай им немного времени.

– О, ради бога, Роулингс! Я же не репортер местной газеты. Они ничего не сделали по той простой причине, что его смерть не представляет для них никакого интереса. Почему бы тебе ради разнообразия не рассказать мне об этом? Они хотя бы расспросили соседей?

Его карие глаза сузились, но он ничего не ответил.

Я улыбнулась:

– Ставлю свой недельный заработок против твоего, что они не разговаривали с соседями.

Его лицо расплылось в невольной улыбке.

– Не искушай меня. Терри разговаривал с твоим приятелем Чамферсом. Тот признал, что Митч был у них – искал какую-нибудь временную работу, но он сказал, что сам никогда не видел Митча, только слышал о нем от мастера. Даже если бы они и нанимали сейчас рабочих, он говорит, что не принял бы такого старика, да к тому же еще и пьяницу. Финч проследит за этим докером, который так разъярился на тебя, но он не видит никакой связи между нападением на доктора и тем заводом.

– Так почему же он ничего мне об этом не сказал? – строго спросила я.

– Может быть, ему не нравится, когда ты наступаешь ему на пятки. Все мы не слишком это любим.

– Ну, я-то всего одна, а вас, ребята, десять тысяч, так что, думаю, вы можете спать спокойно.

Тихое фырканье офицера Гэлвэя позади нас заставило Роулингса обернуться.

– Вы что-то хотите сказать, офицер?

Она отрицательно покачала головой, ее маленькое овальное лицо до такой степени было лишено всякого выражения, что я подумала, будто смешок мне послышался.

Одри ободряюще похлопала Макса по руке и подошла ко мне:

– Лично я считаю, что все вы можете за себя постоять. Вик, не можете ли вы привезти Лотти утром в «Бет Израэль», чтобы мы могли сделать рентген и все прочее?

– С ней все в порядке? Мне показалось, что у нее жар.

– Возможно, но небольшой. Если вам покажется ночью, что у нее действительно температура или она будет беспокойно спать, позвоните мне. Если нет, увидимся утром. Скажем, около десяти часов, хорошо?

Я кивнула и проводила ее до дверей. Макс решил проводить ее до машины – улица, на которой жила Лотти, была не самым безопасным местом, чтобы ходить там одному в темноте.

Я смотрела в окно, ничего не видя перед собой и размышляя, кто же приходил к миссис Полтер, назвавшись сыном Митча Крюгера. Даже если Финчли и не пытался его найти, сын все же мог услышать о смерти Митча из какого-нибудь другого источника. Может быть, от Джейка Соколовски, поскольку Митч и Джейк в последнее время жили вместе и Джейк мог знать, как связаться с бывшей семьей Митча. Но даже если и так, то сыну пришлось бы придумать какое-то чудесное средство перемещения в пространстве, чтобы добраться до миссис Полтер так быстро.

– О чем ты задумалась, мисс Ви? – резко спросил Роулингс.

Я покачала головой:

– Ни о чем особенном. Честно говоря, я не прочь была бы немного поспать.

Он фыркнул:

– Скажи мне для разнообразия. Я достаточно давно тебя знаю, чтобы определить, когда ты внезапно почувствуешь, что кролик сидит у тебя в шляпе. Ты не можешь дождаться, пока останешься одна, чтобы вытащить его и посмотреть. Если ты решишь поделиться со мной секретом своего маленького фокуса, позвони мне утром. Гэлвэй, пойдемте.

Когда они удалились, я внезапно почувствовала себя в полном изнеможении. Макс помог мне перетащить матрасы с кушетки в комнату Лотти.

– Ты разбудишь меня, если что-нибудь будет не так? – спросил он не терпящим возражений тоном.

– Конечно, Макс, – мягко отозвалась я. В конце концов, он ведь просто беспокоился о Лотти.

Он погладил лоб Лотти ладонью и ушел в другую комнату.

Лотти провела ночь спокойно. Она проснулась около восьми. У нее все болело, и она настроилась на то, чтобы весь день брюзжать. Я перетащила матрасы обратно в гостиную и помогла ей одеться. Макс принес ей кофе и тост. Она отказалась от первого, потому что он был слишком слабый, и от второго, потому что тот был пережаренный.

Макс поцеловал ее сбоку в шею:

– Я не спал эту ночь, Лоттхен, беспокоился о тебе, но, раз уж ты начала грубить, значит, с тобой все в порядке.

Она криво улыбнулась и протянула руку. Я поняла, что я здесь не нужна – ни для продолжения данной сцены, ни для того, чтобы отвезти Лотти в больницу. Было совершенно ясно, что теперь Макс возьмет на себя эту обязанность. Сказав Лотти, что свяжусь с ней позже, я взяла из ее сумочки ключи от своей машины и ушла.

Сегодня мне не хватало терпения, чтобы экономить деньги, пользуясь услугами городского транспорта, поэтому я остановила такси на Ирвин-парк и приехала домой. Я практически не спала ночью: каждый час или два мне казалось, что Лотти вскрикнула, и я в ужасе садилась на своих матрасах, забыв про сон. Почистив зубы и приняв душ, я испытала непреодолимое желание забраться в свою собственную постель и хорошенько выспаться, но у меня было слишком много дел.

Я позвонила Люку Эдвардсу, который чинил мою машину и следил за ней. Это был первоклассный механик с манерами гробовщика. Я сразу пресекла его мрачные прогнозы насчет судьбы моего «транс-ам», прежде чем он смог обратить их в надгробную речь, и сказала, что пригоню ему машину через час.

– Я хочу взять машину напрокат. Есть у тебя что-нибудь?

– Не знаю. Если ты врезалась на своем «транс-ам» в дерево, то нет.

– Послушай, машину вела не я, а тот, кто ее разбил, сделал это нарочно. Есть у тебя что-нибудь, что я могу одолжить?

– Наверное, да. У меня есть старая «импала». После езды на твоем маленьком «понтиаке» она покажется тебе жалкой лодчонкой, но могу поспорить на что угодно, что мотор у нее работает лучше.

– Я в этом уверена, – поспешно согласилась я. – Увидимся через час.

Потом я рассказала, какая цепь несчастий меня постигла, моему страховому агенту. Она сказала, что, прежде чем они санкционируют какой-либо ремонт, их собственный инспектор должен взглянуть на машину. Не желая терять время на обсуждение этой проблемы, я дала ей адрес Люка и положила трубку.

Из-за того, что я не выспалась и мне предстояла куча дел, я вела себя как безумная. Я бросалась от одного дела к другому, что-то начиная и бросая. Я нашла в телефонном справочнике имя Эдди Мора, того человека, чья угнанная машина изуродовала мой «транс-ам». Прежде чем позвонить ему, я вспомнила, что хотела связаться с Фримэном, и бросила городской справочник, чтобы найти свою собственную записную книжку. В середине поисков я подумала, не стоит ли мне пойти к мистеру Контрерасу и попросить его узнать, не вызвал ли Джейк Соколовски сына Митча Крюгера из Аризоны.

Кстати, что с моим пистолетом? Если я настолько кого-то раздражаю, что он крушит мою машину и избивает водителя, то мне не стоит выходить на улицу без оружия. Я подошла к сейфу, встроенному в стенной шкаф у меня в спальне, и вынула оттуда «смит-и-вессон». Это была единственная вещь в доме, которую я всегда держала в чистоте: автоматическое оружие, заклинивающее при стрельбе, причиняет намного больше неприятностей, чем мишени. Только для того, чтобы убедиться, что он в полной исправности, я взяла пистолет и принялась протирать тряпкой ствол. Механическая работа восстановила ясность в моем лихорадочном мозгу.

Я перезаряжала пистолет, когда зазвонил телефон. Я осторожно вставила на место магазин и потянулась через кровать к телефону.

– Вик! Это Фримэн. Я оставил сообщение в твоей телефонной службе. Ты его не получила?

– Извини, Фримэн. Я там еще не была. – И прежде чем он успел попенять мне за то, что я так небрежно веду свои дела, я рассказала ему о несчастье Лотти. – Ты, наверное, читаешь чужие мысли – я как раз собиралась тебе позвонить. Где ты находишься?

– Занимаюсь своими собственными делами в Нортбруке. Какого черта тебе понадобилось от директоров «Даймонд хэд»?

Когда я взяла трубку, я растянулась на кровати, но, услышав неистовство в его голосе, быстро села и выпрямилась.

– Материалы для расследования, которое я веду. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Не пытайся втягивать меня в разные авантюры, предварительно не объяснив мне правила игры, договорились?

– Здесь нет никаких игр, но с твоей стороны это звучит довольно-таки игриво. Я пришла к тебе в офис, еще не зная, что твои приятели заперли за тобой дверь. Когда я увиделась с Кэтрин, она предложила найти то, что мне нужно. А теперь скажи, каким образом это втягивает тебя в авантюру?

– Тебе пора завести свой собственный компьютер, Варшавски. Я не собираюсь выполнять для тебя подобные поручения. Может быть, мы расстались и не так, как мне хотелось бы, но я не собираюсь ввязываться в вендетту против моих партнеров. Бывших партнеров.

Я вцепилась себе в волосы, пытаясь унять шум в голове.

– Почему это считается вендеттой, если мне нужно посмотреть кое-что в базе данных – я хочу сказать, если я попрошу тебя посмотреть.

– Хотел бы я видеть сейчас твое лицо, Вик. Я не могу быть уверен…

– В чем?

– В том, что твои намерения чисты. Ты не всегда бываешь откровенна со своим собственным поверенным настолько, насколько хотелось бы адвокату. Заведи себе компьютер, – повторил он. – Это лучшее, что я могу тебе сейчас посоветовать.

Он повесил трубку, когда я все еще пыталась найти ответ. Я уставилась на телефон, слишком сбитая с толку, чтобы злиться. Дик наверняка позвонил ему и сделал выговор, но почему это заставило его обратиться ко мне с подобной тирадой? Ничего из того, что когда-либо говорил или делал Дик, не влияло на Фримэна подобным образом. Уход из «Кроуфорд, Мид», должно быть, был чрезвычайно болезненным.

Я раздумывала, что займет больше времени – ехать за четыреста миль в Спрингфилд и обратно с тем, чтобы взглянуть на распечатки корпоративных документов, или купить свой собственный компьютер и научиться обращаться с базой данных «Лексис». Я позвонила Мюррею в «Геральд стар».

– Ты знаешь, что вчера вечером избили Лотти Хершел? – строго спросила я без всякой преамбулы.

– Господи, Вик! У меня все прекрасно, спасибо. А как твои дела? Рад слышать, что ты не злишься на меня за вчерашнее.

– А могла бы – ты съел мой сэндвич, до последней крошки. Тебя сколько-нибудь интересует Лотти?

– Конечно, очень. Как она? Как это случилось, что ее избили? Где это произошло? – Его слова звучали невнятно: разговаривая со мной, он уминал пончик.

– Я расскажу тебе все от начала до конца, когда ты закончишь закусывать. Только мне сначала будет нужно кое-что посмотреть в «Лексисе».

– Ты никогда не звонишь просто для того, чтобы узнать, как у человека дела, Варшавски. Ты всегда звонишь, если тебе что-то нужно.

Жужжание у меня в мозгу начало собираться в одну точку и превратилось в пульсацию в правом виске.

– Может быть, если бы ты в последние несколько лет не распускал слюни около моей постели, когда я была на волосок от гибели, я бы больше чувствовала себя твоим другом и меньше – куском мяса на барбекю, когда мы с тобой разговариваем.

С секунду он молчал, пытаясь решить, оправданна ли подобная жалоба.

– Скажи мне, что ты хочешь узнать, и я это тебе найду.

– Не-е-ет, нет. Ты не захотел выслушать мою историю о Тодде Пичи и миссис Фризелл. Я расскажу тебе, что случилось с Лотти, но остальное – это уже только мое дело.

– Я могу поручить своим ребятам разузнать все, что касается Лотти.

– Верно, – сказала я, – но им не удастся узнать кое-каких важных подробностей. Например, как вышло, что она сидела за рулем моей машины. Ну и так далее…

– Ох, ну и штучка же ты, Варшавски! То, что случилось с Лотти, имеет большое значение для тебя, но в этом городе ее история не будет крупной сенсацией. И я знаю, что никто из вас не пустит меня к ней с камерой. Но все равно заходи. Давай попробуем разобраться.

– Спасибо, Мюррей, – кротко сказала я. – Увидимся через два часа, хорошо?

Он заворчал:

– Меня здесь не будет, хотя ладно, это не так уж важно. Но я свяжу тебя с Лидией Купер. Когда придешь, поднимешься на второй этаж и спросишь ее.

Трудно, когда деловые отношения с человеком превращаются в личные, хотя, может быть, в обратном случае было бы еще хуже. Когда мы с Мюрреем познакомились лет десять назад или около того, мы почувствовали взаимное влечение и некоторое время были вместе. Но постоянная конкуренция в области финансовых преступлений, которыми мы оба занимались, отравила наши личные отношения. И теперь память о прошлой любви накладывала свой угрюмый отпечаток на наши профессиональные дела. Может быть, мне нужно было пригласить его куда-нибудь поужинать и все это обговорить. Так бы и поступила, конечно, зрелая женщина, но мне до сорока лет оставался еще целый год, и я могла пока не быть зрелой.

Я сунула пистолет в наплечную кобуру и спустилась к мистеру Контрерасу. Его очень испугало известие о Лотти. Я несколько раз рассказала ему эту историю во всех подробностях. При третьем повторе он внезапно осознал, что мне, вероятно, угрожает опасность.

– А вы все равно расхаживаете по улицам, и никто за вами не смотрит!

– Никто и не сможет за мной присмотреть, – ответила я. – Даже телохранитель не сможет вас защитить, если кто-нибудь твердо решил вас достать. Посмотрите хотя бы на этого… ну, как его… бандита, которого застрелили в Линкольнвуде.

– Алан Дорфман, – подсказал он. – Но даже если и так, дочка…

– Даже если и так, я не вижу смысла в том, чтобы вы ходили вместе со мной и вас тоже ранили бы. Вы уже получили сильный удар по голове и пулю в плечо оттого, что слишком тесно соприкоснулись с моими проблемами. В следующий раз, когда кто-нибудь нападет на вас, мне придется положить на стол свою лицензию и искать себе новое занятие.

– Я просто терпеть не могу отсиживаться в тылу, – проворчал он.

Я дружески обняла его за плечо: мне очень хорошо было знакомо это чувство.

– Есть одна вещь, которую вы можете сделать… – Я рассказала ему о парне, который приходил к миссис Полтер и заявил, что он сын Митча. – Можете вы поговорить об этом с Джейком?

Его лицо просветлело. Конечно, это было не настолько увлекательно, как свернуть кому-нибудь шею, но, по крайней мере, это было конкретное дело. Я сказала ему, что меня не будет дома весь день, но я позвоню ему около пяти.

– Как знаете, дочка. Но, может быть, вы сможете позвонить мне где-нибудь около часа – я не хочу весь день гадать, не переехал ли вас кто-нибудь бульдозером.

Обычно его стремление защитить меня вызывало поток колкостей с моей стороны, но нападение на Лотти меня потрясло. Я поняла, как невыносимо сидеть и переживать за того, кого любишь. Я пообещала ему позвонить, поцеловала его в щеку и вышла.

Был уже первый час, когда Люк кончил произносить свою надгробную речь над покореженным «транс-ам». Поскольку он ни за что не хотел отдать ключи от «импалы» до тех пор, пока не выскажет мне все, что у него накипело на душе касательно состояния современной автомобильной промышленности в целом, и «понтиака» в частности, и моей машины в качестве наглядного примера, я должна была выслушать все это со всем возможным терпением.

Он был прав насчет «импалы»: после «транс-ам» она казалась автобусом. Но управляться с ней было так же легко, как разматывать катушку шелковых ниток. Я осторожно маневрировала в потоке транспорта, стараясь привыкнуть к ее размерам, и все время смотрела по сторонам, проверяя, нет ли за мной непрошеной компании. Я не думала, что кто-нибудь следил за мной до гаража, но мне совсем не хотелось выказывать безрассудную храбрость.

Помня свое обещание, данное мистеру Контрерасу, я позвонила ему из вестибюля «Геральд стар». Когда он не снял трубку, я решила, что он вышел с Пеппи, и пошла на этаж, где располагался отдел новостей, чтобы поговорить с молодой корреспонденткой, которую мне порекомендовал Мюррей.

Лидия Купер, помощник Мюррея, выглядела так, словно только что окончила школу журналистов. Действительно, круглые румяные щеки и пушистая черная челка делали ее похожей на старшеклассницу. У нее был густой, характерный для жителей Запада голос. Когда я спросила ее об этом, она улыбнулась и сказала, что приехала из Канзаса.

– И, пожалуйста, не спрашивайте меня о Тото и о том, неужели там все черно-белое. Знаете, я уже слышала все это миллион раз, а я в Чикаго всего одиннадцать месяцев.

Мюррею, очевидно, удалось выполнить мою просьбу без всяких затруднений: Лидия любезно предложила связать меня с системой «Лексис», как только мы закончим разговор.

Я описала ей все подробности нападения на Лотти. Пока Лидия аккуратно все записывала, сидя рядом со мной, я позвонила Максу, чтобы спросить о результатах обследования Лотти. Как и предполагала Одри, у Лотти был незначительный перелом левой руки, но обследования головы не показали никаких тромбов или повреждений. Кэрол, потрясенная этим нападением, обещала приходить в клинику на несколько часов в день, но Лотти все время рвется начать работать.

Лидия добросовестно задала мне все те вопросы, которые наметила себе, но ей нужно было еще многому научиться в искусстве проверки пристрастных ответов. Закончив, она подвела меня к компьютеру с модемом и вызвала базу данных «Лексис».

– Мюррей сказал, чтобы я предупредила вас, что мы, возможно, не используем вашу историю, – проговорила она, мягко растягивая слова. – Но в любом случае благодарю вас за то, что вы со мной побеседовали. Когда все закончите, просто выйдите из системы – вам не обязательно видеться со мной перед уходом.

Когда я нашла файл «Даймонд хэд», то почувствовала глубокое разочарование и на меня накатила волна безумной ярости. Там было указано только имя их зарегистрированного представителя Джонаса Карвера и его адрес на Саут-Дирборн. Все было совершенно справедливо, поскольку они не были компанией открытого типа, но все же я ожидала большего от компьютера. Я воображала себе, что найду какого-нибудь близкого приятеля Дэрой Грэхема, который быстро надавил бы на Чамферса и заставил бы его поговорить со мной.

Техника обманула мои надежды. Мне оставалось проводить свое расследование старым испытанным способом – взламывая замки и двери.

Перед уходом из редакции я еще раз позвонила мистеру Контрерасу из кабинета Мюррея. Он все еще не отвечал. Я постаралась не волноваться: что, в конце концов, могло с ним случиться? Но он так просил меня позвонить в час, да и вообще, он не оставил бы Пеппи одну так надолго. Может быть, он забыл, когда разговаривал со мной, что у него назначен визит к врачу? А может, Пеппи срочно понадобилась ветеринарная помощь? Он не мог поскользнуться и упасть, беспомощно лежа на полу в ванной, как миссис Фризелл. Конечно же нет. Я сбежала по лестнице, ведущей от Мичиган к тропинке внизу, перескакивая сразу через две ступеньки.

Нарушая все правила, я оставила машину на Уэкере в том месте, где улица проходит под мостом, надеясь, что полиция не станет разыскивать нарушителей в таком уединенном месте. Вытаскивая один из новых образцов посланий городских властей, отпечатанный на оранжевой бумаге, из-за дворников «импалы», я поняла то, что мне давно уже следовало бы знать: когда тебе угрожает смертельная опасность, дорожная полиция всегда тебя отыщет. Я должна была также заплатить штраф – я не могла вынести даже мысли о том представлении, которое устроит Люк, если с «импалой» что-то случится.

Расстроенная своей неудачей, я поехала домой, и мне удалось добраться до Белмонта без придирок со стороны полицейского патруля: «импала» не привлекала к себе такого внимания, как «транс-ам». В одном месте на Белмонте я вынуждена была ехать помедленнее, так как там было сильное движение. У светофоров я нетерпеливо барабанила пальцами по рулю и, неоправданно рискуя, объезжала грузовики с прицепом.

Я вспомнила, что неплохо бы посмотреть, нет ли за мной хвоста, только на Расин. В этот момент я уже не могла быть уверена, что хвоста нет, хотя я и полагала, что никто не следил за мной от Люка. Разумеется, я не хотела облегчать им работу, паркуя машину около своего дома, чтобы они могли видеть, на чем я приехала. Я нашла свободное место на Берри и два квартала до дома прошла пешком.

Когда я позвонила в дверь мистера Контрераса, Пеппи звонко залаяла в квартире, но старик не вышел. На мгновение я в нерешительности закусила губу. У него ведь было такое же право на личную жизнь, на котором я все время настаивала для себя. К сожалению, нападение на Лотти сделало меня слишком нервозной в том, что касалось моих друзей, так что мне было не до дебатов о 9-й поправке к Конституции[10]. Я взбежала вверх по лестнице в свою собственную квартиру, вытащила из стоявшей около двери корзины свою замечательную отмычку и совершила первое за день нелегальное проникновение в помещение.

Пока я трудилась над замком, Пеппи не переставала особенно яростно лаять. Я надеялась, что она сможет отпугнуть настоящих взломщиков – несмотря на то, что у мистера Контрераса было два замка, их до боли было легко открыть. Как только Пеппи увидела, что это я, она небрежно помахала хвостом и вернулась к своему скулящему выводку.

Старика в квартире не было. Я проверила заднюю дверь на тот случай, если я, как дура, взламывала его замок, а он в это время возился со своими помидорами, но во дворе его тоже не было. Когда я открыла заднюю дверь, Пеппи подошла ко мне.

– Куда он ушел, а? Я знаю, что он тебе сказал.

Она нетерпеливо гавкнула, и я выпустила ее во двор. На него не напали и не вытащили из дома силой – нигде не было никаких признаков борьбы. Я бросила раздумывать над этой загадкой. Что-то произошло, и я узнаю все в свое время. Я поменяла Пеппи воду, потом оставила записку на его телефонном аппарате, в которой сообщала, что заходила и увижусь с ним сегодня вечером.

Закрыв его дверь, я зашла к себе выпить воды и съесть сэндвич. Я также оставила «смит-и-вессон» – я не думала, что кто-нибудь начнет стрелять в меня на Рэйсине.

Марджори Хеллстром была у себя в саду и возилась с розовым кустом. За исключением меня и миссис Фризелл, квартал был населен страстными садоводами. Я не могла даже вырастить петрушку в ящике на подоконнике, а двор миссис Фризелл превращался в природные прерии, густо усеянные колпачками от бутылок и жестянками из-под пива, прямо как в те времена, когда здесь жили индейцы.

Миссис Хеллстром подошла к изгороди, отделявшей ее подстриженный газон от свалки.

– Вы собираетесь в дом Хэтти, мисс… а? Вчера я выстирала кое-какие ее вещички и отвезла ей в больницу, но она меня не признала. Похоже, эти вещи ни разу не стирали с тех пор, как она их купила. Мистер Хеллстром был недоволен, что я этим занимаюсь. Он испугался, что я подхвачу какую-нибудь заразу, но нельзя же оставлять своих соседей в беде, а мы прожили с ней рядом тридцать лет.

– Как выглядела миссис Фризелл? – перебила я ее.

– По-моему, она даже не поняла, что я была там, если уж говорить правду. Она только лежала, полузакрыв глаза, слегка храпела, но ничего не говорила, а только все время звала свою собаку. Так что, если вы хотели отнести ей что-нибудь из ее вещей, я не буду вам мешать, мисс…

– Варшавски. Но вы можете звать меня Вик. Нет, я просто хотела убедиться, что ее бумаги в порядке.

Миссис Хеллстром нахмурилась:

– А разве Крисси Пичи не должна это делать, раз они с мужем ведут дела миссис Фризелл? Ужасно великодушно с их стороны взять на себя эту заботу, когда у них полно своих дел, хотя я не думаю, что им нужно было так спешить усыплять собак. В конце концов, им следовало сначала поговорить со мной, они должны были знать, что я за ними присматриваю.

– Да, я согласна. У меня есть некоторый опыт в финансовых делах, которого не хватает Тодду и Крисси. И я чувствую ответственность перед миссис Фризелл – я должна была что-нибудь сделать, чтобы защитить собак.

– Я знаю, что вы испытываете, дорогая… Вик, так вы сказали?.. Потому что чувствую то же самое. Вы заходите в дом, но, может быть, вы захотите открыть окно? Даже несмотря на то, что я немного помыла полы в квартире, ну, если честно, дорогая, там пахнет. – Она понизила голос на последнем слове, как будто это слово было слишком неприличным для вежливой беседы.

Я понимающе кивнула и вошла в заднюю дверь. Я почти не сомневалась в том, что Тодд и Крисси сменят замки, и взяла с собой отмычку, но, видимо, они не думали, что в доме есть что-нибудь такое, что нужно охранять. Так что формально я не взламывала двери, а просто вошла.

Миссис Хеллстром была права насчет запаха. Многолетнее содержание собак, немытая посуда и немытые полы создали в помещении такую густую и насыщенную атмосферу, что я почувствовала легкую тошноту.

Я распахнула окна в кухне и в гостиной, что само по себе требовало немало усилий, так как веревки и шкивы давно уже не использовались, и бегло осмотрела дом. Миссис Фризелл, казалось, прекрасно управлялась без современной техники: у нее был маленький радиоприемник, но не было ни телевизора, ни магнитофона, ни даже проигрывателя. У нее был фотоаппарат, древний «Кодак», который не купил бы даже уличный сборщик металлолома.

Вернувшись в гостиную, я придвинула шаткий стул к секретеру. Это был старый, потемневший шкаф с откидной доской в центре, с книжными полками над ней и выдвижными ящиками внизу. Откидная доска уже много лет удерживалась в закрытом состоянии при помощи бумажек, воткнутых в щель. Бумаги были навалены за гранеными стеклами книжных полок и набиты в ящики. Все было покрыто порядочным слоем грязи.

Если бы я не была сыта по горло Тоддом, Диком, Мюрреем и даже Фримэном, я бы захлопнула окна и пошла домой. Было бы нелепо думать, что среди этого хлама может находиться что-нибудь ценное, не говоря уже о чем-нибудь интересном. Но мне нужно было хоть что-нибудь, какой-нибудь ломик, чтобы отпихнуть Тодда Пичи подальше от миссис Фризелл, и у меня не было никаких идей. Все, что я хотела, – это отыскать какой-нибудь документ, который дал бы мне в руки если не ломик, так хотя бы клин, чтобы вогнать его между Пичи и миссис Фризелл.

Глядя на дикий беспорядок перед собой, я не могла не думать о том, насколько моя решимость вызвана участием в судьбе миссис Фризелл и насколько ощущением, что меня унизили. Я несчастная неудачница, и до сих пор Тодд и Дик одерживали надо мной верх в каждой стычке.

«Но тобой руководит не месть, ты борешься во имя правды, справедливости и американского образа жизни», – усмехнулась я про себя.

Очевидно, миссис Фризелл складывала свои бумаги в секретер по системе «последняя внутрь, первая наружу». Главный фокус заключался в том, чтобы взять те бумаги, которые лежали сверху – как на книжных полках, так и за откидной доской, – не потревожив слои эпохи палеозоя, лежавшие под ними.

Несмотря на труды миссис Хеллстром, ковер в гостиной – потертое серое покрытие, которое, возможно, когда-то было красно-коричневого цвета, – все еще был слишком пыльным, чтобы на нем сидеть. Я поднялась наверх и отыскала одну из тех простыней, что она выстирала. Расстелив ее на полу, я осторожно принялась доставать документы из секретера и складывать их на простыню.

В самом центре кучи хлама на кухне я заметила огромную гору бумажных пакетов – миссис Фризелл никогда ничего не выбрасывала. Я принесла их в гостиную и поставила несколько штук в ряд возле секретера. Я наугад решила просматривать все бумаги, начиная с 1987 года, и складывать более ранние документы в пакеты по годам.

К пяти часам я наполнила две дюжины пакетов. Простыня подо мной стала черной от грязи, которую я вытрясала из бумаг. Имя миссис Фризелл стояло в списках рассылки всех компаний Северной Америки, выпускающих товары и продукты для животных, и она хранила все их каталоги. Она также хранила счета от ветеринаров, начиная с 1935 года – самая ранняя дата, значившаяся на ее бумагах, – и газетные вырезки, где рассказывалось о жестоком отношении к животным. Я не нашла ничего, что имело бы отношение к ее сыну, но большая часть той макулатуры, которую я перебрала, была датирована только концом семидесятых.

Ее собственные финансовые документы были засунуты в ящики вперемешку со счетами от ветеринаров и газетными вырезками. Среди них не было ничего особенного. Она получала каждый месяц чек от службы социальной помощи, но, очевидно, на той фабрике по производству коробок, где она в свое время работала, не было профсоюза. По крайней мере, у нее, похоже, не было никакой дополнительной пенсии сверх государственной. Банк «Лейк вью» платил ее налоги на недвижимость и контролировал ее скромные сбережения. Очевидно, они оплачивали также ее счета за коммунальные услуги. Я нашла пару копий квартальных отчетов, которые они посылали Байрону Фризеллу в СанФранциско, где подробно были описаны их операции, проведенные в ее интересах.

У службы социальной помощи не было электронной системы взаиморасчетов. Они посылали свои чеки лично миссис Фризелл, а она должна была быть в состоянии настолько отвечать за свои действия, чтобы не забывать относить их в банк. Очевидно, для этого она была в достаточно здравой памяти, раз ее банковская книжка, которую я нашла под одним из рекламных каталогов за 1972 год, свидетельствовала о ежемесячных вложениях.

Это было тонкой соломинкой, за которую я могла ухватиться: моя самозваная клиентка была вполне в здравом рассудке, достаточном для того, чтобы отнести свои деньги в банк. Но это мне нисколько не могло помочь, раз она находилась сейчас в таком ужасном состоянии. Разумеется, сейчас ни один человек не сказал бы, что она в состоянии вести свои дела.

При более внимательном рассмотрении оказалось, что от банковской книжки тоже не будет особой пользы. Миссис Фризелл приносила свои чеки в «Лейк вью» десятого числа каждого месяца в течение восемнадцати лет, но внезапно прекратила это делать в феврале, когда на ее счете было чуть больше десяти тысяч. Что она делала с тех пор с этими деньгами? Нужно ли мне отыскивать еще четыре чека, плавающих где-то в этом бумажном море?

Я потерла грязными пальцами затылок и плечи. Я чувствовала себя разбитой и опустошенной. Я не нашла доказательств того, что миссис Фризелл находится в здравом уме. И уж, конечно, я не нашла тайника с ценностями, ради которых можно было стремиться завладеть ее домом.

Я пошла на кухню, чтобы сполоснуться под краном. Несмотря на то что с прошлого вечера погода испортилась, я вся вспотела, разбирая этот хлам. Раковина была настолько грязной, что мне не хотелось пить из-под крана, а меня мучила жажда. Мне надо было бы захватить из дома термос. Еще полчаса – и я все засуну обратно.

Когда я вернулась в гостиную и свежим взглядом оглядела царивший там хаос, первым моим желанием было бросить это дело, но мне не давала покоя мысль о том, что я потратила слишком много времени, чтобы уходить отсюда с пустыми руками. Разумеется, это классическая ошибка, приводящая предприятия к банкротству: «Мы потратили пять лет и вложили пятьдесят миллиардов в эту ничего не стоящую продукцию, и теперь мы не можем отказаться от ее выпуска». Но что-то толкает вас глубже в трясину.

Окна комнаты выходили на запад. Садившееся солнце давало больше света, чем сороковаттная лампочка в единственном светильнике, который был здесь у миссис Фризелл. Я отдернула занавески и продолжила поиски. За все это время я просмотрела только среднюю секцию секретера и застекленные книжные полки. В последний раз собравшись с духом, я выдвинула три нижних ящика. Сидя на корточках, я стала перебирать конверты. Должно быть, было уже около семи часов, когда я обнаружила письмо из банка «Лейк вью»:

Письмо было лично подписано одним из банковских служащих.

Банк «Лейк вью» – это маленькое учреждение по соседству. Они вели мою ипотеку с тем участием и вниманием, которые большинство банков приберегают для крупных корпоративных вкладчиков. Должно быть, это единственный банк в городе, который все еще ведет маленькие счета по банковским книжкам. Это было типично для них – написать персональное письмо миссис Фризелл.

Что было странно, так это ее перевод денег в «Ю.С. Метрополитен». Я не нашла ни банковской книжки, ни какого-либо другого документа от них. То ли все это провалилось ниже, к слоям юрского периода, то ли она хранила их где-то в другом месте. Но это все были мелочи по сравнению с главным вопросом: почему она перенесла счет в один из банков в центральной части города? И не в какой-нибудь старый банк, но в тот, название которого появлялось в выпусках новостей каждую вторую неделю из-за политических связей, которые его директора имеют в своем округе. Лишь совсем недавно вся журналистская братия была потрясена тем фактом, что совет округа Дю-Пейдж держит свои средства на текущие расходы на беспроцентных счетах в «Ю.С. Метрополитен», и этот случай был не единственным.

Я хваталась за соломинку, и я это знала. Может быть, «Ю.С. Метрополитен» развернул такую рекламную кампанию, перед которой миссис Фризелл не смогла устоять? Я поднялась. Мышцы у меня болели от долгого сидения на корточках. Я не знала, что мне делать с беспорядком на полу. Секретер все еще был переполнен бумагами – я не могла даже вообразить, как запихнуть все это обратно. В то же время я едва ли могла оставить их на полу как свидетельство моей деятельности. Хотя, может быть, Крисси решит, что это работа миссис Хеллстром: вероятно, Пичи знали, что она кое-что выстирала для миссис Фризелл.

Ключ, поворачивающийся в замочной скважине парадной двери, разрешил все мои проблемы. Я сунула письмо из банка в задний карман за мгновение до того, как Крисси и Тодд ворвались в комнату. Они, казалось, излучали здоровье: Крисси – в комбинезоне из плотной хлопчатобумажной ткани в полоску, Тодд – в рыжевато-коричневых шортах и футболке. Я даже не хотела задумываться над тем, в каком виде сама предстала перед ними: запах, исходящий из моих подмышек, был достаточно неприятен.

– Что вы здесь делаете, Варшавски?

– Чищу авгиевы конюшни, Тодд. Можете назвать меня Гераклом. Хотя я думаю, что ему помогали. В некотором отношении я его даже перещеголяла.

– Не пытайтесь обратить все это в шутку, потому что это вовсе не так весело. Когда миссис Хеллстром сказала нам, что вы здесь смотрите финансовые документы, моим первым порывом было вызвать полицию. Вы знаете, что я могу вас арестовать. Этот дом – частная собственность.

Я потерла затылок:

– Но, как я понимаю, он принадлежит не вам. До тех пор, надо полагать, пока вы не используете свои возможности опекуна, чтобы переписать на себя право собственности.

Меня вдруг осенило, что, может быть, это единственный ценный документ, который был у миссис Фризелл. Возможно, он лежал на дне одного из ящиков. А может быть, Тодд и Крисси уже успели его извлечь. У меня не было никакого желания взламывать их дом для того, чтобы это проверить, по крайней мере сегодня.

– Лучше бы вам сейчас уйти отсюда, – бросил Тодд. – С тех пор как мы нашли пожилую женщину, вы решили всячески мешать мне позаботиться о ней, даже звонили ее сыну…

– Какая забота? – перебила я его. – Первое, что вы, два наших светоча, сделали, так это убили ее собак – единственное, что миссис Фризелл любила в этом мире. Все, что вы сделали, начиная с прошлой пятницы, может быть, и законно, но, по моему мнению, это омерзительно. От вас, Пичи, несет хуже, чем от какой-либо кучи собачьего дерьма, которое могла оставить здесь миссис Фризелл.

– Это уж слишком! – закричал он. – Вы считаете, что моральное превосходство дает вам право нарушать закон? У меня есть документы, подтверждающие мое право следить за тем, кто входит в этот дом, и всякий судья в городе с этим согласится.

Я засмеялась:

– У вас есть документы? Вы напоминаете мне откормленного кобеля. Кстати, о документах: где бумага, подтверждающая право собственности миссис Фризелл на дом? И где ее банковская книжка в «Ю.С. Метрополитен»?

– Откуда вы знаете… – начала было Крисси, но Тодд оборвал ее:

– У вас есть две минуты, чтобы убраться отсюда, Варшавски. Через две минуты я вызову полицию.

– Значит, ее банковская книжка у вас, – сказала я, стараясь придать своему тону как можно больше значительности. Стараясь сама понять, какое это может иметь значение, я захлопнула за собой входную дверь.

Мистер Контрерас, очевидно, уже поджидал меня: когда я открывала парадную дверь, он стоял на лестничной площадке.

– Где вы были, дочка? Вы выглядите так, словно с кем-то дрались.

Я смущенно провела рукой по своим влажным от пота волосам:

– Я могу задать вам тот же вопрос. Мне казалось, мы должны были созвониться в час, чтобы вы убедились, что на меня никто не напал.

– Да, но я подумал, что вам не помешает получить порцию собственного лекарства. Не в тот момент, конечно, а позже, когда мне пришла в голову мысль пойти и самому поговорить с ним. Я подумал, что, конечно, Вик огорчится, когда позвонит – если позвонит, – и никто не ответит. Но я не знал, как связаться с вами, и подумал: раз вы столько раз бросали меня, не сказав ни единого слова, то вам будет не очень обидно, если вы теперь тоже немного попаритесь от волнения.

– Что ж, я рада, что вы хорошо провели меня. – Я слишком устала для того, чтобы с ним препираться. – Кстати, как долго вас не было? Пеппи, похоже, очень не терпелось выйти, когда я заскочила к вам в час.

Это был удар ниже пояса; я пожалела об этом, как только слова сорвались с моего языка. Одной из ревниво защищаемых прерогатив мистера Контрераса было то, что собака жила у него на том основании, что меня слишком подолгу не бывает дома, чтобы быть подходящей хозяйкой.

Его карие глаза затуманились от обиды.

– Это некрасиво, дочка, ведь вы знаете, что я здесь день и ночь забочусь о принцессе. Я уже много дней ни разу не выходил из дома, не подумав о том, что ей нужно, – да в любом случае я не бросил бы ее в беде.

Он тоже прятал кулаки за спину – просто пристыдил меня, вместо того чтобы развернуть массированное наступление на меня за мои периодические отлучки. Я погладила его по плечу и повернулась, чтобы идти наверх.

– Вы даже не хотите узнать, что я выяснил? – сердито спросил он.

– Да-да, конечно, хочу. Только позвольте мне сначала вымыться.

– Я жарю грудинку! – крикнул он мне вслед. – Хотите, я вам могу оставить?

Новые данные о холестерине и раке толстой кишки никак не повлияли на диету мистера Контрераса. На самом деле, может быть, годы, в течение которых он питался свиными ребрышками, и сделали его таким крепким, здоровым человеком, каким он был сейчас. Грудинка выглядела, конечно, более привлекательно после тяжелого дня, чем низкокалорийный высокопитательный обед, который я планировала. Я поблагодарила его, но предупредила, что буду готова не раньше, чем через час.

Как только я залезла в ванну, вода стала черной. Я не могла лежать в этой мерзкой жиже. Погрузившись в воду на несколько секунд, чтобы смыть с волос пот, я вылезла из ванны и спустила воду, смывая со стенок грязный след по мере того, как вода уходила. Я включила душ, но увидела, что извела всю горячую воду, наполняя ванну и моя ее.

Ругаясь про себя на чем свет стоит, я завернулась в полотенце и пошла звонить Лотти в ожидании, пока снова наполнится бак горячей воды. Когда мне никто не ответил, я набрала номер Макса. Оказалось, что она уехала к нему в Эванстон на несколько дней. Она чувствовала себя хорошо, точнее, настолько хорошо, насколько можно было ожидать, но между нами была какая-то натянутость – я чувствовала свою вину, она ощущала страх. Я постаралась уладить все как только могла, но мы расстались без нашего обычного взаимопонимания.

К тому времени, как мы закончили разговор, я вся дрожала и с радостью обнаружила, что вода снова согрелась. Я стояла под душем, пока вода снова не стала холодной, стояла еще долго после того, как последние следы грязи из дома миссис Фризелл сошли с меня. Действительно ли Тодд и Крисси одержали надо мной верх еще в одной нашей стычке, или я чего-то достигла? Это верно, что «Ю.С. Метрополитен» не самый лучший банк, но миссис Фризелл перевела туда свой счет четыре месяца назад, задолго до того, как Тодд и Крисси вошли в ее жизнь.

Может быть, Крисси там работала? Я представила себе, как она обходит всех пожилых людей, живущих по соседству, и уговаривает их перевести деньги на беспроцентные счета в «Метрополитен». Я поняла, что не знаю, работает ли Крисси где-нибудь или сидит дома. Что касается пропавшего свидетельства на право собственности на дом миссис Фризелл, то, может быть, оно хранится где-нибудь в банковском сейфе. Или у ее изголовья. Раз она спит вместе с собаками, то, может быть, решила, что ее спальня – самое надежное место для хранения ценностей.

Я насухо вытерла волосы и прилегла немного отдохнуть. В этот день взломов мне предстояла третья операция, а я не могла бы это сделать в таком состоянии, как сейчас. В половине десятого меня разбудил телефон: мистер Контрерас интересовался, не рассердилась ли я на него и не решила ли его наказать, скрываясь у себя наверху.

Я села в постели. Голова у меня гудела, как после хорошей вечеринки.

– Я уснула, – сказала я и прервала его извинения. – Хорошо, что вы позвонили – мне нужно было вставать. Через пять минут буду у вас.

Я натянула джинсы и белую хлопчатобумажную блузку с длинными рукавами – несмотря на теплый вечер, меня все еще знобило. Я снова взглянула на часы и решила отправиться в город прямо от мистера Контрераса. Надевая кобуру, я распихала по карманам водительское удостоверение, деньги и ключи. Отмычка впилась мне в бедро. Я вытащила ее и засунула в карман джинсовой куртки, которую надела, чтобы скрыть кобуру. Теперь мне было жарко, но ничего нельзя было поделать.

Когда я спустилась, дверь квартиры мистера Контрераса уже была открыта.

– Вы не ели, дочка, да? Сейчас я подогрею вам мясо в тостере.

Он протянул мне бутылку «Вальполичеллы», но я отказалась. Я не могла позволить себе пить в этот вечер, если хотела иметь возможность двигаться быстро. Он торопливо пошел на кухню.

Я прошла в родильную палату – до этого у меня не было времени поворковать над щенками. Их глаза уже открылись, и они совершали пробные вылазки из-под бока Пеппи. Она внимательно наблюдала за мной, когда я поднимала их, чтобы погладить и потрепать, но это не волновало ее так, как раньше, когда они только что родились.

Мистер Контрерас вернулся с тарелкой ребрышек, чесночным хлебом и, учитывая мои привычки в еде, с тарелкой, на которой высилась гора салата-латука. Он разложил для меня складной столик и сел сам, поставив на него бутылку вина. Как только я увидела поджаренную грудинку, я поняла, насколько сильно хочу есть.

– Расскажите мне, что вы делали сегодня. Вы ходили повидаться с Джейком Соколовски? – спросила я, набив рот.

– Нет. Я только звонил ему в дом Тони Кориолано. Я и не думал, что он что-нибудь знает о сыне Митча, – никто из нас о нем ничего не знал. Митч не заботился о том, чтобы поддерживать связь с мальчиком и Рози, после того как они ушли от него тридцать пять лет назад. – Он бессознательно отхлебнул глоток вина. – Или, может быть, ему было слишком стыдно, что он не может заботиться о них так, как это полагается мужчине, – и не надо говорить мне, что женщины могут сами о себе позаботиться. Раз ты женился на женщине и завел от нее ребенка, ты обязан о них заботиться.

Посмотрев на меня, чтобы узнать, не отреагирую ли я на прозвучавший в его голосе вызов, он продолжал:

– Нет, с кем я пошел повидаться, так это с Эдди Мором.

– С Эдди Мором? – эхом отозвалась я.

– Тот парень, у которого украли машину. Ту, которую эти парни использовали для нападения на доктора.

– Я и не знала, что вы с ним знакомы.

– Ну, я тоже не был в этом полностью уверен, пока не выяснил все у Джейка. Я хочу сказать, что это, конечно, не самое распространенное имя, но людей с таким именем может быть двое или больше.

Я отставила тарелку в сторону, сдерживая желание закричать на него. Когда у мистера Контрераса появляется какая-нибудь важная новость, он рассказывает ее по частям и обычно задом наперед.

– Я вас спрашиваю: кто такой Эдди Мор? Конечно, кроме того, что он владелец угнанной машины.

– Этот парень был президентом нашей профсоюзной организации. Он на несколько лет моложе нас с Джейком. Ему, наверное, только что стукнуло семьдесят, так что он начал работать позже нас и не входил в нашу обычную компанию. Но, конечно, я его знал, так что пошел с ним повидаться. У него симпатичный маленький домик на Сороковой улице, к востоку от Кедзи. Он живет с женой, и у него есть прелестный «бьюик». Кроме того, «олдс», который украли, я хочу сказать. «Бьюик» – машина его жены, понимаете, а та, вторая – «олдс», – его. – Мистер Контрерас так и сиял от удовольствия, что смог сообщить мне важную новость.

– Я все поняла. И что же он вам сказал?

– О, он был просто потрясен. Знаете, я только хотел удостовериться, что он и правда не имел никакого отношения к тем, кто следил за вашей машиной, избил доктора и все такое.

Я тоже хотела бы все это знать. Я предпочла бы задать Эдди Мору эти вопросы лично. Одна из причин, по которой я делаю все сама, состоит в том, что реакция людей говорит обычно больше, чем их слова. Конечно, я могла бы пойти к нему завтра сама. Но я была бы уже третьей, кто его расспрашивал, после полицейских и мистера Контрераса. К тому времени он уже выучил бы ответы наизусть.

Я принялась расспрашивать, где Мор оставляет машины – на улице или в гараже? И было ли логично, что увели именно «олдс»? И не выглядит ли странным совпадение, что президент местного профсоюзного комитета «Даймонд хэд» был связан, хотя и косвенно, с попыткой сбить Лотти, в то время как я расследую причины смерти старого рабочего «Даймонд хэд»? Но мистер Контрерас не смог бы ответить на эти вопросы, и не стоило даже задавать их ему.

– Он не удивился, когда увидел вас? – спросила я вместо этого.

– Ну, конечно, удивился, когда я вдруг свалился ему как снег на голову через двенадцать лет. Конечно, он удивился.

– Он не пришел в замешательство, как вы считаете?

Мистер Контрерас фыркнул:

– Не пойму, к чему вы ведете. Если хотите сказать, не вел ли он себя так, как будто совесть его была не чиста, то да, он вел себя именно так. Он чувствовал себя виноватым, как и любой другой на его месте, когда я рассказал ему о докторе и как сильно она пострадала. Но, конечно, он не мог знать, что его машину угонят, не говоря уже о том, что ее угонят для того, чтобы напасть на доктора.

– Как так вышло, что у него две машины, а вы ездите на автобусе?

Он изумленно уставился на меня:

– Вы предполагаете, что он получил больше денег, чем ему было положено? У меня могла бы быть машина, если бы я этого захотел. Конечно, две мне не нужны, но для чего она мне? Трата денег, налоги, бензин, страховка, проблемы с парковкой, беспокойство, не стащат ли ее какие-нибудь любители покататься. Вы думаете, только потому, что парень всю жизнь работал в профсоюзе, у него не может быть машины?

Я пристыженно покачала головой:

– Конечно нет. Я хватаюсь за первую попавшуюся соломинку.

Я принялась за салат-латук.

– Знаете, Терри Финчли и не пытался найти сына Митча, и Джейк не пытался. Но кто-то под именем молодого Крюгера пришел к миссис Полтер и обыскал его комнату на следующий же день после того, как нашли его тело. Либо парень приехал в город, и об этом никто, кроме Митча, не знал, либо кому-то так нужно было что-то из вещей Митча, что этот человек рискнул притвориться его сыном. Я хочу сказать, что в любом случае он знал, где живет Митч. А это означает, что Митч должен был сам им это сказать, потому что вы и он – то есть Джейк – были единственными, кому это было известно.

Мистер Контрерас понимающе взглянул на меня:

– Вы хотите, чтобы я спросил у Джейка, не звонил ли кто-нибудь, чтобы узнать новый адрес Митча.

Я нетерпеливо пожала плечами:

– Вполне возможно. Мне бы хотелось прийти туда с фотографиями и показать их тем, кто живет на этой улице. Понимаете, ведь мы не знаем, живет ли по-прежнему сын Митча в Аризоне. Черт возьми, он должен быть моего возраста или чуть старше. Он мог быть где угодно. Вы помните, как его зовут?

– Митч-младший, – подсказал мистер Контрерас. – Я, помню, всегда обижался на то, что у него есть наследник, а у меня только Рути. Глупо, что и говорить. Сейчас я понимаю, что это ровным счетом не имеет никакого значения, но в то время… Ну ладно, вам, конечно, это не интересно.

Я вытерла пальцы влажным бумажным полотенцем, которое он предусмотрительно принес. Начинать поиски человека, который мог находиться где угодно, – это было за пределами моих возможностей, это подразумевало визит в департамент транспортных перевозок, запрос в Пентагон – словом, вся та деятельность, на которую у меня не было ни времени, ни денег. Но все же фотография Митча-младшего была бы очень полезной.

– Не хотите ли оплатить кое-какие объявления в газетах, раз уж вы не потратили деньги на машину? Мы могли бы дать объявления во все газеты, выходящие в Аризоне, и в местные. Типа того, что если Митч Крюгер, некогда живший в Чикаго, напишет по такому-то адресу, то он услышит кое-что важное для него.

Мистер Контрерас потер руки:

– Прямо как у Шерлока Холмса. Прекрасная идея, дочка. Прекрасная идея. Вы хотите, чтобы я этим занялся?

Я великодушно дала свое согласие и встала:

– Я еду в центр и хотела бы выйти через заднюю дверь на тот случай, если ребята, которые увели машину вашего приятеля, следят за мной. Вы не могли бы выпустить меня через кухню?

– В центр? – Его взгляд скользнул по моей левой подмышке. – Что вам делать в центре?

Я улыбнулась:

– Мне нужно немного поработать в офисе.

– Тогда зачем вам пистолет? Проделывать дыры в письмах?

Я рассмеялась:

– Клянусь вам всем, чем хотите, что вовсе не собираюсь лезть в драку. Надеюсь, что не встречу ни единой души. Но вы знаете мои методы, Ватсон: когда начинают стрелять в меня или в моих друзей, я не гуляю по главным улицам без всякой защиты.

Ему не стало легче от того, что я сказала. Он сомневался даже, что верит мне. Но все же он отодвинул тяжелый засов задней двери и проводил меня в переулок.

– Я хочу снабдить вас такой штукой, которую носят полицейские, чтобы вы могли подать мне сигнал, если попадете в беду.

Мысль о том, что двадцать четыре часа в сутки я буду связана со стариком пуповиной, заставила меня жадно глотать ртом воздух. Я пошла по переулку так быстро, как только могла, словно стараясь убраться подальше даже от места, где витало это предложение.

Ночью Саут-Луп – это город привидений. Бары там закрываются, как только кончается вечерний час пик. Хотя в восточной его части расположены «Аудиториум» и кинотеатр, а в южной раскинулся Дирборн-парк, к северу от магистрали Конгресс по ночам бывает очень тихо. Те, кого все же можно встретить здесь ночью, настолько сомнительные типы, что лучше было бы встретиться с настоящим привидением.

Офис Джонаса Карвера – того человека, который был внесен в базу данных «Лексис» как зарегистрированный представитель «Даймонд хэд», – оказался чуть севернее Ван-Бурен. Я припарковала «импалу» на приличном расстоянии от этого места, подождала, пока пьяный переправится через улицу, и вошла в вестибюль здания.

Это было старое строение, которое слегка подремонтировали – ровно настолько, сколько было нужно для того, чтобы поднять арендную плату до уровня платы за помещение в новых зданиях на Дирборн-парк.

Одним из свидетельств косметического ремонта была тяжелая стеклянная дверь с двойным замком: для того чтобы ее открыть, нужно было вставить ключи одновременно в обе замочные скважины. Это будет прекрасной проверкой способностей моей отмычки. Она обошлась мне в семьсот долларов, но предполагалось, что она годится для такого рода работы.

Я также с горечью заметила, что адреса арендаторов в списке, вывешенном рядом с телефоном снаружи у парадной двери, были закодированы. Без сомнения, удобно для частных лиц, но если вы пришли к кому-то в контору, например к Джонасу Карверу, то каким образом, интересно, вы должны были определить, на какой этаж подняться? К счастью, в здании было только одиннадцать этажей, что значительно могло сократить мои поиски.

Только для того, чтобы соблюсти все предосторожности, я набрала кодовый номер Карвера. Никто не ответил. Конечно, с какой стати кто-то должен находиться здесь в двенадцать часов ночи?

Осмотревшись кругом, чтобы удостовериться, что никто за мной не наблюдает, я принялась работать над замками. Через полчаса я уже начала раздумывать, не спрятаться ли мне в «импале» и войти внутрь вслед за первым человеком, который придет сюда утром. Меня также подмывало вытащить «смит-и-вессон» и выстрелами разнести дверь. Не похоже было, что шум кого-то поднимет.

Было уже около часа, когда мне удалось наконец нащупать собачку в верхнем замке, и после этого я управилась с нижним замком гораздо быстрее. Поясница болела от долгого пребывания в согнутом положении. Я потерла ее и выпрямилась, прислонившись к стене и стараясь облегчить ноющую боль.

Тусклая ночная лампочка давала достаточно света, чтобы можно было разглядеть кнопки лифта. Вестибюль был крошечный, в нем могло одновременно находиться всего четыре человека. Я вынула из кармана монету в двадцать пять центов и подбросила ее: если выпадет решка, то я доеду до верхнего этажа и буду спускаться вниз, пока не найду офис Карвера; если выпадет орел, то я остановлюсь на втором этаже и потом буду подниматься. В тусклом свете я с трудом различила профиль Вашингтона. Я вызвала лифт.

Дверь тотчас открылась. Это означало, что последний, кто им пользовался, спускался вниз – хороший знак, несмотря на то что я всерьез не ожидала на кого-нибудь наткнуться. Как только дверь лифта закрылась за мной, я увидела на противоположной стене вестибюля табличку с адресами. Я отступила на шаг, открыла двери лифта и стала искать офис Джонаса Карвера. Он находился на шестом этаже. Откуда бы я ни начинала поиски – сверху или снизу, – не было бы никакой разницы. Может быть, мне немного улыбнулась удача.

Замок в кабинете Карвера открыть было намного легче, чем замок парадной двери. Это было очень хорошо, особенно потому, что моя спина запротестовала, когда я нагнулась к замку. Я встала на колени, стараясь найти наиболее удобный угол для работы, и ухитрилась отжать защелку в какие-нибудь пять минут.

Окна кабинета Карвера выходили на ту сторону здания, где была вентиляционная шахта. Сюда не проникал свет уличных фонарей. Единственным источником света в комнате был курсор компьютера, настойчиво мигавший где-то посередине помещения. Я осторожно пробралась к нему, нашла стол, на котором он стоял, и пошарила вокруг, пока не наткнулась на выключатель лампы. Не знаю, почему я не взяла с собой карманный фонарь.

Комната, в темноте казавшаяся огромной, при свете лампы оказалась маленькой и просто обставленной. Рядом с металлическим столом, на котором стоял компьютер, находились два картотечных шкафа и маленький столик с электрической кофеваркой. Дверь в дальнем конце комнаты вела во второе помещение, очевидно личный кабинет мистера Карвера. Стол здесь был оклеен пленкой под дерево, часть пола покрывала имитация китайского ковра. В этой комнате компьютер тоже был готов к работе.

Информация о компаниях, чьи дела вел Карвер, без сомнения, поджидала меня за мигающим курсором и была бы немедленно выведена на экран при правильной команде. Умение обращаться с компьютером не входило в число моих сильных сторон. Найти правильную команду я могла только случайно. Я попыталась разыскать какую-нибудь распечатку в шкафах, где лежали документы, но все они, по-видимому, относились к налоговому законодательству и правительственным инструкциям по поводу более эффективного управления предприятиями. Я также нашла руководство по использованию компьютера. Стиснув зубы, я раскрыла эту папку и начала читать.

Примерно через полчаса я решила, что знаю достаточно для того, чтобы начать работу. Я вежливо поклонилась компьютеру и попросила вывести директорию. Машина послушалась с такой скоростью и тщательностью, что я совершенно смутилась. Строка внизу экрана спрашивала, что я хочу делать – просмотреть, создать, исправить, сохранить, выйти, – и нетерпеливо мигала, пока я раздумывала.

Наконец я нашла, какая функциональная клавиша позволит мне «просмотреть». Машина, сгорая от нетерпения из-за моей задержки, едва дождалась, пока я нажму на эту клавишу, и тут же запросила имя файла. Я набрала: «Даймонд хэд». Она выплюнула на экран: «Файл не найден». Я перебрала множество вариантов, которые могли бы соответствовать этому названию, но машине не нравился ни один из них.

Наконец я снова выбралась в директорию и тщательно ее изучила. Сокращение, которое я расшифровала как «Вывод списка клиентов», выглядело обещающе. Я нажала на различные клавиши и умудрилась – после бесчисленных ошибок – найти комбинацию, которая понравилась компьютеру. Экран несколько раз мигнул, и передо мной появился файл клиентов. Конечно, не в явной форме, а в виде еще одного блока меню.

Я посмотрела на часы. Было почти три. На то, чтобы выяснить, как пользоваться этим проклятым компьютером, ушло куда больше времени, чем на то, чтобы открыть парадную дверь. После очередной серии проб и ошибок я нашла запись о «Даймонд хэд».

Как только я добралась до списка директоров и служащих, то поняла, почему утром Фримэн был так расстроен. Президентом был Джейсон Фелитти, его заместителем – Питер Фелитти, а секретарем – Ричард Ярборо. У меня просто отвисла челюсть. Я не знала, кто такой Джейсон, но я видела Питера на концерте, который давали Майкл и Орь. Это был тесть Дика и президент «Амальгамейтид портедж».

Я громко рассмеялась, почти истерически. Да, я и правда знала одного из директоров, кто мог надавить на Чамферса. Бог ты мой! Ничего удивительного, что Фримэн подумал, будто я пытаюсь втянуть его в мою личную войну с Диком! И хотя это вовсе не извиняет его грубость, но, в конце концов, я могу понять его точку зрения.

Я небрежно просмотрела остальную часть файла. Был уже пятый час, и глаза у меня так устали, что я с трудом могла разобрать мерцающие зеленые буквы. Я жалела, что не знаю, как распечатать файл, но я слишком устала, чтобы разбираться еще и в этом, и не хотела, чтобы кто-нибудь рано пришел сюда и застал меня за работой.

Если Карвер вел счета «Даймонд хэд», то они находились в отдельной директории файлов, которую я тоже не знала, как найти. Суммарный итог, представленный здесь, показывал, что дела «Даймонд хэд» сильно расстроены. Фактически задолженность превышала поступления в пропорции 1:2. И компания имела тесные отношения с «Амальгамейтид портедж», которой была должна значительную часть общей суммы долга. Конечно, это очень удобно – все деньги держать в одной семье.

Вдобавок ко всему «Даймонд хэд» имела связи с «Парагон стил». В файлах Карвера не указывалось, каким образом, но, по-видимому, «Парагон» обеспечивала основной приток денег в «Даймонд хэд». Мне было непонятно, зачем создавать такой огромный конгломерат вокруг крошечной фирмы вроде «Даймонд хэд». Я несколько раз протерла глаза, чтобы быть уверенной, что прочитала все правильно.

«Парагон» была одной из тех немногих компаний, которые сумели разглядеть пятнадцать лет назад зловещие предзнаменования для американской сталелитейной промышленности. Они перестроили свою деятельность и выпускали теперь сравнительно небольшие партии стали различных специальных марок очень узкого назначения. В основном они перешли на изделия из пластика. И они были также одной из немногих компаний Иллинойса, которые вели себя как бандиты во время укрепления обороны при Рейгане.

Всего лишь месяц назад «Уолл-стрит джорнал» опубликовал о них большую статью – именно поэтому детали были свежи у меня в памяти. Я могла понять то, что «Парагон» владеет предприятием «Даймонд хэд» – маленькие двигатели, которые производило последнее, как раз годились для их оборонных заказов. Но чтобы «Парагон» обеспечивала поток наличных более мелкой фирме? Выяснить это мне предстояло завтра.

Я порылась в письменном столе Карвера и нашла блокнот. Вырвав из него листок, чтобы мой почерк не отпечатался на следующей странице, я записала ключевые моменты. Сейчас я ничего больше не могла сделать. И в любом случае, мне страшно хотелось спать.

К счастью, строка меню предложила мне выбрать выход. Я так и поступила, и больше в результате везения, чем собственного мастерства, снова оказалась перед пустым экраном с мигающим курсором. Я тщательно осмотрела обе комнаты, чтобы убедиться, что не оставила здесь никаких следов своего пребывания.

Спускаясь вниз, я почувствовала слабые угрызения совести. Что сделал мне Джонас Карвер, что я должна была взламывать его офис? Если бы он пришел ко мне и принялся бы рыться в моих бумагах, я бы перебила ему коленную чашечку. У него было полное право сделать со мной то же самое.

Габриэла, конечно, не одобрила бы этого. Выражение ее лица, суровое, говорившее мне, что я была очень плохой девочкой, постоянно преследовало меня во сне.

Прежде чем лечь в постель, я приняла меры предосторожности, сунув записку под дверь мистера Контрераса. Я не хотела, чтобы на рассвете он разбудил меня неистовым звонком в дверь. Я также отключила телефон. В результате мне удалось поспать почти шесть часов, вполне достаточно для того, чтобы я смогла работать, хотя и не с моим обычным энтузиазмом.

Я не бегала уже несколько дней, и мне очень не хватало физических упражнений, больше даже для хорошей работы мозга, чем для общего самочувствия. Поясница уже не болела, но когда я делала зарядку, то чувствовала, как закостенели мышцы. Я должна была попробовать отыскать тех парней, которые избили Лотти, охотясь за мной.

Я оставила пистолет дома. Очень трудно бегать с кобурой под спортивным свитером – пистолет очень упирается в грудь. Я держалась боковых улиц, вместо того чтобы совершить более приятную пробежку к озеру, и вернулась домой без всяких инцидентов. После душа и позднего завтрака – фруктов, йогурта и тостов с сыром, чтобы завтрак заодно сошел и за ланч, – я стала решать, что же делать дальше.

Мне нужно было побеседовать с Чамферсом о нападении на Лотти. Полиция уверяла, что они сами проверяли это и что он чист, как отмытые деньги, но я хотела услышать это от него лично. Мне также нужно было попасть в публичную библиотеку и найти все материалы, касающиеся Джейсона Фелитти. Вероятно, он был братом тестя Дика или, может быть, дядей, но мне хотелось иметь больше информации. Я размышляла, станет ли кто-нибудь из банка «Лейк вью» разговаривать со мной о миссис Фризелл. Возможно, и нет, но стоило попытаться.

Я посмотрела на часы. Все это придется отложить. Первое, что мне нужно было сделать, – это посмотреть, будет ли со мной разговаривать кто-нибудь из «Парагон стил».

Проблема, что надеть, была достаточно сложной. Мне нужно было выглядеть деловой женщиной, чтобы разговаривать с управляющим «Парагон». Я хотела, чтобы мне не было жарко. Мне нужно было иметь возможность надеть кобуру с пистолетом. И мне нужно было, чтобы я могла бежать, если это будет необходимо. В конце концов я решила надеть джинсы и шелковый пиджак. Это смотрелось бы вполне по-деловому в Калифорнии. Значит, и здесь тоже сойдет.

Прежде чем уйти, я вытащила свою записную книжку и набрала домашний номер Фримэна Картера. К моей радости, я его застала – он вполне мог проводить свою свободную неделю где-нибудь за городом.

– Это Варшавски, Фримэн. Надеюсь, я не отрываю тебя от ланча?

– Я как раз собрался уходить, Вик. Это может подождать?

– Нет, не может, но я буду краткой. До четырех часов сегодняшнего утра я понятия не имела о том, что Дик и его тесть как-то связаны с «Даймонд хэд моторс». Думаю, ты должен передо мной извиниться.

– До четырех утра? – Фримэн ухватился за наименее значимую часть моего сообщения. – Что ты делала в четыре часа утра?

– Я взломала одну дверь, чтобы выяснить то, что ты мог сказать мне без всякого труда. Неужели ты думал, что я пытаюсь втянуть тебя в войну с Диком? Ты мог бы быть настолько любезен, чтобы сначала спросить меня об этом.

– Что ты сказала? Взломала дверь? Ну что ж, я всегда думал, что ты в состоянии заработать себе на хлеб.

– Но ты думал, что я хочу втянуть тебя в конфликт с Диком? – настаивала я.

– Эта мысль приходила мне в голову, – сказал Фримэн после некоторой паузы. – И не окончательно еще оттуда ушла. Это невероятное совпадение, что ты интересуешься «Даймонд хэд».

– О, не знаю. «Кроуфорд, Мид», должно быть, связана со многими фирмами среднего размера в Чикаго и его пригородах. Я, как правило, работаю с такими фирмами. Просто у нас… частично перекрылись сферы интересов, вот и все. – Фраза, извлеченная из старого курса политической экономии, понравилась мне больше, чем Фримэну, который ничего не ответил.

После недолгого молчания я продолжала:

– Знаешь, я раздумывала. О тебе и «Кроуфорд, Мид», я хочу сказать. Я не могу отделаться от мысли, что они стали заниматься слияниями и приобретениями компаний. Я помню, как на концерте ты сказал мне, что тебе не нравится то, чем занимается фирма, – не думаю, что ты оставался бы там, если бы это было что-то по-настоящему аморальное, например прикрытие для тех, кто отмывает деньги. Но слияния – многие фирмы обнаруживают после присоединения, что хвост начинает вилять собакой. Так что я подумала, что ты именно это имел в виду. Раз Питер Фелитти – тесть Дика, может быть, ты думал, что наши интересы столкнутся на этой конкретной сделке?

Фримэн издал отрывистый лающий звук, который, по-видимому, должен был означать смех.

– Мне следовало бы уже знать, что нельзя говорить в твоем присутствии ничего такого, что может потом быть использовано против меня на суде. Ты сама додумалась до этой теории? Или ты предварительно с кем-то разговаривала?

– Я думала. Знаешь, именно этим я зарабатываю себе на хлеб. В основном моя работа заключается в выяснении того, почему люди делают то, что они делают. У «Даймонд хэд» огромная задолженность, то есть похоже, что у них критическое финансовое положение. В списке имен членов правления стоит имя Дика. Похоже, что он ведет их дела. Ты был разозлен. Похоже на то, что ты знал обо всем этом и чувствовал, что я подобралась слишком близко к сути дела.

– Знаешь, я по-прежнему не собираюсь обсуждать с тобой дела фирмы, Вик. Может быть, ты и права, а может быть, просто напускаешь дыму. Это все, что я могу сказать тебе по данному вопросу, за исключением того, что мне очень жаль, что я недооценил вчера твоих способностей. Но я чертовски хочу, чтобы ты занялась чем-нибудь другим вместо «Даймонд хэд». Ну а теперь мне нужно идти: я встречаюсь с другом.

– Есть еще кое-что, – быстро сказала я, пока он не успел повесить трубку. – Мне очень нужен человек, который смог бы подействовать на управляющего «Даймонд хэд», чтобы тот со мной поговорил. Он тормозит мне все дело уже две недели. Именно поэтому мне и нужны были имена директоров: я думала, что, может быть, знаю кого-нибудь из них.

– Ты и знаешь, Вик. Ты знаешь Ричарда Ярборо. Говорю тебе, что ты неверно судишь о Дике. Может быть, он и пойдет тебе навстречу, если ты сможешь заставить себя попросить его как следует. – И в телефонной трубке раздались гудки.

Что ж, вероятность того, что Фримэн, смущенный тем, что недооценил меня, поможет мне встретиться с Чамферсом, была и вправду очень мала. В этом случае ему нужно было бы притвориться, что он все еще с «Кроуфорд, Мид», а он был для этого слишком щепетилен.

– Кроме того, трудности формируют характер, – сказала я вслух.

Прежде чем отправиться по делам, я позвонила Лотти. Она все еще была у Макса, но полагала, что уже достаточно поправилась, чтобы по утрам на полдня приходить в клинику. Я спросила ее, разговаривала ли она с полицией.

– Да. Сержант Роулингс приезжал сюда вчера днем. Они ничего не знают, но он, кажется, думает, что ты препятствуешь ведению расследования, – по-моему, он так выразился. Вик… – Она остановилась, подбирая слова. – Если ты утаиваешь что-то от полиции, пожалуйста, расскажи им. Я не смогу вести машину, не оглядываясь каждые пять секунд через плечо, до тех пор, пока те, кто меня избил, не будут пойманы.

У меня опустились руки.

– Я рассказала полиции о том парне, который грозился отрядить за мной хвост, но полиция думает, что он чист. Я не знаю, что еще я могу сделать, кроме как вести собственное расследование.

– Все это только разговоры. Я не один год наблюдаю за тобой, за тем, как ты работаешь, и знаю, что ты часто держишь в тайне ключевой момент или какую-нибудь маленькую деталь, которая помогла бы им сделать те же самые выводы.

Ее голос, в котором не хватало ее обычной живости, удручал меня еще сильнее, чем ее слова. Я постаралась вспомнить свои разговоры с Конрадом Роулингсом и Терри Финчли. Я не рассказала им о том человеке, который назвался сыном Митча Крюгера и забрал его документы от миссис Полтер. Может быть, мне следовало это сделать. Я не могла вынести мысли о том, что Лотти внезапно состарилась от страха, тем более что виновата в этом страхе я.

Я так долго молчала, что она резко проговорила:

– Ведь есть что-нибудь такое, правда?

– Не знаю, есть или нет. Мне кажется, что это не относится к делу, но я позвоню детективу Финчли и расскажу ему об этом, прежде чем уйду.

– Сделай это, Вик, – сказала она, и ее голос дрогнул. – Притворись, что я имею для тебя какое-то значение, что я не просто маленькая часть твоего плана, которая сработала не так, как ты надеялась.

– Лотти! Это несправедливо… – начала было я, но она бросила трубку, пока я не услышала, как она плачет.

Неужели я действительно была такой бессердечной? Я любила Лотти. Больше, чем любое другое живое существо из всех, кого я могла вспомнить. Неужели я обращалась с ней как с пешкой? У меня не было никакого плана – в этом заключалась половина моих несчастий. Я перескакивала от одного действия к другому, не зная, в каком направлении я двигаюсь. Тем не менее отвращение, которое я испытывала к самой себе после взлома офиса Карвера этой ночью, снова вернулось ко мне. От этого чувства у меня все сжималось внутри.

Внезапно я почувствовала непреодолимое желание снова лечь в постель. Веки были такими тяжелыми, что я с трудом могла открыть глаза. Я откинулась на кушетку и позволила волнам депрессии нахлынуть на меня. Через некоторое время, чувствуя себя ничуть не лучше, но зная, что мне нужно двигаться, я позвонила в первый округ, чтобы поговорить с Финчли. Его не было на месте. Я оставила свое имя и телефон и попросила его позвонить мне вечером. По крайней мере, никто не бросил трубку на середине моей фразы. Это было значительное достижение по сравнению с предыдущими двумя звонками.

Я уныло спустилась вниз по лестнице. Прежде чем выйти на улицу, я постучала в дверь мистера Контрераса. Явным признаком моего угнетенного состояния было то, что я даже выпила чашку его перекипевшего кофе, перед тем как уйти. В этот день у старика энергии было на двоих, а то и на четверых. Все утро он составлял наше рекламное объявление и звонил в Аризону, чтобы узнать название и расценки их крупнейших ежедневных газет. Ему не терпелось показать мне свои достижения. Я попыталась изобразить соответствующий уровень энтузиазма, но он внезапно заметил, что мое состояние не совпадает с его настроением:

– Что вас грызет, дочка? Тяжелая ночь?

Я смущенно рассмеялась:

– О, я просто чувствую, что ввергла Лотти в пучину несчастий, и не сделала ничего, чтобы помочь ей.

Мистер Контрерас похлопал меня по колену мозолистой рукой:

– Вы помогаете людям не так, как большинство других, Вик. Только из-за того, что вы не носитесь вокруг нее с цветами или миской с супом, нельзя сказать, что вы ей не помогаете.

– Да, но ей кажется, что мне следовало бы более тесно сотрудничать с полицией, и она права, – пробормотала я.

– Да, сотрудничайте с ними, – насмешливо произнес мистер Контрерас. – В девяноста случаях из ста они вас не слушают. Я видел, как вы разговаривали с этим черным детективом, как его там имя – Финчли, и я видел, как он вас слушал. Копы считают, что Митч ударился головой и упал в канал. Это Митч, который знал каждый дюйм этой набережной! Их наверняка не волновало, что за вами целую неделю был хвост, пока эти выродки не наехали на вашу машину и не избили доктора. Не вижу никаких причин, дочка, почему вы должны обвинять себя, ни на одну минуту. Вы сейчас соберетесь с духом и идите выполнять ту работу, для которой вас предназначил Господь.

Он снова похлопал меня по колену, желая подчеркнуть значение своих слов. Я погладила его руку и поблагодарила за поддержку. Как ни странно, но я действительно почувствовала себя лучше. Я нацарапала кое-какие поправки к нашему объявлению, но суть сообщения оставила неизменной. Я согласилась со своим соседом, что нам нужно просить молодого Митча связаться с ним, а не со мной, потому что если он имел какое-то отношение к смерти своего отца, то мог слышать мое имя от кого-нибудь из «Даймонд хэд».

– Хотите сделать еще кое-что? – спросила я, вставая, чтобы идти. – Поговорите с кем-нибудь из нашего квартала – с миссис Хеллстром или, может быть, с миссис Терц. Может быть, вам удастся узнать, работает ли где-нибудь Крисси Пичи.

Мистер Контрерас с готовностью согласился, в восторге от того, что я наконец-то считаю его полноправным партнером. Он проводил меня до двери, воодушевленно обсуждая что-то, пока я не была уже так далеко, что не слышала его слов.

После разговора с Лотти я стала беспокоиться о том, кто же следил за мной. Или за ней. Я думала, не идем ли мы все по ложному следу: может быть, на нее напали родственники пациента, с которым она, по их мнению, плохо обращалась? Мне нужно было поговорить с Роулингсом, посмотреть, допускает ли он такую возможность. Я, конечно, не могла сказать об этом Лотти, если только я не хотела, чтобы другой бок «транс-ам» тоже был проломлен.

К тому времени, как я дошла до конца квартала, я передумала. Двое парней сидели в «субару» последней модели напротив моего дома, когда я выходила. Один из них вылез из машины и пошел следом за мной по улице. Я огляделась. «Субару» медленно отъехала от обочины и двинулась за нами. Я прошла по Расин до Белмонта. Мои «друзья» от меня не отставали. «Субару» следовала за мной по пятам на расстоянии примерно половины квартала. Я подумывала сесть в автобус, доехать до надземной железной дороги и сделать крюк, вернувшись через Луп, но это казалось мне неоправданной тратой времени. Я вошла в ресторанчик на Белмонте.

Время ланча уже давно прошло. Ресторанчик был почти пуст. Официантки, отдыхавшие за сигаретами и газетами, встретили меня с той дружеской непосредственностью, с какой они обращаются с постоянными клиентами.

– Бекон с жареной картошкой, Вик? Тэмми только что вынула горячую порцию из жаровни – это говорила Барбара, которая обычно меня обслуживала и знала мои слабости.

– Сегодня мне придется воздержаться. Тут двое ребят проявляют ко мне излишний интерес. Нельзя ли мне выйти через вашу заднюю дверь? – Я оглянулась и увидела, как мой преследователь открывает входную дверь. – Вот, один из них уже здесь.

– Нет проблем, Вик.

Барбара подтолкнула меня к задней двери. Мой приятель двинулся было за мной, но Хелен уронила кувшин чая со льдом прямо ему под ноги. Я только услышала, как она сказала:

– Ох, дружок, извините меня… Нет, не двигайтесь, я сейчас почищу ваши великолепные брюки… – прежде чем Барбара открыла заднюю дверь и вытолкнула меня в переулок.

– Огромное спасибо, – с благодарностью сказала я. – Я вспомню вас, ребята, в своем завещании.

– Иди давай, Варшавски, – сказала Барбара, хорошенько подтолкнув меня между лопаток. – И побереги свои денежки: мы все знаем, что у тебя нечего нам оставлять.

Я пробежала прямо через переулок к Семинари, затем сделала крюк в милю длиной вокруг Рэйсина так, чтобы подобраться к «импале» с запада. Когда я упала на водительское сиденье, я жадно хватала ртом воздух и справа под ребрами у меня отчаянно кололо. Я поставила дрожащие ноги на педали и медленно поехала к западу вдоль Бэрри до тех пор, пока улица не уперлась в реку. После этого я, петляя по боковым улочкам, поехала в сторону Кеннеди.

Барбара и ее подруги явно обезвредили моих преследователей. Я ехала медленно, чтобы отдышаться и обдумать свой следующий шаг. Мне нужно было поискать в библиотеке материалы о Джейсоне Фелитти, чье имя всплыло во время моих ночных исследований как имя владельца «Даймонд хэд». Мне также хотелось нанести визит тем, кто снабжал деньгами «Даймонд хэд», – «Парагон стил». Я мысленно подбросила монету: я всегда могла отправиться в библиотеку в субботу. Я повернула на магистраль и поехала на север.

У «Парагон» раньше был собственный небоскреб в центре города, но они продали его пятнадцать лет назад, сокращая издержки. Теперь их штаб-квартира занимала пять этажей в комплексе современных башен в Линкольнвуд. Стоянка у комплекса была так забита машинами, что мне пришлось припарковаться за целый квартал от входа в первое здание.

С этого конца стоянки мне было видно то место, где Алан Дорфман встретил свой конец. Когда я закрыла дверь «импалы», мысль о вооруженных мужчинах, которые застрелили гангстера по кивку его водителя, напомнила мне о моей собственной беспомощности. Для успокоения я потрогала свой пистолет под мышкой и вошла прямо в вестибюль.

У дверей не было ни охранников, ни секретаря, которые могли бы указать пришедшим сюда впервые, куда идти. Очевидно, я вошла через заднюю дверь. Мне пришлось пройти по меньшей мере два коридора, пока я нашла указатель. Он направил меня в соседнее здание, где «Парагон» занимал этажи с четвертого по восьмой.

Весь комплекс выглядел странно пустым, хотя все те машины, которые находились на стоянке, переправили своих хозяев в другой мир. В коридорах я не встретила ни единой души и лифт тоже ждала в полном одиночестве. Когда поднялась на четвертый этаж, я увидела перед собой голую стену. Маленькая табличка на ней указывала в сторону приемной. Вероятно, в дни своей жестокой нужды «Парагон» решил не выбрасывать деньги на большие буквы.

Кругом было так пусто, что я уже начала гадать, не встретит ли меня в приемной экран компьютера с мигающим курсором. Я с облегчением вздохнула, увидев живого человека – женщину примерно моего возраста с волосами, доходившими до плеч, и в коричневом костюме, который вытянулся и протерся от долгих лет носки. Я почувствовала себя более уверенно в своих голубых джинсах.

Я изобразила на лице улыбку, в которой одновременно должны были читаться любезность и самоуверенность, и спросила главного ревизора. Она услужливо набрала номер, потом накрыла ладонью телефонную трубку:

– Как мне сказать, кто его спрашивает?

– Мое имя Варшавски. – Я протянула ей визитную карточку. – Я следователь по финансовым делам.

Она передала эту информацию, слегка споткнувшись на моей фамилии, как это часто бывает с секретарями, потом снова повернулась ко мне:

– Они никого не нанимают.

– А я не ищу работу. Будет намного проще, если я изложу свое дело непосредственно главному ревизору, чем передавая все через вас ее секретарю.

– Это он. Мистер Лоринг. Что вы хотите ему сказать?

Я сосчитала на пальцах.

– Шесть слов. «Даймонд хэд моторс» и финансовая задолженность.

Она нерешительно повторила мои слова. Когда я кивнула, она повторила их в телефонную трубку. На этот раз, кажется, она была на связи. Она отвечала на поступающие звонки и соединяла звонивших, проверяла по своему мигающему огоньку и опять ждала. Минут через пять она сказала мне, что я могу присесть: Сьюки спустится за мной.

Ожидание растянулось на двадцать минут, прежде чем появилась Сьюки. Это была высокая худая женщина, чья узкая юбка подчеркивала нездоровую худобу ее колен и бедер. Бледное лицо было испещрено следами от угрей, но ее голос, когда она попросила меня следовать за ней, был глубоким и бархатистым.

– Как, вы сказали, ваше имя? – спросила она, когда мы вошли в лифт. – По телефону Чарлен произнесла его не очень ясно.

– Варшавски, – повторила я, протягивая ей визитную карточку.

Она с серьезным видом изучала маленький прямоугольник, пока двери не раскрылись на восьмом этаже. Как только мы вышли из лифта, я поняла, что нашла секретный тайник, где прячутся служащие «Парагон». Помещение представляло собой лабиринт отсеков, в каждом из которых было два или три компьютера и обслуживающий их персонал. По мере того как мы приближались к дальнему концу этажа, отсеки сменились кабинетами, в коридорах тоже было полно компьютеров и работающих за ними людей.

Наконец мы вышли на маленькую открытую площадку. Стол Сьюки стоял около открытой двери углового кабинета. На нем висела табличка с именем Бена Лоринга, но его самого там не было. Сьюки проводила меня к одному из пластиковых стульев и постучала в соседнюю дверь. Я не могла расслышать, что она сказала, просунув голову внутрь. Она на некоторое время исчезла, потом вернулась, чтобы провести меня в комнату.

Конференц-зал был заполнен мужчинами, в большинстве своем в рубашках, и все они смотрели на меня со смешанным чувством подозрительности и презрения. Все молчали, но двое или трое быстро взглянули на человека, сидящего вторым слева от меня – дородного мужчину лет пятидесяти с густой гривой седых волос.

– Мистер Лоринг? – Я протянула ему руку. – Я Варшавски.

Он проигнорировал мою протянутую руку:

– На кого вы работаете, Варшавски?

Не дожидаясь приглашения, я села у края овального стола:

– На Сальваторе Контрераса.

На этот раз все семеро переглянулись. Конечно, я обычно держу имена моих клиентов в секрете, но мне хотелось посмотреть, как они все будут пытаться определить, интересы каких финансовых китов представляет мистер Контрерас. Может быть, они даже подумают, что он связан с мафией.

– А почему его интересует «Даймонд хэд»? – спросил наконец Лоринг.

– Как вы на это посмотрите, мистер Лоринг: вы объясняете мне, какая связь существует между «Парагон» и «Даймонд хэд», а я расскажу вам, что за связь между ними и моим клиентом.

При этих словах в комнате поднялся легкий гул. Я услышала, как человек, сидевший справа от Лоринга, пробормотал:

– Я говорил тебе, Бен, это пустая трата времени. Она просто водит нас за нос.

Лоринг отмахнулся от него, как от приставшего комка грязи:

– Я не могу разговаривать с вами, пока не узнаю, чьи интересы вы представляете. Здесь слишком многое поставлено на карту. Если вы работаете на… ну, на некоторых людей, то вам уже все об этом известно и наши юристы могут квалифицировать ваши действия как довольно наивную попытку шпионажа. А если ваш клиент – Контрерас, вы говорите? – преследует свои личные корыстные цели, то я не собираюсь преподносить вам информацию чрезвычайно взрывчатого свойства.

– Понятно. – Я изучала свои ногти, обдумывая его слова. – Я задам вам другой вопрос. Два вопроса. Сколько человек в этой комнате знают, что «Парагон» ссужает деньгами «Даймонд хэд»? И сколько из вас знают почему?

На этот раз гул перерос в рев. Лоринг подождал с минуту, потом снова взял ход собрания под контроль.

– Кто-нибудь из вас, ребята, знает что-нибудь о «Даймонд хэд»? Или о ссудах? – В его голосе звучал легкий сарказм.

Аудитория откликнулась на его тон. Люди делано рассмеялись, показывая, что они ничего не знают, подталкивая друг друга кулаками в плечо и бросая на меня взгляды исподтишка, чтобы посмотреть, как на меня действует этот спектакль.

Я подождала, пока они кончат развлекаться.

– Хорошо, вы меня убедили, – сказала я, – все вы слишком наивны для того, чтобы управлять межнациональной компанией. Хотя я нахожу любопытным, что вы согласились видеть меня только потому, что я упомянула «Даймонд хэд» в связи с финансовой задолженностью. И не только вы, Лоринг, – все эти парни кидаются защищать вашу задницу.

– Я согласился принять вас, потому что думал, что у вас есть к нам деловое предложение, а не обвинения.

– Да ну! – Теперь была моя очередь прибегнуть к сарказму. – Так вот почему, наверное, «Джорнал» так расхваливал вас, ребята, несколько недель назад – потому что вы прерываете свою работу каждый раз, когда незнакомец входит в дверь без представления, без обсуждения предварительных материалов и тому подобного. Просто в надежде на то, что у него есть деловое предложение.

Мужчина справа от Лоринга открыл было рот, но тот сделал ему знак замолчать.

– Что вы хотите, Варшавски? – спросил он.

– Мы можем танцевать это танго весь день. Мне нужна информация. О вас и «Даймонд хэд».

– Думаю, что мы достаточно ясно продемонстрировали, что нам нечего вам сказать, – заметил человек, сидящий справа от Лоринга, не обращая внимания на призывающую к молчанию протянутую руку главного ревизора.

– Давайте, давайте, ребята. Я знаю, что вы субсидируете «Даймонд хэд». Я видела их кассовые отчеты.

– В таком случае вы видели нечто такое, во что я не посвящен. Я не могу это комментировать, – сказал Лоринг.

– С кем я могла бы поговорить, кто может это обсуждать? С кем из ваших управляющих?

– Никто из них не сможет вам ничего сказать. И не в пример мне, они даже не примут вас.

– Может быть, мне следует запросить об этом федеральные власти?

При этих словах за столом снова поднялся гул. Человек, сидящий справа от меня, тощий мужчина с копной белых волос, стукнул ладонью по столу:

– Бен, нам нужно проверить, насколько она честна с нами. И выяснить, что она действительно хочет.

Я одобрительно кивнула ему:

– Прекрасная мысль. Вы можете легко все обо мне разузнать, позвонив Дэрой Грэхему в «Континентал лейксайд». Он президент компании. Я часто для него работаю.

Лоринг и только что говоривший мужчина обменялись долгими взглядами, потом Лоринг чуть-чуть покачал головой:

– Я могу это сделать, Варшавски. Если я это сделаю, я, может быть, вернусь к нашему разговору. Но вы все равно должны будете объяснить мне, почему вы задаете подобные вопросы.

– Мне нужно знать, насколько большое влияние вы оказываете на принятие решений «Даймонд хэд», потому что, если вы все-таки посвящены в их внутренние дела – ну, тогда есть еще много вопросов, которые я хотела бы задать.

Лоринг покачал головой:

– Вы меня не купите. Наоборот, вы только портите себе игру. И если вы уж так быстро все хотите узнать, то позвольте заметить, что мы занятые люди. Мы должны вернуться к своим делам.

Я поднялась.

– В таком случае мне придется продолжать копать. А я никогда не даю заранее гарантий того, что я сделаю, если моя лопата наткнется на гниющую навозную кучу.

Все промолчали, но, как только я вышла из комнаты, поднялся невообразимый гвалт. Я хотела приложить ухо к двери, но Сьюки смотрела на меня из-за своего стола. Я подошла к ней.

– Благодарю вас за помощь… Знаете, у вас замечательный голос. Вы поете?

– Только в церковном хоре. Из-за этого, – она указала на свои шрамы, жалко покраснев, – никто не хочет выпустить меня на сцену.

На ее столе громко зажужжал аппарат внутренней связи. Бен Лоринг немедленно требовал ее в конференц-зал. Я подумала, не смогу ли я воспользоваться ее отсутствием и попытаться заглянуть в хранящиеся у нее документы, но, если бы она, выйдя неожиданно из зала, застала меня за этим, то я бы не смогла никак объяснить свои действия. Кроме того, было уже почти три часа. У меня еще оставалось время поехать в центр и навести справки о Джейсоне Фелитти до того, как закроется библиотека.

После двадцати лет проволочек в Чикаго наконец начали строить новую публичную библиотеку. Названный в честь покойного великого Гарольда Вашингтона[12] строящийся мемориал, к сожалению, имел вид мавзолея Викторианской эпохи. До тех пор, пока он не открылся, все принадлежащие городу коллекции были разбросаны по разным зданиям. Библиотека недавно переехала из старых бараков за Мичиган-авеню в еще более заброшенное и пустынное место в западной части Пешли.

К сожалению, это место находилось в тесном соседстве с популярной новой галереей и торговой частью города. Мне пришлось съехать на подземную стоянку, чтобы найти свободный метр пространства и поставить машину. Хотя я и была уверена, что избавилась от хвоста, я все еще чувствовала себя неуютно в лабиринте подъездных путей и причалов. Кто угодно мог здесь на меня напасть, и никто бы этого даже не заметил. Эти мрачные фантазии довели меня до того, что каблуки моих туфель нервно застучали по тротуару. Я выскочила на Кинзи навстречу дневному свету с такой скоростью, на какую не считала себя способной.

Час, проведенный с библиотечной специалисткой по компьютеру, подтвердил, что мне нужно покупать собственный компьютер. Не то чтобы от специалистки было мало толку – толк был, и большой. Но количество информации, которая имелась в Сети, было так велико, а моя потребность в ней так сильна, что было просто глупо зависеть от часов работы библиотеки…

Я отнесла простыни распечаток в переполненный посетителями зал периодической литературы. Это было одно из тех немногих мест во всем здании, где можно было сидеть и читать. Моим ближайшим соседом был маленький седой мужчина с тонкими усиками, сосредоточенно изучавший «Сайнтифик Америкэн» и непрерывно бормотавший себе под нос сердитые комментарии. Неясно было, относятся ли его замечания к статье или к жизни в целом. С другой стороны сидел мужчина повыше ростом и читал «Геральд стар» по одному слову в час, водя пальцем по строкам и шевеля губами. Я понадеялась, что в новой библиотеке в комнате отдыха будет душ. Это было бы очень полезно – если не моему соседу, то, по крайней мере, тому, кому придется сидеть рядом с ним в будущем.

Стараясь не обращать внимания на запах, я начала читать о Джейсоне Фелитти, владельце «Даймонд хэд моторс». Он был братом Питера, моложе его на три года (родился в 1931 году), получил образование в Нортвестерн по специальности «бизнес», занимался политикой и антрепренерством. Как сообщалось в одной заметке, Питер также закончил Нортвестерн, получив степень инженера. Джейсон, который никогда не был женат, жил в фамильном доме в Нэйпервилле, тогда как Питер переехал в «Оук-Брук» со своей женой и двумя дочерьми в 1968 году. Знаменательный год для многих людей во всем мире – почему бы и не для тестя Дика?

«Амальгамейтид портедж», семейное предприятие, было основано Тьеполо Фелитти в 1888 году. Начиналось оно с самого простого – это была одна-единственная тележка для вывоза мусора. К тому времени, как Тьеполо умер во время эпидемии инфлюэнцы в 1919 году, «Амальгамейтид» превратилась в одну из наиболее крупных региональных компаний по гужевой перевозке грузов.

Первая мировая война очень сильно способствовала развитию их дела. В тридцатых годах они смогли предвидеть будущее, и оно заключалось в перевозке грузов на дальние расстояния. Они были одними из первых, кто начал использовать для этих целей флот. После Второй мировой войны они диверсифицировали свою деятельность и занялись горнорудным и сталеплавильным производством, сначала с огромным успехом, который затем, похоже, вылился в огромную неудачу.

Питер продал горнорудные разработки, понеся при этом убытки, когда в 1975 году умер его отец. Теперь предприятие пыталось вернуться к его первоначальной деятельности: перевозкам безрельсовым транспортом. В 1985 году Питер купил одну из еще не оперившихся круглосуточных транспортных служб; ее дела, казалось, шли неплохо. «Амальгамейтид» осталась закрытой семейной компанией, поэтому информация о ней была отрывочной.

Джейсон наследовал свою долю в «Амальгамейтид», когда умер его отец, но в целом фирма перешла к Питеру. Действительно, Питер многие годы управлял фирмой, тогда как Джейсон, по-видимому, только заседал в правлении. Мне было интересно, был ли Джейсон раньше признан некомпетентным или в этой семье все было так жестко расписано, что только старший сын мог управлять компанией. В таком случае что случится с фирмой, когда Питер умрет, раз у Джейсона нет детей, а у Питера только дочери? Был ли Дик явным кандидатом, или другому зятю придется драться с ним за добычу?

Многие годы основная энергия Джейсона уходила в политику в округе Дю-Пейдж. Он был членом комиссии по вопросам водоснабжения, работал над проектом «Глубокий туннель» и, наконец, двенадцать лет был в совете округа. На последних выборах он решил выставлять свою кандидатуру на четвертый срок.

В своей речи, которой было посвящено несколько строк в столичном выпуске «Геральд стар», Джейсон заявил, что хочет целиком посвятить себя бизнесу. Рей Гибсон из «Трибюн» полагал, что Джейсон забеспокоился из-за нескольких неблаговидных историй, которые рассказывали его политические соперники, а также из-за конфликта интересов между его ролью члена окружного совета и положением директора «Ю.С. Метрополитен-банк энд траст». Но Гиб всегда ожидает худшего от выборных официальных лиц Иллинойса, и нельзя сказать, чтобы они его часто разочаровывали.

В прошлом году Джейсон приобрел «Даймонд хэд». Этой истории уделялось не больше абзаца на деловых страницах. Скудное освещение данного события в печати не раскрывало ничего о финансовом состоянии предприятия, хотя «Сан таймс» намекала, что Питер обеспечил субсидирование через «Амальгамейтид». Судя по всему, никто не знал, сколько наличных у «Амальгамейтид» и нет ли у них большой задолженности со времени их фиаско с горнорудными разработками. Было не похоже, чтобы Дик, женившись, вступил в колоссальную финансовую империю, как я всегда себе воображала.

– «Ю.С. Метрополитен», – произнесла я вслух, забыв, что нахожусь в библиотеке.

Я так испугала маленького седого человека, что он выронил свой журнал. Он быстро взглянул на меня, что-то бормоча себе под нос, потом перебрался к дальнему столу, оставив «Сайнтифик Америкэн» на полу. Я подняла его и положила на стол, поглаживая так, словно кого-то успокаивала. Человечек же схватил газету и наблюдал за мной поверх ее края. Когда он понял, что я на него смотрю, он поднял газету так, чтобы она закрыла его лицо. Газета была перевернута вверх ногами.

Я сложила свои заметки, засунула их в сумочку и ушла. Я не могла удержаться, чтобы не посмотреть, вернулся ли мой бывший сосед за своим журналом, но он все еще прятался за «Сан таймс». Я очень жалела, что не могу произвести такой же огромный эффект на Дика или хотя бы на бандитов, которые следили за моим домом.

Был уже шестой час, когда я торопливо дошла наконец по Кинзи до «импалы». Слишком поздно, чтобы снова браться за Чамферса. Я села в машину, массируя поясницу – ее сводило судорогой от моих исследований. Джейсон Фелитти был в правлении «Ю.С. Метрополитен» и, вероятно, перевел туда средства округа Дю-Пейдж. Далее, через три года миссис Фризелл закрыла свой счет в банке «Лейк вью» и открыла в «Ю.С. Метрополитен».

– Ты только хочешь, чтобы здесь была какая-то связь, – резко проговорила я, обращаясь к приборной доске, – но от Джейсона Фелитти до Тодда Пичи тянется весьма тонкая ниточка.

Хотя она проходит через Ричарда Ярборо. Может быть, Фримэн был прав, что я затеваю войну против Дика за то, что он достиг гигантских успехов, тогда как я до сих пор с трудом свожу концы с концами. Или за то, что он предпочел мне более молодую и красивую женщину.

Мне казалось, что я не имею ничего против Тэри: она намного больше подходила к сочетанию амбиций и слабости в характере Дика, чем я. Но возможно, меня задевало то, что я была многообещающей выпускницей, третьей в нашем классе, с дюжиной предложений о работе, а сейчас не могла позволить себе купить новую пару кроссовок. Я сделала свой собственный выбор, но обиды редко имеют под собой разумную основу. Во всяком случае, я не хотела рисковать, подтверждая мысль Фримэна о начале вендетты против Дика из-за тех дел, которыми он занимался.

На этой высокоморальной ноте я завела машину и двинулась за рефрижератором, покидавшим Луп. Только когда я обнаружила, что проехала западный выезд на Стивенсон, я поняла, куда еду: в Нэйпервилль, фамильный дом Фелитти.

Нэйпервилль, расположенный примерно в тридцати милях к западу от Лупа, – один из наиболее быстро растущих пригородов Чикаго. Этот район отличается изящными, просторными особняками, стоящими на обширных участках – жилищами управляющих среднего звена Чикаго, – и гнетущим количеством асфальта. Отличные платные дороги пересекают юго-западные пригороды, съедая сельскохозяйственные угодья и оставляя за собой глубокие изрытые седловины.

Между бетонными столбами и бесконечной вереницей лавчонок, кафе, где можно перекусить на скорую руку, и автостанций располагается остальная часть города. Сто лет назад здесь была мирная фермерская община, не имевшая с Чикаго практически никаких связей, отделенная от него рекой, по которой перевозили грузы между огромным городом и Миссисипи. Многие люди, разбогатевшие благодаря земле или воде, отстроили себе здесь солидные дома в викторианском стиле. Один из таких домов принадлежал Тьеполо Фелитти.

Я довольно легко нашла дом на Мэдисон-стрит – остановилась у библиотеки и спросила, как проехать. Тьеполо был одним из основателей Нэйпервилля; его дом был местным ориентиром. Это было строение нежно-голубого цвета; перед ним был установлен маленький плакат, рассказывающий о его истории. Кроме этого, у него не было никаких других отличительных черт. На маленькой веранде перед домом стояла качалка, но в доме не было ни освинцованных окон, ни витражей, которые придавали очарование викторианским домам. Парадная дверь была выполнена из ничем не украшенного дерева и выкрашена белой краской, чтобы гармонировать со всем остальным.

Дом стоял на крошечном участке, типичном для центра города. Я поняла, почему Питер был вынужден переехать в «Оук-Брук»: он давал куда больший простор для демонстрации богатства. Влюбился бы когда-нибудь Дик в Тэри, если бы ее отец остался в этом скромном местечке?

– Если бы это была и не Тэри, то был бы кто-нибудь вроде нее, – проговорила я вслух, направляясь к дверному звонку.

– Вы что-то сказали?

От звука голоса я слегка подпрыгнула. Я не слышала, как сзади меня по дорожке подошел человек. Со своим упитанным, чисто выбритым лицом он казался воплощением политического деятеля в Чикаго. Я как-то всегда представляла его себе с лицом демократа, но поняла, что это было только потому, что мне недоставало опыта жизни в пригороде.

– Мистер Фелитти? – Я улыбнулась самой любезной улыбкой, на которую была способна.

– Собственной персоной. А вы – приятный сюрприз, который я нашел у порога своего дома после длинного тяжелого дня. – Он посмотрел на часы. – Вы долго ждете?

– Нет. Я надеялась поговорить с вами.

– Что ж, входите, входите и скажите мне, что вы пьете. Я зайду повидаться с мамой и принесу вам выпить.

Я не ожидала такого роскошного приема. Это и облегчало, и усложняло мою работу.

Он открыл передо мной дверь. Нэйпервилль, очевидно, еще не достиг той ступени развития, чтобы нужно было запирать дверь. Я почувствовала, как меня грызет зависть, смешанная со злостью, из-за того, что кто-то может счастливо жить, наслаждаясь покоем и блаженством, и ему не нужно отделять себя от остального мира двумя или тремя массивными замками.

Джейсон провел меня в длинный холл, в котором не было никакой мебели. Обои с золотым тиснением на стенах сильно выцвели, очевидно, их не меняли с того времени, как был построен дом. Комната, в которую он меня проводил, была первым свидетельством того, что в семье есть деньги. Это был кабинет, выходящий в маленький внутренний садик, где на полированном деревянном полу лежал персидский ковер в темно-красных тонах, на стене висел еще один из бледно-золотистого шелка, а среди книг располагались статуэтки, напоминавшие музейные сокровища.

– Скажите, вы не из тех современных девиц, которые пьют только белое вино?

Моя улыбка стала немного натянутой.

– Нет. Я – современная женщина и пью неразбавленное виски. «Блэк лейбл», если оно у вас есть.

Он рассмеялся так, словно я сказала что-то в высшей степени остроумное, и вытащил бутылку из шкафа, спрятанного за шелковой занавеской.

– Это «Блэк лейбл». Теперь вы сделайте себе напиток по вашему вкусу, а я пойду проведаю маму.

– Она больна, мистер Фелитти?

– О, несколько лет назад ее разбил паралич, и она не может ходить. Но у нее все еще светлая голова, мозг острый, словно бритва. И сейчас она может иногда дать мне или Питеру совет, в самом деле. И леди из церкви очень добры и приходят к ней, так что не думайте, что она одинока.

Он снова засмеялся и вышел в холл. Я занялась рассматриванием статуэток. Некоторые вещицы, миниатюрные бронзовые фигурки с тщательно вылепленными мускулами, могли относиться к эпохе Возрождения. Другие же были современными, но прекрасной работы. Я задала себе вопрос, во что бы я стала вкладывать деньги, если бы у меня были миллионы долларов и я могла их беспрепятственно тратить.

Через пять минут после ухода Джейсона меня осенило, что я могла бы найти в этой комнате номер домашнего телефона Чамферса. Огромный, покрытый кожей письменный стол искушал меня видом своих ящиков. Я как раз открывала средний, когда вернулся Джейсон. Я притворилась, будто рассматриваю миниатюрный глобус, причудливую модель мира, над которым располагались вырезанные звезды, а из океанов выглядывали диковинные морские чудовища.

– Пьетро д'Алессандро, – весело проговорил Джейсон, подходя к бару. – Мой старик просто с ума сходил по всему, что имело отношение к итальянскому Возрождению, – доказывал, что он создал это в Новом Свете и был выдающимся наследником старых мастеров. По-моему, это звучит неплохо, не правда ли?

Я молча кивнула.

– Тогда почему бы это не записать? – Он налил себе мартини, быстро выпил и налил во второй раз.

– Эта реплика легко запоминается – думаю, что я ее запомнила. – Я подумала, не был ли его бурный восторг при виде незнакомого человека признаком умственной болезни или алкоголизма.

– Могу поклясться, что хорошая память – важное качество, необходимое для вашей работы. Если бы я не записывал все по три раза, я бы забыл, о чем шла речь, через пять минут. Ну а теперь присаживайтесь и расскажите мне, что вы хотите узнать.

Ошеломленная, я села в зеленое кожаное кресло, на которое он мне указал.

– Это касается «Даймонд хэд моторс», мистер Фелитти. В частности, Милтона Чамферса. Я пытаюсь встретиться с ним на протяжении двух недель, но он не хочет со мной разговаривать.

– Чамферс? – Он слегка вытаращил бледно-голубые глаза. – Вы хотите поговорить о Чамферсе? Я думаю, что разговор будет касаться лично меня. Или вы хотите поговорить со мной о приобретении этой компании? Не могу никак этого сделать, потому что это семейное дело, и мы ни с кем не обсуждаем наш бизнес. Конечно, мы выпустили облигации, которые свободно распространяются, но об этом вам следует поговорить с банкирами. Не подумайте только, будто я хочу разочаровать такую красивую девушку, как вы.

Так, значит, он не был сумасшедшим – он ждал репортера. Я чуть не рассеяла его заблуждение своей последней фразой. Я не менее тщеславна, чем все остальные, но я предпочитаю, чтобы комплименты по поводу моей внешности больше соответствовали истине и были высказаны в более подходящей форме.

– Меня интересует все в этой истории, что только можно, – промурлыкала я. – Ведь «Даймонд хэд» – ваше первое личное предприятие, не так ли? Вы, наверное, можете мне об этом рассказать, не нарушая семейного закона omerta?[13]

Он снова рассмеялся, громко, весело и раскатисто. Я начала понимать, почему никто не захотел выйти за него замуж.

– Милая девочка! Вы говорите по-итальянски или вы употребили это слово просто случайно?

– Моя мать была итальянкой, и я довольно бегло говорю по-итальянски.

– А я так и не научился. Моя бабушка говорила с нами по-итальянски, когда мы были маленькими, но, когда она умерла, мы все забыли. Конечно, папа не женился на итальянке – бабушка Фелитти была вне себя, вы знаете, какие были люди в те времена, – но, короче говоря, мама отказалась учить язык. Сделала это назло старой леди.

Он снова рассмеялся, и я невольно поморщилась.

– Почему вы решили купить «Даймонд хэд», мистер Фелитти?

– О, вы знаете, как это бывает, – неопределенно проговорил он, глядя в свой бокал. – Я хотел сам вести свой бизнес – делать свое дело, как сказало бы ваше поколение.

Я сочла нужным весело расхохотаться, но он на этот раз воздержался от смеха. На самом деле меня не волновало, почему он приобрел компанию; я ходила вокруг да около в надежде выйти на Чамферса, но не представляла, какую мне подкинуть наживку.

– Думаю, вам повезло, что «Парагон стил» проявляет к вашей компании интерес, – наконец рискнула я.

Он изучал мое лицо поверх ободка бокала.

– «Парагон стил»? Насколько мне известно, мы ведем с ними дела. Хотя не многие об этом знают. Вы, должно быть, проделали большую домашнюю работу, юная леди.

Я широко улыбнулась:

– Я люблю как следует изучить все стороны проблемы, чтобы разговор был интереснее, когда я наконец получаю возможность поговорить с… хм… предметом.

Он снова засмеялся, но на этот раз, как мне показалось, чуть делано.

– Я восхищаюсь скрупулезностью. Но мой старик всегда говорил мне, что я этим качеством не обладаю. Так что я должен признаться, что все детали в бизнесе я оставляю другим людям.

– Значит ли это, что вы не хотите говорить о «Парагон»? – Улыбка словно приклеилась к моему лицу.

– Боюсь, что так. Я думал, что это интервью будет касаться моих личных дел, и настроился поговорить об этом. – При этом он счел нужным посмотреть на часы.

– Хорошо. Если нам нужно вести разговор о людях, а не о деньгах, то что вы скажете о том парне, которого убили около «Даймонд хэд» на прошлой неделе? Вряд ли можно придумать что-нибудь более личное, чем смерть, не так ли?

– Что? – Он сидел, запрокинув голову, чтобы допить последние капли из бокала. Его рука дрогнула, и джин выплеснулся на рубашку. – Никто не говорил мне о том, что кто-то умер. Что вы такое говорите?

– Митч Крюгер, мистер Фелитти. Это имя вам что-нибудь говорит?

Он агрессивно уставился на меня:

– А оно должно мне что-то говорить?

– Не знаю. Вы все время повторяете, что не принимаете активного участия в деятельности этой фирмы. Но как насчет персонала, раз это является вашей сильной стороной? Это вы приказываете им нанимать детективов? Избивать врачей? Сбрасывать стариков в Сэн? – Пожалуй, я слишком устала хитрить.

– Кто вы такая все-таки? – воскликнул он. – Клянусь всеми чертями, вы не из «Чикаго лайф».

– Так что вы скажете насчет нападения на доктора Хершел? Это организовал Чамферс? Вы знали об этом заранее?

– Я никогда не слышал о докторе, как его там, и, черт возьми, я все больше убеждаюсь, что никогда не слышал о вас. Как вас зовут?

– Виктория Варшавски. А это вам что-нибудь говорит?

Его лицо побагровело.

– Я думал, что вы та девушка из журнала, Мэгги. Она должна была прийти сегодня днем. Я никогда, никогда, черт возьми, не впустил бы вас в дом, если бы знал, кто вы такая.

– Это хорошо, мистер Фелитти, что вы знаете, кто я. Потому что это означает, что Чамферс вам обо мне рассказывал. А это, в свою очередь, означает, что вы все-таки в курсе того, чем занимается ваша компания. Все, что я хочу, – это поговорить с Чамферсом – о Митче Крюгере. Поскольку вы директор, вы могли бы облегчить мне эту задачу.

– Но я не хочу облегчать вам никакую задачу. Убирайтесь к черту из моего дома, пока я не вызвал полицию и не заставил вас уйти.

Наконец-то он перестал смеяться – мне стало намного легче. Я допила виски.

– Я ухожу, – сказала я, поднимаясь с кресла. – О, есть еще один, последний вопрос. Относительно «Ю.С. Метрополитен». Что такое вы предложили старушке, что заставило ее закрыть свой счет в соседнем банке и перевести его в «Метрополитен»? Вы, ребята, славитесь тем, что не платите процентов по счетам, но должны же были вы что-то ей сказать.

– Вы лезете не в свое дело. Я не стану звать полицию – я вызову ребят из «Элджин» со смирительной рубашкой. Я ничего не знаю о «Ю.С. Метрополитен», и я не знаю, почему вы обманом вламываетесь в мой дом и задаете мне подобные вопросы.

– Вы – директор, мистер Фелитти, – примирительным тоном сказала я. – Я уверена, что их страховая компания будет думать, что вы знали о планах банка. И вы знаете, так как отвечаете за действия директоров и служащих.

Краска сошла с его лица.

– Вы обратились не к тому человеку. Я не настолько умен, чтобы обдумывать планируемые банком рекламные кампании. Спросите кого-нибудь другого. Но только не у меня в доме.

Я понимала, что не добьюсь больше ничего, если задержусь здесь дольше. Я поставила пустой бокал на стол.

– Но вы знаете, кто я такая, – повторила я. – А это значит, что Чамферс достаточно сильно забеспокоился, чтобы позвонить вам. И это значит, мои подозрения, что Митч Крюгер знал что-то о «Даймонд хэд», правильны. По крайней мере, я теперь знаю, на чем сосредоточить свои действия. Благодарю за виски, мистер Фелитти.

– Я не знаю, кто вы такая; я никогда раньше не слышал вашего имени. – Он предпринял последнюю попытку выпроводить меня. – Я только знаю, что предполагалось, что ко мне должна была прийти девушка по имени Мэгги, а ваше имя не Мэгги.

– Неплохой ход, мистер Фелитти. Но и вы, и я знаем, что вы лжете.

Когда я проходила через холл впереди него, раздался звонок в дверь. Невысокая молодая женщина с копной вьющихся черных волос стояла на пороге.

– Мэгги из «Чикаго лайф»? – спросила я.

– Да. – Она улыбнулась. – Мистер Фелитти дома? Думаю, что он меня ждет.

– Он за моей спиной. – Я вынула из кармана сумки визитную карточку и протянула ей. – Я частный детектив. Если он расскажет что-нибудь интересное о «Даймонд хэд», позвоните мне. И остерегайтесь его смеха – этот смех может убить вас.

Последнее слово осталось за мной, и это дало мне некоторое эмоциональное удовлетворение, но это не помогает ведению расследования. Я бесцельно объехала вокруг Нэйпервилля, ища место, где бы я могла выпить что-нибудь легкое, прежде чем ехать обратно в Чикаго. Я не видела ничего, что походило бы на кафе. В конце концов я выехала к парку, который раскинулся вдоль реки. Я вышла из машины и прошла мимо гуляющих группками женщин с маленькими детьми, обнимающихся подростков и возвращающихся домой людей, работающих в Чикаго, пока не обнаружила сложенный из грубого камня мостик, где никого не было.

Глядя поверх деревянных перил на воду Дю-Пейдж-Ривер, я пыталась проанализировать нашу с Фелитти беседу, не додумывая того, что бы мне хотелось. Я была уверена в том, что сказала ему в конце: он знал, кто я. Чамферс с ним связался. Это означает, что мне действительно следует обратить все свое внимание на «Даймонд хэд».

С другой стороны, я верила и тому, что он сказал относительно «Ю.С. Метрополитен». Не его надо было спрашивать о планируемых банком кампаниях. По тому, как он сказал мне об этом, я поняла, что мне следовало разговаривать с его братом Питером: «Я не настолько умен, спросите кого-нибудь другого». Хотя в его тоне и не было особенной горечи, это были слова человека, которому не раз говорили о его глупости. В конечном счете именно Питер отвечал за дела семьи. Джейсона никогда не приглашали поучаствовать в управлении.

Мне следовало бы просмотреть материалы и о Питере, когда я искала сведения о Джейсоне. Я знала о нем немного, но я готова была поспорить, что он состоит в правлении «Ю.С. Метрополитен».

Я выехала со Стивенсона на Дэймен и поехала к окружной больнице. Кости у меня болели от усталости. Я преодолела расстояние от своей машины до здания, а затем бесконечные коридоры внутри самого здания лишь усилием воли. Хотя был уже восьмой час, Нелли Макдауэл все еще находилась на сестринском посту.

– Когда же вы уходите с дежурства? – изумилась я.

Она как-то криво усмехнулась:

– Нам так не хватает людей, что я могу работать по сто шестьдесят часов в неделю, и все равно этого будет мало. Вы пришли повидать старую леди? Как хорошо, что вы и ваши соседи интересуетесь друг другом. Я знаю, что у нее есть сын в Калифорнии, и он даже не побеспокоился прислать ей открытку.

– Она уже разговаривает?

Макдауэл с сожалением покачала головой:

– Она все время зовет эту собаку, Брюса, по-моему. Я не знаю, что она понимает из того, что ей говорят другие, но мы строго предупреждаем всех посетителей, чтобы они ничего ей об этом не говорили.

– Были ли здесь Тодд или Крисси Пичи? Это та пара, что называет себя ее опекунами. – Я боялась, что природная жестокость может толкнуть их на то, чтобы сообщить миссис Фризелл горькую новость – в надежде, что это приблизит ее смерть.

– Бойкая молодая пара? Они приходили вчера вечером, довольно поздно, часов в десять. К тому времени я уже ушла, но дежурившая ночью сестра, Сандра Мило, рассказала мне об этом. Похоже, они беспокоились из-за каких-то ее финансовых документов. Свидетельство на право владения домом или что-то там еще. Думаю, они выяснили, что эта бумага нужна им в качестве обеспечения, чтобы оплатить ее счета за лечение или еще что-то, но они вели себя слишком грубо, принимая во внимание ее нынешнее состояние, – они трясли ее за плечо, пытаясь заставить ее сесть и поговорить с ними. Сандра очень быстро выставила их вон. Кроме них, никто не приходил, только еще одна соседка. Не могу сказать вам, как ее имя.

– Хеллстром, – механически подсказала я. – Марджори Хеллстром.

Так, значит, у Тодда и Крисси не было самых важных бумаг. Я посчитала, что они лежат где-нибудь в юрском слое бумаг в старом секретере, но ведь у Пичи было достаточно времени, чтобы осмотреть весь дом. Если они не нашли свидетельство, то где же оно?

– Как долго вы еще собираетесь держать здесь миссис Фризелл? – спросила я наконец.

– Сейчас ее нельзя трогать с места. Бедренная кость не очень быстро срастается. Знаете, в конечном счете ей придется отправиться в дом для престарелых, если опекуны смогут найти такой, какой бы ей пришелся по душе, но все это дело будущего.

Она проводила меня по коридору к закутку миссис Фризелл. Маска смерти еще сильнее проступила на лице старухи, щеки настолько запали, что ее лицо выглядело как череп, слегка обмазанный серой шпаклевкой. Тонкая струйка слюны сбегала из правого угла рта. Дышала она с тяжелым хрипом и все так же беспокойно металась на кровати.

В желудке у меня что-то перевернулось. Я была рада, что не ела с тех пор, как шесть часов назад проглотила тосты с сыром. Я сделала над собой усилие, опустилась рядом с ней на колени и взяла ее руку. Ее пальцы на ощупь казались пучком хрупких веточек.

– Миссис Фризелл! – громко позвала я. – Это Вик. Ваша соседка, Вик. У меня есть собака, помните?

Беспокойные движения ее тела, казалось, немного утихли. Мне показалось, что она пытается вслушаться в мой голос. Я повторила свое обращение, делая особое ударение на слове «собака». При этом ее веки слабо дрогнули, и она пробормотала:

– Брюс?

– Да, Брюс – прекрасная собака, миссис Фризелл. Я знаю Брюса.

Ее запекшиеся губы чуть-чуть шевельнулись.

– Брюс, – повторила она.

Я тихонько гладила ее хрупкие пальцы. Казалось совершенно безнадежным перевести ее мысли от Брюса к банковским счетам, но я все равно попыталась это сделать. Ненавидя себя за ложь, я сказала, что Брюсу нужно есть и что для этого ему нужны деньги. Но она не пришла в себя настолько, чтобы говорить о таких сложных вещах, как, например, о своем решении сменить банк этой весной.

Наконец она сказала:

– Накорми Брюса.

Эти слова вселяли надежду на то, что разум к ней возвращается, – они свидетельствовали о том, что она правильно поняла смысл моих слов, но это не помогло мне разобраться в ее финансовом положении. Я в последний раз легонько погладила ее пальцы и встала. К моему удивлению, за спиной у меня стояла Кэрол Альварадо.

Мы одновременно вскрикнули, увидев друг друга. Я спросила, что она делает в ортопедическом отделении.

Она чуть улыбнулась:

– Наверное, то же самое, что и ты, Вик. С тех пор как мы вместе ее нашли, я чувствую за нее ответственность. Я все время прихожу к ней, чтобы проверить, как она себя чувствует.

– Но ты в форме? – спросила я. – Ты пришла прямо из отделения Лотти?

– Дело в том, что я пошла работать в ночной травматологический пункт. – Она смущенно засмеялась. – Все это время я проводила в палате больных СПИДом с Гуиллермо и, конечно, болтала с дежурными сестрами. У них здесь всегда не хватает народу, и мне показалось, что это будет очень удачно. Когда Гуиллермо вернется домой, я все равно смогу ухаживать за ним днем.

– А когда ты спишь? – сурово спросила я. – Ты не думаешь, что это называется «из огня да в полымя»?

– Ну, в некотором роде, конечно, да. Я только полдня провожу сейчас в отделении Лотти, всего несколько дней, пока ее новая сестра еще не может работать полный день. Но… Я не знаю. Здесь ты по-настоящему ухаживаешь за больными. Это не так, как почти во всех больницах, где ты только заполняешь карты и бегаешь с поручениями врачей. Здесь ты работаешь с больными, и я видела так много всяких случаев. У Лотти в основном дети и старухи. Как бы то ни было, я пока здесь отдежурила только две ночи, но мне эта работа нравится.

Она поправила постель миссис Фризелл.

– Хорошо, что тебе удалось добиться, чтобы она сказала что-то другое, еще одно слово. Тебе бы следовало приходить почаще: это может помочь ей выздороветь.

Я потерла затылок. Это, похоже, было одно из тех добрых дел, от которых ангелы на небе радуются, но для того, кто это делает, оно становится тяжким бременем.

– Да, я постараюсь заходить чаще.

Я объяснила, какая мне нужна информация и почему.

– Вряд ли ты придумаешь способ заставить ее говорить о своем банке, – сказала я.

Кэрол осторожно выглянула в коридор, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит.

– Я могу попытаться, Вик. Не надейся особенно на это, но, может быть, у меня что-нибудь получится. Ну а теперь мне нужно возвращаться в травматологию. Ты идешь к лестнице?

Лифты опять не работали. Это было слишком похоже на здание, где находился мой собственный офис, чтобы я жаловалась. По пути вниз я спросила Кэрол, есть ли у нее какой-то конкретный план.

– Я хочу выяснить, что творится с ее деньгами, пока у нее хоть что-то осталось, – сказала я.

– Так что, ты думаешь, эти ваши соседи обманывают ее? У тебя есть какие-нибудь доказательства? Или они тебе просто не нравятся? – Тон Кэрол был насмешливым.

Я забыла, что Кэрол видела, как я набрасывалась на Тодда Пичи и Винни. Я вспыхнула и, немного запинаясь, попыталась объяснить свое поведение:

– Может быть, я и пытаюсь отомстить. Это из-за собак – мне казалось, что Пичи так торопились получить права опекунства только для того, чтобы усыпить собак и не беспокоиться больше за сохранность своего участка. Может быть, они были просто альтруистами. Но я никак не могу понять, почему им понадобилось делать это так грубо, убивать ее собак, не успела она уехать из дома на неделю.

Мой голос звучал как-то неуверенно. Мне следовало направить свою энергию на Джейсона Фелитти и «Даймонд хэд»; похоже было, что там я могу натолкнуться на что-то важное. Мне следовало перестать быть бичом в собственной округе и позволить Тодду и Крисси делать то, что они считают нужным. И в конце концов, миссис Фризелл была не самым лучшим образцом человеческого рода, чтобы тратить на нее время. Но как бы я ни ругала себя по данному поводу, это не могло остановить сверлившей мой мозг мысли о том, что я могла сделать больше, чтобы защитить старую женщину, и что теперь я должна заботиться о ней.

Кэрол сжала мою руку:

– Ты очень напряжена, Вик. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Земля не перестанет вертеться вокруг Солнца, если ты не спасешь каждое раненое животное, которое попадется на твоем пути.

Я усмехнулась:

– Вот уж не тебе бы читать мне лекции, Кэрол, после того как ты оставила напряженную работу у Лотти и теперь проводишь досуг, полеживая на диване в травматологическом отделении окружной больницы.

Она рассмеялась, ее белые зубы блеснули в полумраке лестницы.

– На этих словах я должна вернуться обратно. Когда я уходила, там было еще тихо, но сейчас солнце садится, и пациенты начнут поступать лавиной.

Мы обнялись на прощание и разошлись. Я оставила «импалу» на улице, в нескольких кварталах к западу от больницы. Есть один плюс в том, что, ездив на старой машине с ржавым корпусом, не нужно беспокоиться, что кто-нибудь решит ее позаимствовать. Когда я включила мотор, услышала вдали звук сирены. Скорая помощь везла первых пострадавших этой ночью.

Было уже время ужина, но я не хотела прямо сейчас ехать домой. Я считала, что могу еще раз спокойно войти в дом из переулка, прежде чем парни в «субару» догадаются, как я вхожу и ухожу. Мне вовсе не хотелось рисковать, тратя этот шанс на ужин.

Я остановила машину на прилегающей к Белмонту улице недалеко от Шеридана и забралась на заднее сиденье, чтобы немного отдохнуть. Из-за своего ночного визита в офис Джона Карвера я весь день чувствовала себя усталой и разламывающейся на куски. И к этому я еще прибавила поездки в северный и западный пригороды. Не говоря уже о том, что мне пришлось бежать от встречи с головорезом.

Еще одна положительная черта «импалы», думала я, поворачиваясь, чтобы устроиться поудобнее, в «транс-ам» мои пять футов восемь дюймов никогда бы не поместились на крошечном заднем сиденье.

Я проспала примерно час. Яркий свет хлынул мне в глаза и резко разбудил меня. Сердце у меня заколотилось, я схватилась за пистолет и села, боясь, что мои преследователи меня нашли. Оказалось, что это просто какая-то машина старалась припарковаться параллельно со мной на другой стороне узкой улицы; она умудрилась развернуться под прямым углом к дороге. Передние фары светили как раз на мое заднее сиденье.

Чувствуя себя довольно глупо, я снова сунула пистолет в кобуру. Я порылась в сумочке, нашла расческу и сделала максимум возможного, чтобы привести в порядок прическу в темноте. Публика напротив меня все еще никак не могла справиться со своей машиной, когда я выбралась из «импалы». Доказывая, что Кэрол была не права и что я могу закрывать глаза на чужие проблемы, я оставила их объезжать мою «импалу» как им заблагорассудится.

Ресторан «Дортмундер», один из наших с Лотти любимых уголков, находился всего в нескольких кварталах. Расположенный в подвальном помещении отеля «Честертон», он предлагает своим посетителям сэндвичи и обильные обеды, а также прекрасный винный погреб. Обычно я предпочитала взять бутылку «Сент-Эмильон» или чего-нибудь в этом роде, но на этот раз я остановилась только заправиться горючим, чтобы снова вернуться к работе.

Я зашла в комнату отдыха в вестибюле гостиницы, чтобы умыться. На мне были джинсы и хлопчатобумажная вязаная блузка-топ – не слишком элегантная одежда для обеда в ресторане, но зато она не пострадала после сна в машине.

В «Дортмундер» меня встретили с энтузиазмом, спрашивая, не придет ли доктор. Когда я объяснила, что доктор пострадала в автомобильной аварии два дня назад, они, как полагается, забеспокоились: «Как это случилось? Как она себя чувствует?» Совесть не давала мне покоя, когда я объясняла, как все случилось.

Лиза Ветеч, внучка владельца ресторана, провела меня к столику в углу и приняла мой заказ. Пока мне делали сэндвич из их знаменитой венгерской салями, я позвонила мистеру Контрерасу. Он был очень рад, что я наконец позвонила.

– Кто-то приходил и искал вас примерно час назад. Я сказал ему, что вас нет дома, но он мне не понравился.

Я спросила мистера Контрераса, как выглядел посетитель. Его описание было приблизительным, но я подумала, что это может быть тот человек, который вошел сегодня утром за мной в «Белмонт дайнер». Если ему срочно нужно было меня видеть, то наша встреча была только делом времени. Но если это возможно, то именно я буду выбирать и время, и место.

Обдумывая ситуацию, я постукивала по передним зубам костяшкой указательного пальца.

– Думаю, что мне нужно будет уехать на день-два. Я заеду примерно через час, чтобы собрать вещи. Я хочу войти в дом со стороны переулка. Я позвоню прямо перед тем, как поеду домой; если вы меня впустите, то, может быть, они не будут знать, что я пришла.

– Но куда вы можете поехать, дочка? Я знаю, что вы обычно бываете везде с доктором, но… – Он с непривычной деликатностью замолчал на полуслове.

– Да, я больше не могу втягивать в это Лотти, даже если бы она мне и позволила это сделать. Мне только что пришло в голову, что я могу снять комнату там, где живет Джейк Соколовски.

Ему это не понравилось, не по какой-либо особой причине, а просто потому, что ему не нравилось, когда я уезжаю так далеко от его сферы влияния. Как я недавно поняла, не столько потому, что он хотел меня контролировать, а потому, что ему нужна была уверенность, что он сможет до меня дотянуться. Наконец он согласился с моим планом при условии, что я буду ему звонить: «Регулярно, дочка, а не раз в неделю, когда на вас найдет настроение», и повесил трубку только тогда, когда я пообещала.

Мои сэндвич и кофе ждали меня, но я нашла в справочнике номер Тони Кориолано. Кофе остывал, пока она долго извинялась, но у нее не было свободных мест. Обычно, чтобы сделать одолжение другу ее постояльца, она может положить его спать на кушетке в гостиной, но сейчас даже это место занято.

Лиза махнула мне рукой, приглашая за столик. Я кивнула. Отчаянное время требует отчаянных мер. Я посмотрела номер миссис Полтер и не знала, почувствовала ли я облегчение или разочарование, когда нашла его в справочнике.

Она подняла трубку только после девятого гудка:

– Да? Что вы хотите?

– Комнату, миссис Полтер. Я Виктория Варшавски, детектив; я в последнее время бывала в ваших местах. Мне нужно место, где я могу переночевать несколько раз.

Она рассмеялась хриплым, резким смехом:

– Я пускаю в дом только мужчин, дорогая. Кроме меня, конечно, но я могу о себе сама позаботиться.

– Я тоже могу позаботиться о себе, миссис Полтер. Я принесу свое белье. Это будет не больше, чем на три ночи. И поверьте мне, никто из ваших жильцов меня не побеспокоит.

– Да, но как насчет… а, черт с ним. Вы заплатили за комнату того старика, а он в ней не жил. Думаю, вы можете спать там, если хотите. Хотя не больше чем две ночи, вы слышите? Мне нужно думать о своей репутации.

– Да, мэм, – кротко проговорила я. – Я буду у вас около половины одиннадцатого, чтобы оставить вещи и взять ключ.

– В половине одиннадцатого? Вы что, думаете, у меня отель «Ришу»? Я закрываю лавочку… – Она снова оборвала себя. – Ох, какая разница? Я обычно не сплю до часу ночи, смотрю этот проклятый телевизор, так что все равно. Приходите.

Когда я вернулась за свой столик, Лиза принесла мне свежий кофе. Как выгодно быть постоянным посетителем!

Я поднялась по темной, узкой лестнице следом за миссис Полтер, то и дело цепляясь за отодравшийся линолеум. Хорошо помня, какой стоял тут запах, я принесла свои собственные простыни, равно как и полотенца, но память не могла тягаться с реальностью, пропахшей салом и застоявшимся потом. В дешевом мотеле было бы в десять раз чище и более уединенно.

Поднимаясь, миссис Полтер хваталась за стены руками. Она часто останавливалась, чтобы перевести дыхание. Врезавшись в ее тушу во время первой остановки, я держала между нами дистанцию не меньше трех шагов.

– Ну вот, дорогая, это здесь. Как я сказала, в комнатах не готовить – проводка этого не выдержит. А также в комнатах не курить. Не включать громко радио или телевизор. Ничего такого. Вы можете приготовить себе завтрак в любое время с семи утра до полудня. Вы легко найдете кухню – она в конце коридора на первом этаже. Постарайтесь не занимать ванную утром – парни бреются перед тем, как идти на работу. Вот ключ от входной двери – если вы уйдете и потеряете его, то будете платить за новый замок.

Я торжественно кивнула и сделала вид, что пытаюсь прикрепить ключ к своему ремню. Она долго сопротивлялась, прежде чем дать мне ключ. Когда я сказала ей, чтобы она выбирала между этим и тем, что я буду поднимать ее посреди ночи, она начала говорить, что я могу остановиться где угодно. В середине сражения она вдруг запнулась и уставилась на меня, потом внезапно согласилась отдать ключ. Это был уже третий раз, когда она силой перебарывала явное нежелание видеть меня в своем доме. Я была здесь вопреки и ее, и своему здравому смыслу – это, несомненно, могло бы стать темой нашей беседы.

Она включила сорокаваттную лампочку без абажура с очевидной неохотой. Чтобы сэкономить на электроэнергии, она по возможности двигалась в темноте. Она загромоздила собой дверной проем, уставясь на мой чемодан, у которого был кодовый замок.

– Вы хотите, чтобы я сказала вам шифр? – весело спросила я. – Или вы предпочитаете сами его вычислить?

На это она что-то мрачно проворчала себе под нос и вынесла свою тушу в коридор. Когда я услышала, как она медленно спускается по лестнице, я открыла замок чемодана и обозрела его содержимое. За исключением дополнительных патронов к моему пистолету, в нем не было ничего такого, что бы ей нельзя было видеть, ничего, что бы сообщило ей мой адрес или размеры моих доходов. Смена нижнего белья была из простого белого хлопка, а не из дорогого шелка. Я также принесла баночку с чистящим средством для ванны и тряпку, собираясь отскрести раковину хотя бы настолько, чтобы можно было почистить над ней зубы. И пусть она думает об этом что хочет.

Я взяла патроны и распихала их по карманам куртки. Пока они могут полежать в «импале», в отделении для перчаток. Стянув вонючие простыни с тонкого матраса, я затолкала их под кровать и вместо них постелила свои собственные. Мне казалось даже забавным, что такая неряха, как я, в последнее время вкладывала так много сил в то, чтобы мыть и чистить чужие дома.

Комнату украшало старинное бюро из склеенной фанеры, на котором лежали газеты, датированные 1966 годом. Я с наслаждением прочла часть статьи, посвященной речи Мартина Лютера Кинга на Солджерфилд. Я помнила эту речь: я была в числе тех ста тысяч людей, которые пришли его послушать.

Но сегодня ночью было не время предаваться ностальгии. Я отвела глаза от притягивающей меня страницы и пошарила в ящиках, чтобы посмотреть, не оставил ли Митч где-нибудь разоблачительные документы. Все, что я оттуда извлекла, – это было черное пятно от накопившейся грязи. Я решила оставить вещи – всего-то чистую футболку и белье – в чемодане.

Я тщательно изучила комнату в надежде отыскать какой-нибудь тайник, отворачивая куски отставшего линолеума, заглядывая за еле дышащие оконные косяки. Ничто из этого не казалось подходящим для того, чтобы спрятать что-то большее, чем носовой платок. Маленькая пачка бумаг, которую Митч считал настолько важной, чтобы везде брать ее с собой, и составляла все его неприкосновенное имущество. И все это исчезло. Вместе с его сыном или двойником того.

Закончив свой осмотр, я оставила чемодан незапертым. Я знала, что миссис Полтер придет сюда покопаться в моих вещах, как только я уйду; я не хотела, чтобы она испортила замок, когда будет открывать чемодан. Банку с чистящим средством и тряпку я оставила на полу.

На этаже было четыре комнаты для гостей. Слабый свет просачивался из-под двери одной из них, и тихо играло радио, настроенное на испанскую станцию. За второй дверью кто-то громко храпел, но третья комната казалась пустой. Может быть, только страсть к деньгам подвигла миссис Полтер на то, чтобы впустить меня сюда, – она потребовала еще двадцатку сверх того, что я заплатила ей за Митча, как только я появилась на пороге ее дома.

Когда я спустилась по лестнице, моя хозяйка смотрела телевизор в гостиной. На большом цветном экране шло состязание профессиональных борцов. Свет, исходящий от него, полностью перекрывал слабые попытки единственной в комнате лампочки озарить помещение.

Миссис Полтер расслышала мои шаги за криками болельщиков, доносящимися с экрана, и повернулась ко мне.

– Вы уходите, дорогая? – Она даже не потрудилась убавить звук.

– Угу.

– Куда вы идете?

Я брякнула первое, что пришло мне в голову:

– На свидание.

Она, прищурившись, посмотрела на меня:

– Странноватое время для этого, а, дорогая?

– А он довольно странный парень. Ждет меня в то время, как я здесь. – Я повернулась, чтобы идти.

Она попыталась подняться с кресла.

– Если кто-нибудь придет и будет вас спрашивать, что я должна сказать?

Я почувствовала, как по моему скальпу уже проводят ножом, и опять вернулась в гостиную.

– Интересно, с чего это кто-то придет сюда искать меня, миссис Полтер?

– Я… ваши друзья, я хочу сказать. У молодой девушки, как вы, должно быть много друзей.

Я прислонилась к стене и скрестила на груди руки.

– Мои друзья знают, что лучше меня не беспокоить, когда я работаю. Кто может сюда прийти?

– Кто угодно. Откуда мне знать ваших знакомых?

– Почему вы решили позволить мне сюда прийти, если это против ваших правил? – Я все время старалась перекричать работающий телевизор; теперь мой голос поднялся еще на децибел.

Ее щеки цвета нюхательного табака затряслись – от злости? от страха? Сказать было невозможно.

– У меня доброе сердце. Вам, наверное, не приходилось встречать добрых людей, раз у вас такая работа, поэтому вы и не можете распознать их, – сказала она.

– Но зато я слышала жуткое количество лжи, миссис Полтер, и будьте уверены, это я могу распознать.

Где-то за телевизором открылась дверь, и мужчина гаркнул оттуда дребезжащим голосом:

– У тебя там все в порядке, Лили?

– Да, в порядке. Но я бы выпила пива. – Она на мгновение перевела взгляд в направлении голоса, а потом снова на меня. – Сэм. Он мой самый давний жилец и проявляет ко мне участие. Вы опоздаете на ваше свидание, если будете здесь торчать и болтать всю ночь. И когда будете возвращаться, не хлопайте дверью – у меня очень чуткий сон.

Она решительно повернулась снова к телевизору, прибавив звук с помощью пульта дистанционного управления. Я смотрела на тяжелые очертания ее плеч, пытаясь придумать, что бы такое сказать, чтобы заставить ее рассказать мне правду.

Прежде чем что-либо пришло мне в голову, шаркающей походкой вошел Сэм, неся пиво. На нем были пижамные штаны и линялый, залатанный купальный халат. Его лицо выражало полное безразличие. Он мельком взглянул на меня, протянул Лили ее пиво и зашаркал обратно, в ту нору, где обитал. Миссис Полтер осушила жестяную банку за один большой глоток, потом смяла ее в ладонях. Я знаю, что сейчас эти банки делают из очень мягкой жести, но все же я почувствовала, что мне было сделано предупреждение.

Я оставила «импалу» в конце улицы. Прежде чем сесть в нее, я повернулась и пошла назад к дому. Занавеска на крошечном окошке, выходящем на улицу, внезапно пошевелилась. Миссис Полтер наблюдала за мной. Для кого она это делала, интересно знать?

Может быть, сын Митча действительно вернулся в город. Я представила человека, достигшего зрелого возраста, не простившего того, что его бросили, и преследуемого жаждой мести. Пытаясь поговорить с Митчем, он мог рассвирепеть оттого, что Митч, пьяный в стельку, его не слушал. Тогда он ударил Митча по голове и столкнул его в канал.

Я повернула на Дэймен. Если это было правдой, почему Чамферс так яростно отказывается со мной говорить? Кто избил Лотти и почему? И кто преследовал меня сегодня утром? Сын-маньяк никак не вязался со всем этим.

В этот час улицы были почти пусты, хотя машины продолжали гудеть наверху, на магистрали Стивенсон. Как только я свернула с Дэймен, дорога полностью оказалась в моем распоряжении. На Тридцать первой было достаточно места, чтобы припарковать даже большую старую «импалу», не проявляя при этом чудеса водительского мастерства.

Поставив ее у обочины, я вынула из-под сиденья свое снаряжение. Я два раза включила карманный фонарик, проверяя, как он работает, убедилась, что отмычка висит на поясе в целости и сохранности, затем надвинула бейсбольную кепку на глаза, чтобы свет не падал на лицо.

С бьющимся сердцем я скользнула от света уличных фонарей, заливавшего Дэймен, к заросшей сорной травой полосе вдоль канала. От вида грязной травы и черной воды мои нервы напряглись намного больше, чем от мысли о предстоящем деле, хотя в самый первый момент, когда переходишь от обдумывания действия к самому действию, у меня всегда все переворачивается внутри.

Пользуясь фонарем как можно реже, я пробралась вдоль поломанного забора, отделявшего меня от канала. На самом деле «Даймонд хэд» был так близко от дома миссис Полтер, что я могла бы дойти сюда пешком. Наверное, именно это соображение и заставило Митча остановиться у нее.

Стивенсон осталась за моей спиной. Бетонные сваи моста, казалось, усиливали шум грузовиков, наполняя воздух их гулом и заглушая стук моего сердца, колотящегося в груди, и звуки моих шагов, когда я, нервничая, наступала на жестянки и бутылки. «Смит-и-вессон» я держала в руке. Я не забыла слова детектива Финчли о том, что этот район кишит неблагополучным людом.

Я не наткнулась ни на одного. Единственным признаком жизни, помимо гудящего на шоссе транспорта, было недовольное кваканье лягушек, которых я потревожила в траве, и случайный луч света от проходящей мимо баржи. Я проскользнула позади здания «Гэммиджуайер», соседнего с «Даймонд хэд», туда, где вдоль канала тянулась узкая полоска зацементированной дорожки.

У здания «Гэммидж» был единственный фонарь над задней дверью, горевший всю ночь. Я как можно плотнее прижалась к этой массивной двери с висячим замком, чтобы не отбрасывать тень. Шум, доносящийся с магистрали и со стороны канала, заглушил бы любой звук, но я все равно кралась на цыпочках, прижимаясь к неровным металлическим стенам «Гэммидж». Справа от меня внезапно загудела баржа. Я подскочила и замерла. Я видела, как мужчины в рулевой рубке смеялись и махали руками. Если кто-нибудь ждал меня за углом, то я надеялась, они сочтут, что эти сигналы адресованы им.

С горящими щеками я продолжила свое тайное продвижение вдоль канала. Когда я добралась до пустыря между «Гэммидж» и «Даймонд хэд», я нырнула в густые заросли травы, чтобы посмотреть, что делается за углом.

У трех грузовых причалов «Даймонд хэд» стояли грузовики. Их моторы работали, но ворота позади них, ведущие на территорию завода, были закрыты. Света нигде не было. Припав к грязной земле, я осматривалась кругом сквозь траву. На таком расстоянии и при плохом освещении я не могла различить ни ног, ни каких-либо других признаков присутствия человека.

Я не видела здесь грузовиков с тех пор, как на прошлой неделе явилась сюда в первый раз. Так как я ничего не знала о деятельности «Даймонд хэд», я не могла определить, означало ли это, что опоздал заказ или дело заключалось в другом. И я не могла понять, почему работают моторы – то ли это подготовка к утренней погрузке, то ли машины ждали, пока их разгрузят.

Я хотела было подняться на плавучую платформу в надежде найти проход в здание через складские помещения. Мысль о миссис Полтер заставила меня быть осторожной. Было совершенно ясно, что она следит за мной по чьему-то поручению. Если это был Чамферс, то, может быть, он пообещал подарить ей пожарный насос с кишкой, если она сообщит ему, когда я снова появлюсь. Возможно, за одним из грузовиков меня поджидал тот громила, который гнался за мной в прошлую пятницу. Хотя мне не показалось, что у этого громилы хватило бы терпения для того, чтобы поджидать кого-либо в засаде. Я представила, как один из менеджеров сидит вместе с громилой в грузовике и держит его за ошейник, приговаривая: «Лежать, сэр! Лежать, говорю!» Эта картина не вызвала у меня такого громкого смеха, какого можно было ожидать.

Колени и руки стали влажными от сырой травы. Я оглядела канал – мне не хотелось бы от неожиданности свалиться в воду. По бетонной облицовке набережной выбраться на берег было бы не так-то просто. Низко согнувшись, я направилась от зарослей травы к тыльной стороне здания «Даймонд хэд». Никто не выстрелил в меня и даже не закричал.

Задние двери, которые раздвигались в стороны, чтобы пропустить грузовик или платформу с грузом, были заперты на довольно хитрые замки. Я не хотела терять время на то, чтобы их открыть: это было слишком открытое место, чтобы стоять здесь час или больше. И гул со стороны магистрали не был достаточно громким, чтобы заглушить звуки взлома, если кто-нибудь ждал внутри здания.

Я быстро прокралась по тропинке вдоль здания и заглянула за угол. Окна сборочного цеха все еще были открыты, их стекла отсвечивали в темноте. Подоконники находились на расстоянии пяти футов у меня над головой.

Посветив фонариком, я исследовала местность под ногами. Эта сторона здания выходила на запад, на сторону, противоположную каналу, где солнце высушило землю до того, что она покрылась твердой коркой. Высокая трава, покрывающая площадку, была здесь более сухой и бурой. Я тщательно расчистила под ближайшим окном полосу шириной примерно в метр, отбрасывая пустые банки и бутылки и складывая их за углом здания.

Когда я решила, что более или менее расчистила площадку от препятствий, я снова пристегнула фонарик к поясу. Я внимательно изучила окно, стараясь освоиться с высотой, на которую мне нужно было подпрыгнуть. Подоконник был примерно на том расстоянии, на котором находилась от пола баскетбольная корзина, а я только на прошлой неделе доказала, что все еще могу играть в баскетбол.

Пальцы у меня дрожали, и ладони были влажными. Я вытерла их о джинсы.

– О'кей, – прошептала я. – Это твоя высота, Вик. На «три».

Я сосчитала до трех и побежала по дорожке, которую расчистила под окном. Примерно в четырех футах от стены я оттолкнулась от земли, вытянув руки и всем телом вытягиваясь вперед. Пальцы ухватились за край подоконника. Острая металлическая полоса врезалась мне в ладони. Я застонала от боли, подтянулась на руках и вскарабкалась на подоконник. Подвинься, Майкл Джордан, здесь Варшавски.

Сев на металлический подоконник, я быстро посветила себе фонариком, чтобы убедиться, что не упаду на вал маховика или на еще какую-нибудь смертоносную машину. За исключением радиаторов, стоящих вдоль стены, на полу подо мной ничего не было. Я повернулась, схватилась поудобнее за подоконник, спустила ноги в комнату и отпустила руки.

Я приземлилась, глухо ударившись об пол, отчего мои колени задрожали. Потирая разодранные ладони, я пригнулась позади высокого рабочего стола и подождала немного, пока не убедилась, что шум, вызванный моим прибытием, никого не вспугнул.

На двери сборочного цеха была простая задвижка, открывавшаяся изнутри. Выходя из зала, я отодвинула щеколду до отказа: если мне придется быстро убегать, то я не хотела возиться даже с простым замком. В коридоре никого не было. Я довольно долго стояла у двери, напрягаясь, чтобы уловить чье-то дыхание или непрерывные колебания цементного пола под ногами. Между мной и грузовиками лежало все здание. В полной тишине я могла слышать, как работают их моторы. За исключением этого звука все было спокойно.

Фонари, находившиеся довольно далеко друг от друга, давали слабый зеленоватый свет, так что казалось, будто я нахожусь под водой. Полутьма мешала мне ориентироваться: я не могла вспомнить, как сборочный цех соотносится с офисом управляющего. Я ошибочно повернула в смежный коридор. Внезапно гул моторов стал очень громким: я вышла в коридор, который вел к погрузочным причалам.

Я резко остановилась и на цыпочках прокралась в угол. Мне была видна зацементированная пещера, которая выходила прямо на причалы. Опять-таки свет шел только со стороны двух зеленоватых светильников. Мне было плохо видно, но было похоже, что там никого нет.

Хотя двери из рифленого железа все еще скрывали от меня грузовики, от дверей поднимались дизельные выхлопы. В носу у меня защипало, и я безуспешно попыталась побороть желание чихнуть. В тишине это прозвучало как приглушенный взрыв.

В тот же самый момент над моей головой раздался еще один взрыв. Сердце забилось о ребра, и ноги у меня подкосились. Я сделала над собой усилие, чтобы стать спокойно, а не выдавать своего присутствия прыжками или бросками назад в коридор. И в следующую же секунду я поняла, что сваляла большого дурака: это завелся мотор огромного портального крана, его приводы и шестерни громыхали, как литейный цех в разгар работы.

Рельсы портала пересекали высокий потолок зала. Они шли параллельно между широкими бетонными выступами, находившимися на уровне примерно двух третей расстояния от стен до дверей к причалам. Эти рельсы были соединены еще двумя перпендикулярными рельсами, с каждого из которых свисал гигантский кран. Очевидно, бетонные выступы вели в складское помещение.

Когда я была здесь раньше, я заметила железную лестницу около главного входа, ведущую на второй этаж, может быть, в то же самое помещение, куда подавал груз подъемный кран. Мне показалось, что не очень удобно хранить тяжелые материалы на втором этаже, когда весь производственный процесс осуществляется внизу. Хотя, может быть, это был самый лучший выход, учитывая ограниченность их территории; строения, расположенные вдоль канала, стояли так близко друг к другу, что они не могли расширяться.

Пробираясь в тусклом свете следом за краном, я заметила над своей головой какое-то движение. Кто-то внезапно появился из мрака верхней площадки и спускался по стальной лестнице, встроенной в стену. Он не смотрел по сторонам, а направлялся прямо к причалам и начал открывать двери.

Во мне поднялось неприятное ощущение, что я вся на виду, и я решила вернуться обратно в коридор. Как только я прошла через дверь, пещера за моей спиной наполнилась светом.

Я нервно оглянулась через плечо. За мной никто не шел. Я повернулась и понеслась по коридору, держась поближе к южной стене, чтобы по возможности не попадать в чье-нибудь поле зрения.

Когда я вернулась обратно в главный коридор, я остановилась, чтобы перевести дыхание и сориентироваться. Правый поворот должен был привести меня в еще один, перпендикулярный коридор; повернув еще пару раз, я оказываюсь в административных офисах. Или я могла пойти налево и выйти к главному входу, где расположена железная лестница, ведущая наверх.

Беда была в том, что мне хотелось попасть и туда, и туда. Люди, загружающие машины посреди ночи на пустынном, казалось бы, предприятии, заслуживали более пристального изучения. Если я сначала пойду в офис, то они могут закончить, что они там собирались делать с грузовиками, до того, как я успею к ним вернуться. С другой стороны, если кто-нибудь увидит, как я слежу за грузовиками, мне придется убираться и я не увижу документы Чамферса. Приходилось выбирать. Я повернула налево.

Полы были такими толстыми, что почти не пропускали шума. Я не могла слышать голоса над своей головой, но каждые несколько минут там раздавался глухой стук, словно кто-то ронял что-то тяжелое. Я двигалась быстро, не беспокоясь о том, что кто-нибудь наверху услышит звук моих шагов. Я даже снова чихнула, не пытаясь зажать нос.

Я стала двигаться осторожнее у двери, отделявшей меня от главного входа. Она была отлита из прочного металла, плотно примыкала к полу, и в ней не было даже замочной скважины, в которую бы я могла заглянуть. Засов был закрыт снаружи, но его можно было отодвинуть рукой с моей стороны. Очень осторожно я отодвинула засов… подождала, сосчитав до десяти. Никто не закричал и не бросился ко мне.

Я медленно потянула тяжелую металлическую ручку, открывая дверь настолько, чтобы можно было выглянуть. Дверь была сделана слишком неудобно для того, чтобы прятаться за ней, так как ручка была на высоте груди и мешала смотреть. Я выглянула в щель как могла. Путь, казалось, был свободен. Шум, который я слышала, судя по всему, исходил только с верхнего этажа.

Я приоткрыла дверь пошире и проскользнула в нее, придерживая ее, чтобы смягчить удар, когда она будет закрываться. Замок щелкнул довольно громко в гробовой тишине. Я замерла. Я думала, что отодвинула засов до конца, но, очевидно, он встал на место, как только я убрала палец. Теперь я оказалась заперта в дальней части здания, и не известно, кто еще ждал меня наверху. Так как этот видный отовсюду вход был совершенно не подходящим местом для возни со сложным замком, мне нужно было придумать что-нибудь получше. Худшее, что можно сделать в подобной ситуации, – это начать корить себя. Если ты и сделал ошибку, завяжи узел на будущее и продолжай действовать дальше вместо того, чтобы забивать себе голову упреками в свой адрес.

Поскольку дверь открывалась позади лестничного пролета, я не могла сказать, был ли кто-нибудь на лестнице или нет. Теперь я могла различить голоса, только ругань и слабые крики вроде: «Держи!» или «Дерьмо!», сопровождаемые громкими ударами об пол.

Я выползла из своего убежища. Парадная дверь была распахнута. Через нее я могла различить два или три автомобиля, но под таким неудобным углом и при тусклом освещении я не могла сказать, видела ли их раньше.

Дверь наверху лестницы, закрытая во время моего предыдущего визита, теперь была широко распахнута. Снизу я могла видеть только маленький кусочек пола за ней. Похоже, никто не собирался сию минуту выходить. Держась у края лестницы, я стала подниматься так тихо, как могла.

Последние несколько ступенек я карабкалась на четвереньках и легла животом на пол, глядя перед собой. От двери неосвещенный проход вел к ярко освещенному, открытому пространству. Ругань и удары доносились оттуда. Я также могла различить громыхание крана. Несколько мужчин медленно двигались за дверью, маневрируя огромным кольцом.

Собственно переход был выделен из маленького складского помещения. С другой стороны от меня маячили гигантские тени размером примерно с корову. Это были, вероятно, старые станки, но в свете, падавшем из комнаты позади них, они отбрасывали несоразмерные тени – даже не коровы, а чудовища из первобытных болот, на которых потом вырос Чикаго. От этой фантазии я вздрогнула.

Я подождала, пока четыре пары ног передо мной закончат свои перемещения с кольцом, потом подтянулась вверх и юркнула в ближайшую тень. Стоявшая передо мной глыба была определенно из металла, не из плоти, и на нем лежал толстый слой пыли. Я крепко зажала нос, чтобы не чихнуть еще раз.

Мои глаза уже достаточно привыкли к полумраку, чтобы различать большие тени, но не обрезки металла и прочий хлам, валявшийся на полу. Это место, похоже, уже много лет было основной свалкой в «Даймонд хэд». Осторожно ступая по полу, я все время натыкалась на трубы, куски проволоки и другие предметы, о назначении которых я даже не пыталась догадываться. Наконец я заняла такую позицию, откуда могла видеть большую часть освещенного пространства.

Передо мной располагался большой выступ, пристроенный над грузовым доком. Он вел в огромное складское помещение, которое мне не было видно. Там, видимо, было человека четыре, которые при помощи подъемных устройств двигали гигантские катушки к краю. Этого я тоже не могла видеть, но я предположила, что портальный кран переносил их затем к находящемуся внизу доку, а там их грузили на машины. Судя по размеру одной из катушек, которую протащили мимо меня, я решила, что на грузовик никак не поместится больше одной катушки. На самом деле такой груз обычно перевозили на плоских грузовых платформах. Я не знала, как они собираются втиснуть эти катушки в трейлеры, не говоря уже о том, как закрепить их. Я не знала и того, что находится в этих катушках. Что могло быть так упаковано? Какая-нибудь металлическая проволока.

Я вывернула шею, стараясь разглядеть, не написано ли что-нибудь на них сбоку. Слово «Парагон» было оттиснуто такими крупными буквами, что сначала я их даже не заметила. «Парагон». Компания по производству стали, чей главный ревизор не хотел разговаривать со мной о «Даймонд хэд». Может быть, потому, что он знал, что компания по производству моторов берет продукцию «Парагон» и продает ее на черном рынке?

Без всякого предупреждения чих, который я все время пыталась подавить, вырвался у меня с силой автоматной очереди. Я надеялась, что скрип тросов заглушит этот звук, но двое мужчин, очевидно, находились как раз с другой стороны от входа. Они окликнули остальных, их голоса были слишком хорошо слышны в просторном помещении. Состоялось короткое совещание: слышали ли они что-нибудь, или им только показалось?

Я низко пригнулась за большим металлическим верстаком. Страусовый подход к проблеме. Если я не могу их видеть, то и они меня не заметят.

– О господи, Глисон! Ну кто там может быть?

– Я же сказал тебе, что звонил босс, предупредил меня, что здесь где-то шляется детектив. И он разнюхал, что сегодня ночью она должна быть где-то у нас по соседству.

Первый человек расхохотался:

– Женщина-детектив! Я не знаю, кто больший дурак – ты или Чамферс. Если тебе от этого будет легче, мы можем поглядеть кругом – хочешь, я возьму тебя за ручку? – Последние слова сопровождались глумливым смешком.

– Пошел ты к черту! Можешь позвонить боссу и сказать ему, что ты слишком перепугался, чтобы идти ловить шпионов.

Я сунула руку под куртку за моим «смит-и-вессоном». Яркий луч прожектора пронзил мрак складского зала. Шаги приближались, удалялись, поднимая пыль, отчего в носу у меня невыносимо щипало. Я задержала дыхание, глаза у меня слезились. Я подавила чих, но качнулась при этом назад; рука, в которой был пистолет, задела металлическую поверхность станка.

Луч прожектора уткнулся в меня, словно длинным пальцем. Щеки у меня горели, и волоски на руках встали дыбом. Я смотрела на пол, ожидая, когда ко мне приблизятся ноги, чтобы можно было начинать атаку. Они подошли слева. Я метнулась вправо, в грузовой отсек.

Сначала я была ослеплена ярким светом и ничего не могла различить. Шум, доносящийся с улицы, был достаточно сильным, чтобы заглушить крики мужчин за моей спиной. Я юркнула за катушку «Парагон» и чуть не врезалась еще в двоих. Они устанавливали вторую катушку на край платформы и не смотрели вверх, занятые тем, что притягивали ее ремнями к поверхности платформы. Пока я танцевала по палубе, соображая, где же выход, я заметила на катушке надпись: «Медная проволока. Технический сорт».

– Держите ее, черт побери!

Те мужчины, которые осветили меня прожектором, настигли меня. Двое впереди меня закончили привязывать свой груз и подали знак крановщику, который находился в другом конце зала. Они медленно обернулись, удивленные, но все еще не веря, что кто-то есть в заднем помещении.

– Подожди минуту, – спокойно сказал один из них.

Сзади кто-то схватил меня за куртку. Я инстинктивно лягнулась, получила секунду на то, чтобы освободиться, и направила дуло «смит-и-вессона» в двоих, что стояли передо мной. Один из них протянул руку вперед, а мужчина позади меня снова схватил меня за куртку:

– А теперь, дорогая, давай-ка сюда пистолет и бросай эти игры.

Я выстрелила прямо перед собой, и двое мужчин отскочили в сторону. Полуоборот – и еще один жесткий удар отбросил того, кто хватался за мою куртку.

Катушка висела примерно в четырех футах от края платформы. Я сунула пистолет в карман куртки и подпрыгнула. Мои руки, влажные от пота, скользнули по полоскам ремней. Я изо всех сил раскачалась, слишком сильно. Ноги качнулись далеко за спину, и острая боль мгновенно отозвалась в пояснице. Я заставила себя расслабиться; ноги мои качнулись вперед, и я ждала, пока они достигнут высшей точки, чтобы подтянуть их вверх. Как только ноги поднялись на максимальную высоту, я занесла колено через стержень, на который была надета катушка.

Ноги у меня тряслись. Я не стала обращать внимание на эти слабые жалобы и подтянулась вверх; влажные от пота руки дрожали, когда я перехватывала ремни. Я не могла видеть, что творится за моей спиной, не знала, что делают четверо моих приятелей. Я полагала, что у них нет оружия, по крайней мере, они не взяли его с собой на платформу.

Я не могла спрыгнуть вниз – пол был на расстоянии тридцати футов подо мной. Я посмотрела вверх на портал крана. Если бы я вскарабкалась по тросу быстрее, чем они успеют его смотать, то я могла бы забраться на рельс и доползти по нему до стены. Но меня так трясло, что в данный момент я едва ли могла заниматься гимнастикой.

Кабина управления находилась на земле, в дальнем конце помещения, если смотреть от доков. Когда я спущусь вниз, мне придется опередить мужчину в кабине. И тех двоих, которые глазели на меня с одного из причалов. Оба они выглядели достаточно здоровыми, чтобы быть тем громилой, который гнался за мной во время моей первой прогулки по этому зданию.

Катушка слегка покачивалась от моего прыжка. Внезапно она стала раскачиваться с бешеной силой. Крановщик идиотски скалился. Я схватилась за матерчатые ремни. По мере того как размах качаний увеличивался, у меня в желудке поднималась тошнота. Мы двигались к боковой стене здания. Это был подъемник старой системы и мог двигаться со скоростью не более пяти миль в час, достаточно медленно, чтобы я могла разгадать их намерение: они собирались раскачать груз и размозжить меня о стену.

Двое громил с причалов глядели вверх. Звук оттуда не доходил до меня, но по их жестам я догадалась, что они бурно хохочут.

Когда мы подвинулись к стене, крановщик сделал пробный рывок, чтобы придать грузу направление движения, перпендикулярное стене. Мы качнулись от стены и понеслись назад с растущей скоростью. Перед тем как мы врезались в стену, я отпустила одной рукой матерчатый ремень и схватилась за стену позади меня. Я вцепилась в металл и спрыгнула с груза. В течение одной ужасной секунды моя левая рука хваталась за воздух. Темные пятна плыли у меня перед глазами, и я слепо пыталась ухватиться за стену. Через мгновение после того, как моя нога нащупала балку, медная катушка шарахнулась о стену.

Удар потряс балку. Я держалась мертвой хваткой. Металлические края врезались мне в ладони. Я зажмурилась и заставила себя освободить одну руку… согнуть ее… опустить ее вниз, опустить правую ногу, найти новую опору для носка… Освободить левую руку, опустить ее. Мышцы рук у меня дрожали, но в результате долгих тренировок с гирями я могла держаться. Пока я не открывала глаз и не думала о том, что ждет меня внизу, я могла попеременно хвататься и отпускать металлические балки.

Каждые двадцать секунд или около того балка вздрагивала, когда крановщик бил в нее катушкой, двигая ее за мной вдоль рельса. В тросах были встроенные тормоза, чтобы спускаемый груз не скользил по ним слишком быстро. Даже зная об этом, я спрыгнула с высоты последних шести футов, приземлившись так далеко от крана и громил, как только могла.

Когда ко мне подбежали мужчины, я вытащила пистолет. Они размахивали огромными гаечными ключами, но, увидев пистолет, отпрянули назад. Краем глаза я видела, как другие мужчины спускаются по лестнице с верхней платформы. Семь мужчин, восемь пуль. У меня не будет времени перезаряжать пистолет. Вряд ли я смогу их всех застрелить.

Громилы были уже между мной и причалом. Один из них внезапно пустил гаечный ключ по полу к своим товарищам и исчез снаружи. Другой несся ко мне, размахивая своим гаечным ключом, как факелом. Я выстрелила и промахнулась, выстрелила снова. Он споткнулся, когда подбегал ко мне. Я отскочила, не задетая его ключом, и промчалась мимо него, не останавливаясь, чтобы посмотреть, ранила я его или нет.

Я выбежала из здания, прежде чем мои преследователи поняли, что случилось. Я спрыгнула с платформы и бросилась к фасаду здания и к дороге. Я уже повернула за угол, когда меня ослепили фары машины.

Громила исчез, чтобы подогнать одну из машин. Мотор взревел, когда он заглушил его. Мои ноги знали, что надо делать, еще до того, как мозг зафиксировал машину. Я обнаружила, что крепко прижимаюсь к фундаменту здания.

«Смит-и-вессон» лежал на расстоянии добрых восьми футов от меня. Задыхаясь, обливаясь потом, я поползла было за ним, пока машина двигалась назад. Я дотянулась до пистолета, когда громила снова начал наезд. Я только почувствовала, что остальные мои приятели у меня за спиной, когда еще одна пара фар присоединилась к первой. Я не могла проскочить за грузовиками: остальная шайка сцапала бы меня, как крысу, попавшую в ловушку.

Руки мои так дрожали, что я еле сумела поднять пистолет. Я подождала, пока машины приближались, так долго, сколько выдержала, выстрелила по разу в лобовое стекло каждой и кинулась в сторону канала. Собрав последние силы, я сумела нырнуть подальше от опор в грязную воду канала.

– Тебе повезло, Варшавски, черт знает как повезло. Что бы ты стала делать, если бы поблизости не случилось этой баржи? – Конрад Роулингс кричал достаточно громко, чтобы вывести меня из забытья.

– Я бы не утонула, если ты об этом думаешь. У меня еще хватило бы сил выкарабкаться на берег.

– Тебе просто чертовски повезло, – повторил он. – Там на набережной сплошной бетон. На него невозможно взобраться.

– Мне просто интересно, а что ты делала у канала в три часа ночи? – Это был Терри Финчли, его спокойный тон.

Я взглянула на него из-под укутывавшего меня полицейского казенного одеяла. Когда на «Санта-Лючии» увидели, как я плаваю под мостом Дэймен-авеню, меня выловили из воды и вызвали полицейский водный патруль. К тому времени в голове у меня уже все помутилось, и я не могла разглядеть, не бегают ли мои приятели из «Даймонд хэд» по дальнему берегу, приплясывая от ярости и разочарования.

Команда буксира завернула меня в одеяло и дала мне горячего бульона, пока мы ждали полицейских. Когда прибыл речной патруль, команда забрала назад свое одеяло, и полиция выделила мне очень милый бело-голубой плед. Он очень походил на попону, которыми конная полиция укрывает своих ухоженных лошадей.

Полицейские речного патруля были любезны, настолько любезны, что я, словно в тумане от усталости, внезапно осознала: они думают, будто я пыталась покончить с собой. Они забрали у меня «смит-и-вессон» и беспрестанно спрашивали, кому им следует позвонить.

– Терри Финчли из первого округа, – бормотала я, вздрагивая и просыпаясь каждый раз, когда они об этом спрашивали. – Он вам все расскажет.

Только на третий или четвертый раз я сообразила, что им нужен был муж, или сестра, или кто-нибудь еще, кому они могли бы меня сдать. Я была измучена, но не потеряла способности соображать. Я знала, что была не в том состоянии, чтобы справиться с тем, кто мог меня ждать либо дома, либо у миссис Полтер. Обычно в такой критической ситуации я звонила Лотти, но я и этого не могла сделать сегодня ночью. В любом случае она была у Макса. Я только бормотала имя Финчли и засыпала.

Должно быть, было уже около четырех, когда один из патрульных потряс меня за плечо:

– Просыпайся, дорогая. Мы нашли вам Терри Финчли.

– У нее нет обуви, – услышала я слова другого патрульного.

– Она железная. – Голос Финчли доносился откуда-то с расстояния в несколько миль. – От нескольких заноз с ее ногами ничего не случится.

Я спотыкалась, идя за патрульным, который меня разбудил. Когда мы дошли до сходен, он повернулся, поднял меня на руки, перенес на берег и усадил рядом с водителем Финчли. Я не привыкла, чтобы меня переносили, как неодушевленный груз. Это добавляло к моему изнеможению еще и чувство беспомощности.

– У нее было вот это; не знаю, есть ли у нее разрешение. – Сержант протянул мой пистолет Финчли.

– Его нужно почистить, – услышала я собственный голос. – Почистить и смазать. Понимаете, он был в воде.

– Ей нужен врач и горячая ванна, но она не говорила нам, кому позвонить. – Сержант говорил обо мне так, словно я лежала мертвая в соседней комнате.

Я свернулась под одеялом. Они оставили мне кобуру. Но мой пояс с отмычкой стоимостью в семьсот долларов исчез. Я помнила только, как освободилась от него под водой, когда сбросила куртку и кроссовки. Мой бумажник все еще лежал у меня в заднем кармане. Полицейские могли спокойно вытащить его и найти мой адрес, но их больше заботило то, чтобы я не бросилась снова в грязную воду канала Сэнитэри.

– Ты хочешь побеседовать об этом, Варшавски? Климчак из одного патруля говорит, что ты настаивала на свидании со мной. Я встал с постели, чтобы за тобой приехать, – мне не повезло, если ты сейчас будешь все время молчать.

Резкий тон Финчли снова вернул меня в голую комнату для допросов первого округа. В накрахмаленной рубашке и отутюженных брюках он никак не походил на человека, только что вставшего с постели. Роулингс, которого он тогда же вызвал для ведения протокола, больше соответствовал этому образу в своей мятой футболке и джинсах. Глаза у него были красные, и он, казалось, был сердит, или нервничал, или и то и другое одновременно. Мне стоило слишком больших усилий не засыпать, чтобы я могла уловить еще какие-то нюансы в их словах.

– Боюсь, что получу холеру. Из канала, я имею в виду. Но у меня не было выбора. Они бы меня переехали, если бы я не нырнула в воду. – Я чувствовала, как под одеялом мои волосы спутались от грязи.

Финчли кивнул, словно мои слова были исполнены глубокого смысла.

– Кто? – взорвался Роулингс. – Кто бы тебя переехал? И какого черта ты там делала? Климчак боялся, что ты – самоубийца, но я сказал ему, что на это надеяться нечего.

– Посудите сами, ребята. – Слова выходили из меня медленно, словно издалека. Я не могла заставить себя говорить быстрее. – Вы знаете, что происходит на «Даймонд хэд», правда? То есть, по-вашему, ничего. Там ничего такого не происходит. А по-моему, там был убит человек. И глава этого предприятия не желает со мной разговаривать. И Джейсон Фелитти, его владелец, вышвыривает меня из своего дома. Так вот я и отправилась туда, чтобы самой на все взглянуть. И что же я вижу?

Я махнула рукой, как пьяница из юмористической книжки. Я была не в состоянии как следует контролировать такие экстравагантные жесты.

– И видишь что? – поторопил меня Финчли.

Я вздернула подбородок – я снова начала отключаться.

– Они грузили медь из «Парагона» на грузовики посреди ночи.

– Ты хочешь, чтобы я их арестовал, Варшавски? – сердито спросил Роулингс.

Я поглядела на него совиным взглядом:

– Это мысль. Точная мысль. Начнем с того, откуда у них оказались эти катушки с медью? Нет, это легкий вопрос. Они купили ее, чтобы изготавливать из нее свои маленькие моторы, так я полагаю. Почему они вывозят ее? Тайно, ночью? Вот трудный вопрос.

– Откуда ты знаешь, что они делают это тайно? При активной деятельности можно вывозить грузы в любое время. – Финчли скрестил ноги и разгладил складки на брюках.

– Они грузили медь в закрытые грузовики. Катушки всегда перевозят на открытых платформах. Как бы то ни было, когда они увидели, что я за ними наблюдаю, почему они не позвали вас, ребята? Почему вместо этого они вынудили меня прыгнуть в канал?

Тень улыбки пробежала по цвета черного дерева лицу Финчли.

– Если ты застанешь кого-нибудь в своих владениях, я сильно сомневаюсь, что твоим первым действием будет звонок мне, Вик. Думаю, ты задашь им жару и выпроводишь собственными силами, если сможешь.

Я не могла заставить свой мозг подобрать какие-нибудь убедительные аргументы.

– Я в них выстрелила. Думаю, что одного я ранила. Кто-нибудь об этом сообщил? Может быть, приходил сюда, желая сделать заявление?

При этих словах брови Финчли поднялись. Он сделал жест в сторону, и я увидела в углу женщину в форме, которая встала и вышла из комнаты. Я не заметила ее раньше.

– Мэри Луиза Нили, – произнесла я вслух.

– Да, это офицер Нили, – сказал Финчли. – Она проверит, что там с твоим раненым. Так в чем же дело, Варшавски? Ты пытаешься слепить дело против «Даймонд хэд», но я не вижу в этом логики – прости за выражение. Пьяный старик разбивает себе голову, умирает и падает, или его сбрасывают в канал. Это очень плохо, но это вовсе не значит, что каждая корпорация в Чикаго должна жульничать, потому что ты занялась ими.

От его тона кровь бросилась мне в лицо и моментально прочистила мозг.

– Правильно, Финчли. Я пыталась дозвониться тебе сегодня вечером, потому что ты – нет, это был Роулингс, но я думаю, что ты об этом знал, – позвонил доктору Хершел, чтобы пожаловаться, что я что-то скрываю. Ты получил мое сообщение?

Он неистово закивал.

– Я хотела тебе сказать, что кто-то приходил в меблированные комнаты, где жил старик, и стащил все его документы. Этот парень сказал, что он сын старика. Зачем он это сделал? Бумаги, которые носит с собой повсюду одинокий старик, бесполезны. Потом, когда я еще раз пришла в этот дом, его хозяйка позвонила управляющему «Даймонд хэд», чтобы сообщить ему, что я опять здесь. Я слышала, как парни на заводе говорили это, когда была там сегодня ночью. Я знаю, что крупная компания, производящая сталь, спускает им кучу наличных, и я видела, как катушки с медью исчезают посреди ночи, а на боку у них написано название этой сталелитейной компании. – Я сдвинула одеяло с лица и повернулась к Роулингсу. – И между прочим, Эдди Мор, чью машину угнали эти подонки, которые напали на Лотти Хершел, – бывший руководитель местного комитета профсоюза на этом предприятии. Помнишь, Роулингс, этот случай? Это было по твоей части. Так что вы, ребята, скажите мне, в чем дело!

– Почему ты решила, что это был не его сын? – Роулингс опустил все насчет «Парагон стил» и ухватился за самое несущественное.

– Я ничего не решила. Но сын рос в Аризоне. Он не получал известий от отца тридцать пять лет. Вот Финчли даже не пытался с ним связаться. Как он узнал, что именно в этот момент ему нужно появиться? И ко всему прочему, как он нашел ночлежку, в которую Крюгер поселился всего за неделю до этого?

Я остановилась на минуту, роясь в глубинах своей ослабевшей памяти, чтобы выудить еще какую-нибудь существенную информацию. Она всплыла как раз тогда, когда в комнату вернулась офицер Нили и склонилась к Финчли.

Я повернулась к Роулингсу:

– Мы опознали Митча Крюгера в понедельник. Так называемый сын пришел к миссис Полтер во вторник. Даже если кто-нибудь позвонил ему в Аризону, как он умудрился добраться сюда так быстро?

– Конечно, если он не был здесь все это время после того, как убил своего отца.

– Успокойся, мисс Ви, успокойся. – Роулингс подошел поближе к Финчли и Нили.

Пока они говорили, мой внезапный порыв энергии угас. Я снова забилась поглубже под одеяло, меня трясло от усталости. Стройный мускулистый силуэт Финчли был неподвижен, как статуя, как одна из статуй Будды из Института искусств.

В первый раз я увидела Будду, когда мне было шесть лет и мама привезла меня в центр города, чтобы показать шедевры итальянского Возрождения. Будды сидели перед входом в главный выставочный зал. Их лица были такими спокойными, такими милосердными, что мне захотелось их погладить. Габриэлла не могла понять, почему я была так очарована ими; мы были здесь для того, чтобы я представила себе все величие ее предков, а не затем, чтобы таращила глаза на низшие формы искусства.

Будда стал огромным и кивнул мне. Я отпустила руку Габриэллы и забралась ему на колени. Холодная каменная рука слегка придерживала меня, пока его мягкий голос говорил мне великую истину.

– Когда ты проснешься, ты вспомнишь все, мое дитя, все важное. – Он по-прежнему обнимал меня холодной рукой, повторяя заклинания, пока я не очнулась и не осознала, что Роулингс обнимает меня за плечи, и его низкий голос уговаривает меня проснуться.

– Тебе нужно лечь в постель, Варшавски. В таком виде от тебя никакой пользы. Хочешь, я отвезу тебя домой?

– Отвези меня в мотель, – пробормотала я. – Ты не веришь, что за мной следят, но за мной гнались сегодня утром. Спроси Барбару из «Белмонт дайнер» – она скажет тебе, что это правда.

– Ты знаешь хоть один мотель, в который тебя пустят в таком виде? У тебя нет даже туфель. Лучше разреши мне отвезти тебя домой, Нэнси Дрю. Если ты всерьез беспокоишься, то я пришлю кого-нибудь, кто будет проезжать около твоего дома каждые двадцать минут.

Я чувствовала себя слабой и беспомощной, покинутой Буддой. Я подавила в себе желание броситься на пол и разрыдаться.

– Лучше проводи меня домой. Я не смогу сейчас справиться ни с кем, кто захочет на меня напасть.

– Хорошо, девочка, хорошо. Персональный полицейский эскорт. Круглосуточная охрана, по крайней мере до тех пор, пока ты снова не покинешь свою кроватку. Ну а теперь пойдем домой. Детективу Финчли надо кое над чем поразмыслить. Это отвратительная работа, и он не любит, когда вокруг него толпится народ.

Я посмотрела на Финчли:

– Так ты мне поверил? Что тебе сказала Нили?

Он позволил себе слегка улыбнуться:

– В Христианский госпиталь около половины третьего поступил мужчина с пулевым ранением в левое бедро. Утверждает, что его пистолет случайно выстрелил, когда он его чистил. Может быть, это твой парень, а может, было и так, как он говорит. А что до остальной части твоей истории, то это вовсе не история, Вик. Это просто другая точка зрения на компанию и на эту смерть. Но я еще раз взгляну на все это. Ну а теперь пусть Конрад отвезет тебя домой. Он просто вон из кожи лезет, как только услышал, что мы вытащили тебя из той лужи.

Еще одна точка зрения на ту же самую историю. Роулингс не был от меня без ума, он просто волновался. В конце концов, может быть, Будда приглядывал за мной.

– Я хочу, чтобы мне вернули пистолет, Терри. У меня есть на него разрешение. – Я позволила лошадиной попоне упасть с моих плеч и полезла в задний карман за бумажником. Он был липким от грязи и воды. Я с усилием раскрыла его и попыталась отделить клочки документов и кредитных карточек от промокших стенок бумажника.

Финчли смотрел, как я с ним вожусь, минуту или две, потом смягчился и протянул мне «смит-и-вессон».

– Мне следовало бы провести баллистическую экспертизу и выяснить, не из него ли вылетела пуля, которую вынули у парня в Христианском госпитале. А потом мне бы следовало арестовать тебя за вооруженное нападение на него.

– А потом будет крупное судебное разбирательство, я буду доказывать, что защищалась, а его приятели будут единственными свидетелями.

– Соблазнительно, Вик, очень соблазнительно. Могу поклясться, что в результате этого лейтенант повысит меня по службе. Будь осторожна, когда в будущем станешь палить из этой вещицы.

– Да, детектив, – кротко проговорила я.

Я вынула обойму и засунула ее в задний карман джинсов, прежде чем снова положить пистолет в кобуру.

Ржавый пистолет мог выкинуть какую-нибудь штуку в самое неподходящее время.

Роулингс поднял одеяло и накинул его мне на плечи. Я благодарно оперлась на его сильную руку и вышла из комнаты.

Я так устала, что, только провозившись несколько минут над замком своей квартиры, сообразила, что что-то здесь не так.

– Кто-то пытался вломиться в дом, но все, что они сделали, – это разворотили замок, – проговорила я.

Мои губы еле шевелились от изнеможения; вместо слов получалось невнятное бормотание. Роулингс взглянул на дверной косяк и сразу увидел повреждение. Он уже отдавал какие-то команды в свой укрепленный на груди передатчик, прежде чем я поняла, что он делает.

Я накрыла микрофон рукой:

– Не сейчас, сержант, пожалуйста. Мне нужно поспать – я просто не могу больше видеть сегодня ночью никаких слуг или охранников. Мы можем дойти до черного входа и посмотреть, сможем ли мы там войти. А если нет… Я посплю на кушетке у мистера Контрераса, – деля свой отдых с духом Митча Крюгера. – От этой мысли я содрогнулась.

Роулингс с сомнением посмотрел на меня.

– Давай посмотрим, что там делается с другой стороны, – предложил он.

Казалось, мои ноги двигались независимо от тела. Я переставляла их с большим трудом, словно робот, но чувствовала, что в любой момент они могут подогнуться без предупреждения. Роулингс, держа пистолет в правой руке, обнимал меня другой рукой после того, как я один раз чуть не рухнула. Когда он увидел, как я слаба, он усадил меня в машину и, объехав вокруг квартала, остановился в переулке.

Прежде чем войти во двор, он направил яркое пятно фонаря вверх и вниз по лестнице и во все углы. Я слышала приглушенный лай Пеппи из-за двери мистера Контрераса. В угловой комнате Винни, выходящей окном на север, пошевелилась занавеска.

В течение многих лет мне по работе столько раз приходилось иметь дело со всякого рода взломами, что я заковала свою квартиру в нержавеющую сталь. Парадная дверь, в добавление к тройному замку, была укреплена стальной пластиной. С задней стороны дома на двери и на окнах были обычные решетки. Здесь все было в полном порядке, но я уже была не в состоянии справиться ни с каким замком. Я протянула связку ключей Роулингсу и прислонилась к оконной решетке, пока он выбирал нужные ключи.

Я хотела только, чтобы меня оставили в покое и я могла провалиться в сон. Я чуть ли не застонала от изнеможения, когда Роулингс стал настаивать на том, чтобы осмотреть квартиру.

– Здесь никого нет, Конрад. Они попытались взломать переднюю дверь, не смогли этого сделать и решили, что задняя дверь – это слишком людное место, чтобы ломиться туда. Пожалуйста… Мне нужно только поспать.

– Да, я знаю, мисс Ви. Но я сам не засну, если быстренько не посмотрю, что там творится.

Я оперлась на кухонный стол, спихнув на пол локтем вчерашние газеты. Я тут же отключилась; Роулингсу пришлось с силой отрывать мою голову от скрещенных на столе рук, чтобы я снова пришла в себя.

– Мне неприятно говорить тебе это, Вик, но если только твои хозяйственные способности еще не совсем на нуле, значит, без сомнения, кто-то здесь побывал.

Мой мозг разламывался; я даже не могла придумать что-нибудь в ответ, не говоря уже о том, чтобы заставить свои распухшие губы что-то проговорить. Я молча прошла за ним в гостиную.

Кто-то разбил одно из окон, выходящих на север, забрался в комнату и перевернул все вверх дном. Он не слишком церемонился с моими вещами. На полу под подоконником валялся разбитый стакан. Один осколок долетел до табурета у пианино. Само пианино стояло открытым. Все ноты лежали на полу или на пианино, переплеты были разодраны, листки висели на одной нитке. Все книги и бумаги в комнате выглядели, будто с ними обошлись так же.

– Я должен позвонить и сообщить об этом, – отрывисто сказал Роулингс.

– Это подождет до утра, – произнесла я как можно тверже. – Я не собираюсь подделывать доказательства. Но тебе придется везти меня в психушку, если я сейчас же не лягу в постель. Я уже больше не могу.

– Но это окно…

– У меня есть молоток и гвозди. В подвале должны быть доски.

– Нет! Там могут быть отпечатки пальцев.

– И что дальше? Что-то я не припомню такого случая, когда бы у вас, парни, находились средства разыскивать тех, кто взламывает двери жилых помещений. Дай мне отдохнуть, Роулингс.

Он потер глаза:

– О черт, Вик. Я мог бы лечь здесь у тебя на кушетке, но в участке мне устроят черт знает что: почему я не вызвал команду, как только увидел, что здесь творится. Не говоря уже о том, почему я провел здесь ночь. Я должен сообщить об этом. Ты ведь говорила, что можешь пойти к своему соседу?

– Да, говорила, но я не хочу этого делать. Послушай, вызывай своих парней в форме, если ты обязан это сделать, но только дай мне лечь в постель.

После осмотра спальни он согласился. Моя одежда была выброшена из ящиков, но ничего из мебели не было поломано или разбито. Я взглянула на платяной шкаф. Они перерыли все вещи, но не нашли маленький сейф в задней стенке. Любители. Очень из-за этого сердитые.

– Ты знаешь что-нибудь об этом, мисс Ви? Почему кому-то понадобилось устраивать все это? Знаешь, если бы это были просто уличные хулиганы, они бы бросили это дело, когда убедились бы, что не могут справиться с парадной дверью.

– У меня голова не работает, сержант. Зови своих ребят, если хочешь, но оставь меня в покое. – Мой голос еще что-то выговаривал, но мозг уже отключился.

Роулингс посмотрел на меня долгим взглядом, видимо, решил, что не сможет ничего больше из меня вытянуть, даже если примется меня бить, и пошел по коридору обратно в гостиную. Я слышала, как трещал его микрофон, когда он удалялся.

Даже теперь я не могла лечь в постель, пока не постояла под душем минут двадцать и не смыла с себя всю грязь из канала. Полиция приехала, когда я возвращалась к себе в спальню. Я намеренно громко захлопнула дверь и провалилась в тяжелый сон, в котором мне представлялось, что я взбираюсь по стенам, пытаясь дотянуться до Будды, который всегда сидел там, где я не могла до него достать, а в это время огромные мужчины гонялись за мной на грузовиках. В одном месте я поскользнулась и полетела вниз с высоких лесов. За мгновение до того, как разбиться о бетон, я проснулась, как от толчка. Было половина первого.

Я сделала было слабую попытку подняться, но не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я снова повалилась на кровать и лежа смотрела, как солнечные блики играют между верхним краем штор и потолком.

Если бы сейчас кто-нибудь попросил меня порекомендовать ему хорошего частного детектива, я бы отослала его в одну из крупных фирм в пригороде. Я попыталась быть адвокатом дряхлой маразматической старухи, чья жизнь, когда она была в здравом уме, была ужасна. После недели попыток выяснить в «Даймонд хэд моторс» что-нибудь о Митче Крюгере единственное, что я заработала, – это болящие мышцы, ржавый пистолет и перевернутая вверх дном квартира. Ах нет. Еще счет на две тысячи долларов за ремонт «транс-ам». И Лотти Хершел, избитую, напуганную и сердитую, сидящую в Эванстоне.

– Ну и тигр, – проговорила я вслух с горькой усмешкой. – Ты, черт побери, просто бестолочь. Ты годишься только для рассылки повесток в суд. По крайней мере, это ты знаешь, как делать. Хотя ты, наверное, споткнешься на лестнице и свернешь себе шею.

– Ты всегда разговариваешь сама с собой так громко, Варшавски? Не удивительно, что соседи на тебя жалуются. – В дверях стоял Конрад Роулингс.

Как только я услышала голос, я вскочила с постели, дико оглядываясь кругом в поисках оружия для защиты. Когда я увидела, кто это был, мои щеки вспыхнули. Я сгребла с пола первые попавшиеся спортивный свитер и шорты и натянула их на себя.

– Ты всегда входишь к людям в спальни без предупреждения? Если бы мой пистолет не нуждался в чистке, ты был бы уже мертв. По-хорошему, я должна была бы притянуть тебя в суд.

Роулингс засмеялся и протянул мне чашку кофе:

– Слуга закона служит и охраняет, мисс Ви. Хотя после того, как ты отказалась нам помочь прошлой ночью, я бы не стал о тебе беспокоиться.

– Отказалась вам помочь? Да я вам поднесла всю историю на блюдечке, а ты в ответ стал приставать ко мне с дурацким разбитым окном… Ты ночевал здесь или утром первым делом явился сюда?

Он сел на край кровати:

– Мы закончили здесь все около семи. Я увидел, что у тебя есть запасные ключи; я решил их позаимствовать, чтобы запереть за собой дверь. Потом твой приятель снизу перехватил меня, когда я выходил из твоей квартиры. Он учинил мне допрос с пристрастием и, когда убедился, что я не грабитель, изложил мне свою версию случившегося. Мы решили, что мне следует вернуться сюда. Я спал на кушетке. Это было не так уж плохо. Я проспал четыре или пять часов, пока меня не разбудил Финчли. Можешь попозже поблагодарить меня за то, что я собрал бумаги и вымыл тебе посуду.

Я поджала под себя ноги, сидя на кровати:

– Я добавлю пятерку в твой конверт с жалованьем. Если я правильно поняла, твои ребята ничего не обнаружили?

Он поморщился:

– Тот, кто здесь побывал, был в перчатках и носит кроссовки «Рибок» десятого размера – в пыли у окна они нашли отпечатки. Может быть, есть тогда польза в том, чтобы не наводить порядок в доме.

Я натянуто улыбнулась:

– Я не нуждаюсь в ваших комментариях, сержант. А что соседи? Они должны были видеть, как кто-то влезал в окно.

Он покачал головой:

– Тот, кто это сделал, рисковал, но не слишком сильно. Ты ушла отсюда во сколько? В десять вечера? Итак, от десяти и до четырех. Это тихий квартал. Во всяком случае, эта сторона не очень видна с улицы – деревья закрывают дом с северной стороны, а декоративный фасад служит защитой на тот случай, если кто-нибудь будет идти мимо. Что они искали, Вик?

– Хотела бы я знать, – медленно проговорила я. – У меня нет никаких догадок. Я искала бумаги – они были у Митча Крюгера в меблированных комнатах, где он жил. Но миссис Полтер говорит, что на следующий день после того, как его нашли, явился его сын и забрал их. Любой, кто говорил с ней, знает, что у меня их нет.

Конечно, я искала также бумаги у миссис Фризелл, а Тодд и Крисси не знали, нашла я их или нет. Для них не представляло особой сложности узнать, что меня нет дома, но стали бы они предпринимать попытку вломиться ко мне в квартиру?

– У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу веревочной лестницы? – спросила я.

– Вероятно, она новая. Веревка оставила хороший отпечаток, и на нем еще сохранились впадины – веревкой недостаточно долго пользовались, чтобы они стерлись. – Он допил свой кофе и поставил чашку на пол. – Я попросил, чтобы дежурная радиофицированная машина время от времени проезжала мимо твоего дома. Просто чтобы убедиться, что твои визитеры не вернулись.

– Спасибо. – Я заколебалась, стараясь найти нужные слова. – Я оценила это, на самом деле оценила. И то, что ты остался здесь на ночь, когда я заснула как убитая. Но все же я не просила приставить ко мне телохранителя и не думаю, что он мне нужен. Когда наступит такое время, что я не смогу сама о себе заботиться, я все брошу и уеду в Мичиган.

Он блеснул золотым передним зубом:

– Может быть, за это я тебя и люблю, мисс Ви. За то, что ты такая противная. Мне страшно нравится смотреть, как ты треплешь нервы другим.

– Не похоже, чтобы тебе это так уж нравилось на прошлой неделе у Лотти.

– Я же сказал, «другим», Варшавски, а не мне.

Я не могла удержаться от смеха.

– Это твое хобби?

– Да, но в последнее время мне не слишком часто удавалось этим заняться.

Я поставила свою чашку на столик около кровати и протянула к нему руку. Внезапно мои мышцы стали не такими каменными, как десять минут назад.

– Я думал, ты никогда не попросишь, мисс Ви. – Он наклонился над кроватью, и его сильные пальцы скользнули мне под свитер. – Я мечтаю об этом уже три года.

– Вот уж никогда не думала, что ты такой застенчивый, сержант. – Я провела пальцами вдоль длинного шрама, тянувшегося через его торс к спине. – У тебя ведь нет жены или подруги или еще кого-нибудь, о ком я должна знать, правда? Я думала, что тебе нравится Тесса Рейнольдс.

Тесса была скульптором, и мы оба ее знали.

Конрад поморщился.

– Это было ненадолго. Ей нужно было плечо, к которому она могла бы прислониться после смерти Малькольма, а мое было рядом. Не знаю, может быть, полицейский не годится для художницы. А как насчет тебя? Что там у тебя с этим парнем из газеты, с которым я тебя иногда вижу?

– С Мюрреем Райерсоном? Мы с ним едва разговариваем в последнее время. Нет. Есть пара ребят, с которыми я встречаюсь, но по-настоящему ни с кем.

– О'кей, мисс Ви. Это мне подходит.

Мы придвинулись ближе друг к другу и поцеловались. Некоторое время мы больше ни о чем не разговаривали. Я протянула руку и пошарила в тумбочке свой предохранительный колпачок. Потом я забылась в объятиях Роулингса. Мои сны все еще преследовали меня, потому что я внезапно проговорила:

– Знаешь, ты не Будда.

– Угу, мисс Ви. Кто-то уже говорил мне об этом.

Последнее, что я помнила, была его рука, которая гладила мои волосы. Когда я снова проснулась, было уже около двух. Роулингс ушел, но он оставил рядом с кофейником записку, в которой объяснял, что ушел на работу: «Я отдал запасные ключи от твоей квартиры тому старику, так что не бойся, что я снова вломлюсь к тебе без приглашения. Я договорился, что патрульная машина будет ездить по округе достаточно часто и поищет „субару“, о которой ты говорила. Не отправляйся на свидания со всякими бандитами, предварительно не позвонив мне. P. S. Как насчет ужина завтра?»

Когда я одевалась, я обнаружила, что насвистываю Моцарта. Синдром Скарлетт О'Хара. Ретт приходит, проводит у тебя ночь, и ты вдруг начинаешь петь и снова счастлива. Я состроила себе в зеркале нос, но эта мысль не прогнала мое приподнятое настроение, как должна была бы. Конечно, в принципе частный детектив не должен вступать в близкие отношения с полицейскими. С другой стороны, где бы я была, если бы моя мать не забралась в постель к сержанту полиции? Раз это было достаточно хорошо для нее, то должно сойти и для меня.

Я продолжала напевать «Ми тради квелль альма инграта», пока чистила «смит-и-вессон». Эта мелодия такая жизнерадостная, что ария часто приходит мне на ум в счастливые моменты, несмотря на ее полные отчаяния слова. Хотя позже, оттирая с пальцев масло, я принялась размышлять, кто же может быть неблагодарным негодяем, о котором шла речь в арии. Конечно, не Конрад Роулингс или мистер Контрерас. Но оставались еще широкие возможности для выбора: Джейсон Фелитти, Милт Чамферс и мой старый добрый бывший супруг Дик. В отличие от героини Моцарта я не чувствовала особой жалости к шайке из «Даймонд хэд», но какая-то вспышка сентиментальности заставила меня надеяться, что Дик не был еще по уши в их дерьме.

К тому времени, как пистолет был вычищен, а я одета, был уже пятый час. Я позвонила Ларри, парню, который приводит в порядок мою квартиру, когда она бывает перевернута вверх дном после подобных вторжений, и объяснила ему, в чем моя проблема. Он не мог начать работу раньше среды, но он направил меня к одному стекольщику, который согласился заняться окном на следующее утро.

Немного поразмыслив, я решила позвонить в охранную фирму, чтобы мне установили сигнализацию на окна и двери. Я попала на их автоответчик и получила инструкцию перезвонить в понедельник утром. Я терпеть не могу жить в крепости. Достаточно неприятно каждый вечер ставить квартиру на сигнализацию – хотя сигнализация позволила бы мне снять с двери все эти скобяные изделия, – но я просто не могла допустить, чтобы ко мне в окна забирались посторонние.

Остаток дня я провела за тем, что забивала досками разбитое окно и устанавливала крепления на другие окна. После этого мне стало тревожно, и, к моему испугу, я почувствовала себя покинутой. Одиночество обычно приносит мне чувство мира и покоя, но сейчас я чувствовала себя словно в осаде. Я чувствовала, что не смогу провести здесь ночь с заколоченными досками окном.

Я могла позвонить Конраду, но было бы неправильно начинать наши отношения, становясь от него зависимой. После нескольких минут колебания я позвонила Лотти, застав ее у Макса.

– Думаю, что я нашла тех людей, которые на тебя напали, – с места в карьер начала я. – Или они меня нашли.

– Да? – осторожно спросила она.

Я рассказала, что случилось прошлой ночью, подчеркнув, что я сообщила Финчли и Роулингсу все, что знала о Митче Крюгере и «Даймонд хэд».

– Но я не думаю, что они восприняли все это всерьез. Они думают, что купание в Сэн – это было просто наказание за то, что я тайком проникла на предприятие. – Я глубоко вздохнула. – Лотти, я знаю, что ты на меня очень рассержена, потому что на тебя напали вместо меня. Я тебя не виню. Но… я просто не могу оставаться одна сегодня ночью. Это уж слишком – столько людей пытаются… – К моему ужасу, я обнаружила, что слезы душат меня; я не могла продолжать.

– Вик, не надо! – Я пришла в себя от той суровости, которая прозвучала в ее голосе. – Я просто не могу тебе сейчас ничем помочь. Мне очень жаль. Мне ужасно жаль, что прошлой ночью тебе пришлось столько перенести. Я бы очень хотела помочь тебе собрать тебя из кусочков, но я сама разбита на столько кусочков, что вряд ли смогу тебе чем-то помочь.

– Я… Лотти… – Но она передала трубку Максу.

Когда он взял трубку, он был неожиданно мягок, даже извинился за то, что был слишком резок со мной в тот вечер, когда на Лотти напали.

– Вы обе думаете, что другая непобедима; а когда оказывается, что это не так, обе страдаете, – прибавил он. – Лотти… ну, она сейчас не в очень хорошей форме. Она на тебя не сердится, но ей нужно чувствовать себя сердитой, чтобы быть в состоянии функционировать. Можешь ты это понять? Дай ей немного времени, хорошо?

– Как я понимаю, мне придется это сделать, – с горечью сказала я.

Когда он повесил трубку, я осталась стоять посреди комнаты, стиснув руками голову и пытаясь сдержать то, что кипело у меня в голове, чтобы оно не давило на виски. Я не могла оставаться в этой квартире больше ни минуты, это было совершенно ясно. Сунув попавшуюся мне под руку одежду в сумку, я стала спускаться по лестнице. Я доеду электричкой до аэропорта О'Хара и сяду на первый же самолет, где будет свободное место.

Я хотела было незаметно проскользнуть мимо двери мистера Контрераса, но решила, что это будет уж совсем несправедливо по отношению к старику. Я могла и не беспокоиться об этом: когда я спустилась вниз, он уже открыл дверь.

Он оглядел меня, засунув руки в карманы:

– Так, значит, вы ушли и потом вас столкнули в Сэн, а? А меня заставили думать, что вы просто уезжаете, чтобы затаиться на несколько дней. Я не смогу вынести еще одну такую ночь, как прошлая, это точно. Не думайте, что я стану перед вами извиняться за то, что отправил этого сержанта Роулингса обратно к вам, потому что я вовсе не собираюсь этого делать. Если не можете делиться ни с кем своими планами, то я могу хотя бы заставить копов присматривать за вами.

– Спасибо. Я ценю вашу заботу. Хотя я и спала до полудня, не зная, что у меня на кушетке был полицейский, я уверена, что подсознательное знание этого факта дало мне возможность отдохнуть.

Он раздраженно ругнулся:

– Ох, только не надо этих ваших изысканных выражений. Я знаю, что вы так делаете, только когда обижаетесь, но все-таки не стоит этого делать. Представьте себе, что я чувствовал, когда внезапно в пять часов утра узнал, что вас чуть не убили. В очередной раз.

– Нет! – Я закричала куда громче, чем хотела. – Я просто не в состоянии сейчас выслушивать никаких выговоров.

Он начал укорять меня – что мне бы следовало научиться их выслушивать, пока я не начну думать о том, что он чувствует, не говоря уже о том, что он волнуется, – но раздражение слишком явно было написано у меня на лице. Проговорив с минуту, он запнулся и спросил меня, в чем дело.

Я попыталась изобразить улыбку:

– У меня была ужасная ночь, а сейчас еще все ополчились против меня.

– Мне будет легче не попасть в число этих людей, если я буду знать, чем вы так расстроены.

На секунду я закрыла глаза, как будто от этого мир мог исчезнуть. Но чем скорее я начала бы свой рассказ, тем скорее закончила.

– Я пробралась на «Даймонд хэд». Для этого мне пришлось запрыгивать в окно, которое находилось на высоте добрых десяти футов от земли. Потом я бродила вокруг катушек с медью, свисавших с подъемного крана, сползала по тросам портального крана, чтобы меня не расплющили о стену, и нырнула в Сэн, чтобы меня не переехали машиной. Я знаю, что вы чертовски хороший парень, – по мне, вы просто замечательный, – но если бы я рассказала вам о своих планах, то вы бы настояли на том, чтобы пойти со мной. А вы не годитесь для подобных дел. Простите меня, но вы не годитесь.

Его глаза неожиданно увлажнились. Он повернул голову, чтобы я не могла видеть, как он смахивает слезы. Великолепно. Теперь все, кого я знала, начали дружно плакать. Включая меня.

– Ах, вы не понимаете, дочка. Я забочусь о вас – ах да, черт, вы знаете, что я вас люблю. Я знаю, что у меня есть Рути и внуки, но я не общаюсь с ними каждый день, как с вами. – Он говорил, все еще отвернув от меня лицо; мне нужно было напрягаться, чтобы услышать его слова. – Я вырос совсем в другое время. Я знаю, что вы предпочитаете сама о себе заботиться, но мне обидно оттого, что я не могу вам ничем помочь, не могу запрыгивать вместе с вами в окна. Двадцать лет назад – ох, ну ладно, что толку жаловаться. С вами это тоже когда-нибудь произойдет, и тогда вы поймете меня, что я имел в виду. По крайней мере, так будет, если вы не позволите кому-нибудь прежде себя прикончить.

Я мягко проводила его в гостиную и усадила в кресло с горчичного цвета обивкой. Я опустилась рядом с ним на колени, держа руку на его плече. Пеппи, чувствуя его горе, ненадолго оставила своих щенят, чтобы прильнуть к его коленям. Он машинально погладил ее. Посидев так немного, он улыбнулся с мужеством, от которого у меня защемило сердце.

– Так, значит, вы висели на кране, а? Хотел бы я это видеть. Кто там был? Кто заставил вас это сделать?

Я дала ему краткий отчет о вчерашнем моем вечере.

– Зачем им понадобилось вывозить столько меди? Финчли говорит, что это «нормальный бизнес», но я этого не могу понять; они же не работают в ночную смену. И они должны были бы отправлять хорошенькие маленькие моторчики, а не большие катушки медной проволоки.

– Да, должны. Во всяком случае, им не нужно так много меди. Похоже на то, что кто-то устроил там товарный склад. Знаете, тот большой старый выступ наверху, где они вас накрыли, его не использовали для производственных нужд со времен войны – Второй мировой, я хочу сказать, – когда они работали в три смены, чтобы удержаться на плаву. Любой, кто знает этот завод, знает и то, что тот верхний этаж подходит для склада. Знаете, если они что-нибудь воруют и им нужно, чтобы какое-то время оно лежало в тихом месте.

Я покусывала костяшку пальца. В этой версии было не меньше смысла, как во всем, о чем я думала сама.

– На всех катушках было написано «Парагон». Откуда они могли туда попасть?

– «Парагон»? – Его кустистые седые брови мгновенно поднялись. – «Парагон» владела «Даймонд хэд». Они купили завод как раз перед тем, как я ушел на пенсию. Потом с год назад они продали его какому-то парню. Я помню, читал об этом в «Сан-Таймс», но все это больше не имеет для меня никакого значения, поэтому я не обратил внимания на имена.

– Джейсон Фелитти, – механически проговорила я, но глаза мои сверкали от ярости. Они владели этой проклятой компанией, а Бен Лоринг не мог мне ничего рассказать о связях между «Парагон» и «Даймонд хэд»? В ярости я хлопнула по ручке кресла.

Мистер Контрерас с участием наблюдал за мной, поэтому я рассказала ему о своем бесплодном разговоре с главным ревизором компании по производству стали.

– Вы не знаете о каких-нибудь махинациях, в которых участвовали люди из «Даймонд хэд»? Я уверена, что рабочие разговаривают об этом между собой – может быть, вы что-то слышали.

Он с сожалением покачал головой:

– Знаете, дочка, это было давно. И как я уже сказал, «Парагон» появилась, когда я уходил с предприятия.

Несколько минут мы оба сидели молча. Пеппи вернулась к своим щенкам. Им уже было ровно две недели, и они начинали исследовать местность. Ей пришлось подобрать парочку, которая заползла в столовую, и она отнесла их назад в гнездо, нежно держа за шкирку своими крепкими зубами.

– Ох, дочка, забыл вам сказать. Я спрашивал у некоторых женщин про Крисси Пичи. Помните, о том, есть ли у нее работа.

Я переключилась с мыслей о Бене Лоринге и попыталась думать о Тодде и Крисси Пичи.

– Так она работает?

– Нет, насколько они знают. Но миссис Терц и миссис Ольсен говорят, что она была ужасно любезна, предлагала им помочь вложить деньги, поэтому они думают, что она занималась чем-то подобным до того, как вышла замуж.

Я уставилась на него широко раскрытыми глазами:

– Да что вы! Помочь им вложить деньги? Надеюсь, никто из них не поддался искушению.

Он пожал плечами:

– Ну, этого я не могу вам сказать. Но что, я думал, будет вам интересно, так это то, кто ходил вместе с ней разговаривать с ними. Угадайте.

Я покачала головой.

– Судя по вашему тону, ясно, что это был не ее муж, но – уж, конечно, и не первый мистер Варшавски.

– Первый? А, понятно, вы имеете в виду, ваш бывший муж. Нет. Это тот мальчик, который живет на одной лестничной площадке со мной, напротив. Винни Боттоне, который все время доставляет вам столько неприятностей.

Я снова села. Винни-банкир. Именно так я о нем всегда и думала. Я только никогда не интересовалась, какой это банк. Должно быть, это «Ю.С. Метрополитен-банк энд траст». Я тихонько присвистнула. Винни был связан с Тоддом и Крисси. Таким образом, это связывает их с банком.

Конечно, мне нужно было получить этому подтверждение. Но скажем, я права – «Ю.С. Метрополитен» был связан с «Даймонд хэд», владельцем которого был Джейсон Фелитти, который также входил в правление «Метрополитен». Я почти чувствовала, как две половинки у меня в мозгу начинают складываться, чтобы связать Крисси, Винни и миссис Фризелл с «Даймонд хэд моторс». Я никак не могла этого сделать.

Я поднялась на ноги.

– Куда вы уходите, дочка? Хотите поговорить с Винни? Вы думаете, что, может, он жулик и готовится их ограбить?

Я засмеялась. Винни был такой подтянутый, основательный, такой крепкий орешек, что было сложно представить его как мозговой центр преступного мира. Как бы то ни было, я не хотела встречаться с ним, пока не смогу предъявить ему неопровержимые факты. Мне уже надоело терпеть неудачу, выдвигая обвинения против людей, но не имея средств, чтобы заставить их говорить.

Я объяснила все это мистеру Контрерасу.

– Я направляюсь в О'Хару. Мне нужно уехать из города.

– Куда вы едете? Опять в Питтсбург?

– Не знаю. В эти выходные «Кабс» будет играть в Атланте. Может быть, я просто отправлюсь на юг и посмотрю, нельзя ли достать билет.

Ему это не понравилось. Он терпеть не мог выпускать меня из своего поля зрения. Но если я останусь в городе, то в конце концов в полицейских сводках будет фигурировать еще одно мертвое тело, а может быть, и не одно.

Стадион округа Фултон был огромным сооружением, сравнимым с Ригли-Филд, но далеко не так много болельщиков пришло подбодрить «Брейвс». Я совершенно спокойно купила билет на воскресенье. «Кабс» выиграл, что само по себе было чудом. Ребята никак не могли решить, как им лучше играть этим летом.

Я сочла своим долгом совершить паломничество на родину Мартина Лютера Кинга и выпила шипучки с джином «Рэмос» в баре Бреннана. Одно то, что я две ночи провела вдали от Чикаго, уже помогло мне, но я никак не могла побороть в себе тупую боль, вызванную страданиями Лотти: находиться далеко от нее было для меня все равно что потерять часть моего собственного тела.

В понедельник я прилетела в Чикаго дневным рейсом. Пока я ехала в электричке в город, я пыталась настроиться на предстоящую мне работу.

Я постучала в дверь мистера Контрераса, чтобы дать ему знать, что я вернулась, но его не было – он копался в огороде со своими помидорами, как мне было видно из окна кухни. Я забыла про вызванного мною стекольщика, но мой великодушный сосед проглотил обиду и впустил стекольщика в квартиру, как сообщала записка, прикрепленная к новому окну.

Я бесцельно мяла в пальцах оставшийся кусочек замазки. Единственный известный мне способ не поддаваться депрессии – это взяться за работу. Мне нужно было посетить банк «Лейк вью» и попытаться выяснить, почему миссис Фризелл закрыла у них свой счет. Я также хотела слегка надавить на Бена Лоринга из «Парагон стил». Все же сначала я позвонила в охранную фирму. Я попала туда как раз перед закрытием, но смогла сделать заказ на следующее утро.

Сейчас было уже слишком поздно идти в банк, но Бен Лоринг, вне всякого сомнения, все еще боролся с финансовыми документами «Парагон стил» в Линкольнвуде. Я набрала их номер и услышала глубокий, мягкий голос Сьюки. Я вспомнила, что не узнала ее фамилии.

– Это Виктория Варшавски. Я была у вас в пятницу днем, чтобы побеседовать с Беном Лорингом и его коллегами.

– О да, мисс Варшавски. Я хорошо вас помню.

– У меня есть к нему еще один вопрос. О том, что я узнала уже после визита к вам.

– Мне очень жаль, но он специально сказал мне, что не хочет разговаривать с вами, если вы позвоните. – В ее глубоком голосе звучало личное сожаление. Кто-то должен все-таки вывести ее на сцену.

– Хорошо, я не буду пытаться прорваться через вас. Но не могли бы вы передать ему вот что: я знаю, как кое-кто из «Даймонд хэд» вывозил катушки с парагонской медью посреди ночи. Спросите его, не думает ли он, что это любопытно, или это просто самая обыкновенная деталь их бизнеса.

Она оставила меня на связи. Через пять минут Бен Лоринг рычал на меня, требуя ответить, что за чушь я говорю, на кого я работаю, чего мне, черт бы меня побрал, надо.

– Поделиться с вами информацией. Вы не удивлены, услышав это?

Он не счел нужным мне отвечать.

– Откуда вы это знаете? У вас есть фотографии? Какие-нибудь доказательства?

– Я видела это своими собственными глазами. Я цеплялась за одну из ваших катушек, когда она висела на тросе подъемного крана. Строго говоря, она, вероятно, спасла мне жизнь. Так что на самом деле я звоню вам из благодарности.

– Не валяйте со мной дурака, Варшавски, этим вы меня не удивите. Дайте мне подробности. И скажите, зачем вы звоните.

Я кратко обрисовала ему картину того, что видела.

– Мне начинает надоедать все время получать пинки от людей, связанных с «Даймонд хэд». Если в скором времени кто-нибудь не начнет со мной разговаривать, то я поделюсь своей информацией с федеральными властями. Может быть, даже и с газетами.

Я услышала, как он прошептал: «О черт», но больше он ничего не говорил.

– Нам нужно побеседовать, Варшавски. Но сначала я должен поговорить со своими управляющими. Когда вы сможете сюда приехать? Завтра утром?

Я подумала об охранной фирме и установке сигнализации.

– Я очень занята. Если только вы хотите приехать сюда?

– Я не могу отлучиться завтра утром. Я вам позвоню. Но не говорите ни с кем до тех пор, пока не дождетесь моего звонка.

– С ума сойти, Лоринг! Я больше никогда не буду ради вас раскачиваться на катушке.

– А я вас об этом и не прошу, Варшавски. Только пару дней. Может быть, я даже позвоню вам сегодня вечером. Дайте мне ваш телефон.

– Есть, командир! – Я отсалютовала телефону, как только мы закончили разговор, но, конечно же, Лоринг не мог этого видеть.

Итак, что теперь? Был ли он тоже втянут в это дело и сейчас пытался выиграть несколько часов либо для того, чтобы надежнее оградить себя от неприятностей, либо просто для того, чтобы выбить мне мозги? По крайней мере, курсирующая около моего дома полицейская машина Роулингса делает последнее менее вероятным.

Сегодня днем у меня было недостаточно информации, чтобы решать эту проблему. Мне нужно было еще пригнать «импалу», забрать свои вещи от миссис Полтер, прежде чем она успела продать их в обмен на огнетушитель, и вернуться домой.

Выходя из дома, я постучала к мистеру Контрерасу. Он уже был в квартире и вздохнул с большим облегчением, увидев меня. Я приняла на себя потоки информации о стекольщике, поблагодарив его, когда в прибое случился перерыв, а потом сообщила ему, что ухожу.

– Я вернусь сюда. Вероятно, часам к восьми.

– Я могу приготовить для нас обоих обед, – неуверенно предложил он.

Я приобняла его:

– У меня наверху есть цыплята, которых я собиралась сегодня приготовить. Почему бы вам для разнообразия не позволить мне сделать что-нибудь для вас?

Он проводил меня до дверей:

– На этот раз не попадите в Сэн, дочка. Я знаю, что вы пьете много воды, но эта жидкость для вас не подходит.

Когда я уходила, пришел Винни. Мы с мистером Контрерасом оба уставились на него, пытаясь представить его ловким жуликом. В светло-сером летнем костюме и туго завязанном галстуке он казался таким солидным служащим, что мне пришлось оставить эту мысль.

– Добрый день, Винни, – приветливо сказала я. – Хочешь нам что-нибудь посоветовать по части вложений?

Он посмотрел на меня ледяным взглядом:

– Продайте свою долю в кооперативе, Варшавски. Дома в округе дорожают, и вы не сможете заплатить налог.

Я рассмеялась, но почувствовала, как мистер Контрерас ощетинился. Уже в дверях я услышала его обличительную речь, которая начиналась словами: «Молодой человек», а закончиться могла чем угодно.

Я пошла по Белмонту и Холстеду, чтобы сесть на электричку. Кажется, никто за мной не следил. Ноги у меня болели, когда я поднималась по лестнице на платформу. Мистер Контрерас был прав: скоро настанет день, когда я больше не смогу раскачиваться на люстрах, мои мышцы уже предчувствовали его.

В поезде, в который я села, не работали кондиционеры и не открывались окна. «Сокс» играл вечером у себя дома. Счастливые болельщики добавились к потоку возвращавшихся с работы жителей пригородов, сделав тем самым путешествие истинным несчастьем.

Когда я вышла на Тридцать первой, я была так рада снова оказаться на открытом воздухе, что решила пройти до «импалы» пешком. Я помахала вслед 31-му автобусу, когда он отправлялся с остановки, радуясь тому, что не попала в число тех, что набились в него, как селедки в бочку, в такой душный вечер.

Мои кроссовки лежали на дне Сэн. Мокасины, которые я надела, были не слишком удобны. Ноги у меня начали болеть примерно на полпути до машины, но я упрямо проходила мимо автобусных остановок. Вечернее небо начало темнеть от собирающихся туч. Первые капли дождя упали, когда я подошла к Дэймен. Я пробежала полквартала до площади, где оставила машину. Похоже было, что никто ее не взламывал. Я беспокоилась на этот счет, улетая на юг, размышляя, станет ли Люк беспокоиться о том, чтобы починить «транс-ам», если его собственная драгоценная малютка будет повреждена.

Когда я бросилась в воду, ключи лежали у меня в кармане джинсов. Кольцо выглядело ржавым, но ключ повернулся легко. Я также спасла ключи от входной двери миссис Полтер. Узел, которым я привязала их к поясу, выдержал все мои вращения в пятницу ночью.

Когда я добралась до ее дома на Арчере, дождь лил плотной стеной. Я изо всех сил бросилась вверх по шаткой лестнице, скользя в своих мокасинах по мокрому дереву. Пока я добралась до верха, вся вымокла. Окоченевшие пальцы никак не могли справиться с замком входной двери.

К тому времени, как я открыла дверь, миссис Полтер уже ждала с другой стороны. В холле было так темно, что я почти ничего не могла разглядеть, но сумеречный свет за моей спиной отражался от огнетушителя, который она направила на меня. Я быстро прикрыла голову локтем, чтобы защитить глаза, рванулась вперед, проскочила под ее вытянутыми руками и врезалась ей в живот. Впечатление было такое, словно я уткнулась головой в матрас. Мы обе выругались одновременно. Я извернулась у нее под мышкой и вырвала огнетушитель из ее мощной руки.

– Миссис Полтер, – тяжело дыша, проговорила я. – Как любезно с вашей стороны, что вы вышли встретить меня лично!

– Вы вся мокрая, – объявила она. – Вы зальете мне весь линолеум.

– Это все канал. Ваши приятели столкнули меня туда, но я умудрилась выкарабкаться. Вы не хотите об этом поговорить?

– Вы не имеете права врываться сюда и набрасываться на меня. Я вызову полицию.

– Вызовите, миссис Полтер. Будьте так добры. Ничего я так не желаю, как чтобы мы с вами поговорили с полицейскими. Должна сказать, я даже ожидаю, что один из них вас сам найдет. Вам не звонил детектив Финчли из первого округа?

– Это ниггер-полицейский? Да, он был здесь. Мне нечего сказать никому из них.

– Неграм или полицейским? – Я старалась произнести это небрежно, но в мозгу у меня вспыхнула картина: бронзовое тело Конрада Роулингса и мое собственное, прильнувшие друг к другу, и я задохнулась. Я старалась подавить в себе ярость – она бы не стала охотнее делиться со мной информацией, если бы я прочла ей лекцию о расизме.

– Ни тем ни другим. Я сказала ему, что если он хочет поговорить со мной, то пусть принесет ордер на обыск. Я знаю свои права, так я ему сказала, и он не может приходить и помыкать мной.

– Так как же? Вы не хотите звонить в здешний участок, чтобы пожаловаться по поводу моего здесь присутствия? Или вы хотите, чтобы я снова привела сюда Финчли, но уже с ордером? – Мои зубы начинали стучать от холода. Это мешало мне сосредоточиться на беседе, которая, впрочем, все равно ни к чему не вела.

С обычной для нее резкой переменой в поведении миссис Полтер сказала:

– Почему бы вам не подняться наверх и не переодеться, дорогая? У вас же там найдется что-нибудь сухое. А потом мы с вами сможем побеседовать. Не втягивая в это полицейских.

Я все еще держала огнетушитель. Прежде чем подняться по темной лестнице, я протянула его миссис Полтер. Я решила, что теперь она не будет нападать на меня.

Под сорокаваттной лампочкой в бывшей комнате Митча я сняла с себя все мокрое и докрасна растерлась полотенцем из моего чемодана. Судя по царившему в нем беспорядку, было ясно, что моя хозяйка действительно в него заглядывала.

Я натянула чистую футболку и спортивные брюки и задумалась, что делать с пистолетом. Куртка, которая скрывала кобуру, была слишком мокрой, чтобы ее можно было снова надеть. В конце концов я засунула пистолет прямо на голое тело, и он очень неприятно натирал мне бок.

Снаружи за дверью скрипнул пол. Я повернулась и открыла ее. Один из моих соседей-жильцов таращился на меня в замочную скважину.

– Да, у меня есть грудь. Ну а теперь, когда ты улучил шанс на нее посмотреть, пойди куда-нибудь еще развлекаться.

Он нервно глянул на меня и поспешно скрылся в коридоре. Я захлопнула дверь, но не потрудилась закрыть чем-нибудь замочную скважину – что я действительно не хотела другим показывать, так это пистолет, но теперь было уже поздно пытаться его прятать.

У меня была смена носков, но не было туфель. Мокасины были слишком мокрыми, чтобы надевать их снова.

Я решила сохранить чистую пару носков для возвращения домой. Я спустилась по лестнице босиком, ступая медленно, так чтобы не порезаться о гвоздь или задравшийся кусок линолеума.

Моя хозяйка смотрела по телевизору гонки, в которых участвовал Клинт Иствуд и шимпанзе. Ее давний жилец, Сэм, сидел на диване, пил пиво и смеялся над обезьяной. Когда миссис Полтер увидела меня у себя за спиной, она дернула головой в сторону Сэма. Он послушно встал, освобождая пружины дивана от своего потертого костюма.

Она махнула рукой по направлению от меня к дивану. Это было единственное место в комнате, куда можно было сесть, кроме ее огромного винилового кресла. Я с сомнением посмотрела на диван. Те места, где обивка все еще покрывала пружины, были усеяны крошками печенья. Я присела на один из подлокотников, который тут же зашатался.

Миссис Полтер великодушно убавила звук как раз в тот момент, когда Клинт и шимпанзе столкнули с дороги вторую машину. На ее месте я бы тоже предпочла смотреть это шоу, чем разговаривать со мной.

– Так, значит, вы попали в канал, а?

– Разве ваши приятели вам не рассказали? Мы с ними провели весь вечер. Когда они попытались использовать мое тело в качестве дорожного покрытия, я решила, что «кто дерется и бежит, чтоб дальше драться, будет жить».

– Кто пытался вас переехать? – пробормотала она, не отрывая глаз от экрана.

– Милтон Чамферс, миссис Полтер. Вы его знаете: вы позвонили ему, как только поговорили со мной, чтобы сказать ему, что я возвращаюсь сюда.

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Нет, знаете, миссис Полтер. – Я встала с подлокотника и вырвала у нее из рук пульт дистанционного управления. – Мы сможем вернуться к Клинту попозже. Мои приключения в пятницу ночью были куда более захватывающими, чем его. Я обещаю описать их в самых ярких красках, если вы только будете меня слушать.

Я нажала на кнопку, и экран огромного «Мицубиси» потух.

– Эй, нечего тут!.. – заорала она.

– Лили, у тебя все о'кей? – Сэм нервно топтался в дверях. Он, должно быть, отошел всего на несколько шагов в темный коридор, готовый чуть что броситься на ее защиту.

– О, иди ешь свой ужин, Сэм. Я смогу с ней справиться.

Он пытался сделать ей какие-то знаки. Когда она не пошевельнулась, он шмыгнул в комнату и перегнулся через ее кресло.

– Рон говорит, у нее пистолет. Он видел его, когда она одевалась.

Миссис Полтер хрипло рассмеялась:

– Так, значит, у нее пистолет. Ей нужно было взять пушку, чтобы пробить мои телеса. Не беспокойся об этом, Сэм.

Когда он снова исчез во мраке, она, прищурившись, поглядела на меня:

– Вы пришли сюда, чтобы меня застрелить?

– Если бы я хотела это сделать, то я бы вытащила пистолет, когда вы замахнулись на меня этим проклятым огнетушителем – полиция посчитала бы это самозащитой.

– Я не знала, что это вы, – негодующе проговорила она. – Я услышала, как кто-то возится у моей двери. У меня есть право защищать себя, такое же, как и у вас, а в нашей округе лишняя предосторожность не помешает. Потом вы ворвались и боднули меня, как взбесившийся бык, так чего же вы ждете? Что я устрою вам званый вечер?

Я улыбнулась при ее последних словах, но продолжила атаку:

– Звонил вам Чамферс в субботу? Говорил, что я мертва?

– Я не знаю никого по имени Чамферс! – крикнула она. – Зарубите это себе на носу!

Я ударила по телевизору ладонью:

– Хватит пудрить мне мозги, миссис Полтер! Я знаю, что вы ему звонили; мне сказали об этом на заводе в пятницу ночью.

– Я не знаю никого с таким именем, – упрямо повторила она. – И нечего бить по телевизору. Я истратила на него кучу денег. Если вы его сломаете, то купите мне новый, даже если для этого мне придется тащить вас в суд.

– Хорошо, вы звонили кому-то. Кто это был? – Свет внезапно померк. – Нет, можете мне не говорить – вы звонили сыну Митча Крюгера. Когда он приходил за вещами Митча, он дал вам номер телефона и попросил вас позвонить ему, как только кто-нибудь придет сюда и станет расспрашивать о его отце. Вы, должно быть, предупредили его, что я была здесь, и он совершенно ясно дал вам понять, что, если я появлюсь снова, он хочет сразу же знать об этом.

Ее челюсть отвисла.

– Как вы узнали? Он сказал, что никто не должен знать, что он был здесь.

– Вы сами мне это сказали. Помните? В прошлый вторник, когда я зашла к вам, ища бумаги Митча.

– А-а… – Трудно было прочесть выражение ее лица при тусклом освещении, но мне показалось, что она была глубоко разочарована. – Я обещала, что ничего не скажу. Я забыла…

Я села на корточки на пыльном полу под лампой так, чтобы мы могли ясно видеть лица друг друга.

– Тот парень, который заходил к вам и сказал, что он сын Митча, – он примерно моего роста? Чисто выбрит, короткие каштановые волосы, зачесанные назад со лба?

Она осторожно поглядела на меня:

– Быть может. Но таких парней целая прорва.

Я согласилась. Трудно было найти в облике менеджера корпорации что-нибудь такое, что выделяло бы его из толпы.

– Вот что я вам скажу, миссис Полтер. Я готова поспорить на приличную сумму, скажем сто долларов, что тот человек, который назвался сыном Митча, на самом деле – Милт Чамферс, управляющий «Даймонд хэд». Знаете, компании, производящей моторы на Тридцать первой около канала. Не хотели бы вы поехать туда утром вместе со мной и взглянуть на него? Чтобы сказать мне, права я или ошибаюсь?

Черные пуговки ее глаз на минуту заблестели от жадности, но, когда она обдумала мое предложение, блеск потух.

– Скажем, вы правы. Не то чтобы я вам поверила, но просто допустим, что это так. Почему он это сделал?

Я глубоко вздохнула и стала осторожно подбирать слова.

– Вы не знали Митча Крюгера, миссис Полтер, но я уверена, что вы встречали уйму таких парней на протяжении многих лет. Всегда ищущих легкий доллар, но не желающих для этого работать.

– Да, я встречала нескольких таких, – неохотно проговорила она.

– Он думал, что докопался до какого-то секрета «Даймонд хэд». Не спрашивайте меня до какого, потому что я этого не знаю. Все, что я могу сказать, так это то, что он вышел отсюда, намекнул людям, что отправляется за деньгами, – и умер. Чамферс, вероятно, думал, что у Митча действительно есть доказательства чего-то незаконного. Поэтому, как только его тело было обнаружено, Чамферс пришел к вам под видом сына Митча, чтобы взять его бумаги.

Казалось маловероятным, что Митчу удалось заполучить письменные доказательства против воровской шайки, которая занималась медью. Хотя, кто знает, может быть, он рылся на всех свалках, ища документы, которые дали бы ему материал для шантажа. По моему мнению, он не был способен на такую огромную работу, но я видела этого человека всего несколько раз в жизни.

– Так, допустим, что я позвонила ему в пятницу. – Миссис Полтер прервала ход моих мыслей. – Не то чтобы я это сделала – просто предположим. Что из этого?

– Я две недели пытаюсь поговорить с этим парнем о Митче Крюгере, а он не хочет меня видеть. Я пошла на завод в пятницу ночью, надеясь найти какой-нибудь способ, чтобы заставить его со мной поговорить. Там меня ждали семеро его людей. Мы подрались, но я не могла справиться с такой оравой, и, как я сказала, когда они пытались переехать меня машиной, я бросилась в канал.

Я не думала, что мне нужно рассказывать миссис Полтер о катушках медной проволоки. Помимо всего прочего, если она начнет шантажировать Чамферса по поводу воровской шайки, она может оказаться следующей, чье тело поплывет до Стикни.

– Семеро парней против вас, а? У вас был с собой пистолет?

Я улыбнулась про себя. Ей действительно очень хотелось представить как можно более красочную картину.

Я изобразила ей небольшой этюд, включая мое чихание, которое и привело к тому, что меня обнаружили. И включая комментарии по поводу «босса», который предупредил их, что я должна появиться в округе. Я опустила часть моей истории о грузовиках и меди, просто сказав, что они включили кран, когда я на него запрыгнула.

Она шумно вздохнула.

– Вы действительно спускались по этим лесам крана? – Как жаль, что там не было никого с камерой. – Конечно, когда-то и я была молодой. Но не думаю, чтобы я когда-либо смогла запрыгнуть с земли на кран. Это все из-за моей головы – я боюсь высоты.

На несколько минут она погрузилась в молчание.

– Он, конечно, меня надул, этот парень, утверждая, что он сын Митча Крюгера. Мне бы следовало догадаться, когда он предложил мне такую кучу денег… – Она неуверенно посмотрела на меня, но расслабилась, когда я не закричала на нее. – Это единственная моя слабость, – сказала она с достоинством. – Мы росли в ужасной бедности. Носили в школу сэндвичи с лярдом. Хорошими днями считались те, когда у нас было два куска хлеба, чтобы положить между ними лярд. Но я хорошо разбираюсь в мужчинах, и мне следовало бы понять, что он чересчур ловок, когда он узнал мой телефон.

Она еще некоторое время раздумывала, потом внезапно стала подниматься с кресла:

– Останьтесь здесь. Я сейчас вернусь.

Я поднялась. Колени болели от долгого сидения на линолеуме. Пока она шепотом разговаривала в холле с Сэмом, я сидела на ее скамеечке для ног и на четыре счета делала упражнения. Я успела проделать их по пятьдесят раз для каждой ноги, прежде чем она вернулась.

– Я забрала это из комнаты Митча, когда его сын, или кто он там, пришел сюда. Вы, должно быть, знаете и мои недостатки. Я видела, что ему не терпится запустить руки в бумаги старика, и я подумала, что, может быть, они имеют какую-нибудь ценность. Но я просмотрела их миллион раз и, клянусь жизнью, не могу понять, что в них было такого важного, что он таскал их с собой по всему СаутСайду. Можете их взять. – Она вручила мне сверток, завернутый в газету.

Было уже около половины девятого, когда я свернула с Кеннеди на Белмонт. Миссис Полтер хотела, чтобы я выпила с ней баночку-другую пива, прежде чем уйду, чтобы показать, что я не держу на нее зла из-за купания в канале. Хотя я и не большая любительница пива, но сочла за благо укрепить в ней доброе отношение ко мне.

Сэм принес упаковку из шести банок и два стакана и беспокойно мялся в дверях, чтобы удостовериться, что я не собираюсь на нее нападать. К тому времени как я выпуталась из ее красочного потока воспоминаний, она уже хлопала меня по бедру, приговаривая, что я на самом деле не такая высокомерная, как показалось с первого взгляда.

Я остановилась у телефона-автомата рядом с Эшленд, чтобы позвонить мистеру Контрерасу, отчасти для того, чтобы дать ему знать, что я жива, хотя и опоздала. Я также хотела удостовериться, что мой дом не осажден. Он так рад был услышать, что со мной все в порядке, что разразился длинной речью; я прервала его, пообещав все рассказать ему за обедом.

Я решила, что нет никакого смысла прятать «импалу». К этому времени каждый, кто хотел знать, где я нахожусь, мог совершенно спокойно установить каждый мой шаг. Я, конечно, не была уверена, что миссис Полтер не позвонит Милту Чамферсу, как только я сойду с ее порога. Я несколько минут посидела в машине напротив моего дома, изучая улицу и наблюдая, не выглянет ли кто-нибудь из дверей.

Наконец я передвинулась на сиденье и вышла из машины со стороны пассажира, держа в руке пистолет. Когда я подошла к входной двери, мимо меня медленно проехала патрульная машина, подчеркнуто освещая фарами вход. Я опустила чемодан на землю и помахала рукой в надежде, что тень скроет «смит-и-вессон». Работа сержанта Роулингса. Я не знала, как мне относиться к тому, что эта мысль вызвала во мне мгновенное ощущение теплоты: это ошибка – становиться в жизни слишком зависимым от кого-то другого.

Мистер Контрерас проворно сбежал по лестнице, чтобы встретить меня в вестибюле. Он настоял на том, чтобы взять у меня чемодан и отнести его наверх. Я предложила ему на выбор вино и виски, но он принес бутылку своей собственной настойки. Он устроился у кухонного стола со стаканом в руке, пока я переодевалась в сухую обувь и чистые джинсы.

Я не смотрела еще сверток миссис Полтер – просто сунула его за пояс спортивных брюк, когда она мне его протянула. Я не хотела, чтобы она видела мой интерес к нему. Кроме того, я боялась его разворачивать – боялась, что эта коллекция бумажек даст мне столь же мало, сколь и ей. Пока переодевалась, я положила сверток на шкаф, но не спускала с него глаз. Когда пошла в кухню, я глубоко вздохнула и взяла его с собой.

Я осторожно положила его перед мистером Контрерасом:

– Это личные бумаги Митча. Миссис Полтер стащила их из его комнаты, когда он умер, но решила вернуть их мне. Вы не хотите посмотреть, есть ли там что-нибудь важное, пока я начну готовить ужин?

Я суетилась в кухне со сковородой и оливковым маслом, мелко нарезая грибы и маслины, словно маленький сверток не представлял для меня никакого интереса. Я слышала, как у меня за спиной зашуршала газета, когда мистер Контрерас развернул ее, а потом, как он тщательно раскладывал на столе содержимое свертка. Я посыпала цыпленка мукой и положила на сковородку. Звук шипящего масла заглушил шорох газет.

Наконец, полив цыпленка бренди и накрыв сковороду крышкой, вымыв руки с тщательностью хирурга и налив изрядное количество виски в бокал, чтобы перебить вкус светлого пива, от которого я все время мучилась отрыжкой, я села за стол рядом с мистером Контрерасом.

Он с сомнением посмотрел на меня:

– Я очень надеюсь, что не из-за этого вас чуть не убили, дочка. Это выглядит просто как куча никому не нужного мусора. Конечно, это значило что-то для Митча, и что-то из этого связано с воспоминаниями, например его членская карточка и все такое прочее, но остальное… Здесь нет ничего особенного, и это не означает… Ну как бы то ни было, взгляните сами.

Я почувствовала, как внутри у меня все опустилось. Я ожидала слишком многого. Я взяла пачку документов, грязных оттого, что их часто перебирали в последнее время, и быстро ее просмотрела.

Членская карточка профсоюза. Его карточка социального обеспечения. Форма для того, чтобы уведомить федеральные власти о перемене адреса, чтобы он мог продолжать получать социальные выплаты. Еще один бланк для местного отделения профсоюза. Статья в «Сан-Таймс» о смене владельца «Даймонд хэд», такая затертая, что шрифт был еле виден. Газетная фотография белобрысого человека, улыбающегося так широко, что были видны коренные зубы, и пожимающего руку упитанного мужчины лет пятидесяти. Подпись к этой фотографии была так затерта, что ее просто невозможно было разобрать. Подняв фотографию за один из верхних уголков, я показала ее мистеру Контрерасу:

– Есть какие-нибудь соображения о том, кто эти двое джентльменов?

– О, парень слева – старый президент нашего местного комитета Эдди Мор.

– Эдди Мор? – Мурашки пробежали у меня по спине. – Тот человек, в чьей машине напали на Лотти?

– Да… К чему вы ведете, дочка? – Он беспокойно заерзал на стуле.

– Почему Митч везде носил его фотографию вместе со своими самыми важными вещами?

Мистер Контрерас пожал плечами:

– Вероятно, он не так часто видел в газетах своих знакомых. Знаете, сентиментальность.

– Митч не произвел на меня впечатление сентиментального человека. Он потерял связь со своей женой и сыном. У него не было ни клочка бумаги, который говорил бы, что он заботился хотя бы об одной-единственной живой душе на свете. И вот здесь, рядом со статьей о Джейсоне Фелитти, покупающем «Даймонд хэд», находится фотография старого профсоюзного деятеля этого предприятия. Но если Мор позволял фотографировать себя для газеты, то он, конечно, не мог делать что-то такое, чего он не хотел никому показывать, – прибавила я, больше обращаясь к себе, чем к старику.

– Совершенно верно, дочка. Вам бы хотелось, чтобы это что-то означало. Черт, мне бы тоже этого хотелось. Мы рыщем повсюду в поисках развязки вот уже две недели и ничего не находим – я знаю, как вы хотите, чтобы это оказалось чем-то важным.

Я проглотила виски и отодвинулась от стола:

– Давайте ужинать. Потом я отвезу это в свой офис. Если сделать копию, текст, может быть, станет четче: иногда так бывает.

Он неуклюже похлопал меня по плечу, пытаясь выразить, что он одобряет мое желание охотиться за синей птицей. Он помог мне переложить цыпленка на тарелки и принес их в столовую. Я взяла с собой маленький клад Митча и разложила бумаги на столе между собой и мистером Контрерасом:

– Ему нужна была карточка социальной помощи. Думаю, ему нужно было и членское удостоверение профсоюза, чтобы получать пенсию. Или, может быть, это было единственное, чего он достиг в жизни, за что он мог уцепиться. Но зачем нужно хранить вырезки о владельцах «Даймонд хэд»?

Я не ожидала ответа, но мистер Контрерас вдруг проговорил:

– Когда этот парень Фелитти купил компанию? Год назад? Два года? Тогда Митч уже знал, что он не сможет сводить концы с концами на свою пенсию. Может быть, он думал пойти к нему попросить работу.

Я кивнула. В этом был смысл.

– А Эдди Мор? Он тоже мог помочь Митчу?

– Сомневаюсь. – Мистер Контрерас вытер рот салфеткой. – Чудесный цыпленок, дочка. Вы положили в него оливки? Никогда такого не пробовал. Нет, раз Эдди сам уже был на пенсии, он не мог никак повлиять на фирму, чтобы они кого-то взяли на работу. Конечно, он мог дать свои рекомендации – это бы имело больший вес, чем просто прийти с улицы, – но они с Митчем не были особенно дружны. Начать хотя бы с того, что, по-моему, он бы не стал создавать себе сложности из-за парня, который для него ровным счетом ничего не значил.

– А кто этот, которому Эдди пожимает руку?

Мистер Контрерас достал очки из кармана рубашки и снова дотошно исследовал фотографию:

– Подождите. Не похож ни на кого из тех, кого я когда-либо видел… Я понимаю, что вам хочется поскорее уйти отсюда и пойти посмотреть, что мы можем выжать из этого леденца. Кофе может подождать до нашего возвращения.

Я усмехнулась:

– Не знала, что меня так видно насквозь. Вы идете?

– О, разумеется. Вы собираетесь в погоню за синей птицей, и я хочу посмотреть, как она выглядит. Даже если я больше и не могу прыгнуть с платформы на движущийся кран. Хотя готов поспорить, что мог бы, – пробормотал он себе под нос, пока я тщательно закрывала все три замка входной двери. – Спорим, что во мне осталось намного больше, чем вы думаете.

Я решила, что наша дружба продлится дольше, если я притворюсь, что не расслышала его слов.

Мы быстро доехали до центра города. Теперь, когда служащие офисов разъехались, я нашла место для того, чтобы припарковать «импалу» всего за несколько дверей от Палтинея.

Я гадала, не перерыли ли все в моем офисе те, кто разгромил мою квартиру прошлой ночью, но дверь офиса была нетронута. Любители. Несмотря на то, что сказал Роулингс, это были люди, которые меня не знали. Если бы они действительно искали что-то, что, как они думали, есть только у меня, они бы осмотрели и мой офис.

Мой настольный ксерокс проворно включился и стал ждать работы. Увеличив фотографию и прибавив контрастность, я смогла через несколько минут восстановить подпись настолько, чтобы понять, чем же был занят в этот момент Эдди Мор. Пенсионер из Саут-Сайд, как он был назван в газете, принимал награду от человека, имя которого было полустерто, но я предположила, что оно должно читаться как Гектор Борегар. Гектор, расплывчатый на фотографии секретарь «Чикаго сеттлмент», был в восторге от пожертвования, которое первым сделал Эдди на возлюбленную как благотворительность.

Мистер Контрерас, водя по расшифрованным строчкам мозолистым пальцем, тихонько присвистнул:

– Никогда не думал, что Эдди из тех, кто занимается благотворительностью. «Найтсоф Коламбус» еще может быть, но не такая важная организация, как «Чикаго сеттлмент».

Я присела на край стола:

– Это не просто престижная организация, это любимое детище моего старого доброго бывшего мужа Дика Ярборо. Сын Макса Левенталя Майкл давал концерт в их пользу две недели назад, и я видела там Дика, который исполнял данное ему поручение с завидным рвением. Это не просто любопытно, это прямо-таки внушает страх. Думаю, мне нужно пообщаться с мистером Мором. Не могли бы вы отвести меня к нему? Представить меня?

Мистер Контрерас снова снял очки и потер переносицу:

– Зачем вы хотите с ним поговорить? Вы же не думаете, что он вел… ну, какую-то закулисную игру с этой организацией «Чикаго сеттлмент»? Они не напечатали бы это в газете, если бы здесь было что-то подозрительное.

– Я не знаю, что я думаю. Поэтому я и хочу с ним поговорить. Здесь слишком… слишком много совпадений. Митч носит с собой его фотографию вместе со статьей о «Даймонд хэд». Мой бывший супруг Дик вовсю опекает «Чикаго сеттлмент». Между тем у тестя Дика есть брат – владелец «Даймонд хэд». Эдди, и Дик, и Джейсон Фелитти – все знают друг друга. Мне нужно выяснить, почему Митч считал, что это представляет собой ценную информацию.

– Мне это не нравится, дочка.

– Мне это тоже не нравится. – Я умоляюще развела руками. – Но это все, что у нас есть, значит, я должна это использовать.

– От всего этого я чувствую себя, я не знаю, доносчиком. Штрейкбрехером.

Мои губы искривились от горечи.

– Такова работа детектива, это далеко не всегда захватывающе и романтично. Чаще всего это нудная, тяжелая работа, а иногда чувствуешь себя предателем. Я не буду просить вас идти вместе со мной, если из-за этого вы действительно чувствуете себя штрейкбрехером. Но я все равно поговорю с Эдди Мором, в вашем ли присутствии или без него.

– Ну, если уж вы так решительно настроены, я пойду с вами, – медленно проговорил он. – Я вижу, у меня вроде бы нет выбора.

Роулингс позвонил вскоре после того, как я вернулась домой.

– Я только хотел услышать твой чудный голос, мисс Ви… Убедиться, что ты никуда не упала и не пропала. Я пытался дозвониться тебе вчера, но потом не стал объявлять тебя в розыск – решил, что, если ты мертва, твой труп может подождать еще денек.

– Меня не было в городе, – сказала я, с досадой замечая, что начинаю давать какие-то объяснения. – Прошло уже почти три дня с тех пор, как кто-то пытался меня убить. Жизнь становится скучной; хотя я не могу сказать, что мне не нравятся ваши патрульные машины. Никогда не думала, что сочетание белого с голубым будет меня так радовать.

– Как я понимаю, такая стильная дама, как ты, мисс Ви, ждет подарков, и, раз уж я не могу предложить тебе бриллианты, я предлагаю то, что у меня есть. Как насчет ужина завтра?

Я усмехнулась:

– А как насчет среды? Завтра я собираюсь работать допоздна.

В результате мы договорились на пятницу, в «Коста дель Соль», мексиканском ресторане на Белмонте.

– Если завтрашняя твоя работа включает драку с вооруженными хулиганами и ты мне об этом не говоришь, то я буду немного брюзжать.

Я почувствовала внезапную вспышку гнева, но старалась говорить ровно:

– Я ценю полицейские машины и участие, сержант, но я не собираюсь менять всю свою жизнь из-за тебя. Если ты предлагаешь такой обмен, то я лучше встречу свою судьбу лицом к лицу на улице. – Сдержанность и я, похоже, плохо вязались друг с другом.

– Значит, тебе это так представляется, Вик? – Он, казалось, был удивлен. – Я полицейский. И как бы я ни любил тебя, я не хочу, чтобы штатские попадали на линию огня – от этого работа полиции в десять раз сложнее. У меня также мурашки бегут по коже, когда я думаю о том, что кто-то взбирается по веревочной лестнице к тебе в окно и врывается в квартиру, жестокий и хладнокровный.

– У меня от этого тоже бегут мурашки, но я контролирую ситуацию. Как бы то ни было, я – штатская, и я не люблю, когда полицейские учат меня, как делать мою работу. Кроме того, целую неделю вы, ребята, не хотели верить, что эта линия огня существует. Теперь, когда я вам это доказала, ты хочешь, чтобы я все бросила и шла домой. Может быть, полицейские и частные детективы не должны вступать в такие дружеские отношения. – Я пожалела о последней фразе, как только она слетела с моего языка.

– Хм. Это удар ниже пояса, мисс Ви. Удар ниже пояса. Я не понимаю, почему наша работа должна мешать друг другу, но может быть, ты понимаешь.

– Конрад, я знаю, что есть хорошие полицейские; мой отец был таким. Но полицейские – как и любая другая группа людей, – когда они вместе, действуют как клан. Они любят показывать свои коллективные мускулы людям, не входящим в их клику. И общество дает вам, ребята, много силы и власти, чтобы вы могли расправить ваши мускулы. Иногда я думаю, что вся моя работа заключается в том, чтобы стоять под различными кликами – полицейских или бизнесменов, да кого угодно – с желтым флагом в руках, чтобы напоминать вам, что ваша точка зрения не единственная.

С минуту он молчал.

– Ты все еще хочешь поужинать со мной в пятницу?

Я почувствовала, как щеки у меня зарделись.

– Конечно. Если только ты не передумал.

– Ладно, давай закончим на этом, пока мы не наговорили друг другу столько, что не захотим больше встречаться. Я не могу думать достаточно быстро для того, чтобы вести такую дискуссию по телефону. – Он заколебался, потом сказал: – Можешь ты обещать мне, что позвонишь, если кто-нибудь будет пытаться тебя обидеть? Переехать тебя машиной, забраться в твое окно, еще как-нибудь? Или это будет грубым нарушением твоих принципов?

Я согласилась достаточно дружелюбно, но кулаки у меня все еще сжимались, когда я повесила трубку. Мне следовало бы сто раз подумать, прежде чем ложиться в постель с полицейским. За последние две недели не было и дня, когда бы я подумала перед тем, как действовать. И не было и дня, когда бы это не навлекло на меня беды.

Телефон зазвонил снова, когда я направлялась в ванную, перед тем как лечь спать. У меня было желание не снимать трубку – в конце концов, был уже двенадцатый час. Но это мог быть Роулингс, который хотел сгладить впечатление от нашей беседы. Я сняла трубку в спальне на пятом звонке. Это был Мюррей Райерсон. Судя по отдаленному шуму, он звонил с вечеринки, которая была в полном разгаре.

– Ты пьян, Мюррей? В такое время уже неприлично звонить кому бы то ни было.

– Ты что, стареешь, Варшавски? Я думал, что в это время у тебя только начинается вечер.

Я состроила телефону гримасу:

– Да, я старею. Теперь, когда ты это знаешь, твой пытливый журналистский ум успокоился?

– Не совсем, Вик. – Он старался перекричать музыку.

Мне приходилось держать трубку на расстоянии нескольких дюймов от уха.

– Как случилось, что ты свалилась в канал Сэнитэри и не сказала мне об этом? Один из моих помощников только что шепнул мне эту новость здесь, в баре. Конечно, он был уверен, что я уже об этом знаю, поскольку все считают, что мы с тобой приятели. Ты поставила меня в дурацкое положение.

– Слушай, Мюррей, в последний раз, когда мы с тобой виделись, ты сказал мне, что то, что я делаю, – это не новости. И кончай играть этот мотив насчет того, что «мы с тобой друзья», на своей скрипке. Я не собираюсь поддерживать эту игру. – Я была так сердита, что сломала пополам карандаш, который вертела в руках.

– Ты не можешь выбирать, что есть новость, а что нет, Варшавски. Если старуха потеряла своих собак, потому что она в маразме, а собаки всем мешают, – это абсолютно никому не интересно. То же самое и что касается пристукнутого кем-то пьяницы, упавшего в канал. Но когда в канал падаешь ты – ты! – люди хотят об этом знать.

– Пошел ты, Райерсон, вместе со всеми своими амбициями! – Я изо всей силы швырнула трубку.

Я задыхалась от ярости, мое хрупкое спокойствие, восстановленное после поездки в Атланту, разбилось. Ради чего все эти парни пытаются вывести меня из себя? Я вытащила баскетбольный мяч из глубины шкафа в холле и принялась бить им об пол, злостно нарушая покой тех семей, которые пытались внизу заснуть, но надеясь хоть немного излить свою ярость.

Я колотила мячом в пол примерно пять минут, когда снова зазвонил телефон. Это мог быть либо Мюррей в надежде умаслить меня, чтобы я рассказала ему всю историю, либо моя соседка снизу, миссис Ли. Я поспешно затолкала мяч обратно в шкаф, прежде чем снять трубку.

– Вик? – Это был мягкий баритон Дика. – Я знаю, что уже поздно, но я пытаюсь дозвониться к тебе уже два часа.

Я тяжело опустилась на фортепианную табуретку – от удивления вся моя ярость прошла.

– И это дает тебе право звонить в пятнадцать минут двенадцатого? – Только из того, что я перестала сердиться, вовсе не следовало, что Дик мог делать что ему вздумается.

– Нам с тобой нужно поговорить. Я оставил сегодня в твоей телефонной службе два сообщения.

Я вспомнила, что еще не обращалась в телефонную службу с тех пор, как вернулась из Атланты.

– Это настолько неожиданно, Дик, что я даже не готова дать тебе ответ. Тэри знает?

– Пожалуйста, Вик, не паясничай сейчас. У меня нет настроения.

– Ну, для начала, примерно из-за этого мы и расстались, правда? – рассудительно произнесла я. – Потому что меня никогда особенно не волновало, есть у тебя к чему-то настроение или нет.

– Послушай. Последние две недели ты все время суешь нос в мои дела. Думаю, я был более чем терпим насчет этого на прошлой неделе, но теперь ты в самом деле напрашиваешься на крупные неприятности. И как бы это тебе ни казалось странным, но я вовсе не хочу видеть тебя в большой беде.

Я состроила трубке гримасу.

– Как забавно, что ты так говоришь, Ричард. Недавно я точно так же подумала о тебе. Я предложу тебе обмен: ты скажешь мне, в какую такую большую беду я могу попасть, а потом я расскажу то же самое про тебя.

Он нарочито глубоко вздохнул:

– Мне следовало бы знать, что не стоит и пытаться оказывать тебе услугу.

– Тебе следовало бы знать, что твой звонок с целью указать мне, что делать, не покажется мне доброй услугой, – поправила его я.

– Я бы хотел, чтобы ты пришла завтра утром ко мне в офис. Я буду свободен около десяти.

– Что означает, что я должна буду топтаться в твоей приемной до одиннадцати или двенадцати. Нет, благодарю. У меня очень плотное расписание. Почему бы тебе не заскочить ко мне по дороге? Раз, два – и ты окажешься на Белмонте.

Ему это не понравилось, в основном из-за того, что не он составлял программу. Он попытался заставить меня приехать в центр в «Энтерпрайз-клаб», излюбленное место чикагской юридической и банковской элиты. У меня были с утра дела в нашем районе – я хотела начать день с банка «Лейк вью». Наконец он согласился встретиться со мной в «Белмонт-дайнер», но только в семь часов: его важные встречи начинались в восемь тридцать. Так как Дик знает, что раннее вставание и я – понятия несовместимые, это стало его маленькой победой в нашем разговоре.

Прежде чем лечь в постель, я позвонила в телефонную службу. Совершенно верно, было два послания от Дика, и в обоих подчеркивалась настоятельная необходимость позвонить ему немедленно. Звонил детектив Финчли, а также Люк Эдвардс и сержант Роулингс. Я была рада, что Люк меня не застал. У меня не было настроения выслушивать длинный мрачный отчет о горестях «транс-ам». Я отключила телефон и легла спать.

Во сне меня мучили видения моей матери. Она появилась в спортивном зале, где я играла в баскетбол. Я бросила мяч и побежала с площадки в ее сторону, но как только я протянула к ней руку, она повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Я чувствовала, как плачу во сне, когда бежала за ней по Холстед, моля ее оглянуться и посмотреть на меня. За моей спиной Будда говорил голосом Габриэллы с ее выраженным акцентом: «Теперь ты предоставлена сама себе, Виктория».

Когда будильник разбудил меня в шесть часов, я почувствовала огромное облегчение. Глаза у меня опухли от слез, которые я пролила ночью. Мне было так себя жаль, что я снова чуть не расплакалась, когда чистила зубы.

– Что с тобой такое? – насмешливо обратилась я к своему отражению в зеркале. – Жалеешь об утраченной любви Дика Ярборо?

Я включила в душе холодную воду и подставила под нее голову. Шок от ледяной воды осушил мне глаза и прояснил голову. Я сделала в гостиной гимнастику, включая полный комплекс силовых упражнений. К концу разминки руки и ноги у меня дрожали, но я избавилась от ночных кошмаров.

Я оделась с тщательностью, которая даже меня саму раздражала. Я надела тонкий золотистый топ и угольночерный брючный костюм. Я не стремилась произвести впечатление на Дика, по крайней мере в сексуальном плане. Я только хотела выглядеть хладнокровной и благополучной. Большие серьги и короткие бусы добавили к моему костюму штришок современности. Пиджак был сшит достаточно свободным, чтобы скрыть кобуру.

Прошло уже почти четыре дня с тех пор, как я искупалась в канале. Я уже начинала нервничать из-за того, что мои приятели больше меня не трогали. Никаких звонков с угрозами, никаких зажигательных бомб, заброшенных в окно. Это не было целиком и полностью заслугой бдительных подчиненных Конрада. Я не могла отделаться от мысли, что мои преследователи приберегают для меня какой-то чудовищный, жуткий сюрприз.

Прежде чем выйти из дому, я внимательно осмотрела улицу из окна своей гостиной. Глядя под таким углом, трудно было сказать, не следил ли кто-нибудь за мной из одной из стоящих перед домом машин, но «субару», которая преследовала меня на прошлой неделе, не было. Когда я вышла, никто в меня не выстрелил. Это всегда предвещает удачный день.

Я сделала большой крюк по дороге к «Белмонт-дайнер», следуя первому правилу мишени террористов: изменяй свой маршрут. Хотя уже было несколько минут восьмого, Дик еще не приехал. Стремясь соблюдать все правила для мишени террористов, я забыла правила для тех, кто хотел задавать тон за деловым завтраком: заставь другую сторону тебя ждать.

Барбара и Хелен встретили меня с большим энтузиазмом. У них было полно работы, но они умудрились подробно рассказать мне о том, что случилось с моим хвостом после того, как я ушла в пятницу.

– Дорогая, как жаль, что тебя здесь не было! – крикнула Барбара через плечо, ставя на стол позади меня яичницу. – Хелен здесь почти что раздела этого недотепу, всхлипывая над его брюками о том, как она сожалеет, что разлила чай. А потом – подожди, я расскажу тебе через минуту… Тебе как обычно, да, Джек? А что тебе, Чак, – две порции сверх обычной? И черный хлеб? – Она скользнула обратно в кухню.

Хелен, которая расставляла множество блюд на столике в углу, крикнула оттуда:

– Но самое потрясающее было, когда появилась Мардж. Она вышла из кухни посмотреть, что за шум, и уронила в коридоре банку с горячим жиром для жаренья. Как раз в этот момент в дверь вломился напарник этого растяпы. Когда первый заорал, что ты ушла через заднюю дверь, второй плюхнулся прямо в этот жир. – Она громко расхохоталась.

Барбара снова появилась с кофейником свежего кофе и налила мне чашечку.

– Это было великолепно, Вик. Господи, как жаль, что у меня не было камеры. Они выбрались отсюда не раньше, чем через час, и все это время мы помирали со смеху и ничего не могли с собой поделать… Что ты будешь сегодня, дорогая?

– Я сначала подожду одного человека, а потом уже решу, что заказать. Вы, ребята, просто молодчины. Хотела бы я остаться и поглядеть на это зрелище. Если бы мне привалила куча денег, я бы разделила ее между вами.

Почти все посетители в этот час были постоянными клиентами, жившими по соседству, которые заходили сюда уже не один год по дороге на работу. Они совершенно явно уже слышали эту историю – по ходу рассказа они вставляли свои замечания. Услышав мои последние слова, кое-кто из посетителей присвистнул.

– Легко обещать, когда ты знаешь, что умрешь без гроша за душой, Вик, – сказал один из них.

– Тебе бы следовало бросить все и передать свое дело этим девчонкам – они профессионально работают, – подхватил другой.

Гул внезапно стих. Я оглянулась и увидела входящего Дика. Его жемчужно-серый летний шерстяной костюм говорил о богатстве его владельца. Неприкрытое высокомерие, с которым он оглядел поцарапанный пластик столов, вызвало волну возмущения. Мужчины в рабочей одежде и поношенных куртках поспешно уткнулись в свои тарелки. Когда Дик увидел меня и помахал рукой, по залу прокатился тихий шепот.

– Что это за чудо? – шепотом спросила Барбара, доливая кофе мне в чашку. – Если ты его подцепишь, то куча денег тебе обеспечена. И не думай, что я забуду твои сладкие слова.

Когда Дик сел, она вытерла столик перед ним тряпкой.

– Не возражаешь, если он сядет сюда, Вик?

Я почувствовала легкое смущение – я пригласила Дика сюда вовсе не затем, чтобы ему наносили здесь оскорбления.

– Он мой гость, Барбара. Дик Ярборо, Барбара Фленнери. Когда-то мы с Диком были женаты, но это было в другой жизни.

Барбара с глубокомысленным видом сложила губы трубочкой – это должно было выражать, что она понимает, что у нас с Диком конфиденциальная беседа.

– Вам нужно меню, Дик?

Дик поднял брови с ледяным выражением. Официанты из «Энтерпрайз-клаб» почтительным шепотом называли его «мистер Ярборо».

Барбара закатила глаза, но удержалась от своей излюбленной реплики: «Мускатная дыня, канталупка и клубника».

– Клубнику. С йогуртом. И хлопья. Кипяченое молоко с гранолой.

– Фрукты, орехи и хлопья, не густо, – пробормотала Барбара. – Тебе, Вик?

Показная забота Дика о здоровье разбудила во мне дух противоречия, как, впрочем, и все, что он делал.

– Нарезанную солонину и яйцо-пашот. И жареную картошку.

Барбара подмигнула мне и скрылась.

– Ты когда-нибудь слышала о холестерине, Вик? – Дик рассматривал стоящий перед ним пластмассовый стакан для воды так, как будто это была неизвестная ему форма жизни.

– Ты об этом хотел поговорить со мной так срочно? Знаешь, ты уже видел раньше пластиковые стаканы – это то, из чего мы пили, когда жили вместе на Эллисе.

У него хватило такта, чтобы изобразить некоторое смущение. Он отпил глоток воды, потеребил свои запонки и огляделся:

– Наверное, мне пойдет на пользу время от времени заходить в такие места, как это.

– Да. Немного напоминает посещение зоопарка. Ты можешь чувствовать свое превосходство над существами в клетках, даже если тебе их жаль.

Барбара вернулась с его едой прежде, чем он успел бросить мне в ответ что-нибудь действительно умное. Он тщательно перебрал клубнику, отложил четыре или пять ягод, которые, очевидно, не соответствовали его стандартам, и полил остальные йогуртом. Только из-за того, что в окрестностях стали селиться такие ребята, как он, в кафе держали йогурт и гранолу. Когда я впервые зашла сюда четыре года назад, здесь нельзя было получить такую изысканную еду.

– Так о чем ты хотел поговорить со мной, Дик? Я знаю, твое время слишком ценно.

Он проглотил полный рот ягод:

– Ты ездила к Джейсону Фелитти в пятницу.

– Спасибо, что поделился со мной этой информацией.

Он нахмурился, но продолжал:

– Мне бы хотелось знать, почему ты решила, что тебе нужно ему надоедать.

Барбара принесла мой заказ. Я разрезала яйцо и смешала желток с солониной. Жареная картошка была золотисто-коричневой и хрустела; я съела немного, а потом перешла к солонине. Мне казалось, что Дик смотрит на мясо с легкой завистью.

– Я знаю, что ты состоишь в правлении «Даймонд хэд», Дик. У меня такое чувство, что ты занимаешься юридической стороной дела с тех пор, как Джейсон купил компанию. В конце концов, он брат твоего тестя, и я думаю, что даже в «Оук-Бруке» члены семьи держатся вместе. – Произнося это, я внимательно наблюдала за выражением его лица, но за его плечами был слишком большой опыт игры в покер с высокими ставками, чтобы выказывать удивление по поводу моей осведомленности.

Я в общих чертах изложила ему историю о Митче Крюгере и о том, как Чамферс отказался со мной разговаривать.

– Так что я просто надеялась, что смогу уговорить Джейсона заставить Чамферса со мной встретиться. Тебе нажаловался на меня твой любимый тесть?

Дик натянуто улыбнулся:

– Вик, веришь ты мне или нет, но, несмотря на то что ты бесишься каждый раз, как со мной разговариваешь, я не желаю тебе зла. Я даже желаю тебе добра, до тех пор пока ты не начинаешь разрушать мою семейную жизнь или карьеру.

Он отхлебнул кофе и скривился.

– Но Питер Фелитти связан с некоторыми очень влиятельными людьми этого города. Он обеспокоен тем, что ты потревожила Джейсона. Я догадываюсь, что следующей ночью ты даже пыталась пробраться на завод. Питер может надавить на полицейских, чтобы они останавливали тебя всякий раз, когда ты попытаешься вести свое расследование. Он может даже сделать так, что ты потеряешь свою лицензию. Я говорю с тобой просто как друг. Можешь мне не верить, но я совсем не хочу, чтобы на тебя посыпались все эти несчастья.

– Конечно, если ты на самом деле беспокоишься о моем счастье, ты мог бы убедить Питера не делать ничего из этих подлостей – как-никак, он твой тесть. – Я покончила с солониной, смакуя остатки желтка. – Но я сама в некоторых отношениях беспокоюсь за тебя, Дик. Что-то отвратительное происходит с «Даймонд хэд». Что-то связанное с «Парагон стил» и одним из ушедших на пенсию механиков и бог знает с чем там еще.

Я развела руками, чтобы показать размер той гадости, которую я имела в виду.

– Я не хочу, чтобы тебя вызвали в СЕК[14], или дисциплинарный комитет адвокатуры, или еще куда-либо за участие в неэтичной деятельности. Возможно, она заключалась в том, что людей принуждали давать деньги на твои любимые благотворительные организации в обмен на особые юридические услуги.

Снова и снова с тех пор, как я прошлым вечером покинула свой офис, я размышляла об Эдди Море и о «Чикаго сеттлмент». Мне пришло в голову, что Фелитти использует фирму Дика для того, чтобы принуждать людей делать пожертвования в обмен на дорогостоящие юридические услуги. Эта идея казалась малоубедительной, но я с ожиданием смотрела в лицо Дику, чтобы оценить, насколько я была близка к истине.

Он опустил ложку в гранолу и мрачно усмехнулся:

– Это очень тяжелые обвинения, Вик. Могу понять, почему ты не хотела встретиться со мной в моем офисе. Тебе было бы трудно взять назад свои замечания, если бы у меня были свидетели.

– В последнее время ты занимаешься правом в очень странном месте, если для подобной беседы тебе нужны свидетели. Кстати, заметь, что я не спрашиваю тебя, откуда ты узнал, что на прошлой неделе я была в «Даймонд хэд». Это потому, что, верно, твой любезный тесть Питер сообщил тебе об этом. Я уже знаю, что управляющий работает в очень тесном контакте с теми типами, которые используют предприятие как склад для ворованных товаров. Это должно означать, что Питер тоже знает обо всех этих вещах.

Лицо Дика побледнело от гнева, да так сильно, что его глаза по контрасту засияли, как сапфиры.

– В этом штате существуют законы против клеветы, и они изданы специально для того, чтобы помешать таким, как ты, выливать подобную грязь. Склад ворованных товаров? Ты не можешь представить мне хотя бы крохотное доказательство. Ты просто болтаешь, потому что тебя застали там ночью врасплох.

– Дик, я видела, как семеро мужчин грузили катушки с парагонской проволокой на грузовики посреди ночи.

Он фыркнул:

– И отсюда следует, что это воровство.

– Они пытались убить меня.

– Они поймали тебя, когда ты со взломом проникла на завод.

Теперь я уже действительно несла все подряд:

– Чамферс сказал им, кто я такая. Их предупредили, и они меня ждали. Как бы то ни было, у них на много тонн больше проволоки «Парагона», чем им нужно для производства. Что, по-твоему, они с ней делали, когда завод был уже давно закрыт? Отсылали ее Армии спасения?

– Если бы – и я подчеркиваю – если бы какие-то служащие воровали у компании, то неужели ты думаешь, Питер их бы покрывал? – Он одарил меня улыбкой, в которой была жалость. – Несмотря на всю твою браваду, я никак не могу отделаться от впечатления, что ты, как подросток, ревнуешь к Тэри. Иногда ее жизнь должна казаться тебе гораздо привлекательней, чем твоя собственная. Поэтому ты пытаешься достать ее через ее отца.

– Я? Ревную к Тэри? Ревную к той, которой приходится ходить в «Нейман-Маркус» только для того, чтобы как-то убить время? – Мой голос поднялся до фальцета. – Господи, Дик! Одумайся. Что, по-твоему, я делала в течение последних десяти лет: лежала в засаде, поджидая, пока наши дороги не пересекутся во всеобщем конфликте, чтобы я могла взять на мушку твою жену?

Он вспыхнул и нахмурился.

– Как бы там ни было, но я предупреждаю тебя, ради тебя самой, держись подальше от «Даймонд хэд». И безусловно, перестань швыряться такими возмутительными обвинениями. Такие слова, как «воровство», больше не сойдут тебе с рук так легко, если дело дойдет до серьезного конфликта. Питер был очень расстроен, когда узнал, что это именно ты упала в канал. Он действительно очень смутился, учитывая, что ты имеешь ко мне некоторое отношение. Слава богу, что он смог повлиять на газеты, чтобы об этом ничего не писали…

– Ты же не родился тупым, Дик, – прервала я его, и мои глаза тоже засверкали. – Поработай своей дурацкой головой. Я только что объяснила тебе, что я могу связать в одно целое тех головорезов с «Даймонд хэд» с их управляющим. А ты сам только что связал Питера Фелитти с управляющим и с головорезами. На чьей стороне ты хочешь оказаться, когда все это выйдет наружу? Даже Питер Фелитти не может совсем задавить раскрытие этого дела. Кроме того, я знаю одного парня из «Геральд стар», который сгорает от нетерпения черкнуть кое-что о том, что я делала в «Даймонд хэд» в пятницу ночью.

Дик закусил губу:

– О да, ты и парни, которых ты знаешь. Конечно, быть разведенной – это ценное качество для такой поклонницы свободного образа жизни, не так ли?

Моя рука рефлекторно дернулась вверх; я выплеснула кофе на его рубашку в черную полоску. Барбара поджидала поблизости на тот случай, если мне понадобится защита. Я вынула из кошелька двадцатку и сунула в карман ее фартука:

– Может быть, вы с Марджи сможете еще раз изобразить добрых самаритянок перед этим господином. Мальчик не может идти на свои очень важные встречи с кофе на рубашке. – Я уже была на ногах и задыхалась от гнева.

– Ты об этом пожалеешь, Вик. Очень пожалеешь, что вообще разговаривала сегодня со мной. – Дик был весь белый от унижения и ярости.

– Это ты предложил мне встретиться, Ричард. Но в любом случае обязательно пришли мне счет за стирку твоей рубашки.

Ноги у меня дрожали, когда я выходила из кафе.

На другой стороне улицы на автобусной остановке я нашла скамейку и уселась, тяжело дыша. Меня все еще трясло от ярости, и я вжимала правый кулак в бедро. Люди, ждавшие автобуса, шарахались от меня: еще одна сумасшедшая на свободе.

Когда я осознала, какое впечатление создаю у людей, я взяла себя в руки. После бурного прилива ярости я почувствовала себя обессиленной. Безразлично я смотрела, как Дик появился из ресторанчика, отключил сигнализацию у своего «мерседеса» и с бешеным ревом умчался по дороге. Мне было настолько все равно, что я даже не надеялась, что его остановит полиция. По крайней мере, не слишком сильно надеялась.

Я тотчас же снова перешла улицу и вернулась в кафе. Зал опустел; официантки сгрудились у стола, пили кофе и курили.

Барбара вскочила, как только увидела меня.

– С тобой все в порядке, дорогая?

– О да. Мне только нужно умыться и прийти в себя. Извини, что я превращаю ваше заведение в детский сад.

Она озорно усмехнулась:

– Ох, не знаю, Вик. За последние пять дней ты внесла в нашу жизнь куда больше разнообразия, чем мы обычно видим за целый год. Это оживляет наше заведение, и у нас есть о чем поговорить.

Я потрепала ее по плечу и прошла в крошечную умывальную комнату в задней части здания, в конце коридора, в котором Марджи разлила в пятницу жир. Вот и еще одна услуга, которую я им оказала: коридор был куда чище, чем когда-либо на моей памяти.

Несколько минут я умывала лицо холодной водой. Конечно, это не могло заменить недостающие часы сна, но это должно было помочь мне быть весь день в форме. Я наложила на губы помаду в мерцающем свете неоновой лампы. Этот бледный свет делал резче черты моего лица, обозначая на нем глубокие складки. Вот так, наверное, я буду выглядеть в старости. Я стала корчить рожи своему отражению, усиливая гротескность его линий.

– Ты, похоже, добиваешься успеха, моя девочка, – отсалютовала я своему отражению.

Внезапно я вспомнила, что у меня была договоренность с охранной фирмой на сегодняшнее утро. Я позвонила из ресторанного телефона-автомата мистеру Контрерасу; он сказал, что будет все утро дома и будет рад впустить рабочих. Однако его голос звучал несколько подавленно.

– Вы уверены, что вам это не трудно? А то я вернусь домой и подожду их, если вам это доставит какие-то неудобства.

– О нет, дочка, ничего такого, – поспешно заверил он меня. – Наверное, я огорчен из-за того, что надо идти к Эдди.

– Понимаю. – Я потерла глаза. – Я не собираюсь заставлять вас делать это насильно. Вам лучше остаться дома, если эта мысль так вас расстраивает.

– Но вы ведь все равно пойдете?

– Да. Мне очень нужно с ним побеседовать.

После этого он ничего не сказал, кроме того, что будет выглядывать и караулить рабочих, и повесил трубку.

Барбара принесла мне стаканчик свежего кофе, чтобы я взяла его с собой.

– Выпей горячего – это тебя успокоит, дорогая.

Я маленькими глотками отпивала кофе, идя по Белмонту. Глотательные движения действительно улучшили мое самочувствие. К тому времени, как я добралась до банка «Лейк вью», расположенного на углу Белмонта и Шеффилда, я наконец почувствовала, что могу поддерживать разговор.

Расположенный в квадратном каменном здании с железными решетками на окнах, банк выглядел сонным и отдаленным от финансовых вихрей, в которых кружились его братья – большие банки из деловой части города. Забранные решетками окна почти не пропускали света; вестибюль был темным грязноватым местом; вероятно, здесь не мыли со дня открытия банка в 1923 году. Тем не менее банк серьезно относился к своим обязательствам по отношению к живущим по соседству вкладчикам, инвестируя средства в общественные проекты и заботливо обслуживая жителей района. Они избегали выгодных, но рискованных проектов, которые в восьмидесятых годах уничтожили многие мелкие финансовые учреждения; насколько я знала, их финансовое состояние было хорошим.

Большая часть банковских функций осуществлялась в комнате с высоким потолком, находящейся за вестибюлем. Трое служащих, которые занимались ссудами, сидели за низкой деревянной перегородкой в противоположной стороне от кассиров. Я видела Алму Уотерс, женщину, которая помогала мне с кредитом под залог кооператива, но я последовала протоколу и отдала визитную карточку секретарше.

Алма поспешно встала, чтобы со мной поздороваться. Это была полная женщина лет пятидесяти – шестидесяти, носившая яркие, облегающие платья, которые дополнялись шарфами и безвкусной бижутерией. Сегодня она была одета в сочетание красного с ядовито-розовым, а на шее было несколько ниток черных и серебряных бус. Подплыв ко мне в остроносых черных лакированных туфлях, она пожала мою руку с такой теплотой, словно у меня был кредит в миллион долларов, а не в пятьдесят тысяч.

– Заходите, Вик. Как дела? Как ваша квартира? Это было очень хорошее вложение денег. По-моему, я говорила вам тогда, что можно ждать, что в этой части Рэйсина цены начнут расти, и так оно и есть. Я только что пересмотрела договор для одной женщины, которая живет на Берри, и вы знаете, стоимость ее маленького двухквартирного домика выросла в восемь раз. Вы из-за этого пришли сегодня к нам? – Пока она говорила, она вынула папку с моими бумагами из ящика.

Иногда мне с трудом удавалось наскрести семьсот долларов в месяц, чтобы платить проценты по кредиту за квартиру, а еще была плата за аренду офиса в деловой части города. Мне только еще не хватало утроить сумму залога.

Я улыбнулась:

– Отчасти. Это как раз связано с тем, что дома в этой части Рэйсина дорожают. Мне нужна кое-какая помощь – помощь, которую вы, возможно, и не вправе мне оказать.

– Давайте попробуем, Вик. – Она рассмеялась грудным смехом, показывая блестящие, ровные зубы. – Вы знаете наш девиз: «Растем вместе с обществом, которому мы служим».

– Вы знаете, что я частный детектив, Алма. – Она должна была это знать: непостоянство моих доходов неизменно вызывало досаду у ее начальства. – Я работаю на одну пожилую женщину, которая живет выше меня на той же улице, Харриет Фризелл. Миссис Фризелл… ну, она живет в старой части Рэйсина. В той части, которая еще не выросла в цене. И теперь для нее настали трудные времена.

Я дала краткую, но – я надеялась – живую картину бедственного положения миссис Фризелл.

– Она была вкладчиком вашего банка, но где-то в феврале она перевела свой счет в «Ю.С. Метрополитен». Не думаю, чтобы у нее было много денег. Но я не могу поверить и в то, что пара, которая рвалась стать ее опекунами, – это наши местные ангелы. Я не прошу вас сказать мне, какими активами она располагала, – я знаю, что вы не можете этого сделать. Но не могли бы вы сказать мне, были ли у нее какие-либо причины для того, чтобы перевести от вас счет?

Алма с минуту не отрываясь смотрела на меня ясными веселыми глазами.

– Каков ваш интерес в этом деле, Вик?

Я развела руками:

– Можете назвать это чувством добрососедства. Весь ее мир заключался в ее собаках. Я согласилась помочь ухаживать за ними, когда она легла в больницу, но, вернувшись из поездки в другой город, я обнаружила, что собак усыпили. С этих пор я стала с подозрением относиться к людям, которые это сделали.

Она сморщила губы, обдумывая эту проблему. Наконец она повернулась к компьютеру, стоящему на дальнем конце ее стола, и стала нажимать на клавиши. Я бы отдала свой недельный гонорар – с самой доходной недели, – чтобы прочитать то, что было на экране. После нескольких минут игры с клавиатурой она поднялась, сказав только: «Я сейчас вернусь», и направилась во внутреннее помещение банка.

Когда Алма исчезла в кабинете в глубине вестибюля, мои низменные инстинкты пересилили: я встала и посмотрела на экран. Единственное, что на нем было видно, – это открытое меню. Недоверчивая женщина.

Алма довольно быстро изложила мою историю начальству. Примерно через десять минут на столе у другой служащей отдела кредитов зазвонил телефон. Женщина что-то коротко сказала в трубку, потом встала и тоже исчезла в офисе. Я допила кофе, который дала мне Барбара, выучила наизусть текст о продаже автомобилей в кредит, нашла роскошно отделанный женский туалет в подвальном помещении банка и еще успела изучить брошюру, посвященную кредитам под залог недвижимости, прежде чем появились обе женщины.

Они остановились у стола второй служащей, чтобы достать из ее ящика папку с документами. Алма подвела свою соседку ко мне, представив ее как Сильвию Вульф. Миссис Вульф, высокая худощавая женщина лет шестидесяти, была одета в аккуратный серый костюм с кардиганом, более подходящий для банка, чем яркий наряд Алмы. Она проворно пожала мне руку, но предоставила Алме изложить дело.

– У нас состоялся долгий разговор с мистером Струзерсом о том, что мы можем вам сообщить. Сильвия понадобилась, потому что именно она работала с миссис Фризелл. Ваша соседка была здесь вкладчицей с 1936 года, и для нас было ударом потерять ее. Мистер Струзерс решил, что мы можем показать вам письмо, которое нам прислала миссис Фризелл, но, конечно, Сильвия не может позволить вам посмотреть ее финансовые документы.

Миссис Вульф привычным движением пролистала толстую папку и молча протянула мне письмо миссис Фризелл с просьбой закрыть ее счет. Старушка писала на листе пожелтевшей линованной бумаги, вырванном из блокнота, который, видимо, сохранился у нее еще со времен открытия счета. Текст был несвязный, словно она писала письмо в течение нескольких дней, не утруждая себя каждый раз проверкой того, что она написала раньше, но содержание было достаточно ясным:

«У меня был счет в вашем банке в течение многих лет; и я бы никогда не подумала, что вы станете обманывать старого вкладчика, но старых людей используют в своих целях самыми ужасными способами. Мои деньги, которые лежат у вас, – все, что у меня есть, и вы платите мне только 8 процентов, а в другом банке я могу получить 17 процентов; и конечно, я должна думать о моих собаках. Я хочу, чтобы вы продали мои сертификаты, закрыли мой сберегательный счет и перевели мои деньги в „Ю.С. Метрополитен“, и для чего я посылаю вам форму».

– Семнадцать процентов? О чем, черт возьми, она говорит? – спросила я.

Сильвия Вульф покачала головой:

– Я звонила ей и пыталась с ней это обсудить, но она отказалась со мной разговаривать. Я даже пыталась зайти к ней, чтобы уговорить ее объяснить, что именно тот обманывает стариков, кто обещает им семнадцать процентов, но она сказала, что, конечно, я теперь буду так говорить, когда уже поздно что-нибудь сделать. Мы написали ей, что вновь откроем ей счет без всякой платы, если она когда-нибудь решит, что хочет вернуться к нам. Больше мы ничего не могли сделать.

– Сколько у нее было в депозитных сертификатах? – спросила я.

Миссис Вульф покачала головой:

– Вы знаете, что я не могу вам этого сказать.

Я перевернула письмо, изучая его, но это ничего нового мне не дало. Она сама написала все эти слова, и было не похоже, чтобы она писала по принуждению, хотя наверняка сказать было нельзя.

– Был ли у нее здесь сейф? – внезапно спросила я.

Служащие обменялись осторожными взглядами.

– Нет, – сказала миссис Вульф. – Я несколько раз предлагала ей это, но она предпочитала хранить важные документы дома. Мне это не нравилось, но она была не из тех, кого можно переубедить: она уже все твердо решила до того, как я с ней заговорила.

Я протянула письмо миссис Вульф. Поблагодарив ее за помощь, я задумалась, где же могут находиться личные бумаги миссис Фризелл. Тодд и Крисси не пытались бы вытрясти из нее информацию, если бы бумаги были у них.

– Вы получили то, что вам нужно, Вик? – прервала мои размышления Алма.

Я слегка пожала плечами:

– Это кое-что, но я расстроена. Что я хотела бы видеть, так это ее счет в «Ю.С. Метрополитен», выяснить, что же такое они ей предложили, что приносило бы такие деньги. И мне бы хотелось знать, где находится ее свидетельство на право владения домом, раз у нее нет сейфа для хранения ценностей.

– Оно исчезло? – спросила миссис Вульф, и тревога заблестела в ее светло-карих глазах.

– Те детки, которые ведут ее дела, не могут его найти; они появились в четверг у нее в больнице, рассказывая сказки о том, что не могут собрать денег, чтобы оплатить счет миссис Фризелл. Конечно, она в окружной больнице – ее не собираются выбрасывать оттуда на улицу, – но, поскольку она владеет домом, они вправе ожидать, что она будет платить за себя.

Миссис Вульф покачала головой:

– Не знаю, где она его хранит, это свидетельство. Но оно должно быть где-то в доме.

Я подумала об огромной куче бумаг, до сих пор лежащих нетронутыми в секретере. Но, вне всякого сомнения, Тодд и Крисси уже перерыли все в доме. Если бы свидетельство было там, то они должны были найти его. Я подумала, не знает ли этого миссис Хеллстром. Я снова поблагодарила банковских служащих и вышла на улицу, в душный июньский день.

Миссис Хеллстром была у себя в саду и усердно возилась с огромным мешком торфа и мотыгой. Соломенная шляпа закрывала ее лицо от солнца, а перчатки и халат защищали руки и одежду. Она выразила, как рада меня видеть, тем, что пригласила меня в кухню выпить ледяного чая, но, направляясь в дом, она с сожалением поглядывала на свой двор.

Она аккуратно положила перчатки и шляпу на маленькую полочку за задней дверью.

– Вчера вечером я была в больнице. Мне сказали, что вы там были и что вы добились от Хэтти, чтобы она сказала побольше, чем обычно.

Очевидно, этим своим поступком в качестве ангела-хранителя я и заслужила приглашение на чай. Я не стала портить впечатление, объясняя, что хотела только заставить миссис Фризелл заговорить о своих финансах.

Миссис Хеллстром усадила меня у пластикового стола, на котором не было ни единого пятнышка. Она вынула из холодильника кувшин и сняла с полки два янтарных пластмассовых стакана, точно таких же, над которыми несколько часов назад кривил губы Дик. Я задумалась, что же он сделал со своей перепачканной кофе рубашкой и со своими встречами. Вероятно, в офисе у него была запасная рубашка. Или, может быть, его секретарша слетала в «Нейман-Маркус» и купила ему новую.

Я не большая любительница чая, а чай миссис Хеллстром, совершенно очевидно, был заварен из пакетика, но я, угождая хозяйке, отпила немного. Он был щедро подслащен. Я старалась не морщиться, глотая его.

Мы немного поговорили о миссис Фризелл и, в частности, о том, какой помнила ее миссис Хеллстром.

– Конечно, она ровесница моей матери, но мистер Хеллстром вырос в этом доме и пытался играть с ее сыном, но он – ее сын, я имею в виду – был из тех мальчиков, которых не очень любят другие дети. Но когда подумаешь, какая она странная, в этом нет ничего удивительного, правда? Хотя она всегда была хорошей соседкой, даже несмотря на весь этот мусор во дворе и ее собак.

Я не могла толком себе представить, что же такое сделала миссис Фризелл, что заслужила репутацию хорошей соседки. Может быть, она просто не лезла в чужие дела. Потом разговор перешел на эгоизм моего поколения – тему, на которую я не слишком хотела спорить, но как была счастлива миссис Хеллстром, что в квартале нашлись такие молодые люди, которые олицетворяют собой старые традиции добрососедства.

– Конечно, я думаю, что эти молодые люди поступили нехорошо, усыпив собак, но они стараются заботиться о делах Хэтти. А для них ведь вовсе не так весело иметь на руках такую старую больную женщину, как она.

– Нет, разумеется, – пробормотала я. – Хотя мне кажется, они оказались в безвыходном положении из-за того, что не могут найти свидетельство на право владения домом миссис Фризелл.

– Свидетельство на ее дом? – резко спросила миссис Хеллстром. – Зачем оно им понадобилось?

Я постаралась выглядеть невинной, даже наивной.

– Думаю, это для больницы. Им нужно собрать документы, подтверждающие ее финансовое положение. Может быть, им даже нужно взять ссуду под залог дома, раз, по всей видимости, она еще долго не сможет встать с постели.

Миссис Хеллстром беспомощно покачала головой:

– Куда идет наша страна? Вот старая женщина, которая усердно работала всю свою жизнь, и теперь, может быть, ей придется лишиться своего дома только из-за того, что она упала в ванной? Из-за этого начинаешь бояться старости, по-настоящему бояться.

Я согласилась. Через год мне будет сорок. Мне вовсе не требовался мистер Контрерас, чтобы заставить меня задуматься о судьбе состарившихся нищих частных детективов.

– Она не отдавала вам на хранение свои личные бумаги, миссис Хеллстром?

– О нет. Хэтти не из тех, кто доверит кому-нибудь свои ценные вещи. Единственная ее вещь, которая у меня есть, – это коробка со всякими собачьими вещами – их фотографиями, родословными и прочим. Я забрала ее, когда мы нашли ее тогда вечером, потому что я знаю, об этом она действительно беспокоилась.

– Интересно, не могу ли я на нее взглянуть. – Я старалась говорить самым обычным тоном.

– Милая, если это доставит вам удовольствие, вы можете изучить там каждое фото. Там ничего особенного нет, но она специально завела хорошенькую шкатулочку, чтобы хранить их бумаги. Поверьте, Хэтти куда больше внимания обращает на то, что касается ее собак, чем на свои собственные документы… Еще чаю, милочка?

Когда я отказалась, она поспешно пошла в дом. Через минуту она вернулась, неся черную лакированную шкатулку примерно в восемнадцать дюймов длиной и в четыре высотой. Это была очень красивая шкатулка, с цветной инкрустацией, на которой были изображены девочка и собака, сидящие под грушевым деревом; собака уткнула нос в колени девочки. Шкатулка была сделана с таким мастерством, что крышка была плотно подогнана, но открывалась при легком нажатии. Не успела я опомниться, как перед моими глазами уже была нерезкая фотография Брюса.

– Я хочу вернуться к своим посадкам, милая. Когда вы закончите смотреть, просто оставьте коробку на столе. И пожалуйста, наливайте себе еще чаю, если вам захочется.

Я поблагодарила ее и осторожно начала доставать бумаги из шкатулки. Под фотографией Брюса была групповая фотография остальных четырех собак, стоявших около задней изгороди. Она как-то сумела уговорить их всех встать на задние лапы, а передние положить на ограду. Хотя и эта фотография была не в фокусе, это был очень хороший кадр. Может быть, ее приободрит, если эти фотографии будут с ней в больнице. Я отложила их в сторону, чтобы взять с собой, когда в следующий раз буду ее навещать.

Под этими двумя фотографиями лежала серия фотографий собак, которые, должно быть, были у нее раньше, а также родословная Брюса и документы на ее прежних собак. Стопка пожелтевших газетных вырезок рассказывала о днях славы миссис Фризелл, когда она показывала черных лабрадоров на выставках и получала за них призы. Никому бы теперь и в голову не пришло, что она могла заниматься их обучением.

Наконец на дне шкатулки я нашла маленький сверток личных бумаг. Свидетельство на право владения домом. И три облигации, каждая номиналом в десять тысяч долларов. Облигации на предъявителя, с выплатой семнадцати процентов, выпущенные «Даймонд хэд моторс».

Я довольно долго сидела, уставившись на облигации, пытаясь заставить их открыть нечто большее, чем их номинальная стоимость. Или номинальная бесполезность. В феврале миссис Фризелл закрыла счет в «Лейк вью», перевела все средства в «Ю.С. Метрополитен» и купила на тридцать тысяч долларов ценных бумаг «Даймонд хэд». Поскольку в ее письме в «Лейк вью» ясно говорилось, что она собиралась получать семнадцать процентов дохода в «Ю.С. Метрополитен», то было ясно как божий день, что банк продал ей эти облигации. А это означает… нечто такое гадкое, что я могла только надеяться, что это неправда.

Личные бумаги миссис Фризелл пролежали в целости и сохранности на дне лакированной шкатулки несколько недель, но я не решалась оставлять их там. Раз миссис Хеллстром думала, что Тодд и Крисси очень милые, готовые помочь соседи, она бы обязательно показала и им этот тайный склад, если бы им пришло в голову ее спросить. Я запихнула свидетельство и облигации в свою сумочку, сложила все собачьи бумаги так, как они лежали раньше, и осторожно вставила крышку шкатулки в пазы. Чтобы лишний раз подтвердить свою собственную репутацию доброй и готовой помочь соседки, я сполоснула стаканы из-под чая со льдом и поставила их на сушилку.

Когда я вышла из кухни, миссис Хеллстром, стоя на четвереньках, выдергивала сорную траву.

– Вы все просмотрели, милочка?

– Да. Ничего удивительного, что ее сын так обижен на нее: все памятные вещи связаны только с собаками. У нее даже нет его детских фотографий. Но я не знала, что она тренировала собак для выставок.

– О боже мой, ну да. – Она села на землю и вытерла пот со лба. – Я думаю, поэтому они не беспокоили нас так, как некоторые собаки других соседей. Я помню, что в свое время тот двор просто блестел чистотой и порядком и у нее было там семь или восемь лабрадоров, все они были прекрасно воспитаны. Только в последние несколько лет она уже не могла заниматься собаками так, как раньше. Майа Терц может рассказать вам об этом. Она покупала у Хэтти собак для всей своей семьи. У всех ее детей лабрадоры, потомки одного из старых лабрадоров Хэтти, и, боже мой, я думаю, и у внуков тоже. Но трудно ждать, что молодежь вроде Крисси это оценит.

– Крисси, кажется, любит помогать людям другими способами, – рискнула сказать я. – Я слышала, что у нее очень богатый опыт в финансовых делах.

– Может быть, дорогая, может быть, но мы с мистером Хеллстромом предпочитаем сами принимать решения, куда вкладывать деньги. У нас не так много средств, чтобы их можно было потерять, поэтому мы не можем себе позволить слушать всякие сомнительные предложения.

– Я взяла одну из фотографий ее собак. Я подумала, что, если фотография будет у нее, может быть, это поможет ей подняться.

– И как я об этом не подумала? Замечательная мысль. Просто замечательная. А я всегда считала вас таким снобом… извините, милая, просто вырвалось. – Она смущенно улыбнулась и снова встала на четвереньки, продолжая выдергивать невидимые сорняки вокруг ее розовых кустов.

Когда я шла по Рэйсину к Белмонту, у меня было такое чувство, будто на моей сумке нарисован большой красный крест, указывающий местонахождение облигаций. Я нервно оглядывалась на каждого, кто, как мне казалось, подходил ко мне слишком близко. Автобус подъехал сразу, как только я дошла до угла. Я забралась в него, чтобы проехать всего полмили до банка «Лейк вью», просто ради большей безопасности.

Спустившись в холодные, мрачные подземелья банка, я арендовала сейф для хранения ценностей. Алма разрешила мне воспользоваться ее ксероксом, чтобы снять копии облигаций и свидетельства. Я сделала два экземпляра копий. Один я сложила и засунула во внутренний карман пиджака, второй положила в конверт и убрала в сумочку. Положив оригиналы в сейф, я снова подошла к столу Алмы. Она закончила разговаривать по телефону и вопросительно посмотрела на меня. Ее теплая улыбка, казалось, несколько гасла, когда дело касалось меня.

– Вы знаете, как «Лейк вью» хвастается тем, что предоставляет клиентам полный комплекс услуг? Мне хотелось бы знать, сможете ли вы сохранить это для меня. – Я протянула ей ключ от сейфа.

Она покачала головой, даже не улыбнувшись:

– Я не могу сделать этого, Вик. Это совершенно противоречит политике банка.

Я постучала по зубам костяшкой пальца, пытаясь сообразить, что делать.

– Не могли бы вы прислать мне его по почте?

Она состроила гримасу:

– Думаю, что да. Если вы надпишете на конверте адрес и заклеите его сами.

Она вынула из ящика конверт. Я позаимствовала с края ее стола несколько ароматических бумажных салфеток и завернула в них ключ. Я адресовала конверт самой себе по адресу владельца бара в деловой части города, который я часто посещала, «Голден-Глоу», и протянула ей конверт.

– Теперь вы должны признать, что мы действительно оказываем полный комплекс услуг. Скажите это всем своим друзьям. – Она весело рассмеялась и положила конверт на поднос, предназначенный для отправляемой почты.

– Обязательно это сделаю, Алма; у вас уже есть мой голос.

Когда я была в банке сегодня утром, я заметила телефон-автомат в подвале рядом с женским туалетом. Я спустилась вниз, чтобы позвонить Дороти Флетчер, моему знакомому брокеру.

– Что вы можете сказать мне об облигациях «Даймонд хэд»? – спросила я ее, когда мы обменялись любезностями.

– Ничего. Хотите, чтобы я навела о них справки и перезвонила вам?

– Сегодня меня нелегко будет застать. Могу я подождать у телефона, пока вы все узнаете?

Она предупредила меня, что ждать, возможно, придется долго, но согласилась. Я прождала минут пятнадцать, рассматривая стены. К туалету спустилась Сильвия Вульф, и мы кивнули друг другу. Ничто больше не нарушало застоявшийся воздух этой гробницы. Пока тянулись минуты, я пожалела о том, что не взяла с собой книгу. Даже стул вполне бы сошел.

Дороти снова взяла трубку, когда я считала перегоревшие лампочки в подвальной люстре.

– Надеюсь, вы не собираетесь их покупать, Вик. Их продают по девятнадцать – ниже их номинала в сто долларов. Это может показаться выгодной сделкой, но они не выплатили проценты в апреле, и у нас никто не думает, что они смогут сделать это в октябре. Ко всему прочему, они ничем не обеспечены.

– Понятно. Спасибо, Дороти, я буду сопротивляться желанию их приобрести.

Я повесила трубку и потерла икры, которые ныли от долгого стояния на одном месте. «Ю.С. Метрополитен» убедил миссис Фризелл вложить свои деньги в кучу хлама. Может быть, пришло время нанести им визит.

Банк «Лейк вью» находился напротив станции подземной железной дороги. Вместо этого, чтобы идти пешком домой за «импалой», я поднялась по шаткой лестнице на платформу и поехала в деловую часть города. Мне попался поезд со старыми зелеными вагонами, в которых окна открывались настежь, чтобы обдувать пассажиров порывами горячего воздуха. Такие старомодные вагоны вызывают во мне тоску по моему детству, по поездам в центр города вместе с Габриэллой по старой ветке Иллинойс-Централ: она в перчатках и шляпке-таблетке с вуалью, я стою на коленях у открытого окна, возбужденно докладывая о том, какие картины открываются за окном. В зарослях кустарников вдоль железнодорожных путей жили фазаны и кролики; один раз я видела енота.

Сегодня за окнами не было ничего, кроме голубей и разбитых бутылок на крышах. Единственным представителем дикой жизни, которого я заметила, был мужчина с трехдневной щетиной на лице, лежавший рядом с печной трубой. Я надеялась, что он был жив.

Я вышла в центре Чикаго и пошла на запад к штаб-квартире «Ю.С. Метрополитен». Они всегда держались особняком, в стороне от основного потока, в котором плыли все финансовые учреждения Чикаго, – и расположение их офиса в миле к северу от Лупа было только физическим проявлением этой линии. Тем не менее они выстроили себе современное здание лет десять назад, и оно во всем своем блеске соперничало с любыми образцами архитектуры западной части Лупа. Высотой всего в десять этажей, оно было все облицовано зеленым камнем, с окнами из тонированного стекла и с медными украшениями на большой современной башне, обращенной к югу.

Владельцы банка были опытными игроками и смогли угадать, в каком направлении будет расти город, когда они начинали строительство нового здания, или же их директора, имеющие политические связи, подсказали правильное направление. Десять лет назад эта местность граничила со Скид-роу. Сейчас это был район самых дорогих и престижных магазинов, примыкающий к новой галерее. И судя по освещенным окнам, все десять этажей не пустовали.

Я представилась девушке из службы информации, которая сидела в углу зеленого с хромом вестибюля.

– У меня назначена встреча с одним из ваших служащих, Винни Боттоне.

Она провела длинным ярко-красным ногтем по телефонному списку:

– Ваша фамилия?

Я немного успокоилась. Я была на девяносто восемь процентов уверена, что Винни на месте, но все же было приятно, что я оказалась права.

– Крисси Пичи. – Я повторила ей это по буквам.

Она набрала внутренний номер Винни.

– Здесь пришли к мистеру Боттоне. Крисси Пичи. – Она споткнулась на фамилии.

Я была рада, что не заставила ее выговаривать «Варшавски».

Она некоторое время молчала, вероятно, не отключалась, пока секретарь Винни не выяснит, где он и хочет ли видеть Крисси. Он мог быть где угодно – оценивать какой-нибудь участок для желающих получить кредит на строительство или, учитывая клиентуру «Ю.С. Метрополитен», проверять сделку с горючим. К счастью для меня, он оказался на месте и желал видеть свою милую, готовую помочь соседку.

Секретарша направила меня к ряду лифтов, искусно спрятанных за колоннами. Я поднялась на четвертый этаж, отметилась у сидящей там секретарши и была направлена во внутренние помещения банка.

Зеленое с золотом великолепие вестибюля переходило в более спокойные тона верхних этажей: зеленый плюш – с тонким ворсом, который приличествовал управляющим низшего звена, – и стены, обитые золотистой тканью. Несколько ярких гравюр на стенах притягивали глаз и делали длинный коридор светлее.

Большинство дверей кабинетов были открыты, демонстрируя ряды молодых людей в рубашках и галстуках, говоривших по телефону. Кабинет Винни, в самом конце коридора, был закрыт. Я постучала в дверь пониже черной чопорной таблички, представляющей его как помощника вице-президента по коммерческим кредитам.

– Крисси, привет. Проходи… Я думал, что нам будет удобнее…

Я повернулась на звук его голоса, который исходил из открытой двери зала для совещаний, смежного с его кабинетом. Когда он узнал меня, его округлое лицо застыло от удивления, а потом он затрясся от злости.

– Вы! Что вы здесь делаете? Я вызову охрану…

– Я пришла повидать вас, Винни. Раз уж так случилось, что мы соседи и все мы хотим быть в добрых отношениях на Норт-Рэйсин. – Я захлопнула за собой дверь и уселась на один из плетеных стульев.

– Я хочу, чтобы дверь была открыта. Я жду одного человека, и в любом случае я не желаю вашего присутствия в банке.

– Вы ждете Крисси Пичи, а видите меня. – Я улыбнулась. – Я назвала это имя внизу – это показалось мне самым легким путем попасть сюда. У нас с вами есть так много тем для разговора, что я просто не могу ждать до вечера.

Он перевел взгляд с меня на дверь, потом на телефон в углу маленькой комнаты:

– Я дам вам пять минут, а потом вызову банковскую охрану, и вы тогда будете объясняться с полицией Чикаго. Если вы, конечно, не купили их всех. – Он снял с запястья тяжелый браслет с золотыми часами и демонстративно положил его перед собой на стол.

Я вынула из сумочки конверт, который приготовила в «Лейк вью», и положила его перед ним, параллельно часам.

– Несмотря на то что вы надеялись увидеть Крисси, а увидели меня, думаю, вам будет приятно видеть вот это. Я знаю, что вы оба искали эту вещь. Это избавит вас от необходимости еще раз устраивать обыск.

Он бросил на меня ядовитый взгляд, но открыл конверт. Когда он развернул копии свидетельства и облигаций, его лицо снова остекленело и кровь отлила от щек. Он изучал их куда дольше, чем заслуживали четыре клочка бумаги.

– Контрольная работа будет завтра, – весело проговорила я. – Вы их уже запомнили?

– Не знаю, почему вы решили, что я заинтересуюсь этими вещами, – сказал он, но его голосу явно не хватало убедительности.

– О, я так думала, потому что вы или кое-кто из ваших знакомых ворвались в пятницу ночью в мою квартиру в поисках этих бумаг. Если как следует подумать, то это наверняка были вы – вы знаете, когда меня нет дома. Если уж говорить о полиции, то это я должна привести ее сюда. Я никак не могла понять, что же вам было нужно в моем доме, но когда я нашла вот это, мне пришлось поверить, что я сорвала куш.

Внезапно он взял бумаги и разорвал их.

– Не очень-то умно с вашей стороны, Винни: вы должны были заметить, что это только копии. А теперь вы подтвердили, что эти бумаги имеют для вас значение. – Я смотрела, как его губы беззвучно двигаются. – Давайте поговорим про облигации «Даймонд хэд». Это вы продали их миссис Фризелл?

Он покачал головой, все еще не произнося ни слова.

– Вы поручили Крисси продать их миссис Фризел?.. Уже теплее?

– Я никому не поручал продавать их ей. Я ничего о них не знаю. Я даже не знаю… Я даже не знаю, что это ее облигации: они ведь не именные. – Голос его становился все тверже; на последней фразе его тон сделался даже высокомерным.

– А вы не находите, что на это намекает тот факт, что они в одной пачке с ее свидетельством на право владения домом? Или тот факт, что я обнаружила их рядышком в шкатулке миссис Фризелл, где она хранит свои самые большие сокровища?

– Да, я вас понимаю: вы должны были что-то сказать. Вроде обвинений в мой адрес по поводу того, что я ворвался к вам в квартиру. Но Пичи – законные опекуны старой леди. Если бы эти бумаги лежали у нее в доме, то они бы их нашли.

Я улыбнулась:

– Однако их не было в ее доме.

– Где… – начал было он, но остановился, чтобы полностью себя не выдать.

– Где они были? Ах, именно поэтому имеет смысл память профессионального сыщика, когда вы охотитесь за подобным сокровищем. Главное – знать, где искать.

Давайте побеседуем о советах по поводу вложения денег, которые вы с Крисси даете всем в нашей округе. Миссис Терц, миссис Ольсен, миссис Хеллстром – все они в один голос утверждают, что вы приходили к ним, давая полезные советы, как увеличить доход по депозитным сертификатам на десять пунктов. У меня есть такое нехорошее чувство, что, если бы они вас послушались, у них бы тоже были облигации «Даймонд хэд». Была ли это ваша собственная идея, или банк отправил вас делать это?

Он поднял часы:

– Ваши пять минут истекли. Теперь я вызову охрану. И я обращусь к адвокату по поводу вашей клеветы в мой адрес.

Я насмешливо улыбнулась:

– Только не обращайтесь к Дику Ярборо или Тодду Пичи. У них и так сейчас очень много дел. Дальше, если вы вызовете охрану, то я сообщу федеральным властям. Их очень заинтересует такая помощь в распродаже облигаций. И они смогут проверить банковские документы, чего не могу сделать я.

Он долгим взглядом посмотрел на телефон, но никак не мог решиться позвонить.

– Что вам все-таки нужно?

– Информация, Винни. Всего лишь информация. Знаете, я обнаружила интересную вещь: вы распродаете этот мусор «Даймонд хэд», Тодд и Крисси распоряжаются вкладами миссис Фризелл… Таким образом, они могут избавиться от ее облигаций, пока их никто не увидел? Или просто заложить ее дом, а потом продать его, чтобы она больше не портила окрестности своим присутствием? И я так понимаю, что юридическая фирма Тодда оформляла все документы, когда Джейсон Фелитти выпускал долговые обязательства «Даймонд хэд». А поскольку сам Джейсон состоит в правлении «Ю.С. Метрополитен», он, должно быть, навязал банку какую-то часть того хлама. И он поручает таким рьяным молодым банкирам, как вы, продавать эту дрянь в свободное от работы время. Я так и вижу, как вы, ребята, ходите из дома в дом, ни дать ни взять – юные скауты.

А где в этом сценарии роль Дика? Разумеется, она заключалась не в том, чтобы просить Тодда Пичи продавать облигации «Даймонд хэд» живущим по соседству старушкам. Разумеется, не могла же я когда-то влюбиться в того, кто был способен на подобные вещи.

– Мне нечего вам сказать. Вам пора уходить. – Слова вырывались из горла Винни со свистом и шипением.

Он не пытался вызвать банковскую охрану, но не стал и разговаривать со мной дальше. Я проторчала у него пятнадцать минут, всячески разыгрывая его и рисуя картины его возможного будущего в федеральной тюрьме, но он не поддавался. Когда я наконец собралась уходить, он все еще сидел, глядя перед собой остекленевшими глазами.

Когда я снова вышла на солнцепек, меня охватила усталость. Было еще только половина первого, но после стычки с Диком и тяжелой работы в двух банках мне хотелось пойти и снова лечь в постель. Но мне нужно было еще расспросить некоторых наших соседей и попытаться поговорить с Мюрреем Райерсоном сегодня днем, прежде чем мы с мистером Контрерасом отправимся к Эдди Мору. И я хотела связаться с Максом Левенталем. Мое тело не могло позволить себе роскошь уставать так быстро.

Я вернулась к Стейт-стрит и стала спускаться по лестнице на платформу электрички. Мысль о длинном пути до дома от Шеффилди была невыносимой. Я развернулась и остановила такси. Водитель, раскачивавшийся и колотивший по рулю в такт грохоту, который раздавался из его стерео, полностью игнорировал уличное движение. На коротком участке от Ла-Салля до Фуллертона он умудрился развить скорость до семидесяти миль. На мою просьбу ехать помедленнее он отреагировал с такой злобой, что я выскользнула из машины, когда он остановился около светофора на Дайверси, сунув на сиденье рядом с ним сумму, набежавшую на счетчике. Его крики и грохот радио преследовали меня, когда я переходила улицу, чтобы сесть на автобус.

После утомительной поездки на запад я почти в коматозном состоянии опустилась на сиденье в углу. Возможность отключиться от окружающего меня мира, хотя бы на четверть часа, неожиданно подействовала на меня освежающе. Когда я вылезла из автобуса на Рэйсине, я, конечно, не была готова одним махом взлететь на крышу высотного здания, но мне казалось, что я выдержу еще полдня работы.

Возвращаясь к себе, я ждала, что мистер Контрерас выйдет навстречу, чтобы либо поговорить со мной о работе в моей квартире, либо высказать еще доводы против визита сегодня вечером к их бывшему профсоюзному лидеру. Я сочла счастливой случайностью то, что он все же не вышел, но это заставило меня задуматься, неужели он был до такой степени расстроен, что не захотел со мной разговаривать. После того как я не нашла его и в садике на заднем дворе, я даже немного забеспокоилась. Однако он заботился о себе в течение многих лет без моей помощи. Мне пришлось допустить, что он может прожить самостоятельно еще один день.

Рабочие, которых я вызвала, уже все сделали и ушли. Они поставили электронные устройства на все двери и окна. В записке, прикрепленной на парадной двери, объяснялось, как активизировать систему. Мистер Контрерас заплатил за меня по счету. Это означало, что я должна была срочно наскрести еще тысячу долларов. Я как-то не осознала, что им нужно будет заплатить немедленно.

Следуя инструкциям в установленном ими руководстве, я запрограммировала маленькое контрольное устройство, установленное рядом с входной дверью. Теперь, если кто-нибудь попытается ко мне забраться, в считаные минуты здесь будут лучшие сотрудники чикагской службы охраны.

После своих утренних безумств я была вся в поту и дрожала, и от меня даже исходил неприятный запах. Прежде чем переодеться в джинсы, я полежала лишние полчаса в прохладной ванне.

Было уже около двух. Мюррей Райерсон должен был вернуться со своего обычного длительного ланча со своими таинственными «источниками». Сделав себе сэндвич с оставшимся от вчерашнего ужина цыпленком, я пошла в гостиную и набрала его номер в «Стар». Он сам снял трубку.

– Привет, Мюррей. Это Вик.

– О, Вик, я так потрясен. Подожди, я только надену асбестовые перчатки, а то боюсь, трубка раскалится так, что ее невозможно будет держать.

– Прекрасно, Райерсон. Чем больше будет в тебе сарказма, тем легче будет с тобой разговаривать.

– О ты, та, которую следует слушаться, чем заслужил я такую честь, как твой звонок? Или это привилегия? После того как вчера вечером ты выкрикивала в мой адрес такие гнусные слова и бросила трубку так, что я чуть не оглох?

Я жевала сэндвич, пытаясь сообразить, как нам выпутаться из этих оскорблений и перейти к делу.

– Ты еще у телефона? Это что, новая форма пытки? Ты звонишь, а потом отходишь от телефона, пока я сижу тут и кричу в трубку, как дурак?

Я запила сэндвич большим глотком кофе.

– Еще до того, как сняла трубку, чтобы позвонить, я знала, что это будет непростой разговор. Но сегодня утром некто сказал мне кое-что такое жуткое, что я подумала, что нам нужно побороть наше взаимное отвращение и поговорить.

– Жуткое? Это не был комментарий личного характера, например по поводу твоего права и прочего?

Я усмехнулась, вдруг вспомнив замечание Конрада Роулингса по поводу моей противности.

– Нет. Парни, которые недостаточно сильны, чтобы со мной справиться, меня не слишком волнуют. Это маленькое замечание имело отношение к свободе прессы.

– Мы все знаем правду об этом, Варшавски, – пресса свободна для всех, кто достаточно богат, чтобы ею владеть.

– Так, значит, ты не хочешь меня выслушать?

– Разве я сказал что-нибудь подобное? Я только предупреждаю тебя, чтобы ты не ждала, что я начну крестовый поход из-за той мухи, что тебя укусила.

– Вот так всегда, – недовольно проговорила я. – Сначала ты не хочешь слушать мои истории, а потом обижаешься, когда я не рассказываю их тебе по первому приказанию.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказал он. – Расскажи мне, какая угроза нависла над моими средствами к существованию. Если я буду внимательно слушать и вставлять соответствующие возмущенные замечания, ты обещаешь рассказать мне о том, как ты очутилась в Сэн однажды вечером?

– Это все связано вместе в один маленький аккуратный узел, малыш. – Я дала ему детальный отчет о моем завтраке с Диком и о том, с каким облегчением Дик сообщил мне, что Питер Фелитти сможет не допустить публикаций о моих подвигах в «Даймонд хэд».

– Видишь? Ты думал, что это я, не желая разговаривать с тобой, прячу от тебя сенсационную новость. На самом деле это Фелитти поговорил с твоим редактором, – закончила я.

Мюррей с минуту молчал.

– Я не уверен, что во всем тебе поверил, – наконец сказал он. – Нет-нет, я не сомневаюсь, что такая беседа имела место. Вопрос в том, достаточно ли силен Фелитти, чтобы по его просьбе что-то не попадало в газеты.

– Его брат был в совете округа Дю-Пейдж, а сейчас состоит в правлении «Ю.С. Метрополитен». Через этот банк осуществляется множество политических связей. Таким путем можно великолепно воздействовать на Маршалла Таунли. – Таунли был главным редактором «Геральд стар».

Мюррей еще раз обдумал мои слова:

– Может быть. Может быть. Я проведу небольшое расследование. Почему ты сейчас решила мне это рассказать?

– Потому что за последние две недели слишком много людей на меня набрасываются. А когда Дик Ярборо сегодня утром отпустил это замечание – что он может пресечь появление в печати любого сообщения о том, что я пытаюсь выяснить, – это меня, ну, скажем, очень обидело.

– Очень обидело, а? Скажи, что-нибудь осталось от парня?

– У него еще работает одно яичко, – сухо сказала я.

– Так ты оставила ему одно? Господи, Варшавски, ты, пожалуй, становишься мягче… Думаю, что теперь моя очередь кусаться. Что ты пытаешься выяснить?

Я бегло рассказала ему о своем бесплодном расследовании причин смерти Митча Крюгера, включая встречу с Беном Лорингом в «Парагон стил».

– Я уверена, что Митч разнюхал что-то такое, что происходит в «Даймонд хэд». Может быть, кражу медной проволоки, в зависимости от того, насколько для них важно держать это в тайне. Хотя это может быть и что-то другое. Интерес к его жалким документам рос все выше, но я наконец вчера вечером их заполучила, и там не было никаких указаний на то, что он знал о воровстве. Но в них нет и ничего, что бы указывало на его осведомленность о чем-то другом.

Мюррей пытался подлизаться ко мне, чтобы взглянуть на бумаги Митча, но я решила молчать об Эдди Море и связи с «Чикаго сеттлмент» до тех пор, пока не поговорю сегодня с Мором. В последнее время у Мюррея не было достаточной поддержки, чтобы получить на газетной полосе место для срочного сообщения.

– О'кей, Варшавски, – наконец сказал он. – Может быть, в этом есть материал для статьи. Хотя я могу понять точку зрения Финчли, что им просто не понравилось, что ты рыскаешь по «Даймонд хэд». Я поговорю кое с кем и свяжусь с тобой.

– Черт побери, мистер Хехт, спасибо. Если бы не наша трудолюбивая благородная пресса, то где бы были мы, бедные работяги?

– В Сэн, где вам и место. Позвоню позже, Варшавски.

Я доела сэндвич, прежде чем звонить Максу в больницу. Мистер Левенталь был на совещании; может быть, его секретарь запишет мое сообщение? Я не хотела оставлять свой номер телефона и весь день играть с Максом в салочки. Наконец его секретарша сказала, что если я позвоню в четыре часа, то, возможно, смогу его застать.

Мысли о Максе вывели Лотти в моих мыслях на первый план из того дальнего уголка сознания, куда я ее спрятала. Я позвонила в клинику и поговорила с миссис Колтрейн. Лотти занималась со своей новой медсестрой осмотром больных – не самое лучшее время отрывать ее. Миссис Колтрейн уверила меня, что передаст Лотти, что я звонила.

Я медленно пошла в спальню. Чем дольше мы с Лотти не разговариваем друг с другом, тем труднее нам будет вновь ладить.

Я сменила тонкую футболку, которую надела после ванной, на бюстгальтер и шелковую блузку с рисунком из темных роз. В душный день надевать бюстгальтер почти так же неприятно, как кобуру, но я не хотела пугать своих пожилых соседей, которые могли и отказаться со мной разговаривать. Я начала было надевать кобуру, но потом вспомнила, что тогда придется надевать и пиджак, что означает, что я превращусь в отсыревшую развалину, прежде чем перейду через улицу. Разумеется, я могла ходить по своему собственному району при свете дня без оружия. Я оставила пистолет на постели.

Спускаясь по лестнице, я подняла было руку, чтобы постучать в дверь мистера Контрераса, поколебалась, потом ушла, не пытаясь тревожить его. Пока я стояла около его двери, Пеппи коротко гавкнула: если бы он хотел меня видеть, он бы мог открыть дверь.

Меня осенило, что сегодня я не видела, чтобы полиция Чикаго патрулировала нашу часть Рэйсина. Может быть, Конрад Роулингс был настолько уязвлен моими замечаниями вчера вечером, что убрал свою защиту. Мое удовольствие от того, что представлялся случай проверить, насколько я могу сама о себе позаботиться, оказалось вовсе не таким уж сильным. Я почти что бросилась вверх по лестнице за своим пистолетом.

Миссис Терц так долго не подходила к двери, когда я позвонила, что я подумала, что ее нет дома. Когда она наконец подошла с пылающим от жара лицом, она извинилась, что была на задней террасе и писала там письма.

– Она выходит на восток, так что в это время дня там немного прохладно. Я практически живу там летом. Чем я могу вам помочь, дорогая?

– Я хотела поговорить с вами о миссис Фризелл. У вас найдется свободная минутка?

Она тихонько засмеялась.

– Думаю, что да. Но если вы полагаете, что мановением вашей руки все проблемы Хэтти Фризелл исчезнут, то вы еще не повзрослели. Все равно проходите.

Я прошла за ней через крошечный, вымытый до блеска коридор в кухню. Воздух в доме, насыщенный запахами хвойного аэрозоля и состава для полировки мебели, сгущался в кухне до такой плотности, что дышать было почти невозможно. К тому времени как миссис Терц открыла заднюю дверь, капельки пота осели на воротнике моей блузки. Я с наслаждением прошла за ней на террасу.

Здесь было просторно и уютно, мебель была обита ситцем в цветочек, выгоревшим за долгие годы. На столике на колесиках стоял телевизор, электроплитка и тостер. Когда миссис Терц увидела, что я на них смотрю, она с сожалением покачала головой и объяснила, что на ночь все это нужно закатывать в кухню.

– Раньше мы с Эйбом держали их здесь все лето, но сейчас так часто грабят. Мы не можем позволить себе надстроить стены, чтобы закрыть террасу, так что нам приходится делать, что можно.

– У вас теперь нет собаки? Миссис Хеллстром говорила мне, что вы покупали черных лабрадоров у миссис Фризелл.

– О господи. Да. И мои внуки сейчас играют с потомками одного из этих лабрадоров. Но вы знаете, нужно столько силы, чтобы выгуливать такую мощную собаку. Когда наш последний старый пес умер пять лет назад, мы с Эйбом решили, что у нас уже не хватит выносливости, чтобы заводить еще одного. Но мы по нему скучаем. Иногда мне хочется собаку, но у Эйба артрит, да и спина моя побаливает. Мы просто не можем этого сделать. Как чувствует себя Хэтти? Марджори сказала мне, что вы заходили ее навестить.

– Не очень хорошо. Она все время беспокойна, но не отзывается, когда с ней заговаривают. Не знаю, что с ней будет. – Несколько недель в постели могли привести к смертельному исходу для женщины ее возраста, но миссис Терц вовсе не нуждалась в том, чтобы я говорила это вслух. – Одна из проблем, которая меня беспокоит, это ее финансовое положение. Ей еще долго нужен будет уход, если – когда – она достаточно поправится, чтобы выписаться из больницы. Крисси и Тодд хотят заложить ее дом, но они не знают, где свидетельство на право владения этим домом.

Миссис Терц снова покачала головой, очень расстроенная.

– Мне невыносимо даже думать о том, что Хэтти может потерять свой дом вдобавок к тому, что потеряла собак. Не думаю, что она долго протянет, если это случится, – если она об этом узнает, я хочу сказать. Но не могу помочь вам деньгами для нее, дорогая, если вы это имеете в виду: на самом деле мы с Эйбом еле-еле сводим концы с концами каждый месяц на наши социальные пособия. А теперь, когда налоги на недвижимость растут… – Она плотно сжала губы, слишком расстроенная, чтобы говорить об этом.

Я поспешила разубедить ее.

– Но самое ужасное в том, что касается ее финансов, – это то, как она вложила деньги. Об этом-то я и хотела с вами поговорить. Она продала депозитные сертификаты в своем старом банке в феврале, конечно с убытком из-за штрафа, и вложила свои деньги в облигации. Высокодоходные, но по ним сейчас ничего не платят. Вы не знаете, почему она решила это сделать?

Миссис Терц заерзала в своем кресле:

– Мы никогда не разговаривали с ней о деньгах, дорогая.

Я пристально посмотрела на нее:

– Крисси Пичи и Винни Боттоне обходили всю округу и давали людям советы по поводу вложения денег. Возможно, они убедили ее купить эти облигации.

– Я уверена, что все, что делает Крисси, она делает с лучшими намерениями. Я знаю, что вы обе, девочки, недолюбливаете друг друга из-за собак Хэтти, но Крисси – очень добрая и заботливая соседка. Если она видит, что я едва тащу из магазина покупки, она всегда бежит ко мне и помогает донести их до дома.

Я улыбнулась, стараясь прогнать враждебность с лица, как, впрочем, и из голоса.

– Она, вероятно, думала, что сделала доброе дело для миссис Фризелл, уговорив ее купить вместо депозитных сертификатов что-то такое, что должно было приносить больший доход. Она никогда не предлагала вам сделать то же самое?

Миссис Терц так не хотелось обсуждать этот вопрос, что я начала беспокоиться, что они с мужем тоже ухнули все свои сбережения в ничего не стоящие облигации «Даймонд хэд». Хотя потом из нашего разговора стало ясно, что она хотела только защитить Крисси.

– Я уверена, что Крисси просто чудесная, – горячо проговорила я. – Но может быть, у нее недостаточно опыта для рискованных вложений. Я уже почти десять лет занимаюсь расследованием финансовых махинаций. Кто-то мог… скажем так, ввести ее в заблуждение, убедить, что эти облигации принесут больший доход пожилым людям. А она, горячо желая помочь своим соседям, может быть, из-за недостатка опыта и не заметила, что с обещанным доходом что-то не так.

Мне мои собственные слова казались неправдоподобными, но миссис Терц успокоилась, поняв, что «обе девочки» только хотят помочь друг другу. Сказав мне, что она через минуту вернется, она исчезла в душном доме.

Я прошла к двери террасы и выглянула во двор. Либо она, либо ее муж разделяли популярную в округе страсть к садоводству: крошечный квадратик травы был окружен с одной стороны цветочными клумбами без единого сорняка, а с другой – фруктовыми деревцами. Мой отец тоже любил заниматься садоводством, но мне не передалась его страсть копаться в земле.

Миссис Терц вернулась примерно через десять минут. Ее лицо пылало, а пряди седых волос от влажности закрутились штопором. Она протянула мне рекламный листок:

– Я пыталась дозвониться Крисси, чтобы убедиться, что она не будет возражать, если я покажу это вам, но не смогла ее застать. Так что я надеюсь, что поступаю правильно.

Мне перехватило горло от напряжения. Только этого мне сейчас и не хватало – чтобы Крисси появилась в данный момент. Хотя я уже предупредила Винни Боттоне. Так что какая разница, если миссис Терц и позвонила бы Крисси?

Я взяла листок из безвольных пальцев миссис Терц и пробежала его взглядом. Миссис Терц наверняка не разрешила бы мне взять его, даже на один день, так что я тщательно изучала его содержание, а она заглядывала мне через плечо.

«ДОСТАТОЧНО ЛИ ХОРОШО РАБОТАЮТ НА ВАС ВАШИ ДЕНЬГИ?» – кричащим шрифтом спрашивала обложка.

На внутренних страницах расписывались горести людей, живущих на фиксированный доход.

С фотографии на левой полосе мрачно смотрела пожилая женщина, лежащая в кровати в доме для престарелых, а на правой – пожилая пара с клюшками для гольфа восхищенно любовалась океаном.

«Так же надежны, как федеральные страховые фонды, – провозглашал листок. – „Ю.С. Метрополитен“ обеспечит вам вложения, которые приносят до 17 процентов, – и вы забудете о ваших бедах».

– Так же надежны, как федеральные страховые фонды, – повторила я вслух. – Необеспеченные облигации, по которым не платят ни гроша и которые продаются по девятнадцать долларов вместо ста.

Горечь, прозвучавшая в моем голосе, испугала миссис Терц, и она выхватила у меня листок.

– Если вы собираетесь сердиться по этому поводу, я не дам вам на него смотреть; это будет нечестно по отношению к Крисси.

Я попыталась улыбнуться, но губы меня не слушались.

– Крисси, вероятно, хотела сделать как лучше, но это было не очень честно по отношению к миссис Фризелл. Я надеюсь, что не слишком многие в нашем квартале купили бумаги у нее или Винни. В противном случае этим двоим в скором времени будет принадлежать большая часть этой улицы.

Она кусала губы, чувствуя неловкость, но сказала только, что ей кажется, мне пора идти. Когда она поспешно выпроваживала меня через парадную дверь, я могла слышать, как она бормочет под нос, сокрушаясь о своей ошибке. Мне показалось, что это больше относится к тому, что она впустила меня в дом, чем к тому, что купила бесполезные облигации. По крайней мере, я так надеялась.

К тому времени, как я вышла на улицу, жара немного спала, но, пока я шла к своему собственному дому, воротник блузки и манжеты все равно намокли. Отличный подход к раздражительной, заносчивой одинокой женщине – сказать ей, что ее банкир ее обманывает только потому, что она стара. А новые вложения так же надежны, как федеральные страховые фонды.

Когда я проходила мимо двери Винни, мне захотелось выбить ее ногой, разнести все в его доме, так же как он разрушил дом миссис Фризелл. Я была у Винни несколько раз в прошлом году. И знала, что квартира полна дорогих произведений современного искусства. Почти такое же хорошее вложение денег, как обеспеченные государством депозитные сертификаты. Представь-ка себе, каково будет возмещать все это, подумала я, задыхаясь и воображая себе картину, как я крошу все на мелкие кусочки. На самом деле я только двинула в дверь ногой, оставив грязные царапины на ее поверхности. Однако это приведет его в бешенство: он лично шлифовал ее и окрашивал в цвет яичной скорлупы. Все остальные удовлетворились темным лаком, который входил в отделку здания.

Поднявшись к себе, я открыла замки, забыв о своей новой электронной сигнализации, и высокий противный свист раздался в тот момент, когда я залпом пила из стакана воду. Я бегом бросилась по коридору к входной двери и набрала код, чтобы отключить сигнализацию. Я надеялась, что сделала это достаточно быстро, чтобы предотвратить визит полицейских.

Я вернулась в кухню и налила еще стакан воды из-под крана. Я выпила его медленнее, по дороге в гостиную, куда я шла, чтобы позвонить Максу. Я скинула туфли и носки и помассировала пальцы. Туфли были не очень удобные, и ноги болели из-за того, что пришлось в них долго ходить.

Поджав под себя ноги, я откинулась в кресле и закрыла глаза. Мне нужно было расслабиться, прежде чем разговаривать с Максом. Избавиться от образа миссис Фризелл, беспокойно мечущейся на больничной койке, убрать из плеч и кончиков пальцев напряжение, вызванное злостью на Винни и Крисси. Мне никогда не удавались упражнения подобного рода; через несколько минут бесплодных мучений я села прямо и набрала номер Макса.

Он только что пришел с одного совещания и собирался идти на другое, но согласился поговорить со мной несколько минут. Я осторожно приветствовала его, на тот случай, если он еще сердится на меня из-за Лотти.

– Лотти до сих пор не хочет со мной разговаривать. Как она?

– Ей уже лучше. Перелом начинает срастаться, и синяков больше не видно. – Его тон был уклончивым.

– Я знаю, что она вышла на работу, – она все время занята, когда я звоню в клинику.

– Ты знаешь Лотти. Когда она напугана, она начинает злиться на себя – за то, что она проявляет слабость. А когда злится, она начинает работать как бешеная. Это всегда было лучшей ее защитой.

Я скорчила гримасу – это было и мое оружие.

– Я слышала, что она нашла новую медсестру. Может быть, это снимет с нее часть нагрузки.

– Она сманила одну из наших лучших сестер в педиатрии, – возразил Макс. – Мне бы следовало отречься от нее за это, но, кажется, это ее приободрило.

У каждого возникают проблемы, когда пересекаются личные и профессиональные дела, не только у частных детективов и полицейских. Эта мысль меня успокоила.

– Я сама не своя от собственной ярости, стараясь выяснить, кто же так сильно забеспокоился, что решил из-за этого избить Лотти. И у меня такое впечатление, будто я только разрываю лапами землю, выбрасывая наружу грязь, но ни к чему не прихожу.

– Мне очень жаль, Виктория. Я бы очень хотел тебе помочь, но в твоей области я некомпетентен.

– Тебе повезло, Макс. Я звоню тебе специально по вопросу, в котором ты компетентен. Ты знаешь что-нибудь о Гекторе Борегаре из «Чикаго сеттлмент»?

– Не-ет, – медленно протянул Макс. – Это моя жена имела дело с этой организацией. С тех пор как она умерла, я продолжаю поддерживать их финансово, но не играю активной роли. Гектор – ее исполнительный директор, вот и все, что я о нем знаю. Мы оба входим в группу директоров бесприбыльных организаций, и время от времени я его там вижу. Он, кажется, значительно увеличил финансы «Чикаго сеттлмент», найдя важных корпоративных доноров, – честно говоря, я немного ревную к тому, как он искусно увеличивает свои фонды.

– Тебе никогда не приходило в голову, что он может делать что-нибудь, ну, неэтичное, чтобы добыть побольше денег? – Когда я произносила эти слова, я снова потерла пальцы, словно желая выжать из них ответ.

– У тебя есть какие-то свидетельства, что он это делал? – Голос Макса стал внезапно резким.

– Нет. Я же сказала тебе, что я просто рою землю. Его имя – единственный необычный факт, который я нашла, кроме катушек с медью из «Парагон стил». Но каким образом это может иметь отношение к главе крупной благотворительной организации? Может, именно так он добивается пожертвований от крупных компаний? Они продают друг другу товары, которые им не нужны, потом грузят их на машины посреди ночи, продают их тайком и собирают выручку? Слишком притянуто за уши… – А не могут неприбыльные организации как-то незаконно собирать деньги? – спросила я.

– У каждого, кто руководит организацией, столь нуждающейся в деньгах, как наша, есть свои идеи, – сказал Макс. – Вопрос в том, можно ли их осуществить, не привлекая внимания налоговой инспекции. Я допускаю, что можно сделать что-то с акциями – получать их в качестве пожертвования по высокой цене, так чтобы донор мог вычесть эту сумму при уплате подоходного налога, а потом продать их по низкой цене, чтобы указать у себя потери, но все равно получить доход. Но неужели налоговая инспекция этого не обнаружит?

Я почувствовала, как от возбуждения у меня перехватило дыхание, как бывает, когда в голову приходит блестящая идея.

– Не можешь ли ты кое-что для меня выяснить? Кто состоит в правлении «Чикаго сеттлмент»?

– Нет, если это означает, что кто-нибудь из них будет избит из-за того, что будет втянут в твои аферы, Виктория. – Судя по тону, Макс нисколько не шутил.

– Я не думаю, что даже ты пострадаешь. И надеюсь, что и я тоже. Я хочу знать, входят ли в правление – дай сообразить – Ричард Ярборо, Джейсон или Питер Фелитти, Бен Лоринг…

Макс повторил имена вслух, проверяя, правильно ли он записал. Я осознала, что не знаю фамилии главного управляющего «Парагон стил», он с гораздо большей вероятностью мог входить в правление солидной организации, чем его заместитель. Мой справочник «Кто есть кто в коммерции и промышленности Чикаго» был у меня в офисе, но мой любимый «Уолл-стрит джорнал» лежал передо мной на кофейном столике. Пока Макс нетерпеливо выговаривал мне, что ему нужно идти на следующее совещание, я просмотрела старые номера, где нашла статью о «Парагон стил».

– …Теодор Банкрофт. Любой из этих пяти. Могу я позвонить тебе сегодня вечером домой?

– Если ты бросаешься действовать как сумасшедшая, так и все остальные тоже должны? – проворчал Макс. – Я иду на другое совещание, а когда освобожусь, я собираюсь отправиться домой и отдохнуть. Я перезвоню тебе в ближайшие дни.

Когда Макс повесил трубку, я продолжала рассеянно потирать пальцы ног. Временное помещение акций. Почему не временное помещение облигаций? Что, если «Даймонд хэд» заставляет «Чикаго сеттлмент» брать их мусорные облигации по номинальной стоимости, с тем чтобы потом их продать пусть с большим убытком, но все равно они получают деньги, которых у них раньше не было?

Это была недурная, красивая идея. Но как на нее мог натолкнуться Митч Крюгер? Этот способ был чересчур мудреным для него. Но может быть, не для Эдди Мора, бывшего лидера профсоюзного комитета предприятия. Пора повидать и расспросить его.

Я села и снова натянула носки, тонкие розовые носочки с розочками на боку, очень красивые, но нисколько не защищающие ноги от трущих туфель. Потом я надела туфли и пошла в спальню взять «смит-и-вессон». Проходя по коридору, я увидела свое отражение в зеркале в ванной. Шелковая блузка выглядела так, словно я в ней спала. Я стащила ее с себя и сполоснулась под краном.

Я не устраивала стирку уже две недели. Оказалось сложно найти чистую блузку, достаточно приличную, чтобы отправляться в ней на допрос. Наконец я вытащила из контейнера для чистки одежды изящный черный топ. Мне оставалось только надеяться, что кобура не разорвет тонкую ткань, – я не собиралась выходить за пределы своего района без пистолета. Черный пиджак частично дополнял ансамбль, а частично скрывал пистолет. Пиджак был узковат, и кобура была немного заметна.

Мистер Контрерас так затаился в своей квартире, что перед уходом я позвонила ему по телефону, чтобы убедиться, что он действительно дома. Он снял трубку после шестого гудка, его голос звучал как у человека, который готовится встретить грудью огонь, но все же он был решительно настроен сопровождать меня. Когда я спустилась к нему, он еще несколько минут ласкал Пеппи и щенков, словно прощался с ними навсегда.

– Мне нужно идти, – мягко сказала я. – Вам вовсе не обязательно ходить со мной.

– Нет-нет. Я сказал, что пойду, и пойду. – Он наконец оторвался от собак и прошел за мной в коридор. – Не обижайтесь на мои слова, дочка, но заметно, что у вас пистолет. Надеюсь, вы не собираетесь стрелять в Эдди.

– Только в том случае, если он первый в меня выстрелит. – Я открыла «импалу» и придержала перед ним дверцу со стороны пассажира.

– Если он увидит, что у вас пистолет, а только идиот может этого не заметить, вряд ли он охотно станет с вами разговаривать. Хотя в любом случае не похоже, чтобы он мог много рассказать.

– Да? – Я свернула на Белмонт, направляясь к Кеннеди. – Почему вы так думаете?

Он ничего не ответил. Когда я взглянула на него, он густо покраснел, несмотря на загар, и, отвернувшись, стал глядеть в окно.

– Почему вас так беспокоит, что я собираюсь с ним поговорить?

Он не ответил, по-прежнему уставившись в окно. Мы ехали по Кеннеди уже минут двадцать, еле двигаясь вблизи выездов с Лупа, когда он наконец выпалил:

– Просто это как-то неправильно. Сначала Митч идет туда, и его убивают, а теперь вы хотите пришить это дело президенту моего профсоюзного комитета. У меня такое чувство, что я предаю свой профсоюз, честное слово.

– Понимаю. – Я пропустила вперед малолитражку, прежде чем начать пробираться переулками к концу Стивенсон. – Я ничего не хочу пришивать Эдди Мору. Но я не могу заставить вашего старого управляющего поговорить со мной. Если я в самое ближайшее время не смогу побеседовать с кем-нибудь, кто связан с «Даймонд хэд», то мне придется прекратить расследование. Я нигде ничего не могу добиться.

– Знаю, дочка, знаю, – удрученно пробормотал он. – Я все понимаю. Но мне это все равно не нравится.

Никто из нас больше не произнес ни слова, пока мы не свернули со Стивенсона на Кедзи. В этом районе складские строения и промышленные предприятия перемежались жилыми домами. Этот участок Кедзи был весь перерыт ревущими экскаваторами. Мы двигались в потоке машин между двумя шестидесятитонными грузовиками. Я вела «импалу» со скоростью около пятидесяти миль в час, сжимая зубы при толчках и надеясь, что никому из нас не придется резко останавливаться.

Мистер Контрерас отвлекся от горьких мыслей, чтобы указать мне, как проехать к дому Эдди Мора на Олбани недалеко от Сороковой улицы. Я умудрилась проскользнуть между грузовиками целой и невредимой. Мы внезапно очутились в оазисе одноэтажных домов с ухоженными двориками, в одном из тех уголков, которые придают большому городу вид приветливого провинциального городка.

В подобных районах к гаражам можно было легко подъехать из переулков, проходивших позади домов. Я подъехала к парадному входу, гадая, вернулся ли уже на место «олдсмобил», которым воспользовались для нападения на Лотти. Мне бы хотелось взглянуть на него, прежде чем мы уйдем. Перед домом стояла «ривьера» без единого пятнышка – очевидно, машина миссис Мор. Я поставила «импалу» за ней.

Мистер Контрерас стал медленно вылезать из машины. С минуту я наблюдала за тем, как он с несчастным видом копается около машины, потом повернулась и быстро зашагала к парадной двери. Я нажала кнопку звонка, не дожидаясь, пока он догонит меня, – я не хотела растягивать этот визит на весь вечер из-за того, что он никак не мог решить, предает он кого-нибудь или нет тем, что привел меня к этому парню.

Все окна дома были завешаны толстыми портьерами. Казалось, что обитатели покинули его. Прошло несколько долгих минут, и я уже начала подумывать, не обойти ли мне дом с задней стороны или просто посидеть в «импале», пока кто-нибудь не покажется, по пути я уловила какое-то движение за дверью. Кто-то меня рассматривал. Я постаралась придать своему лицу серьезное и искреннее выражение и надеялась, что мистер Контрерас, стоявший у меня за спиной, не выглядит слишком удрученным предстоящим разговором.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Ее выгоревшие спутанные светлые волосы лежали неровными прядями, словно они были приклеены к ее голове неумелым парикмахером. Она посмотрела на нас тусклыми глазами навыкате.

– Мы пришли увидеть Эдди Мора, – сказала я. – А вы миссис Мор?

– Я его дочь, миссис Джонсон. Он будет готов для осмотра только к следующей неделе, но если вы его давние друзья, то можете поговорить с мамой.

– Готов для осмотра? – Я в недоумении раскрыла рот. – Разве он… он не мертв, нет?

– А разве вы не поэтому пришли? А я удивлялась, как это вы так быстро узнали. Я подумала, что это, наверное, ваш отец с вами.

Мистер Контрерас внезапно покачнулся и схватил меня за руку:

– Я только сегодня утром разговаривал с ним, дочка. Он… он ждал нас. Я… Мне показалось, что он был здоров.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него, но ничего из того, что я хотела сказать, не подходило к данному моменту. Ничего удивительного в том, что он был так подавлен: он знал, что я хотела застать Эдди врасплох. Может быть, ему казалось, что он предает свой профсоюз, но, вероятно, он думал, что предает и меня тоже.

– Простите, – сказала я миссис Джонсон. – Простите, что я вторгаюсь к вам в такое время. Это, должно быть, было страшным потрясением. Я не знала, что он был болен.

– Нет, это было не сердце, если вы это имеете в виду. Кто-то его застрелил. Застрелил, когда он шел по Олбани.

Хладнокровно убил его и уехал. Проклятые ниггеры. Им мало того, что они устроили погром в Инглвуде и стреляют друг в друга. Нет, им нужно было приходить и убивать людей в Маккинли-парк. Почему они не могут оставаться там, где они живут, и не лезть в чужие дела? – Ее лицо покраснело от гнева, но в выпуклых глазах дрожали слезы.

– Когда это произошло? – Я старалась говорить мягко, но это удавалось мне только благодаря тому, что я вонзила ногти в ладони.

– Около часа дня. Мама позвонила мне, и я, конечно же, сразу приехала сюда, несмотря на то что мне пришлось оставить кассу на Мэгги, а это всегда кончается ошибками. Не то чтобы она была нечестной – она просто не умеет складывать и вычитать. В чикагских школах сейчас учат намного хуже, чем это было, когда росла я.

В минуты больших потерь мы расстраиваемся из-за всяких мелочей. Мэгги за кассовым аппаратом… можно волноваться из-за этого. Отца застрелили на улице… нет, оставь эту мысль в покое.

Мистер Контрерас беспокойно топтался у меня за спиной, не желая, чтобы я присосалась к этому семейству, как вампир. Не обращая на него внимания, я спросила миссис Джонсон, видел ли кто-нибудь тех негров, о которых она говорила.

– В тот момент на улице были только двое – миссис Юэлл и миссис Джойс, которые возвращались из магазина. Они не обратили никакого внимания на машину. Никто ведь не ждет, что человека застрелят средь бела дня в вашем собственном районе, не так ли? Потом они услышали выстрелы и увидели, как папа упал. Сначала они подумали, что у него сердечный приступ. Только позже они осознали, что слышали выстрелы.

Она замолчала и повернула голову, прислушиваясь к кому-то, кто находился за ее спиной.

– Я здесь, мама. Это один из старых папиных друзей. Он звонил сегодня утром. Ты не хочешь с ним повидаться?.. Извините меня, я на минуту, – добавила она, обращаясь к нам, и вошла в дом.

– Это ужасно, дочка, ужасно, – настойчиво шептал мистер Контрерас. – Мы не можем навязываться этим людям.

Я натянуто улыбнулась:

– Думаю, было бы очень хорошо выяснить, что он делал на улице. Заметьте, у него было две машины. Почему он шел пешком, вместо того чтобы ехать? И зачем вы ему звонили, чтобы предупредить его о нашем приходе?

Мистер Контрерас покраснел:

– Это было только честно. Я не мог допустить, чтобы вы неожиданно ворвались к нему, пытаясь обвинить союз в смерти Митча. Я должен был хоть как-то предупредить его…

Миссис Джонсон снова подошла к двери, и он оборвал себя на середине фразы.

– Мама лежит. С ней сейчас подруга, но ей бы хотелось узнать, не сказал ли папа сегодня утром что-нибудь особенное, когда разговаривал с вами. Не могли бы вы зайти?

Мистер Контрерас, свекольно-красный от мысли, что ему предстоит разговаривать с миссис Мор, лежащей в постели, попытался было извиниться и отказаться. Я схватила его за руку и подтолкнула вперед.

На самом деле сцена в спальне была более чем невинной. Вместо обычной комнатушки, какие отводились под спальни в подобных домах, миссис Мор занимала самую большую комнату. Кровать была покрыта стеганым пуховым одеялом. Миссис Мор безжизненно сидела в большом, обитом ситцем кресле, поставив ноги на скамеечку. Она была одета, как для выхода, на ней были чулки и туфли, на лицо был наложен макияж, так что глубокие морщины, ставшие заметнее от слез и горя, подчеркивали ее возраст. Соседка сидела рядом на стуле с прямой спинкой. Рядом с миссис Мор стоял кувшин с чаем со льдом и стакан.

Шторы с ярким цветочным узором были раздвинуты, и окна закрывал только белый тюль. Французские окна выходили во внутренний дворик. Во дворике я могла разглядеть плавательный бассейн. Редкое явление для домов Саут-Сайда.

– К тебе пришли еще друзья, Глэдис, – произнесла, вставая, соседка. – Я схожу ненадолго домой, но я принесу тебе попозже что-нибудь на ужин.

– Не нужно этого делать, Джуди, – надтреснутым голосом проговорила миссис Мор. – Синди здесь и может обо мне позаботиться.

Синди, Керри, Ким – все это милые детские имена, которые родители любят давать своим дочерям и которые совсем не подходят женщинам средних лет, охваченным горем. Я мысленно поблагодарила свою мать за то, что она резко одергивала всякого, кто называл меня «Вики».

Когда Джуди ушла, я подошла к миссис Мор:

– Меня зовут Виктория Варшавски, миссис Мор, а это мистер Контрерас, он работал вместе с вашим мужем. Я очень сожалею о его смерти. И простите, что нам приходится вас беспокоить.

Миссис Мор посмотрела на меня без всякого выражения:

– Все в порядке. Это действительно не важно. Я только хотела знать, о чем они оба говорили сегодня утром. Мне показалось, что после этого он рассердился и расстроился, и мне не хочется вспоминать его таким.

– Кажется, у вас есть много поводов для того, чтобы его вспоминать, – сказала я, обводя рукой комнату и бассейн за ее дверьми. – Видимо, он очень заботился о своей семье.

– Это уже после того, как он ушел на пенсию, – объяснила миссис Мор. – Он всю свою жизнь неустанно работал и заработал хорошую пенсию. Сейчас молодые все время жалуются. Как все эти негры, они хотят получать деньги ни за что. Они не понимают, что нужно усердно работать, как работали мы с Эдди, чтобы хорошо жить.

– Да, действительно, – с воодушевлением сказала я. – Я знаю, что вот мистер Контрерас, который работал вместе с Эдди – тридцать лет, да? – тоже очень хотел бы устроить на нашем заднем дворе бассейн, но правление кооператива не позволило ему этого сделать.

– Давайте, давайте, дочка, – негодующе произнес мистер Контрерас. – Вы знаете, что я ничего такого не хочу сделать. И даже если бы хотел, то у меня нет таких денег.

– Нет? – укоризненно спросила я. – Я думала, что вы всю жизнь трудились не покладая рук, как Эдди Мор. Я помню, что вы говорили, что могли бы купить машину, если бы захотели, хотя и не обязательно «бьюик-ривьеру» или «олдсмобил».

Тень тревоги промелькнула на лице миссис Мор.

– Эдди долгое время был руководителем профсоюзного комитета. Он много сделал для «Даймонд хэд», и они заключили с ним особый… особое соглашение, когда он уходил на пенсию. Мы не хотели ничего говорить другим рабочим предприятия, потому что знали, что это может показаться нечестным. Мы смогли все это позволить себе, только когда он ушел на пенсию. Всего два месяца назад закончили ремонт в этой комнате и в кухне. Но все всегда делалось честно. Эдди был очень честным человеком. Он состоял в «Найтсоф-Коламбус» и был в приходском совете. Можете спросить кого угодно.

– Конечно. – Я села на стул, который освободила Джуди, и успокаивающе погладила миссис Мор по руке, размышляя, действительно ли я такая дрянь, которой себя чувствовала. – Что такое особенное он сделал для «Даймонд хэд»?

Она покачала головой:

– Эдди был порядочным человеком. Он оставлял свои проблемы на работе и никогда мне ими не надоедал. В молодости, когда нам вдвоем нужно было растить Синди и ее братьев, мне тоже приходилось работать. Я пекла пирожные для «Дэвисон». Как плохо, что тогда у нас не было хотя бы части этих денег.

– Папа смог позволить себе это только потому, что наш район пришел в упадок, – сказала миссис Джонсон. – Очень много домов пустует. Он мог уехать отсюда. Ему нужно было уехать отсюда. Но он захотел здесь остаться, потому что вырос здесь, так что он купил участок за нами и устроил там бассейн. Он приносил только пользу всей округе, а они его взяли и застрелили.

Где-то вдалеке раздался звонок в дверь. Синди Джонсон пошла открывать, бессознательно поправляя на ходу спутанные волосы.

Большие глаза миссис Мор наполнились слезами. Она посмотрела мимо меня на мистера Контрераса:

– Что он говорил вам? Или вы ему? После того как он положил трубку, он пошел в свою берлогу – когда прошлой зимой мы пристроили новую кухню, то старую переделали под его кабинет – и кому-то позвонил. Он не сказал мне, что случилось, а только ушел, оставив меня, и я больше никогда его не видела. Что вы ему говорили?

Несмотря на работающий кондиционер, мистер Контрерас весь взмок от пота, но он мужественно ответил:

– Мы с ним… мы никогда не были близкими друзьями, когда работали. Он принадлежал к другой компании – вы знаете, как это бывает. Но я слышал от одного парня, что он очень много денег дает на благотворительность. Я никогда не слышал о той организации, но вот у Вик есть друзья, которые играли на фортепиано, или виолончели, или еще на чем-то на вечере в пользу этой организации. Я сказал ему, что мы хотели бы поговорить с ним об этом. Не знаю, почему это его так расстроило. Вот и все.

– А что он вам сказал? – с болью в голосе спросила миссис Мор.

– Он поблагодарил меня. Поблагодарил за то, что я предупредил его заранее, по-моему, так он это понял. Если бы я знал… Я бы очень хотел, чтобы этого звонка не было.

– Как по-вашему, он пошел с кем-то встретиться? – спросила я миссис Мор.

Она сплетала и расплетала пальцы.

– Я… да, думаю, что так оно и было. Он сказал, что идет к «Барни» – это бар, но там можно купить и сэндвичи, – сказал, что ему нужно поговорить с одним человеком и что он не придет домой обедать.

– Он обычно ходил к «Барни», когда ему нужно было поговорить с кем-то с глазу на глаз?

– Мужчинам нужно место, куда они могут пойти и побыть с другими мужчинами. Молодые девушки, как вы, не всегда это понимают. Нельзя держать их привязанными к своему переднику весь день напролет, это не принесет вашей семейной жизни ничего хорошего. И я знаю самого Барни – мы выросли вместе. До него этим заведением владел его отец. Они уже шестьдесят лет открыты на углу Сорок первой и Кедзи. У них очень хорошие сэндвичи, хорошая ветчина, а не та ерунда из полуфабрикатов, которую подают в этих забегаловках быстрого обслуживания. Это хорошее место, и Эдди любил проводить там время. И он мог поиграть там на бильярде. Он всегда это любил. Но лучше бы я не позволяла ему сегодня уходить. Если бы я задержала его дома, выяснила бы, почему он так расстроен, он бы не оказался тогда на улице, когда мимо проезжала эта машина. И он еще был бы теперь со мной.

Вернулась Синди и нагнулась к матери:

– Там пришел какой-то негр, мама. Он говорит, что он следователь, и у него есть значок и все такое, но на нем нет формы. Ты хочешь поговорить с ним? Или, если хочешь, я позвоню в полицейский участок и спрошу, присылали они человека или нет.

Миссис Мор покачала головой:

– Зачем он пришел? Извиниться?

Я почувствовала, как щеки мои запылали.

– У него, вероятно, есть к вам вопросы, миссис Мор, – сказала я. – Возможно, это тот самый следователь, который принял вызов в тот вечер, когда украли машину вашего мужа и воспользовались ею для того, чтобы напасть на доктора на Норт-Сайд.

Я встала и пошла к входной двери. Как я и думала, это был Конрад Роулингс. Он не выразил восторга при виде меня, и я почувствовала, как мое лицо запылало еще больше.

– Так-так, мисс Ви. Я должен был догадаться, что ты меня здесь опередишь.

– Это вовсе не то, что ты думаешь, – запинаясь, проговорила я. – Я не знала, что он мертв. Я пришла поговорить с ним, чтобы найти какую-то ниточку, ведущую к Митчу Крюгеру.

– Это правда?

Мистер Контрерас, радуясь предлогу уйти от миссис Мор, вышел за мной в коридор. Нервные потрясения, которые ему пришлось пережить за последние полчаса, сделали его более воинственным, чем обычно.

– Это совершенная правда. Я устал смотреть на то, как вы, копы, донимаете Вик, вместо того чтобы ловить убийц. Вы никогда ее не слушаете, так что ей приходится прыгать в канал, а потом вы приходите и обвиняете ее. Дело в том, что я разговаривал сегодня утром с Эдди Мором. Он был тогда в порядке. Я сказал ему, что мы придем сегодня днем, а после этого я узнаю, что его застрелили на улице.

– О'кей, о'кей, – сказал Роулингс. – Вы не пытаетесь со мной хитрить? О чем вы с ним хотели поговорить?

– О деньгах. А вы?

– О, я услышал, что его застрелили, и я связал его имя с машиной, которая наехала на доктора. Так что я подумал, что надо бы попытаться тут что-нибудь разведать. Я не так скор, как ты, мисс Ви, но все же я попытаюсь туда попасть.

Сегодня ты работаешь допоздна; я помню, что ты сказала мне это вчера.

Синди подошла к нам, прежде чем я успела придумать, что бы такое сказать, чтобы смягчить горечь, которая слышалась в его голосе. Я могла бы поцеловать его перед мистером Контрерасом, но не перед Синди. Это выглядело бы покровительственно и слишком усложнило бы его беседу с ними.

– Вы его знаете? – спросила Синди.

– Да. Он мой друг. Хороший друг, несмотря на то что иногда спешит меня осудить.

– Думаю, вы можете поговорить с моей мамой. Но только недолго. Она пережила сегодня сильное потрясение.

– Да, мэм, – сказал Роулингс. – Я буду иметь это в виду… Осторожно веди свою колымагу, когда поедешь домой, Вик. Я не хочу услышать о том, что с тобой что-нибудь случилось.

– Вы думаете, что это я убил его, дочка? – спросил мистер Контрерас, когда мы сели в машину.

Его тревога рассеяла мое желание отругать его за то, что он предупредил сегодня утром Эдди Мора.

– Конечно нет. Если кто-то из нас и убил его, так это я – тем, что продолжала свое расследование.

– Вы не думаете, что его застрелили какие-то бандиты?

– Нет. Кто-то подстерег его, когда он выходил из «Барни», и застрелил по дороге домой. Лучше бы я… – Я оборвала себя на полуслове.

– Что, дочка? Лучше бы вы что?

– Лучше бы я не находила фотографию у Митча. Фотографию Эдди и Гектора Борегара. И в то же самое время мне хотелось бы знать, кому он звонил сегодня утром. Может быть, Конрад сможет выяснить больше, чем мы, хотя это маловероятно, раз Синди и Глэдис считают его всего лишь умеющей говорить обезьяной.

– Конрад, вот как? Вы вроде как подружились с копом, раз стали называть его по имени.

Я почувствовала, что краснею.

– Давайте посмотрим, что может нам рассказать Барни.

Пока мы ехали до бара, я изложила свою стратегию мистеру Контрерасу. Он с готовностью согласился, стремясь по мере сил исправить ситуацию, которую он создал своим телефонным звонком.

«У Барни» было маленьким заведением, состоящим из двух залов; в одном зале стоял бильярдный стол, а в другом находился бар. В баре за двумя исцарапанными столами сидели несколько пожилых мужчин. Перед некоторыми из них стояла выпивка, но большинство, похоже, пришли сюда просто пообщаться. Когда они заметили, что среди них появились незнакомцы, они перестали разговаривать и уставились прямо перед собой.

Крепко сложенный мужчина лет семидесяти поднялся из-за одного из столиков и подошел к бару.

– Что бы вы хотели, ребята? – спросил он.

Мы подошли к нему, причем мистер Контрерас шел первым. Он заказал пиво и отпил немного, потом сделал замечание относительно погоды, с которым Барни молча согласился. Мистер Контрерас оглядел зал, разглядывая по очереди сидящих в нем мужчин, а они сидели, словно каменные, время от времени враждебно поглядывая в мою сторону. Это был мужской бар, и что бы там ни делали либералы в центре города в таких заведениях, как «Бергхофф», «У Барни» сохранил свое целомудрие.

Наконец мистер Контрерас что-то одобрительно проворчал и повернулся к Барни:

– Я Сэл Контрерас. Мы с Эдди Мором проработали вместе в «Даймонд хэд» больше тридцати пяти лет. – Барни слегка отодвинулся назад, но мистер Контрерас указал на один из столиков и сказал: – Разве это не правда, Грег?

Мужчина с огромным брюхом, выдававшим в нем любителя пива, медленно покачал головой:

– Может, и так, но… здесь не очень-то хорошее освещение. Посвети-ка на него, Барни.

Хозяин бара нагнулся за стойку к выключателю и зажег верхнее освещение. Грег с минуту пристально изучал моего соседа. Внезапно его лицо просветлело и расплылось в широкой улыбке.

– Это и правда Сэл. Я не видел тебя с тех пор, как ты ушел на пенсию. Мы все стареем, хотя ты выглядишь очень неплохо. Я слышал, ты переехал на север.

Остальные мужчины задвигались на стульях, допивая свои напитки и тихонько переговариваясь. Наконец-то нас приняли. Им не пришлось нас выпроваживать.

– Ну да, – сказал мистер Контрерас. – После смерти Клары я просто не мог оставаться в своем старом районе. Теперь у меня неплохая квартирка на Рэйсин.

– Это твоя дочь? Она выросла очень симпатичной. Хотя я думал, что она старше.

– Нет, это моя соседка. Вик Варшавски. Она привезла меня сюда повидаться с Эдди Мором, чтобы мне не приходилось добираться на электричке. И тут мы узнали, что он умер. Я думаю, вы, наверное, слышали об этом.

– Да, – вмешался Барни, стремясь снова обрести контроль над тем, что происходило в его баре. – Не прошло и пяти минут, как он отсюда ушел. Потом его застрелили по дороге домой. Вот Кларенс, его жена видела, как умер Эдди. Когда полиция и все остальные кончили с ней разговаривать, она пришла сюда и увела его.

Лысый мужчина, сидящий рядом с Грегом, важно кивнул. Это либо мистер Юэлл, либо мистер Джойс. Успокоив жену после перенесенного ею потрясения, он поспешил обратно к «Барни» поделиться подробностями со своими друзьями.

– Миссис Мор думала, что он приходил сюда, чтобы с кем-то встретиться, – рискнула вмешаться я, надеясь, что наши честные намерения доказаны в достаточной мере, чтобы я могла говорить.

– Так и сказал Эдди, – согласился Барни. – Он должен был встретиться с одним человеком за ланчем. Он прождал час и наконец решил, что уже хватит. Съел гамбургер и отправился домой.

– Не оставил ли он какого-нибудь сообщения – на тот случай, если вдруг объявится человек, которого он ждал? – спросила я.

– Да, оставил, Барни, – сказал Грег. – Помнишь? Он сказал, что это какой-то наглец из управляющих, и ему надоело ждать всяких наглецов-управляющих, так что, если парень покажется, мы можем передать ему, чтобы он позвонил, когда на самом деле захочет встретиться.

– Правильно. После того как его застрелили, это вылетело у меня из головы. – Барни поскреб в редких седых волосах. – Но вот как он его назвал?

Я ждала, пока он пытался вспомнить.

– Милт Чамферс? Или Бен Лоринг? – наконец подсказала я.

Барни медленно кивнул:

– Думаю, это был один из них. Чамферс. По-моему, как раз это самое имя.

Грег согласился, что Эдди назвал его именно Чамферсом, но для него это ничего не значило. Он, очевидно, ушел с «Даймонд хэд» еще до того, как там сменилось начальство. Нет, ни он, ни кто другой не слышали, чтобы Эдди раньше упоминал Милта Чамферса.

– Эдди очень хорошо расширил свой дом, – сказал мистер Контрерас, помня о сценарии, которому мы собирались следовать. – Хотел бы я, чтобы у меня была возможность позволить себе плавательный бассейн, и «бьюик», и все такое прочее. Я проработал в «Даймонд хэд» тридцать восемь лет, не считая войны, но я так и не заработал такой пенсии, чтобы на это хватило.

За столами что-то забормотали в знак согласия, но Кларенс объяснил, что Эдди унаследовал кое-какие денежки. Нет, он не знал, чтобы у Эдди были богатые родственники. Должно быть, какая-то дальняя родня в Германии вспомнила своего бедного американского родственника.

– Всегда было наоборот, – с горечью заметил другой мужчина. – Никогда американцы не были чьими-то бедными родственниками.

Разговор перешел в обычные жалобы на беспомощность, на негров, лесбиянок и японцев и на всех остальных, кто разваливает страну. Мистер Контрерас сыграл на бильярде и выпил пива, чтобы поддержать компанию. Мы ушли, когда нахлынула целая волна посетителей, которым не терпелось обсудить смерть Эдди. Я была только рада уйти, пока здесь не показался Конрад Роулингс. Если допустить, что миссис Мор сочла нужным рассказать ему, что Эдди был здесь перед самой смертью.

Когда мы снова вышли на улицу, я на минуту остановилась.

– Что случилось, дочка?

– Повторите мне в точности, что вы сказали Эдди, когда звонили ему.

Лицо старика стало коричнево-красным.

– Я же сказал, что мне очень жаль. Я знаю, это звучит так, словно я послал его под выстрелы. Вы не можете расстраиваться по этому поводу больше, чем я, дочка, так что дайте мне…

– Я не это имела в виду. После того как вы с ним поговорили, он расстроился до того, что позвонил, очевидно, Милту Чамферсу, который согласился с ним встретиться только для того, чтобы вытащить его на улицу, где его можно было застрелить. Что вы ему сказали?

Мистер Контрерас почесал голову:

– Я сказал ему, кто вы такая – я имею в виду, что вы детектив. И что его фотография, которая была у Митча, с тем деятелем из благотворительности, вас сильно заинтересовала. И что мы приедем к нему, чтобы спросить, где он взял столько денег, чтобы поддерживать еще и крупную благотворительную организацию города, когда я знал, что он всегда был членом «Найтсоф-Коламбус». И я просто хотел дать ему время сначала обо всем этом подумать. Лучше бы я…

Я увидела приближающееся такси, что было редкостью на этом участке Кедзи, и схватила мистера Контрераса за руку, чтобы затащить его на тротуар.

– Эй, дочка, что вы собираетесь делать?

– Остановить его… Мы поговорим, когда будем где-нибудь в более уединенном месте.

Я попросила водителя ехать по Кедзи до первого телефона-автомата, а потом подождать, пока я позвоню. Через несколько кварталов он подъехал к обочине.

Я позвонила в одну известную мне компанию, где можно было взять напрокат машину. Это была фирма «Рент э рэк», расположенная в Норт-Сайд. Я попала на их автоответчик и сказала, что мне срочно нужны какие-нибудь колеса, что я буду у них через полчаса и надеюсь, что за это время они успеют прослушать мое сообщение. «Рент э рэк» была небольшой фирмой, которой руководили две женщины у себя дома, а машины стояли у них на заднем дворе. Я надеялась, что они просто в это время обедали и не отвечали на телефонные звонки, но прослушивали их.

Когда я вернулась в такси, мистер Контрерас и водитель, казалось, пришли к полному взаимопониманию. Оба были болельщиками «Сокс» и разделяли заблуждения, свойственные всем любителям бейсбола в Чикаго: оплакивая потерю Ивэна Калдерона, они всерьез считали, что в этом году «Сокс» сможет выиграть. Я дала водителю адрес «Рент э рэк» и откинулась на сиденье, предоставив им продолжать жаркую дискуссию.

Мне казалось по меньшей мере чудом то, что я все еще была жива. Если Милт Чамферс решил застрелить Эдди Мора только из-за того, что Эдди мог мне что-то сказать, то почему он не стрелял в меня? Что сделал Эдди для «Даймонд хэд», что они так щедро ему заплатили, но о чем они запретили ему говорить? Я не думала, что Чамферс сам принимал важные решения – и о том, как платить Эдди Мору, и о том, что теперь с ним делать. Но кто стоял за Чамферсом – Бен Лоринг из «Парагон стил»? Или тесть Дика и его брат? А может быть, и оба.

К тому времени как мы добрались до «Рент э рэк» я сгорала от нетерпения куда-то двигаться, что-то делать, хотя я не представляла себе, что именно. Я расплатилась с водителем, дав ему лишние несколько долларов чаевых, чтобы он подождал, пока кто-нибудь ответит на наш звонок в дверь. Когда Бев Каллертон подошла к двери, я махнула водителю. Он просигналил мне и уехал.

– Привет, Вик. Тебе повезло, что мы оказались дома. Мы с Келли собирались пойти в кофейню, когда получили твое сообщение. Ты что, разбила свою великолепную машину? Может быть, мы смогли бы ее починить.

Я усмехнулась:

– Это случилось еще на прошлой неделе. Мне просто нужно сегодня вечером поездить по городу так, чтобы никто не висел у меня на хвосте. У вас есть что-нибудь подходящее?

– В такую жаркую погоду все хотят взять машину, чтобы поехать за город. У нас осталась только одна, да и та не очень-то.

Учитывая состояние всех машин Бев и Келли, та, что была «не очень», должна была быть настоящей развалиной. Однако нищим выбирать не приходится. Я дала ей двадцать долларов в качестве задатка и взяла ключи от старой «новы». Рулевое управление, казалось, было сконструировано для того, чтобы тренировать болгарскую команду тяжелоатлетов, но Бев уверила меня, что машина все еще может делать восемьдесят миль в час, если понадобится. Она дала нам подушки, чтобы подложить на бугорчатые сиденья, и не закрывала задние ворота, пока мы не выехали из переулка.

– Вы хотите вернуться домой? – спросила я мистера Контрераса.

– А теперь послушайте меня, Вик Варшавски: у вас не выйдет таскать меня по всему Чикаго, а потом зафутболивать домой, потому что вы думаете, что я старый дурак и не могу понять несколько фраз по-английски. Я хочу знать, почему вы оставили свою «импалу» у «Барни» и из-за чего вообще вся эта суета. И если вы собираетесь вечером делать что-то еще, вы лучше сразу приготовьтесь, что я пойду с вами или просто буду сидеть в машине до восхода солнца, потому что вы меня отсюда не вытолкнете. Если, конечно, вы не планируете шататься где-нибудь с Конрадом… – Последнее слово он произнес с юношеской ехидностью.

– Честно говоря, я была бы только счастлива, если бы Конрад не наткнулся на меня сегодня вечером. – Я резко повернула руль вправо и подъехала к обочине. Стоя там, я коротко рассказала ему о проблемах, над которыми я билась, пока мы ехали в такси на север. Вдобавок ко всему я размышляла, что могут теперь делать Винни или чета Пичи, после того как я раскрыла их ловкий ход с обманом стариков из нашей округи. Только сейчас у меня появился случай рассказать об этом мистеру Контрерасу. Он был потрясен и рассержен, и мы ненадолго отвлеклись на обличительную речь в адрес тех, кто грабит стариков.

– Винни – злопамятный тип, – сказала я, когда мистер Контрерас немного утих. – Кто знает, до чего он может дойти. Как бы то ни было, я сама не знаю, почему я все еще топчу эту землю, если Милт Чамферс застрелил Эдди только ради того, чтобы тот ничего не смог мне рассказать. Я боюсь, что вы тоже можете оказаться в опасности только потому, что мне помогаете – звоните Эдди Мору, едете к нему вместе со мной и так далее.

– О, не беспокойтесь обо мне, дочка, – пылко проговорил он. – Не то чтобы я хотел умереть, но если ктонибудь меня пристрелит, то все-таки я прожил хорошую жизнь. Что вы собираетесь делать сегодня вечером?

– Мне нужно найти место, где есть телефон. Но что мне на самом деле нужно, так это попасть в офис Дика.

– Первого мистера Варшавски, – не без удовольствия повторил старик. – Но зачем?

– К нему все сходится: облигации «Даймонд хэд», которые миссис Фризелл купила у Крисси Пичи, «Чикаго сеттлмент» и сам «Даймонд хэд» – Дик делал для них юридическую часть. Я просто не знаю, как еще я могу все это связать, не посмотрев его документы. И я не знаю, как мне туда попасть.

– Вы не можете открыть замок отмычкой?

– Я утопила отмычку в Сэн, но на самом деле проблема не в этом. В такой крупной юридической фирме молодые честолюбивые сотрудники работают круглые сутки. Я не знаю, как туда пробраться, чтобы меня не поймали. И я не знаю, как еще можно получить то, что мне нужно.

Некоторое время он обдумывал мои слова.

– Знаете, дочка, у меня есть одна идея. Я не говорю, что это отличная идея, и она требует кое-какой работы, но вы знаете, кто входит в такие места и никто не обращает на него внимания?

– Уборщики, но…

– И рабочие, – ликующе перебил он меня. – Для негодяев-управляющих они просто часть обстановки.

Мистеру Контрерасу нужно было зайти домой, чтобы накормить и вывести Пеппи. Мы решили, что я высажу его на Дайверси и подберу на Бэрри, в конце нашего переулка. Я не была в большом восторге от этого плана, но мне пришлось согласиться с тем, что если кто-то караулит у нашего дома, то он с куда большей вероятностью будет стрелять в меня, чем в него.

Следующие полчаса я провела в настоящих мучениях. Я не могла проехать вверх по Рэйсину, потому что меня мог ждать кто-нибудь достаточно сообразительный, чтобы узнать меня независимо от того, в какой машине я буду. Я сделала большой крюк, чтобы подъехать к Бэрри, и скрючилась на водительском сиденье с пистолетом в руке, прислушиваясь, не донесется ли до меня какой-нибудь шум, чтобы броситься на помощь мистеру Контрерасу. Когда он наконец появился в начале переулка, мой желудок непроизвольно начало выворачивать, и я только успела высунуть из машины голову, чтобы сплюнуть полный рот желчи.

Мистер Контрерас, разрываясь между возбуждением и беспокойством, предложил мне свой огромный носовой платок, чтобы вытереть рот. Я уныло взяла его. Марлоу[15] никогда не позволял своим нервам взять над ним верх.

Мой сосед принес с собой две поношенные спецовки и огромных размеров ящик для инструментов. Мы запихнули все это в багажник. Я села за руль и двинулась к выезду из нашего района. Прежде чем делать что-либо еще, мне нужно было выпить стакан воды и что-нибудь съесть – вот еще земные потребности, которые, кажется, никогда не отягощали жизнь великих детективов.

Мы нашли круглосуточно работающее кафе на Кларк и остановились, чтобы купить сэндвичей. Поскольку эта часть Норт-Сайд становилась все более фешенебельной, это место осталось одним из немногих, куда могли зайти полицейские, водители грузовиков и другие, кто работал в ночную смену.

Мистер Контрерас, извинившись, ушел, не доев свой сэндвич с ветчиной.

– Я кое о чем подумал, дочка. Оставайтесь здесь и ведите себя естественно.

Он исчез прежде, чем я успела возразить, оставив у меня смешанное чувство недоумения и гнева. Я определенно не из тех, кто любит ждать. За этот вечер уже второй раз я могла на себе почувствовать, насколько жестокой я была всякий раз, когда оставляла своего соседа всю ночь в тревоге мерить пол, пока я прыгала с подъемных кранов. Я не была уверена в том, что от этих ощущений улучшится мой характер или мои склонности.

После пяти минут его отсутствия я заплатила по счету кассиру. Я уже выходила, чтобы отправиться на его поиски, когда он появился в дверях с таким довольным видом, как у только что набедокурившего озорника, и все ядовитые остроты вылетели у меня из головы.

– О, вот вы где, дочка. Я думал, что вы будете меня ждать.

– Я оплатила счет. Кто-то уже собирается съесть остатки вашего сэндвича. Вы не хотите его спасти?

– Нет. Я достаточно съел. Сказать по правде, мой желудок сейчас не воспринимает никакую пищу. Я раздобыл кое-что, это нам здорово поможет.

Я вытолкнула его на улицу к «нове», прежде чем он сумел объявить об этом во всеуслышание в кафе. Когда мы сидели в безопасности в машине, он помахал передо мной какими-то листами бумаги. Я попыталась было включить верхнее освещение, но оно отказало, еще когда машина проехала свою первую сотню тысяч миль. Я выехала со стоянки и остановилась под уличным фонарем. Мистер Контрерас стащил пачку бланков-заказов из фургона «Срочные ремонтные электроработы Клосовски».

– Я увидел, что дверь незаперта, еще когда мы проезжали мимо, а потом, пока мы ели, я подумал: а почему бы и нет? Они выглядят куда более официально, чем те, что мы можем состряпать в вашем офисе.

Мы решили рискнуть, понадеявшись на то, что мой офис все еще чист, и отправиться туда, чтобы изготовить документы, которые провели бы нас в «Кроуфорд, Мид». Мистер Контрерас был прав: эти бумаги были намного лучше, чем «документы», наспех напечатанные на моей «Оливетти».

– И еще, – прибавил он срывающимся от возбуждения голосом, – я раздобыл вам кепку – вам нужно прикрыть эти ваши кудри.

Он вытащил из заднего кармана кепку Клосовски.

– Жаль, что вы не нашли мне еще фальшивых усов и бороды. Знаете, думаю, нам лучше двигаться к фургону. Может быть, это была его любимая кепка.

Мы остановили «нову» на Адамсе и сделали пешком крюк, чтобы подойти к Палтинею с севера. После того как вчера я совершенно беспрепятственно вошла в свой офис и вышла оттуда, я была совершенно уверена, что мы имеем дело с любителями, которые даже не знают, где мой офис, но тем не менее не было никаких оснований дать им обнаружить машину, которую мы с таким трудом раздобыли.

Сейчас выпал один из тех редких случаев, когда лифт работал. Я поехала на лифте, а мистер Контрерас поднимался пешком. Я дала ему ключ от лестницы, сопроводив его инструкцией бежать со всех ног за полицией, если на меня нападут, а не ввязываться в драку.

Он упрямо выпятил губу:

– Я не из тех парней, которые убегают, когда нападают на леди. Вам лучше было бы с этим смириться.

К моему ужасу, он вытащил из-под спецовок гаечный ключ. Это было его любимое оружие, которым он орудовал больше с упоением, чем с умением. Я принялась было спорить с ним, но потом решила, что на это нет времени. В любом случае вероятность того, что на меня нападут, была не так велика.

Когда лифт со скрипом остановился на четвертом этаже, я выключила свет и выбралась наружу на коленях, упираясь левой рукой в стену, чтобы не потерять равновесие, а в правой держа перед собой «смит-и-вессон». Коридор казался свободным; я быстро включила карманный фонарик, чтобы получше осмотреть путь, и никого не увидела.

Дирекция Палтинея не поощряла своих арендаторов к использованию оборудования: о ночном освещении в коридорах здесь и не слышали. Я поднялась и на цыпочках прошла к своему офису. После того как проработаешь в здании двенадцать лет, не составит труда перемещаться по нему в темноте.

Как я и надеялась, никто не сидел в засаде – ни в коридоре, ни в моем собственном офисе. Я успела включить свет и вставить в «Оливетти» один из стянутых мистером Контрерасом бланков, когда он вошел, – в темноте ему пришлось повозиться, чтобы открыть дверь лестничной клетки.

– Так что вас могли стереть в порошок, пока я, как дурак, возился там с этой проклятой дверью. Как будто мало, что я так переживаю из-за того, что послал Эдди на смерть.

Я положила руку на клавиатуру.

– Это случилось совсем не так. Он сам решил связаться с «Даймонд хэд» – вы не заставляли его это делать. Равно как и ваш звонок не заставлял их убивать его: может быть, он только ускорил события. Если бы мы увиделись с ним сегодня днем…

– То вы могли бы вразумить его, и он до сих пор был бы жив. Вам вовсе не нужно быть ко мне снисходительной, дочка, только для того, чтобы меня успокоить. Я сам вижу, что разговаривать с людьми – это дело куда более сложное, чем я себе представлял.

Я встала из-за машинки и приобняла его за плечи.

– Самое плохое, что вы можете сделать, занимаясь расследованием, – это остановиться и начать пережевывать, что же вы сделали неправильно. Когда дело окончено, можно потратить время на то, чтобы сделать выводы из своих ошибок. Но когда вы находитесь на середине пути, то вы должны поступать как герцог Веллингтон: забыть об этом и идти дальше.

– Герцог Веллингтон, говорите? Это тот парень, который разбил Наполеона, правильно?

– Тот самый. – Я снова села за пишущую машинку. – Расскажите мне, что такого страшного может случиться с электропроводкой – что-нибудь такое опасное, чтобы мы не могли допустить никого наблюдать за нами, пока мы будем работать, из опасения, что они обожгут глаза.

Мистер Контрерас подтащил один из моих стульев для клиентов к пишущей машинке.

– Я не знаю, дочка. Сейчас у всех в офисах стоит это модное, современное оборудование, я не знаю, что у них там, и, честно вам скажу, я не знаю, что с ним может такое случиться.

– Не беспокойтесь об этом. Молодые гончие, на которых мы там можем наткнуться, тоже не знают. У Дика, вероятно, есть компьютер и у его секретарши – терминал, выходящий на общую систему компании. – Я попыталась представить себе офис моего бывшего мужа. – Наверное, у нее есть большой принтер, потому что ей приходится печатать много различных документов. Поскольку он один из старших партнеров, то у нее может быть свой отдельный принтер.

Мистер Контрерас медленно обдумывал мои слова, чертя на клочке измятой бумаги какую-то диаграмму.

– Хорошо. Напишите что-нибудь про короткое замыкание на корпус машины – может быть, оператора ударило током, или отбросило ее на другой конец комнаты, или еще что-нибудь.

Я напечатала то, что он сказал, добавив дату и время поступления звонка. Потом я сделала фальшивый фирменный бланк Клосовски, взяв шапку от бланка заказов, а снизу подложив чистый лист бумаги, и сняла копию на своем ксероксе. Под руководством мистера Контрераса я напечатала на этом бланке отчет предыдущей проверки случая короткого замыкания в кондиционере, обнаруженного в офисе Р. Ярборо. Все это было вопиющей фальшивкой, но все же это могло помочь нам попасть в здание.

Несмотря на поздний час, целая стая не знающих усталости молодых юристов порхала по офисам «Кроуфорд, Мид». Мы прошли через их запертые двери из красного дерева, просто показав наш заказ на работу ночному охраннику, сидящему в главном вестибюле, и попросив его позвонить в офис и предупредить о нас.

Никто не сообщал ему о повреждениях в электросети здания; он глядел угрюмо и испуганно и грозился звонить своему начальнику. Мы убедили его в том, что неполадки возникли только в одном офисе на тридцатом этаже, что наш начальник очень строго предупреждал нас, чтобы мы не тревожили людей, раз нам нужно проверить проводку только в одной комнате.

– Не подставляйте нас, ладно? – попросила я.

Он неохотно согласился никому об этом не говорить и позвонил наверх.

– Но вы лучше предварительно дайте мне знать, если там что-нибудь задымится, – сказал он.

– Если там что-нибудь задымится, то вы окажетесь на самой удачной позиции – около двери, – заметила я, следуя за мистером Контрерасом к лифту.

Когда мы оказались на тридцатом этаже, мистер Контрерас взял все в свои руки. Хотя кепка Клосовски прятала мои волосы и бросала тень на лицо, мы не хотели рисковать тем, чтобы меня кто-нибудь узнал. Самой большой опасностью был Тодд Пичи, который знал мистера Контрераса так же хорошо, как и меня, и мог работать допоздна. Однако мы могли и не беспокоиться – как заметил мистер Контрерас, рабочих в подобных офисах считают за людей не более одушевленными, чем мебель.

Мистер Контрерас махнул нашим бланком перед носом молодого человека в футболке и джинсах, подчеркнув крайнюю опасность того, что может случиться, если неопытный человек близко подойдет к опасным электронам, витающим вокруг офиса Дика. Прихватив на всякий случай массивную связку ключей, молодой человек проводил нас до площадки внутренней лестницы.

– Офис мистера Ярборо находится в конце коридора. Вот этот ключ должен открыть его офис. Если вы не возражаете, мне нужно вернуться на пост. Вы, наверное, сами сможете найти дорогу отсюда. Когда будете уходить, можете оставить ключ на столе у проходной.

– Правильно, – строго произнес мистер Контрерас. – И проследите за тем, чтобы никто сюда не входил, пока мы не дадим вам зеленый свет. Нам нужно будет обрезать одну линию. Вы можете в какой-то момент заметить, что свет потускнел, но это пусть вас не беспокоит.

Наш проводник был не в силах дождаться, пока сможет уйти. Если нам повезет, то вся команда в достаточной степени испугается, чтобы уйти сегодня с работы пораньше. Мне вовсе не хотелось, чтобы какой-нибудь храбрец пришел поглядеть, что у нас происходит, в то время как я буду снимать копии с документов Дика.

Когда я открыла офис своего бывшего мужа, я почувствовала что-то вроде чувства вины. Это напомнило мне времена, когда я была маленькой и влезла в ящик, где у моего отца лежал его полицейский револьвер. Я знала, что мне нельзя к нему прикасаться и даже знать, где он находится, и возбуждение и стыд так захлестнули меня, что я была вынуждена надеть роликовые коньки и несколько раз объехать вокруг квартала. Испытывая тяжелые угрызения совести, я подумала, не те ли самые чувства и привели меня к работе детектива. Я вспомнила совет, который дала мистеру Контрерасу, – для самоанализа будет куча времени попозже.

Дик удостоился офиса из нескольких комнат: приемной, закутка для его секретарши и просторного кабинета, закругленные окна которого выходили на Чикаго-Ривер. Мистер Контрерас занялся распаковкой своего багажа в приемной, вытащив несколько кабелей, якобы предназначавшихся для работы, и разложив их по всему полу. Он также принес с собой маленькую электрическую отвертку, с помощью которой открыл отверстие в полу, обнаружив интересующий его узел проводки.

– Идите в кабинет и смотрите бумаги, дочка. Если кто-нибудь покажется, я начну с ним шуметь.

Я поймала себя на том, что на цыпочках пробираюсь в офис Дика, словно звук моих шагов мог разбудить его в «Оук-Бруке». В комнате не было специальных шкафов для документов. У него было несколько полок, на которых стояли книги по юриспруденции, видимо нужные ему для каждодневной работы, откидная доска из светлого дерева с наплывами, очевидно служившая письменным столом, и искусно отделанный сервант, на котором высилась немецкая керамика и бар. С фотографии на столе на меня глядели Тэри и трое их белокурых отпрысков.

Дверь в боковой стене вела в ванную комнату. За следующей дверью открывался стенной шкаф. Там висело несколько чистых рубашек. Я не могла удержаться, чтобы не просмотреть их; сзади у стены висела та, которую я облила кофе. Он забыл забрать ее домой, чтобы Тэри могла ею заняться. Или, может быть, он не хотел объяснять ей, как это все случилось. Я усмехнулась с детским торжеством.

Я снова прошла на цыпочках в офис секретарши. Харриет Регнер связала свою судьбу с Диком, еще когда он только начинал свою карьеру, и у них была общая секретарша еще с пятью сотрудниками. Она была его исполнительным секретарем уже десять лет и руководила его небольшим штатом клерков и юристов. Если бы Дик был вовлечен во что-нибудь действительно незаконное, доверил бы он это Харриет? Такие мужчины, как Дик, похоже, всегда находят женщин, которые в своей безграничной преданности им начинают считать, что их начальник важнее, чем закон. Харриет вполне могла взять на себя что-нибудь сомнительное. В ходе той канцелярской работы, которую ей приходилось вести, ей могли попасться какие угодно документы.

Следуя этой великолепной логике, я подошла к ее шкафам с документами. Их светлые стенки с наплывами сочетались со столом Дика, хотя я подозревала, что в данном случае это всего лишь фанера. Без отмычки пришлось приложить немало сил, чтобы открыть шкафы: мне пришлось сходить за мистером Контрерасом и попросить его открыть их своей электрической отверткой. Хотя меня не очень волновало, узнает ли Дик, что я была здесь, – я даже не побеспокоилась о том, чтобы надеть перчатки. Одно дело было выяснить, в чем он замешан, и совершенно другое – решить, как объявить ему о том, что я знаю. Если он подумает, что я взломала его офис, то это может вынудить его к немедленным действиям.

Как только я открыла шкафы, «Даймонд хэд» приветствовал меня оттуда. Дела этой компании занимали один шкаф целиком и еще верхний ящик соседнего. Я думала, что, как только найду документы, я отправлюсь домой налегке. Я совсем забыла об огромном количестве бумаг, которые производит юридическая контора: это единственный способ показать, что они действительно работают. Когда мистер Контрерас услышал, как я ругаюсь, он подошел, чтобы посмотреть, что случилось. Он сочувственно прищелкнул языком, но ничем не мог мне помочь. В любом случае ему нужно было возвращаться на свой пост у двери.

Я бегло просмотрела содержимое первого ящика. Там были материалы, связанные с условиями продажи «Даймонд хэд» фирмой «Парагон стил» новым владельцам. «Парагон» купила фирму, выпускающую вертолеты, «Сентрал стейтс авиэйшн, инк». Департамент юстиции постановил, что в связи с этим приобретением они должны отказаться от «Даймонд хэд». Это обстоятельство объясняло, почему они избавились от маленькой компании по производству двигателей, чего я все время не могла понять.

Огромная пачка документов относилась к деталям соглашения между «Парагон» и «Даймонд хэд». Я пролистала их, желая ознакомиться с ними подробнее, но мне нужно было добраться до материалов, которые могли раскрыть условия соглашения между «Даймонд хэд» и Эдди Мором. Тщательно сложив все бумаги в том порядке, как они лежали, я положила эту пачку рядом с собой на пол и перешла к следующему ящику.

Здесь я нашла документы, касающиеся выпуска облигаций, который позволил Джейсону Фелитти купить завод по выпуску двигателей. Тайны семьи Фелитти открылись мне из писем Питера Фелитти к Дику. Джейсон Фелитти уже давно продал большую часть своей доли в «Амальгамейтид портедж», очевидно, для того, чтобы финансировать свои политические устремления в округе Дю-Пейдж. Остаток он использовал на то, чтобы приобрести долю в «Ю.С. Метрополитен-банк энд траст».

Когда он захотел продать эту долю, чтобы получить средства для приобретения «Даймонд хэд», Питер наложил на это дело запрет. Пусть Джейсон находит средства путем получения займов, писал он Дику. Это было в 1988 году. Тогда было сравнительно легко найти банк-инвестор, который бы согласился выпустить займ, что позволило бы Джейсону оплатить свою покупку.

То же самое письмо объясняло, почему Джейсон хотел приобрести «Даймонд хэд», или, по крайней мере, излагало версию Питера по этому поводу. Джейсон играл в гольф с одним из внешних директоров «Парагон», своим близким политическим соратником, который также состоял в правлении «Ю.С. Метрополитен». Этот близкий друг знал, что Джейсон хочет утвердиться как удачливый финансист независимо от своего брата, – так почему бы не купить «Даймонд хэд»? Поскольку «Парагон» должна была избавиться от этой компании за шестьдесят дней, они бы приняли любое предложение о покупке.

Все это было очаровательно, но здесь не было ничего незаконного. Даже аморального. Только в следующем ящике я обнаружила то, что искала.

Джейсон через год после своей покупки не смог выплатить проценты по займу. Авиационная промышленность переживала спад. Основная продукция «Даймонд хэд» не находила сбыта. И даже если бы и находила, выручка от продажи не покрыла бы предназначенной к выплате суммы, не говоря уже о вложениях в производство.

Но размер пенсионного фонда для наемных работников «Даймонд хэд» составлял в тот момент примерно двадцать миллионов долларов. Если бы Джейсон смог им воспользоваться, то он мог бы облегченно вздохнуть. Проблема была вот в чем: неофициальный опрос рядовых сотрудников показал, что он вряд ли получит их согласие на то, чтобы перевести пенсионный фонд в ежегодную ренту. Но Эдди Мор, глава местного комитета профсоюза, согласился это сделать. В обмен на пятьсот тысяч долларов наличными он подписал документы, позволяющие «Даймонд хэд» продать пенсионный фонд и перевести его в ежегодную ренту.

Но как они выкрутились из создавшегося положения? Ведь у них было много пенсионеров, таких, как мистер Контрерас. Определенно они бы заметили, что их чеки падают в цене. Я уже собиралась было позвать своего соседа, когда нашла ответ. Рента должна была выплачиваться таким образом, чтобы нынешние пенсионеры могли получать столько же, сколько раньше. Учреждение, производившее выплаты, менялось: место «Аякс иншуранс компани», которая прежде управляла пенсионным фондом организации, заняла «Урбан лайф», страховая компания, которая принадлежала директорам «Ю.С. Метрополитен» и которая также согласилась приобрести значительную часть ничего не стоящих облигаций «Даймонд хэд».

Я почувствовала, что задыхаюсь. Запустить руки в пенсионный фонд без согласия профсоюза и заплатить Эдди Мору за его согласие! Конечно, его, как полагалось, избрали представителем профсоюза. Федеральные власти могли проследить за соблюдением всех правил, что делало всю операцию совершенно законной. Но Эдди, зная, что Митч Крюгер погиб, потому что разведал, в чем здесь дело, мог почувствовать себя не в силах после этого встречаться с еще одним старым знакомым с завода. Когда позвонил мистер Контрерас, может быть, в нем пробудилась верность своему союзу. Может быть, он позвонил Милту Чамферсу и сказал ему, что больше не может обманывать своих товарищей. Интересно, узнаю ли я это когда-нибудь?

Часы с золотым ободком на столе Харриет пробили время. Я в испуге подняла голову: было уже два часа, а мне нужно было просмотреть еще три ящика. Вошел мистер Контрерас, чтобы посмотреть, как у меня дела.

– Я только что вернулся с разведки. По-моему, теперь мы остались одни. Я могу что-нибудь сделать?

– Хотите снять копии с некоторых документов? Похоже, я нашла кое-что горяченькое. Не теряйте время сейчас, чтобы это прочитать; от этого вы с ума сойдете и не сможете продолжать.

Он был рад мне помочь, но никогда раньше не пользовался копировальным аппаратом. Ксерокс Харриет был настолько сложным, что немало времени ушло на объяснения, как нужно с ним работать. Было уже почти три часа, когда я вернулась к своим бумагам.

Я быстро просмотрела оставшиеся документы, надеясь найти упоминание о «Чикаго сеттлмент». Когда я ничего не смогла найти, я запихнула бумаги туда, где они лежали раньше, и вернулась к пачке документов, связанных с «Парагон стил». Мистер Контрерас закончил снимать копии. Положив копии рядом со мной, он, деликатно кашлянув, сказал, что пойдет поищет мужской туалет. Я с отсутствующим видом кивнула, вспомнив о личном сортире Дика только тогда, когда он уже исчез в коридоре.

Я уже подобралась было к бумагам, которые обещали быть весьма интересными – по поводу обязательств «Парагон» поддерживать функционирование «Даймонд хэд», когда мистер Контрерас вбежал в комнату:

– Кто-то идет сюда, дочка. Думаю, это могут быть копы. Я только дошел до двери, чтобы бегло осмотреть место…

– Возьмите свои инструменты, а остальное объясните мне позже. Если они идут сюда, я хочу, чтобы они застали вас за привинчиванием крышки, закрывающей проводку.

Он, спотыкаясь, поспешил в приемную. Я сложила все бумаги в папки и запихнула их в ящики так, как они и лежали раньше. С секунду я нерешительно смотрела на ксерокопии. Если это действительно были полицейские, то они не должны были найти эти бумаги при мне.

Я открыла боковой ящик Харриет и достала оттуда большой манильский конверт с обратным адресом «Кроуфорд, Мид» в углу. Засунув в него свои копии, я адресовала конверт себе самой в свой офис и бросилась бегом по коридору. На бегу я крикнула мистеру Контрерасу, чтобы он не беспокоился и что я его не бросаю.

Мистер Контрерас был прав: это были полицейские. Я слышала, как они разговаривают внизу у внутренней лестницы, обсуждая, как обыскать верхние этажи. Слегка впадая в панику, я искала во всех комнатах, пока в одной из них не нашла корзину с предназначенной к отсылке почтой. Я сунула свой конверт в середину стопки и вернулась к мистеру Контрерасу.

Я подошла к офису как раз в тот момент, когда один из патрульных уже шел по коридору вместе с ночным охранником из вестибюля.

Фред Ропер, ночной охранник, торжествовал:

– Я знал, что с кондиционерами не могло ничего случиться. Раз мне ничего об этом не сказали, когда я вышел на дежурство, значит, все в порядке.

– У вас ушло всего пять часов на то, чтобы об этом догадаться, – сказал мистер Контрерас. – Что вы для этого делали: сняли ботинки и носки и ждали, пока эта мысль дойдет от пяток до головы?

Фактически нас еще не арестовали, а только привели в один из маленьких боковых кабинетов для того, чтобы задать вопросы. Мистер Контрерас находился в таком взвинченном состоянии, что если бы его энергии дали выход, то ее хватило бы, чтобы послать ракету на Марс. Я только надеялась, что он успокоится, прежде чем к нашему списку прибавятся новые обвинения; незаконное проникновение в помещение и обыск – этого было более чем достаточно. Хотя нам удалось вовремя убрать большую часть улик, мистер Контрерас, когда появились полицейские, все еще перематывал мотки проволоки.

Его последнее замечание было определенно справедливо. Это крайне обидело Фреда Ропера. Он начал в третий раз подробно объяснять, что у него стали возникать подозрения после того, как ушли последние служащие «Кроуфорд, Мид» – это было около половины второго, – а мы до сих пор еще были наверху. Наконец до него дошло, что мы затеяли там что-то неладное, и он позвонил своему начальнику. Ночной дежурный охранной фирмы позвонил дежурному управляющему инженерных служб здания и убедился в том, что все приборы и проводки функционируют исправно. Согласно распоряжению своего начальника Ропер вызвал полицию.

Неторопливый гнусавый голос Ропера, возбужденно повторявшего свой рассказ, полиция использовала как орудие пытки, с помощью которого можно выбить у меня признание.

– Что же вы здесь делали? – строго спросил старший патруля. – И хватит морочить нам голову, что вы электрик, а это ваша соседка, которая вам помогает. Сотрудники этой службы так не действуют. А простые соседки не носят с собой пистолет и лицензию частного детектива.

Офицер Арлингтон был плотно сложенным мужчиной около шестидесяти с лысиной, которую он пытался прикрыть несколькими длинными прядями волос, зачесанных сбоку. Как только он втолкнул нас в конференц-зал – не сказав еще ни слова, – он снял фуражку и причесался.

– Нет, я знаю, – поспешно сказала я, пока мистер Контрерас снова не выступил на ковер. – Мистер Контрерас только пытается защитить меня, что очень любезно с его стороны. Дело в том, ну, об этом очень трудно говорить с незнакомыми людьми.

– Привыкайте, девочка, – вы увидите много незнакомых вам людей, прежде чем закончите рассказывать свою историю. – Офицер Минивер, более молодой чернокожий полицейский, разделял грозное отношение своего товарища к подозреваемым.

– Ну ладно, дело вот в чем. – Я развела руками, изображая женскую слабость и беспомощность. – Тот человек, в офисе которого мы были, мой бывший муж. И я никак не могу от него добиться выплаты алиментов на детей. У меня нет денег, я не могу позволить себе тащить его в суд, а если бы и были, как я смогу выиграть процесс против такого крупного юриста, как он?

– Многие женщины не могут получить алименты, но они же не взламывают офисы своих мужей. Зачем вам это понадобилось?

– Я надеялась найти, ну, может быть, свидетельства того, что он в состоянии платить. Он все время повторяет мне, что не может себе этого позволить, потому что у него заложен дом и у него есть новая семья и все такое в «Оук-Бруке».

– И для этого вам нужен был пистолет? – насмешливо произнес Минивер.

– Он раньше угрожал мне. Может быть, это было глупо с моей стороны, но я не хотела, чтобы меня снова избили.

– Он страшный человек, страшный, – подтвердил мистер Контрерас. – Я никогда не смогу понять, как он мог так подло поступить с такой милой девушкой, как Вик.

Я понимала, что ни у Арлингтона, ни у Минивера сердца от этого не разобьются. Им, казалось, доставляло удовольствие думать, что Дик оказался достаточно хитрым, чтобы уклониться от своих обязанностей. Они задали мне ряд вопросов о решении суда по нашему делу и о том, как Дик умудрялся столько лет избегать уплаты алиментов.

В конце допроса Арлингтон восхищенно присвистнул:

– Пожалуй, это юридическое образование в конечном счете что-то дает… Жаль, душечка, что вы не потратили свои деньги на адвоката, вместо того чтобы врываться в офис. А вам определенно придется потратиться на адвоката, потому что мы вас арестуем.

– Почему бы нам сначала не позвонить Ричарду Ярборо? Ведь это он, в конце концов, должен будет выдвинуть обвинение?

– Да, но парень, который не станет платить алименты, вряд ли с пониманием отнесется к тому, что вы копались в его личных бумагах, – сказал Арлингтон.

– Пусть он сам это решит. Что я точно знаю о Ричарде Стэнли Ярборо, так это то, что он терпеть не может, когда другие решают за него.

Сейчас было половина пятого. Они чувствовали, что не могут беспокоить такого важного адвоката среди ночи. Как бы то ни было, им страшно хотелось забрать нас с мистером Контрерасом в отделение и запихнуть в камеру на остаток ночи.

– Я имею право сделать один телефонный звонок, – сказала я. – И у меня нет никаких предписаний насчет того, можно ли беспокоить такого важного человека дома. Так что я позвоню ему. Вы можете слушать по параллельному телефону, но вашему начальнику необязательно будет знать, что вы его беспокоили.

Прежде чем Минивер или Арлингтон успели возразить, я подошла к телефону, стоявшему в углу, и набрала домашний номер Дика. По какой-то умственной извращенности я знала его номер наизусть.

Он снял трубку на пятом звонке, его голос был хриплым от сна.

– Дик, это Виктория.

– Вик! Какого черта ты сейчас звонишь? Ты хотя бы представляешь, сколько сейчас времени?

– Четыре тридцать пять. Я сейчас в твоем офисе, и пара полицейских хочет арестовать меня за незаконное проникновение. Я подумала, что ты сначала захочешь сам что-нибудь сказать по этому поводу.

В комнате не было второго телефона. Арлингтон послал Минивера пробежаться по коридору и поискать линию, с которой он мог бы послушать. Только сейчас я услышала щелчок и поняла, что он на проводе.

– Черт побери, конечно хочу. Какого дьявола ты делаешь в моем офисе?

– Я так переживала из-за того, что облила утром твою рубашку, что не могла заснуть. Я подумала, что если я смогу взять ее домой и выстирать ее для тебя, то ты, может быть, меня простишь. Конечно, я никогда не умела хорошо гладить, но, может быть, Тэри сможет это сделать.

– Черт тебя побери, Вик! – Я услышала на заднем плане приглушенный голос, а потом Дик мягко проговорил: – Нет, все в порядке, любимая. Это только клиентка, у которой не все в порядке с головой. Прости, что разбудил тебя.

– Леди говорит, что вы не хотите платить ей алименты, – вмешался в разговор Минивер.

– Я не хочу – что?

– Дик, если ты будешь и дальше так кричать, бедная старушка Тэри никогда не сможет снова заснуть. Ты же знаешь, те выплаты, которые ты должен мне на малышей Эдди и Митча. Но я посмотрела в твоей папке по «Даймонд хэд» и обнаружила, что у тебя куда больше денег, чем я могла когда-либо мечтать. Я не могу купить себе новые туфли, потому что каждый цент, который мне удается заработать, уходит на то, чтобы прокормить двух твоих маленьких мальчиков, но если бы ты смог кое-что выделить из «Даймонд хэд», ну, тогда все было бы по-другому.

На другом конце провода воцарилась долгая тишина, потом Дик потребовал, чтобы ему дали поговорить с офицером и чтобы я этот разговор не слышала. Минивер, чтобы убедиться, что я не слушаю, распорядился передать трубку Арлингтону. Мне показалось, что Дик спрашивал, рылась ли я в его бумагах, потому что Арлингтон сказал, что они нашли у меня только пистолет.

– Он снова хочет с вами поговорить, – кивнул в мою сторону Арлингтон.

– У тебя нет никаких доказательств, – сказал Дик не допускающим возражений тоном, когда я снова взяла трубку.

– Любимый, ты всегда меня недооцениваешь. Я сплавила все из здания, прежде чем показались полицейские. Поверь мне, я смогу показать это своим друзьям из газеты уже завтра к этому времени.

В трубке стало так тихо, что я могла слышать, как начинают петь птицы в «Оук-Бруке».

– Вы еще здесь, офицер? – наконец произнес он. – Можете ее отпустить. Пожалуй, я не хочу сейчас выдвигать обвинение.

Минивер и Арлингтон были так разочарованы, что не могут нас арестовать, что мы очистили здание так быстро, как только могли. Я не хотела, чтобы им пришло в голову еще какое-нибудь обвинение, например в том, что мы назвали себя электриками. Полиция проследовала за нами до «новы», а потом ехала за мной на близком расстоянии, пока я не проехала выезд с Ла-Салль на Лейк-Шор-Драйв. Они отвязались от нас только на Фуллертон.

Мы проехали по Белмонту, где я свернула в порт и выключила двигатель. Небо на востоке уже розовело, предвещая рассвет.

Мы усмехнулись, глядя друг на друга, а потом внезапно оба рассмеялись. Мы смеялись до тех пор, пока у нас не заболели ребра и слезы не потекли по щекам.

– Что мы теперь будем делать? – спросил мистер Контрерас, когда оправился от приступа смеха.

– Спать. Я больше ничего не смогу делать, если не посплю несколько часов.

– Знаете, дочка, я так… Я не знаю, какое подобрать слово. Не думаю, что я смогу заснуть.

– Возбуждены, – подсказала я. – Да, но так вы очень скоро развалитесь и не будете ни на что годны. Кроме того, вас ждет Пеппи. Что я думаю…

Я поглядела на часы. Пять пятнадцать. Было слишком рано кому-нибудь звонить, но я не хотела сейчас возвращаться домой одна. В собственной квартире я должна быть в безопасности, но если Винни все-таки был связан с Чамферсом, то он мог впустить в дом целую банду, чтобы подстеречь меня. Или, что еще хуже, моего соседа. Будь я проклята, если попрошу помощи у Конрада Роулингса. Это означало, что придется обратиться к своим друзьям, братьям Стритер. Они занимались перевозкой мебели, но подрабатывали и услугами по охране.

Как оказалось, я не разбудила Тима Стритера. Они с братом Томом уже встали и собирались пораньше позавтракать перед тем, как начинать свою работу по перевозкам. Если я смогу подождать до шести часов, они соберут по дороге команду человек из пяти.

Я была голодна как волк. Мы скоротали время в круглосуточно работающем кафе, куда заходили прошлым вечером. Мистер Контрерас, который считал, что он не голоден, умял яичницу из трех яиц, сэндвич с мясом, кусок ветчины и четыре ломтика поджаренного хлеба. Я остановилась после двух яиц и сэндвича с мясом. Я надеялась, что никто не собирается на нас нападать: набивать желудок – это не лучший способ подготовки к бою.

Тим и Том Стритеры показались в десять минут седьмого, весело насвистывая и перешучиваясь со своей командой. Оба Стритера были огромные парни, выше шести футов четырех дюймов ростом, и с такими мускулами, которые позволяли им снести на руках пианино через пять лестничных пролетов. Трое остальных парней тоже были далеко не маленькими.

Оставив двоих из команды у парадного входа, все остальные пошли к заднему входу. Если бы кто-нибудь поджидал на лестнице, мы могли бы их заметить, прежде чем попали бы в ловушку. Солнце было уже довольно высоко, и было очевидно, что вокруг было пусто. Мы проверили за мусорными контейнерами в подвале только для того, чтобы быть уверенными в полной безопасности, потом поднялись ко мне в квартиру. Никто не проник через мою охранную систему.

Мы осторожно вышли через парадную дверь на лестничную площадку, но там тоже все было чисто. Я зажгла свой карманный фонарик. Кто-то побывал здесь прошлым вечером: на полу оставили смятый пакет из «Макдональдса». И кто-то мочился на лестницу. Почему-то это меня взбесило больше, чем мысль о бандитах, поджидающих меня в засаде.

– Это просто хулиганы, лапушка, – успокаивал меня мистер Контрерас. – Вы не должны так убиваться из-за какой-то шайки хулиганов. Я приду и все здесь уберу.

– Вы идите позаботьтесь о Пеппи. А я побеспокоюсь об этом.

Тим спросил, не нужен ли мне кто-нибудь, чтобы покараулить днем, – они могли бы управиться с работой и вчетвером. Я потерла глаза, пытаясь собраться с мыслями. От усталости мои мозги были словно закованы в бетон.

– Не думаю. Днем все должно быть нормально. Можно я свяжусь с вами сегодня вечером? У вас найдется кто-нибудь, если нам понадобится лишний человек для драки?

Тим с готовностью согласился – в последнее время у них было не много работы. Во время экономического спада мало кто покупал новые дома и переезжал туда. Мы вместе сошли вниз, чтобы убедиться, что и у мистера Контрераса все спокойно. После этого я еле нашла в себе силы подняться на три лестничных пролета к своей собственной квартире. Я знала, что мне следовало бы вымыть лестницу, но не могла заставить тело предпринимать еще какие-то усилия. Я только вспомнила, что надо снять кобуру и расстегнуть бюстгальтер, и, проделав это из последних сил, повалилась на кровать.

Мой сон время от времени прерывали видения худшей работы, которую мне когда-либо приходилось делать, когда я пыталась продавать книги «Тайм лайф» по телефону в начале семидесятых; только в моих снах меня преследовал безжалостный телефонный торговец. Один раз я решила, что на самом деле схватила телефонную трубку, и заорала: «Я сейчас ничего не хочу покупать». Я бросила трубку только для того, чтобы телефон снова начал звонить.

Я села на кровати. Было половина второго, и рот у меня был словно забит ватой. Телефон продолжал звонить. Я злобно поглядела на него, но наконец сняла трубку:

– Да?

– Это Виктория Варшавски? Какого черта вы только что бросили трубку? Я пытаюсь дозвониться до вас все утро.

– Я не получаю у вас зарплату, мистер Лоринг. Я не обязана подпрыгивать достаточно высоко и достаточно быстро, чтобы доставить вам удовольствие.

– Перестаньте молоть чепуху, Варшавски. В понедельник вы со страшной силой давили на меня, предупреждая, что о делах «Парагон» будет рассказано в газетах, если я с вами не поговорю. Вы не можете проделывать со мной такие фокусы, а потом бросать трубку.

Я состроила трубке кислую физиономию.

– Хорошо. Давайте поговорим. Если вы сейчас выедете, то через полчаса сможете встретиться со мной в Линкольнвуд.

– Да, но сегодня я не могу выехать из города. Если вы сейчас выедете, то сможете быть здесь через полчаса.

Ему это страшно не понравилось. Никому из руководителей не нравится, когда вы не вскакиваете в тот же момент, как они пролаяли приказ. Но я не могла сойти со своей позиции, даже если предположить, что мое тело могло двигаться. Между Винни и Диком очень скоро должно было что-то произойти. Я хотела быть здесь, чтобы этого не пропустить.

Разговор закончился тем, что я объяснила Лорингу, как найти мой дом и квартиру.

– И кстати, откуда вы узнали номер моего домашнего телефона? Его нет в справочнике.

– Ах, это. Я позвонил кое-кому, чтобы про вас разузнать, и меня вывели на Дэроя Грэхема из «Континентал лейксайд». Он дал мне этот номер. – Старые связи начальства сработали.

Я, шатаясь, пошла в ванную, чтобы почистить зубы. Если у меня есть всего полчаса, то зарядка мне нужна куда больше, чем чашка кофе. Так как я до сих пор не купила себе новые кроссовки, я вложила все силы в гимнастические упражнения; больше, чем обычно, работала с гантелями. На это ушло добрых сорок минут, но голова стала легче, и было похоже на то, что она способна выполнить какую-то работу, если ее об этом попросят.

Я приняла душ и оделась. Я разобрала кучу барахла, которое в беспорядке валялось в шкафу в холле, и откопала старую пару кроссовок. Им было уже лет пять или шесть, и они слишком стерлись для того, чтобы в них можно было по-настоящему бегать, но ходить в них было куда легче, чем в мокасинах.

Так как Лоринг все еще не появлялся, я приготовила кофе и легкую закуску. После яичницы в шесть утра пора было возвращаться к более здоровому режиму питания. Я потушила овощи и принесла их в гостиную вместе со «смит-и-вессоном». Не то чтобы я всерьез ждала, что Лоринг будет на меня нападать, но я не хотела оказаться полной идиоткой. Я сунула пистолет под пачку газет на кушетке, и, скрестив ноги, уселась рядом.

Я уже наполовину съела свои овощи, когда позвонил Люк Эдвардс и сказал, что мой «транс-ам» готов. Он дал мне мрачный отчет о том, как пациент находился на грани смерти, и о том, как он выжил только благодаря героическим усилиям Люка.

– Можешь забрать его сегодня, Варшавски. И я бы даже хотел, чтобы ты это сделала – мне нужна «импала». У меня есть человек, который хочет ее купить.

С чувством вины я вспомнила, что оставила «импалу» за углом заведения «Барни» на Сорок первой улице. Поскольку там без конца сновали грузовики, подъезжая к складам, я могла только искренне надеяться, что любимое дитя Люка до сих пор представляет собой единое целое. Я прикинула время. Если Лоринг скоро приедет, то я смогу уйти около четырех, но мне придется ехать на юг общественным транспортом – в противном случае мне нужно было бы потом возвращаться еще и за «новой» из «Рент э рэк».

– Не думаю, что я смогу управиться раньше шести, Люк.

– У меня здесь полно работы, Варшавски. Я буду тебя ждать.

Когда мы распрощались, я снова посмотрела на часы. Было уже почти три – я решила, что Лоринг должен был мне доказать, что может заставить меня ждать, раз уж я заставила его ехать на юг. Важные персоны из корпорации – это гораздо более неприятная сторона моей работы, чем случайный убийца.

Я позвонила своему приятелю, который был старшим советником в департаменте труда, и мне повезло застать его в офисе.

– Джонатан, это Виктория Варшавски.

Последний раз мы разговаривали несколько месяцев назад. Мне пришлось пройти через установленный ритуал обсуждения проблем бейсбола – Джонатан, выросший в Канзас-Сити, питал прискорбную привязанность к «Роялс», – прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы задать ему интересующий меня вопрос. Я кратко обрисовала ему гипотетический сценарий: компания хочет перевести профсоюзный пенсионный фонд в ежегодную ренту и прикарманить деньги. Они привлекают законно избранных должностных лиц из комитета профсоюза, которые могут поставить свою подпись под этим планом.

– Теперь предположим, что эти должностные лица подписали соглашение, не ставя это на голосование всего коллектива. Признает ли суд это законным?

Джонатан обдумал ситуацию:

– Это очень сложно, Вик. По закону о пенсионном обеспечении проходило несколько подобных дел, и думаю, все бы зависело от того, как местный комитет ведет свои дела. Если его руководство принимает какие-то другие решения по финансовым вопросам без голосования, думаю, это было бы определено как законная деятельность.

Закон о пенсионном обеспечении существовал в своем нынешнем виде уже двенадцать лет и предназначался для того, чтобы защищать пенсионные и другие программы по отставке. По количеству произведенных им на свет томов, в которых были собраны случаи федерального судебного разбирательства, он уже превзошел Талмуд.

– А что, если руководители местного комитета получили солидную сумму наличными за то, что подписали этот план?

– То есть взятку? Не знаю. Если есть свидетельства намерения обмануть организацию… но если дело было только в том, чтобы перевести пенсионный фонд в ренту, то, возможно, по закону о пенсионном обеспечении это будет считаться неэтичным, но вполне законным. Это достаточно важно, чтобы я подробнее это выяснил?

– Да, это очень важно.

Он пообещал разобраться с этим к пятнице. Когда он положил трубку, я стала раздумывать, каково же было в действительности положение Дика. Его действия могли быть вполне законными до тех пор, пока Эдди Мор не подписал документ о преобразовании пенсионного фонда. Разумеется, он не был настолько ослеплен алчностью, чтобы подводить себя под заключение в федеральной тюрьме.

Мой шпинат уже слишком остыл и не вызывал аппетита. Я отнесла тарелку обратно на кухню. Видимо, ребята из «Даймонд хэд» убили Митча Крюгера, потому что он видел, что Эдди живет припеваючи, и выведал у него, каким образом он получил от компании деньги. И когда Митч пришел и попытался заставить их выделить и ему какую-то долю, они стукнули его по голове и столкнули в Сэн. Означало ли это, что они знали, что их действия были незаконными? Или они просто испугались, что это может быть незаконно? Люди впадают в панику от мысли о разоблачении, когда сделали что-то позорное. И если от боссов эта паника передается их подчиненным, которых наняли исключительно для работы, где нужна грубая сила, – в таком случае может произойти все, что угодно.

Когда Лоринг наконец позвонил в дверь, я очнулась, обнаружив, что стою с тарелкой в руках и отвлеченно смотрю в кухонное окно. Мистер Контрерас был уже на ногах и при деле: когда я открыла входную дверь, я услышала, как он с пристрастием допрашивает моего визитера.

Только сейчас я вспомнила про лужу в углу лестничной площадки. Исходящая оттуда вонь никого бы не смогла ввести в заблуждение, но сейчас было слишком поздно что-либо предпринимать.

Когда Лоринг вошел, его лицо было перекошено от гнева.

– Кто такой, черт возьми, этот старик? С какой кстати он меня допрашивает?

– Он мой партнер. Частью его работы является проверка моих посетителей. Ко мне пытаются подобраться всю неделю – это нервирует нас обоих. Кофе? Вино? Салат?

– Мне ничего не нужно. Мне не нравится здесь находиться, и я не хочу продлевать свой визит. Ваш партнер, да? Не слишком много он может делать.

– Если я не ошибаюсь, вы пришли сюда не в качестве моего бизнес-консультанта? Мне нужно приготовить кофе. Я вернусь через минуту.

Кофе, который я сварила к ланчу, уже остыл. На то, чтобы заварить свежий, ушло минут пять. К тому времени, как я вернулась в гостиную, Лоринг уже сам закипал.

– Что вы пытаетесь проделать со мной, Варшавски? Я управляю финансами крупной корпорации. Я все бросил, чтобы встретиться с членами нашего правления, которые могли дать мне зеленый свет на разговор с вами, а теперь вы вертите мной просто ради забавы. Возможно, мне лучше было бы попытать счастья с прессой.

– Нет, не лучше. И вам вовсе не нужно, чтобы я вам это говорила. Всю прошлую ночь я потратила на изучение документов, относящихся к «Даймонд хэд». Я вернулась домой в половине седьмого утра и легла спать. Теперь я знаю…

– Где? – требовательно спросил он. – Если у вас был доступ к документам «Даймонд хэд», то какого черта вы дергаете меня?

– До прошлого вечера у меня его не было. Доступа, я имею в виду. Это было чистое везение, чему, правда, в немалой степени помогли знания и опыт моего партнера. Хотя я до сих пор не знаю, в чем заключается ваша проблема. Теперь я знаю, что подписанное вами соглашение, где вы покупали «Сентралстейтс авиэйшн», подразумевало, что вы должны продать «Даймонд хэд». – Я кратко пересказала то, что мне удалось узнать прошлой ночью из документов Дика.

– Если вы знаете это, то вы знаете все, – сказал Лоринг. Его лицо все еще было жестким и суровым.

Я покачала головой:

– Что в этом секретного? Может быть, вам пришлось подписать защитное соглашение об урегулировании претензий, в котором указывалось, что вы не имеете права рассказывать об этом простым налогоплательщикам?

– Нет, ничего такого не было. Что вы знаете о требовании продать «Даймонд хэд»?

– Не так много. Что у вас было шестьдесят дней, чтобы осуществить продажу, и что Джейсон Фелитти пришел к вам с предложением, которое показалось вам лучшим, чем те, которые, возможно, поступят, если вы будете еще ждать. А потом вам пришлось дать некоторые гарантии, что вы не выпихнете их из бизнеса.

Лоринг отрывисто засмеялся:

– Хотел бы я, чтобы это было так! Нет, вы не видели настоящего решения. Или вы читали его не слишком внимательно.

– Я интересовалась им не так сильно, как… ну, некоторыми другими вещами. И у меня было всего несколько часов на просмотр документов.

– Какие другие вещи вас интересовали?

– Сначала вы, мистер Лоринг.

Он подошел к окну, чтобы справиться с одолевающими его сомнениями. Это заняло у него не много времени: он проделал весь этот путь до моего дома посреди рабочего дня не для того, чтобы вернуться с пустыми руками.

– Дэрой Грэхем предупреждал меня о вас, – проговорил он уже с меньшей враждебностью. – И я полагаю, что если он доверяет вам, то и я могу.

Я попыталась улыбнуться так, чтобы внушить к себе полное доверие.

– Если бы вы прочли это решение полностью, то вы бы увидели, что забота департамента юстиции о «Даймонд хэд» сводилась к тому, чтобы защитить их от нас: мы должны были гарантировать их выживание, продолжая обеспечивать рынок сбыта для их продукции. И продолжая снабжать их материалами.

Лоринг горько улыбнулся, когда увидел, как я открыла рот.

– Этот случай не единственный, – продолжал он. – И другие компании по производству стали вынуждены терпеть убытки по таким же причинам. Но у Фелитти были, или казалось, что были, хорошие рекомендации. Я хочу сказать, что каждый, кто связан с промышленностью Чикаго, знает «Амальгамейтид портедж». Мы уже много лет с ними сотрудничали.

– Но Питер Фелитти не стал бы связывать свою семейную компанию с «Даймонд хэд».

– Мы обнаружили это значительно позже. Но это не имело значения. Он очень хотел помочь другими способами: он видел, что Джейсон может начать размещение займа. Я полагаю, что большинство предполагали, что за «Даймонд хэд» стоит «Амальгамейтид портедж», – во всяком случае, мы думали так. Все это не имело бы значения, если бы Джейсон был честным человеком.

– Так вот что он делал? Требовал от вас поставок материалов, которые ему были не нужны, а потом перепродавал их на черном рынке? Почему же вы не обратились в федеральные органы?

– У нас не было никаких свидетельств… Нет ли у вас еще кофе? Боюсь, что я поторопился от него отказаться.

Я усмехнулась:

– Я могу сварить свежий, но тогда вам придется подождать, если только вы не согласитесь пройти со мной на кухню.

Он проследовал за мной в глубь квартиры. Я сунула тарелку с остывшими овощами в раковину и снова поставила кипятить воду. Лоринг взял со стула газеты и положил их на пол, чтобы сесть.

– Когда вы появились у нас в пятницу и принялось рассказывать сказки о том, что вы знаете, будто мы субсидируем Фелитти, я подумал, что вы работаете на него и что вы, вероятно, пытаетесь выжать из нас еще что-нибудь сверх договора. Но когда вы позвонили в понедельник и рассказали о катушках с медью – тогда я узнал, чем они занимались.

Я налила в кофейник кипящую воду.

– Вы бы могли нанять детектива и получить эту информацию еще год назад. Почему вы этого не сделали?

Он сокрушенно покачал головой:

– Мы всегда получали от них полный отчет о хозяйственной деятельности. И за ними стояла юридическая фирма с очень хорошей репутацией. Мне это не нравилось, но я не думал…

– Детектив быстро бы сказал вам, что старший партнер этой фирмы, который ведет их дела, связанные с выкупом, – зять брата Джейсона Фелитти. Тогда вы могли бы начать беспокоиться о конфликте интересов.

– Хорошо. Я найму детектива, чтобы провести расследование. Каков ваш тариф?

– Пятьдесят долларов в час плюс расходы, выходящие за пределы моей обычной деятельности.

– Вы берете слишком мало, Варшавски. Но может быть, я вас найму.

Я улыбнулась ему, показав все свои зубы.

– И может быть, я буду свободна и смогу на вас работать.

– Простите. Я не так выразился. Если говорить серьезно, то завтра я поговорю с членами правления. Теперь ваша очередь. Что вас больше всего интересовало – это погибший мужчина, о котором вы упоминали?

– Совершенно верно. – Я кратко рассказала ему о Митче Крюгере и Эдди Море и о том, что я узнала прошлой ночью из документов Дика.

– Джейсон Фелитти просто карабкался наверх, – сказал Лоринг, когда я закончила. – Он был слишком невежествен, чтобы ему в голову мог прийти такой план. Он получал от меня товар и продавал его, провел свой профсоюзный комитет в отношении их пенсионного плана, сговорился об облигациях с благотворительной организацией – все это не главное.

– Да. Это не мозг преступного мира. И даже не несостоявшийся художник, как я в свое время полагала. Просто некомпетентный честолюбец, который хотел доказать, что он такой же крупный деятель, как и его брат. Проблема заключается в том, что я не вижу, каким образом я могу обвинить их в убийстве. И меня больше беспокоит это, чем ваша проблема с воровством. Меня также беспокоит пенсионный фонд. Я не хочу, чтобы ни в чем не повинные и не причастные к этому люди были лишены своих прав.

Лоринг, конечно, заботился только о том, как защитить интересы «Парагон». Он хотел, чтобы я все бросила и принялась искать неопровержимые доказательства того, что «Даймонд хэд» перепродает материалы из «Парагон». На данный момент по этому вопросу я знала только, что они грузят катушки с медью на грузовики среди ночи, но я ничего не знала о том, действительно ли они перепродают эту медь и участвуют ли в этом члены правления «Даймонд хэд».

Я позволила ему доказывать свою точку зрения, пока сама пыталась найти ответы, которые могли бы разрешить мои собственные проблемы, но в половине пятого я выпроводила его.

– Вы уже так долго здесь сидите, что мне пришлось сдвинуть все мое расписание. Мне нужно уходить. Вы можете поговорить со мной завтра, после того как побеседуете со своим правлением.

– Так вы возьметесь за это расследование, если они одобрят мое предложение нанять вас?

– Не знаю. Но я не могу обсуждать это предложение, пока не буду знать, серьезный вы заказчик или нет.

Ему это не понравилось, но, когда он увидел, что я не собираюсь уступать, он наконец ушел, скривившись от отвращения, когда проходил мимо лужи на лестнице. Я вышла следом, задержавшись только, чтобы пристегнуть «смит-и-вессон», и пошла к платформе электрички.

По дороге я остановилась у двери мистера Контрераса, чтобы дать ему знать, куда я иду. Как полноправный партнер по преступлению, он заслуживал это знать. Кроме того, тот факт, что кто-то ждал прошлой ночью на лестнице, заставил меня быть чрезвычайно осторожной. Я хотела, чтобы он проверял перемещения по дому с еще большей строгостью, чем обычно.

– Винни может впустить в дом головорезов. Просто иногда выглядывайте за дверь. Без необходимости не высовывайтесь, но, если посторонние станут взбираться на третий этаж, вызовите полицию. Лучше всего позвоните Конраду.

Я дала ему номер домашнего телефона Роулингса, а также телефон участка и поспешно ушла, прежде чем он успел обрушить на меня поток упреков по поводу моих интимных отношений с полицейским.

Пока электричка медленно ползла к югу, я размышляла, как мне поступить в ситуации с Пичи, Винни и миссис Фризелл. Даже если я докажу, что Винни и Крисси убедили миссис Фризелл купить бесполезные облигации «Даймонд хэд», я не была уверена, что прокурор штата сочтет это достаточно гнусным, чтобы лишить Пичи опекунских прав. Я также думала, можно ли будет убедить странного, отчужденного сына миссис Фризелл предпринять еще какие-то действия. Поскольку главные его соперники в борьбе за ее привязанность, собаки, были выведены из строя, то, может быть, он, по крайней мере, захочет защитить свое собственное скудное наследство.

Я вылезла из электрички на углу Двадцать второй и Кедзи около половины шестого. Отсюда до «Барни» было больше двух миль, но я решила пройтись пешком, чтобы проветриться. Грозовые тучи начали заволакивать небо, еще когда я пересаживалась в центре города в другую электричку, но я подумала, что смогу идти достаточно быстро, чтобы успеть к машине до дождя.

Пройдя несколько кварталов в пыли, поднятой грузовиками, я начала сомневаться в ценности этой прогулки для здоровья. Мои старые кроссовки оказались в гораздо худшем состоянии, чем я надеялась. Ноги начинали болеть. Каждый раз, как я подходила к автобусной остановке, я останавливалась на несколько минут, чтобы посмотреть, не едет ли за каким-нибудь грузовиком автобус. Мимо прошло немало автобусов, направляющихся на север, но, вероятно, доезжая до Конгресса, они проваливались сквозь землю: ни один из них не проехал в обратном направлении на юг.

Когда начался дождь, я как раз завидела вывеску «У Барни». Оставшиеся два квартала я пробежала бегом и свернула за угол на Сорок первую.

Из-за дождя и промокших ног я сваляла дурака. Напротив меня, на другой стороне улицы, стоял огромный грузовик с работающим двигателем. Я мельком поглядела на него, открыла дверцу «импалы» и начала залезать на место водителя.

Движение со стороны грузовика испугало меня, и я быстрее влезла в машину, потянувшись за своим «смит-и-вессоном». Моя ошибка заключалась в том, что я пыталась сделать и то и другое одновременно. Дверь резко распахнулась, и около моего виска оказалось холодное дуло пистолета, пока я все еще нащупывала свой собственный. Стараясь не поворачивать голову, я подняла глаза насколько только могла. Я смотрела на хорошо знакомого мне громилу.

Он ничего не говорил и не двигался. В животе у меня образовался тяжелый ком. Я была рада, что там лежало только полтарелки овощей. Это снижало вероятность моего полного унижения. Я услышала, как справа от меня вдребезги разбилось стекло. Я непроизвольно дернула головой и почувствовала, как пистолет уперся мне в шею.

Один из приятелей громилы разбил стекло со стороны пассажира и спокойно открывал дверцу. У него тоже был пистолет. Когда он уткнул его мне в бок, громила забрался на заднее сиденье. Это было достаточно глупо, но единственное, о чем я могла думать, это о том, в какую ярость придет Люк, увидев разбитое стекло машины, которую он хотел продать.

– Поехали, – прорычал громила.

– Ваше самое малое желание – для меня приказ. Куда ехать, о король? – Несмотря на то что во рту у меня пересохло, а в животе все опустилось, мой голос не дрожал. Долгие годы дыхательных упражнений при соблюдении суровых требований моей матери давали свои результаты в критические минуты.

– До угла, а потом налево, – сказал громила.

Я повернула налево на Олбани.

– К дому Эдди Мора?

– Мы не желаем слушать тебя. – Кусок металла коснулся моего затылка. – На углу направо.

– Значит, к «Даймонд хэд».

– Я сказал, что мы не желаем тебя слушать. Налево на Арчер.

Мы направились к заводу. Дождь начинал заливать машину через разбитое окно, обрызгивая того, кто сидел справа от меня, а также приборную доску. Еще одно обстоятельство, из-за которого Люк будет брюзжать.

Если они просто везли меня на завод, чтобы там можно было со мной расправиться без посторонних, значит, у меня не было никаких шансов. Я жалела, что не увиделась с Лотти, прежде чем отправиться сюда. Мне было очень жаль, что она из-за меня провела в страхе всю прошлую неделю. И я очень боялась, что проведу в ужасе мои собственные последние минуты.

У меня все еще был мой пистолет. Но я не могла сообразить, как до него добраться, чтобы при этом мои конвоиры не начали стрелять первыми. Когда мы въехали на асфальтированную площадку перед предприятием, громила выскользнул с заднего сиденья и открыл дверцу со стороны водителя. Его напарник приказал мне выключить двигатель. Я повиновалась, но оставила ключ в замке зажигания. Громила схватил меня за левую руку, выдергивая из машины, а его приятель не спускал с меня дуло пистолета. Из-за угла до меня доносился рокот моторов грузовиков.

Я извернулась под рукой громилы, так что его тело закрыло меня от его напарника, и со всей силой ударила его по голени. Проклятые кроссовки были слишком мягкими.

Громила выругался, но не разжал руку.

– Не делай себе хуже, чем уже есть, детка, – проговорил он.

Он втащил меня в здание, а за нами неотступно следовал его напарник с пистолетом. Мы прошли по длинному коридору мимо сборочного цеха, где женщины так сочувствовали мне по поводу моего дяди. Мы прошли мимо коридора, который вел к причалам. Завернули за угол и подошли к маленькому отрезку коридора, где находились офисы. Громила несколько раз стукнул в дверь Чамферса. Голос из-за двери приказал нам войти.

Милт Чамферс сидел на стуле перед своим столом. Джейсон Фелитти сидел напротив. За столом восседал его великий брат Питер.

– Спасибо, Саймон, – сказал Чамферс. – Можешь подождать нас снаружи.

Саймон. Почему я никогда не могла запомнить его имя?

– Когда она была здесь раньше, у нее был пистолет, – сказал громила.

– А… пистолет. Вы ее обыскали? – Это был Питер Фелитти.

Саймону не требовалось много времени, чтобы найти «смит-и-вессон». Его рука задержалась на моей левой груди дольше, чем это было необходимо. Я смотрела мимо него каменным взглядом, надеясь, что в будущем мне представится возможность ответить более подходящим образом.

– Добрый день, мисс Варшавски. После развода вы вернулись к своей девичьей фамилии, не правда ли? – спросил Питер Фелитти, когда Саймон закрыл за собой дверь.

– Нет. – Я потерла плечо в том месте, за которое схватил меня громила, когда вытаскивал из машины.

– Что – нет? – строго проговорил Чамферс.

– Я не возвращалась к своей собственной фамилии: я никогда ее не меняла. Слава богу, что, несмотря на все многочисленные глупости, которые я совершила, когда была молода и влюблена, я никогда не позволяла называть себя миссис Ярборо. Кстати говоря, где же выдающийся адвокат?

Джейсон и Питер обменялись сердитыми взглядами.

– Я хотел привезти его, – начал было Джейсон, но Питер оборвал его:

– Говорю тебе, что чем меньше он знает, тем лучше.

– Ты хочешь сказать, если дело дойдет до суда, – произнес Джейсон. – Но ты все время говоришь мне, что мы можем добиться, что так далеко дело не зайдет.

– Так все-таки, в какие же из ваших тайных афер посвящен Дик? – Это, наверное, было сейчас самым несущественным из того, о чем мне следовало беспокоиться, но мне казалось важным знать, что Дик не участвовал в попытках покушения на мою жизнь.

– Мы думали, что вы его послушаетесь, – сказал Питер. – По тому, как вы схватили его за руку тогда вечером на концерте, я подумал, что вы до сих пор еще влюблены в него. Он сказал, что вы ни разу не обратите на него внимания и за миллион лет. Очень жаль, что он оказался прав.

– До сих пор влюблена? – эхом отозвалась я. – Никто больше этого не говорит. Как бы то ни было, в чем я должна была его послушаться?

– В том, чтобы держать подальше от «Даймонд хэд» свой проклятый длинный нос. – Питер стукнул по столу ладонью. Металлическая пластина крышки стола отозвалась гулким выстрелом; он потер руку. – Мы прекрасно все устроили, пока…

– Пока не пришла я и не выяснила все о размещении облигаций, и об обмане пожилых леди, и о краже сырья у «Парагон». Не говоря уже о том, как вы всех провели с пенсионным фондом.

– Это было совершенно законно, – сказал Джейсон. – Так сказал мне Дик.

– И кража меди из «Парагон»? Он это тоже одобрил?

– Все было бы прекрасно, если бы Джейсон не чувствовал, что он должен получить побольше денег, провернув все втихую.

– Это была идея Милта, – жалобно заскулил Джейсон. – Он начал сокращать производство вместо того, чтобы получить дотации.

Чамферс сердито шевельнулся на стуле и начал было протестовать, но осекся, повинуясь жесту Питера.

– Ты всегда был таким поганым никудышным управляющим, Джейсон. Ты ныл и хныкал, потому что папа не оставил тебе компанию, но он знал, что ты слишком глуп, чтобы ею управлять. Потом ты ныл еще сорок лет, хватаясь за подолы больших политиков, так что я помог тебе приобрести собственную компанию. А теперь ты ее прохлопал.

– Чья это вина? – В неверном свете сумерек круглое лицо Джейсона казалось зеленым. – Тебе понадобилось дать своему пробивному зятю вести юридическую часть. Я бы мог…

– Ты бы мог попасть за решетку, если бы я оставил это дело твоим дружкам из совета округа Дю-Пейдж. Ради тебя я все улажу с Варшавски, но ты знаешь условие. Ты перестанешь вытягивать средства из «Парагон».

При этих его словах ноги у меня подкосились. Чтобы не упасть, я схватилась за ручку двери за моей спиной. В ручке была маленькая кнопка замка. Я вдавила ее до конца, заперев дверь. Это не удержит Саймона снаружи слишком долго, но каждая доля секунды могла мне помочь.

– Уладите со мной? – повторила я эти жуткие слова, стараясь произносить их равнодушно. – Давайте, ребята. Бен Лоринг из «Парагон стил» все об этом знает. Полиция города знает, что Чамферс приказал своему громиле сбросить Митча Крюгера в канал. Это он также убил Эдди Мора, Милт? Или вы сделали это лично?

– Я говорил вам, что она слишком много знает, – сказал Джейсон. – Вы должны были что-то сделать пораньше.

– Ох, ради бога, Джейсон. Я говорю тебе, что это действительно последний раз, когда я разбираюсь с твоими проблемами.

– Вы все правильно поняли, великий человек, – весело произнесла я. – Этот раз, вероятно, приведет к тому, что весь остаток своей жизни вы будете анализировать ваши ошибки.

– Могу понять, почему Ярборо избавился от вас так быстро, как только мог, – сказал Питер. – Если бы вы были моей женой, я бы вбил в вас немного здравого смысла.

Меня охватила холодная ярость, и ноги мои выпрямились.

– Вы, может быть, и попробовали бы сделать это однажды, Фелитти, но, будьте уверены, во второй раз вам бы этого не захотелось.

Я заметила краем глаза выключатель. Впервые с того момента, как меня привезли сюда, я почувствовала, что могу четко мыслить и планировать свои действия.

Фелитти поджал губы:

– В вас есть все то, чего, к моей великой радости, нет у моих дочерей. Я просто не могу понять, что привлекло такого мужчину, как Ярборо, в такой… такой сточной канаве, как вы.

Это было такое слабое оскорбление, а он казался таким взвинченным, когда произносил эти слова, что я не могла удержаться от смеха.

– Да, смейся, – сказал Джейсон. – Посмотрим, как ты будешь веселиться через минуту. Зачем тебе вообще потребовалось сюда приходить?

– Из-за Митча Крюгера. Он был старым другом моего хорошего друга. И он закончил свою жизнь в канале. Если все, что вы проделывали с пенсионным фондом и с облигациями, не было тайной, почему же Чамферс тогда так вышел из себя, когда в прошлом месяце появился Митч Крюгер и потребовал свою долю в обмен на то, что он будет держать рот на замке?

– Я говорил вам, что Эдди Мор будет слабым звеном, – сказал Милт Питеру. – Он клялся, что никогда ничего не говорил никому из ребят, на основании чего они могли бы решить, что он получил свои деньги от компании. Но я всегда в этом сомневался.

– А как насчет Эдди Мора и «Чикаго сеттлмент»? – не унималась я. – Почему он все-таки давал деньги на эту организацию?

– Это была идея Дика, – сказал Джейсон. – Я говорил ему, что это ошибка, но он сказал, что они возьмут значительную часть облигаций, только нам нужно будет поощрить людей, которые проведут это дело.

– И вы должны признать, что парень, который так гордился тем, что его фотографию поместили в газете, сам управлял немалыми суммами, – сказал Чамферс.

– Понимаю. – Я улыбнулась. – Мой… э… партнер не мог этого понять – он говорил, что Эдди всегда был человеком «Найтс оф Коламбус».

– Ваш партнер? – грозно переспросил Питер. – С каких это пор у вас есть партнер?

– А с каких это пор вас касается, как я веду дела? – Я повернула выключатель и бросилась на пол.

– Саймон! – заорали они.

Я слышала, как с другой стороны Саймон попытался открыть дверь, выругался и надавил на нее плечом. Кто-то оказался сзади меня, пытаясь нащупать выключатель. Я схватила его за колени и дернула вниз. Он грохнулся на пол в тот самый момент, когда Саймон выбил дверь. Я вывернулась из-под тела, которое упало на меня. На четвереньках я пролезла мимо Саймона и выбралась наружу. Приятель Саймона несся вслед за ним. Когда я пробегала мимо него, он попытался меня схватить, но промахнулся. Я бросилась по коридору, пытаясь добраться до выхода. Кто-то выстрелил в меня. Я начала бросаться на бегу из стороны в сторону, но я была слишком хорошей мишенью. Когда они выстрелили снова, я свернула в поперечный коридор и побежала к причалам.

Там шла та же работа, которой я помешала на прошлой неделе. Двое мужчин наверху прикрепляли груз к крану, в то время как еще двое стояли в открытом кузове трейлера, чтобы принять его.

Я пронеслась мимо них, вбежала на платформу и спрыгнула на землю. Я ничего не могла слышать из-за гула моторов грузовиков, не знала, близко ли громила или нет, и я не останавливалась, чтобы оглянуться. Я чувствовала гравий под тонкими подошвами моих кроссовок, чувствовала, что пальцы намокли от пота или крови. Все еще шел дождь. Я не тратила силы на то, чтобы вытереть с лица воду, а бежала, пока не добралась до «импалы».

– Теперь не подведи, – бросила я ей, поворачивая ключ и захлопывая дверцу.

Двигатель кашлянул, и я дала задний ход с жутким визгом резиновых покрышек. Пуля пробила одно из задних окон. Не тормозя, я вывела машину на дорогу.

Я мчалась по шоссе к Тридцать первой. Я уже почти достигла перекрестка, когда увидела позади за собой фары одного из грузовиков. Я повернула вправо резко, так резко, что машину занесло на мокрой поверхности дороги. Я сделала полный оборот, вцепившись в руль холодными от страха руками, повторяя про себя урок моего отца, как надо справляться с заносами. Мне удалось выровнять машину, не перевернувшись, но теперь грузовик был в двух шагах от меня, почти касаясь задней части «импалы». Я изо всех сил нажала на педаль акселератора, но грузовик приближался слишком быстро.

Мы ехали к выезду на магистраль, недалеко от опор пандуса, ведущего на Дэймен, где пилоны сужали дорогу с обеих сторон. Сквозь дождь я едва могла различить металлическую сетку ограды.

Еще один грузовик ехал прямо на нас, его фары горели, и он отчаянно сигналил. В последнюю секунду я съехала с дороги в траву. Прежде чем оставить дорогу, я открыла дверцу. За мгновение до того, как «импала» врезалась в ограждение, я выпрыгнула из машины и покатилась по траве.

Раздался жуткий скрежет столкновения металла с металлом, и грузовик за моей спиной наехал на «импалу», спихнув ее с дороги. Я вскарабкалась на ограду, перевалилась на животе через ее острый верх, который разодрал мне блузку и живот, и упала на бетонное покрытие по ту сторону.

Я заставила себя снова подняться и двигаться, но острая боль обожгла мне легкие, и в глазах у меня потемнело. Я споткнулась и упала. Лежа на спине, я видела, как грузовик продирается сквозь ограду, надвигаясь прямо на меня и светя в меня фарами.

Я, шатаясь, поднялась. Правой ногой я зацепилась за брошенную шину и начала падать на бетон. Казалось, я парю в свободном падении. Я приземлялась достаточно медленно, чтобы видеть, как грузовик ринулся на меня.

Как только я ударилась, из верха машины вырвался столб искр. В ушах прогремел выстрел, как из пушки, отчего моя голова затряслась, ударяясь о бетон. Двигатель пробил решетку радиатора, и из машины брызнул фонтаном антифриз. Когда я освободила колено от шины и откатилась в сторону, я услышала душераздирающий вопль. Ярко-красный поток крови залил лобовое стекло грузовика.

Я лежала за пилоном, тяжело дыша. На выезде к Дэймену пандус расположен слишком низко, чтобы под ним мог проехать грузовик, но Саймон в своем стремлении убить меня этого не заметил. Верхняя часть кабины грузовика врезалась в край пандуса.

Я взглянула вверх на покореженный бетон. На фоне темного ночного неба я могла различить только куски вырванных прутьев. Над головой гудели машины. Казалось странным, что люди проносятся надо мной, совершенно равнодушные к тому кошмару, который творится здесь, внизу. Мир должен был бы замереть на мгновение, затаить дыхание, подать знак, что он это видел. Сама магистраль должна была содрогнуться.

Эту ночь я завершила в своей постели, хотя в какой-то момент мне казалось, что я до нее не доберусь. Водитель грузовика, который ехал мне навстречу, вызвал по своей рации полицейских, как только вылез из кабины. Он врезался в бок трейлера Саймона, когда тот развернулся поперек дороги. Его собственная машина перевернулась, но он был пристегнут страховочным ремнем и, к счастью, отделался только несколькими синяками. Согласно более поздним отчетам, он грозился преследовать всех, кто в этом был замешан, в судебном порядке, пока не увидел разбитую голову Саймона.

Я лежала на мостовой под Стивенсоном, пока не пришли полицейские, искавшие меня – не конкретно меня, конечно, а водителя «импалы». К тому времени у меня не было сил двигаться, или меня даже не особенно волновало, что случится дальше. Трясясь на заднем сиденье полицейской машины, я пыталась связно изложить вечерние события.

Полицейский дал мне более ясную картину того, что произошло с Саймоном. Его инерция была такой огромной, что, когда он врезался в ограничительную балку, задние шины уперлись в землю и их разорвало. Это объясняло, откуда взялся пушечный выстрел, который до сих пор гудел у меня в голове. Та же самая сила вытолкнула мотор из креплений, так что он пробил радиатор. Машина стояла, вздыбившись на задних колесах, пока пожарные извлекали останки Саймона.

После того как мы поговорили, полицейский связался со своим отделением и послал кого-то привезти обоих Фелитти и Чамферса. Все трое были в офисе Чамферса, вероятно ожидая сообщения громилы о том, что я получила по заслугам.

Мы все вместе поехали в четвертый округ, при этом Чамферс настаивал на том, что я – обыкновенная взломщица, которую они застали за работой.

– Я очень огорчен смертью Саймона Лезака. Он пытался помочь нам, он гнался за ней от самого предприятия, когда мы ее вспугнули…

– И он так переусердствовал, что переехал «импалу», – вставила я.

– Не думаю, что мы когда-нибудь получим ясную картину того, что случилось этой ночью под магистралью, – проговорил Чамферс, обращаясь к следователю Анджеле Уиллоби, которая, по-видимому, вела дело о столкновении. – Водители грузовиков не носят те маленькие коробочки, которые есть у вас, так что мы не узнаем последних мыслей Саймона.

– Ненависть и ликование – вот более чем полное описание; перед тем как съехать с дороги, я видела лицо парня в зеркале заднего обзора, – сказала я. – Вы уже взяли показания проезжавшего мимо водителя грузовика? Он, вероятно, может подтвердить, что Саймон сделал все, что было в его силах, чтобы меня переехать.

Уиллоби посмотрела на меня равнодушными серыми глазами, но ничего не сказала. Мужчина в форме, который вел записи, прилежно записал мой вопрос и держал ручку над блокнотом, ожидая наших следующих высказываний.

Я попыталась еще раз:

– Они все еще грузили на машины материалы «Парагон стил», когда появилась полиция? Главный ревизор «Парагон», вероятно, сможет сказать пару слов по этому поводу. И я сомневаюсь, что он каким-то образом свяжет мою персону с кражами на «Даймонд хэд».

Чамферс и Питер Фелитти в один голос разразились градом оскорблений. Кто я такая – жалкая воровка, – чтобы спрашивать об их деловых операциях? Когда появился Дик – в конце концов, он был адвокатом братьев Фелитти, – я начала думать, что меня арестуют, а честные граждане пойдут домой спать.

Я, безусловно, была здесь единственной, кто был похож на злодея. Помимо рваной куртки, джинсы разорвались на коленях, когда я проехалась по мостовой. Мои кроссовки обратились в лохмотья, волосы слиплись, и я даже не хотела знать, на что похоже мое лицо. Справедливость, может быть, и слепа, но она предпочитает чистый, аккуратный вид.

Фелитти позвонил Дику, вызвав его с какого-то вечера, но он заехал домой, чтобы переодеться в строгий темносиний костюм. На Анджелу Уиллоби он определенно произвел впечатление как своей приятной внешностью, так и внушительными манерами богатого человека: она позволила ему пообщаться в уголке со своими клиентами.

Отойдя от них, он сочувственно поговорил с Анджелой об этом несчастном вечере. Подчиненный переусердствовал в своем стремлении выказать свою преданность хозяевам. Это была трагедия, что Саймон Лезак умер, но счастье, что я выжила.

При последних его словах я осклабилась:

– Я очень рада, что ты так думаешь, Дик. Твой любезный тесть не объяснил тебе, как так вышло, что старина Саймон переусердствовал? Не рассказал, как он на меня набросился, чтобы доставить на завод?

– Он в своем рвении был введен в заблуждение, – пробормотал Дик. – Они знали, что до этого ты тайно пробралась на завод, но они не знали, как далеко ты зайдешь в своем расследовании.

Я вскочила или попыталась это сделать – мои мышцы были способны только на медленные движения – и схватила его за руку:

– Дик. Нам надо поговорить. Они не говорят тебе правды. Ты будешь введен в заблуждение.

Он улыбнулся своей высокомерной улыбкой, которая выводила меня из себя пятнадцать лет назад:

– Позже, Вик. Мне нужно отвезти своих клиентов домой, и я думаю, что ты тоже будешь рада оказаться дома.

Было уже около полуночи. Уиллоби только что согласилась, что Фелитти и Чамферс могут уйти с Диком, как появился Конрад Роулингс. Еще в самом начале я сказала Уиллоби, что он и Терри Финчли занимаются этим делом, но не думала, что она на самом деле пошлет кого-нибудь известить его. Как оказалось, она этого и не сделала: он услышал о случившемся от кого-то в своем участке, а этот человек слышал все по радио на волне полиции.

Роулингс оглядел комнату:

– Мисс Ви, мне казалось, я говорил тебе, что я буду обижен, если ты уйдешь из дома брать бандитов одна, ничего мне не сказав. Я даже услышал эту историю не от тебя самой. Мне должен был рассказать об этом посторонний человек.

Я подняла руки к голове, чтобы пригладить спутанные волосы.

– Детектив Уиллоби – сержант Роулингс. Думаю, что пару лет назад вы встречались с Диком Ярборо, сержант. Остальные ребята – это Питер и Джейсон Фелитти и Милт Чамферс. Они идут домой. Детектив очень сожалеет о том, что ей пришлось побеспокоить таких превосходных жителей пригородов. Причина, по которой я не позвонила тебе и не сообщила о случившемся лично, состоит в том, что я оказалась в сложном положении: на меня напали. Я шла на угол Сорок первой и Кедзи, чтобы забрать оттуда свою машину, а любимчик братьев Фелитти, Саймон, лежал в это время в засаде, поджидая меня.

Дик посмотрел на меня ясным строгим взглядом:

– Вик, нам нет никакой необходимости снова выслушивать эту историю. Я отвезу своих клиентов домой. Я могу только сказать, что я предупреждал тебя не совать нос в чужие дела.

– Дело в том, – продолжала я, обращаясь к Роулингсу, – что эти ребята так накачаны, что они забыли о судебных уликах.

Дик остановился на пути к выходу.

– Отпечатки пальцев, Ричард. Ни громила – прошу прощения, Саймон Доблестный, – ни его напарник не надевали перчаток. Они набросились на меня на углу Сорок первой и Кедзи, когда я садилась в «импалу». Несмотря на то что от машины осталась только груда металлолома, возможно, удастся найти внутри их отпечатки. Громила сидел на заднем сиденье, приставив пистолет к моему затылку. Напарник сидел рядом со мной с еще одним пистолетом, который утыкался мне в ребра. Вот как мы приехали к «Даймонд хэд». Они заставили меня туда ехать. Во всяком случае, вы должны найти их отпечатки в машине.

– Вы забрали эту «импалу», детектив? – строго спросил Конрад.

– Ее отбуксировали, сержант, – напряженно проговорила Уиллоби.

– Возьмите свой маленький микрофон и скажите им, что это улика по делу об убийстве. Не говоря уже о нападении при отягчающих обстоятельствах. Я хочу, чтобы эта вещь еще до восхода солнца была в лаборатории, детектив. Я работаю над этим делом уже целую неделю и буду очень разочарован, если все пропадет, потому что вы уничтожили улики.

Выражение ее лица могло бы расплавить сталь, но она все же заговорила в микрофон. Во время этой дискуссии Дик побледнел и начал говорить со своим тестем приглушенным, но жестким голосом. Я не могла расслышать, о чем они говорят, но было ясно, что до Дика дошло, как его родственники сажали его на сковородку. Он бросил на меня взгляд, который я не смогла расшифровать, настолько далек он был от его обычной заносчивости, и поспешно вывел из комнаты своих клиентов.

Пока Уиллоби была занята тем, что отдавала распоряжения, Конрад взял меня за плечи и потребовал детальный отчет о вечере. Я успел изложить ему краткий конспект к тому времени, как Уиллоби закончила отдавать приказания насчет того, чтобы доставить «импалу» с полицейской стоянки в лабораторию.

Конрад повернулся к ней.

– Вы вызвали врача, чтобы осмотреть эту подозреваемую, детектив? – строго спросил он.

Уиллоби потеряла свою ледяную уравновешенность, которая делала ее такой грозной на протяжении всех четырех часов допроса.

– Ее жизнь вне опасности. Я пыталась убедиться, что у нас нет против нее серьезных обвинений в уголовном преступлении.

– Послушайте меня: у нас их нет. Я отвезу ее к врачу. На случай, если у вас возникнут какие-либо проблемы с этим делом, я дам вам номер телефона своего дежурного.

Уиллоби была слишком хорошим профессионалом, чтобы вступать в перепалку с другим детективом в присутствии подозреваемого. На ее месте я тоже, наверное, была бы в бешенстве, но в данных обстоятельствах у меня не было никакого желания выказывать ей свое сочувствие.

– Мне действительно не нужна больница, сержант, – сказала я, когда мы вышли из участка. – Я только хочу попасть домой и лечь спать.

– Мисс Ви, я редко видел кого-нибудь, кто бы так нуждался в помощи хирурга. Конечно, может быть, это просто твой элегантный вечерний туалет. Но если ты не хочешь пешком поучаствовать в гонках по Саут-Сайду, то у тебя просто нет иного выбора, поскольку у тебя нет машины, а у меня есть.

Он отвез меня в Маунт-Синай, но даже его власть не могла сразу впихнуть меня в кабинет врача: передо мной было еще восемь человек с пулевыми ранениями и три – с ножевыми. Дежурная сестра стояла насмерть, выдерживая все давление, на которое был способен Конрад.

Пока мы ждали, я попросила Роулингса позвонить мистеру Контрерасу, который к этому времени уже, должно быть, беспокойно мерил пол, если только не взял закон в свои руки. Около трех часов, после того как я заснула на узком виниловом стуле, меня наконец вызвали в кабинет. Конрад беспокойно следил за тем, как измотанный молодой врач промыл мои ссадины, сделал мне укол против столбняка и зашил наиболее глубокие порезы на животе. На спине у меня было несколько ожогов от антифриза. На общем фоне своих мучений я их не заметила.

– С ней будет все в порядке? – спросил Конрад.

Молодой врач удивленно поднял голову:

– С ней все в порядке – все это только поверхностные раны. Если вы хотите арестовать ее, сержант, то она, безусловно, сможет выдержать пребывание в камере с такими ранами.

– Не думаю, что нужно это делать. – Конрад вывел меня из комнаты, держа в руке пакет с обезболивающими таблетками и рецептами на получение антибиотиков. – И все же, мисс Ви, если ты снова отправишься на такой пикник, как сегодня вечером, и не дашь мне об этом знать – я за себя не ручаюсь. Я могу запихнуть тебя на месяц в окружную тюрьму, чтобы немного тебя протрезвить.

Я проспала половину суток и, проснувшись, увидела в своей гостиной мистера Контрераса. Несмотря на то что Конрад позвонил ему из Маунт-Синая, старик дежурил в вестибюле до тех пор, пока мы не появились. К тому времени было уже начало пятого. Я сразу же легла в постель и не имела никакого понятия, остался ли Роулингс ночевать здесь или нет.

Мистер Контрерас, у которого были запасные ключи, пришел ко мне в начале третьего.

– Я только хотел собственными глазами увидеть, что с вами все в порядке, дочка. Вы не хотите рассказать мне, что случилось прошлым вечером? Я думал, что вы просто поехали забрать «импалу».

– Я тоже именно так и думала. Разве Конрад вам ничего не рассказал?

Я рассказала ему о том, как на меня напал громила и о его смерти под Стивенсоном. В конце повествования, после того как мистер Контрерас достаточно узнал обо всех происшествиях, чтобы успокоиться в своих худших предположениях, я сказала, что, как я думаю, наши несчастья позади.

– Единственное, о чем сейчас следует беспокоиться, – это о вызове их в суд, а они будут бить нас сильно и быстро. Но вы можете отменить наблюдение. И пожалуйста, верните мне ключи.

– Чтобы вы могли дать их Конраду? – Его тон был насмешливым, но лицо выражало настоящую боль.

– Вы – единственный мужчина, у которого когда-либо были ключи от моей квартиры. Я не раздаю их всем подряд.

Он отказался поддержать разговор в шутливом тоне.

– Да, но… мне показалось, что он чересчур крепко обнимал вас прошлой ночью. Сегодня утром. И он не уходил отсюда до полудня.

– Я знаю, что вам не нравится, когда я с кем-нибудь встречаюсь. – Я старалась говорить как можно мягче. – Мне очень жаль… жаль, потому что я люблю вас, вы знаете, и я терпеть не могу причинять вам боль.

Он стиснул руки:

– Это просто… Поймите, дочка: он черный. Африканец, если вам это больше нравится. Там, где я жил раньше, вас обоих сожгли бы у себя в постелях.

Я печально улыбнулась:

– В таком случае я рада, что мы не на Саут-Сайд.

– Не обращайте все это в шутку, Виктория. Это не смешно. Может быть, у меня есть какие-то предрассудки. Черт, наверное, есть, мне семьдесят семь, вы не выбираете условия, в которых вас воспитывали, а я вырос в совершенно другое время. Но мне не нравится видеть вас вместе с ним, я от этого себя как-то неуютно чувствую. И даже если бы и нет… Вы просто не представляете, какими скверными могут быть люди в нашем районе. Я не хочу, чтобы вы нажили себе много горя, дочка.

– Я своими собственными глазами видела, какими скверными могут быть люди в этом районе. – Я подалась вперед и похлопала его по коленке. – Послушайте, я знаю, что это трудно – быть вместе черному и белому. Но мы еще не так далеко зашли по этой дороге. Мы просто двое, которые всегда ценили и уважали друг друга, и теперь мы пытаемся посмотреть, ну, было ли наше влечение скверной тропической лихорадкой, или здесь есть нечто более прочное. Во всяком случае, Конрад не черный. Он скорее бронзовый.

Мистер Контрерас заткнул уши:

– По тому, как вы говорите, я могу сказать, что вам нравится этот парень.

– Разумеется, он мне нравится. Но не заставляйте меня делать какие-либо еще заявления. Я к ним пока не готова.

Он молча протянул мне ключи и поднялся.

Он попытался стряхнуть руку, которой я обняла его за плечо, но я крепко держалась.

– Пожалуйста, не выбрасывайте меня из своей жизни или сами не уходите из моей. Я не хочу говорить всякие глупости, вроде того, что знаю, что в конце концов вы вернетесь. Может быть, вернетесь, а может быть, и нет. Но мы с вами были друзьями намного дольше, чем я знаю Конрада. Мне будет очень больно потерять вас.

Он выдавил из себя улыбку:

– Вы правы, дочка. Сейчас я не могу больше говорить об этом. И потом, я уже давно не был у принцессы. Пока она кормит, ей нужно выходить почаще.

После того как ушел мой сосед, я загрустила. Я начала эту связь с Роулингсом, потому что эротическая искра всегда проскакивала между нами и на прошлой неделе случился подходящий момент. Но мне вовсе не нужно было говорить, что нас ожидает тернистый путь, если мы с Роулингсом всерьез привяжемся друг к другу.

Когда я безуспешно рыскала в холодильнике в поисках съестного, позвонил Мюррей, чуть ли не пуская слюни в телефонную трубку от неудержимого желания услышать мою историю. В утреннем выпуске «Геральд стар» была отличная фотография обломков грузовика Саймона и «импалы», но текст был коротким и двусмысленным. Газета не хотела обвинять братьев Фелитти в злодеянии из-за их политических связей. Но, с другой стороны, они не хотели обвинять и меня, так как я многие годы была для них важным источником информации. Я изложила Мюррею свою версию событий: я бы ничего не выиграла и все бы потеряла, если бы принялась огрызаться на него, когда Фелитти готовят боеприпасы. Когда мы закончили разговор, я отослала его к Бену Лорингу в надежде, что «Парагон стил» сможет представить какие-нибудь веские документы, чтобы поддержать мое дело.

К тому времени было уже почти шесть часов. Я собралась с духом и позвонила Люку Эдвардсу, чтобы рассказать ему о судьбе «импалы». Он пришел в бешенство. Тот факт, что его любимая малышка находится в полицейской лаборатории и на судебном процессе будет фигурировать в качестве свидетельства по делу об убийстве, только привел его в еще большую ярость. Он грозил раскрошить «транс-ам» пневматическим бурильным молотком, чтобы я знала, что он испытывает. Я провела с ним у телефона почти целый час. К тому времени как я повесила трубку, мы не стали снова друзьями, но, по крайней мере, он согласился позволить мне забрать «транс-ам».

– Хотя менее великодушный человек оставил бы его в качестве заложника, Варшавски, – выдал он на прощание.

Я позвонила также Фримэну Картеру. Я не была уверена, что захочу, чтобы он представлял меня во всех этих тяжбах и судебных разбирательствах, которые были впереди. Фримэн был дома, но он слышал уже практически полную версию событий от одного своего старого товарища. Он сделал свое заявление раньше, чем это успела сделать я.

– Я слишком тесно был связан со всем этим, Вик. Я допустил, чтобы злость по поводу того, что Ярборо делает с фирмой, затуманила мой мозг, и вылил все это на тебя, что нельзя извинить в отношениях между адвокатом и клиентом. Но действительная проблема – в потенциальном конфликте интересов. Тебе нужен безупречный защитник, потому что Ярборо может изложить какие-нибудь скандальные факты. Я могу связать тебя с несколькими людьми. И я прослежу за тем, чтобы счета не выходили за пределы разумного. А после этого – я не знаю – у тебя будет время подумать, захочешь ли ты, чтобы я и дальше для тебя работал, или нет.

– Спасибо, Фримэн, – спокойно проговорила я. И пока мы оставили все как есть.

Я беспокойно ходила по гостиной – мне хотелось позвонить Лотти и не хотелось, чтобы у нас состоялся еще один неприятный разговор, – когда неожиданно появился мистер Контрерас. Он сходил на угол за пиццей, того сорта, который мы оба любили, с толстым слоем овощей, сверху прикрытых анчоусами. И он принес бутылку «Руффино», которым я часто его угощала.

– Я знаю, что мне следовало предварительно позвонить, убедиться, что вы не планируете… не планируете что-то другое на обед, но я видел, что у вас осталось не так много еды. А у нас с вами были великолепные приключения. Я подумал, что мы должны это отпраздновать.

Когда мы уже почти добрались до донышка бутылки, внезапно явилась Кэрол Альварадо. Она сегодня работала в ночную смену, замещала кого-то другого, как она объяснила, и просто заскочила на минутку по пути в больницу. Она прочла короткую заметку в утреннем выпуске «Геральд стар», но хотела поговорить со мной главным образом о миссис Фризелл.

Она отвергла предложение выпить вина:

– Не тогда, когда я иду на дежурство. Ты помнишь, я говорила тебе, что, кажется, могу получить ответ от миссис Фризелл?

За последние несколько дней так много всего произошло, что я забыла нашу беседу в больнице. Я особенно не задумывалась над причинами ее оптимизма, но все же вежливо что-то пробормотала.

– Это все были ее лекарства. Я поговорила об этом с Нелли Макдауэл, старшей медсестрой, и она согласилась: слишком большие дозы валиума могут оказывать на пожилую женщину такое воздействие – она безостановочно двигается и в то же время кажется, что она без сознания. А когда это еще сочетается с димедролом, то это практически рецепт для впадения в маразм. Так что мы прекратили давать ей лекарства на семьдесят два часа, и сегодня ей определенно лучше – она не совсем выздоровела, но может отвечать на простые вопросы, фокусирует внимание на том, кто с ней говорит, и тому подобное. Только она все время спрашивает о своей собаке Брюсе. Я не знаю, что нам с этим делать.

– Я тоже не знаю, – сказала я. – Но это великолепная новость. Теперь, если я только смогу выбросить Пичи из ее жизни, она сможет вернуться домой в ближайшие дни.

– Ей все еще нужно будет находиться в лечебнице или выздоравливать где-то еще, – предупредила Кэрол. – Сейчас еще очень рано говорить о том, чтобы привезти ее домой… Как ты думаешь, ты могла бы прийти навестить ее? Нелли говорит, что ты хорошо на нее действуешь.

Я скорчила гримасу:

– Может быть. Сейчас я не очень гожусь для этой миссии – у меня было два очень бурных дня на фронте расследований.

Кэрол попросила рассказать ей подробнее о моих подвигах прошлой ночью. Когда я закончила, она только сказала:

– Боже мой, Вик. Как жаль, что тебя не повезли в окружную больницу вместо «Маунт-Синая». Я бы могла тебя залатать – это было бы как в старые добрые времена.

Я покачала головой:

– Может быть, твой уход из клиники был так же полезен мне, как и тебе. Мне пора уже перестать обращаться к тебе и к Лотти каждый раз, как разобью себе колено.

Кэрол в свою очередь покачала головой:

– Вы с Лотти ничего не понимаете. Опереться на людей, которые тебя любят, – это не грех. Это действительно так, Вик.

– Попробуйте объяснить ей, – насмешливо проговорил мистер Контрерас. – Я уже очень давно бьюсь головой об эту кирпичную стену.

Я слегка щелкнула его по носу, прежде чем проводить Кэрол до двери.

На следующее утро мистер Контрерас помог мне приготовить плетеную корзинку. На дно мы постелили полиэтиленовую пленку, а сверху – два полотенца. Щенки, которым было почти три недели, уже открыли глаза. Мягкая пушистая шерстка делала их восхитительными. Мы взяли двух самых маленьких и посадили их в корзинку. Пеппи смотрела на нас внимательно, но не протестовала. К этому времени она уже иногда оставляла свой выводок. Их маленькие коготки царапали ей живот, и радость материнства стала угасать.

В окружной больнице Нелли Макдауэл встретила меня с искренней радостью.

– Миссис Фризелл делает настоящие успехи. Вряд ли она будет такой, как раньше, но просто замечательно видеть, как кто-то возвращается с той стороны, как она. Проходите и посмотрите сами.

Она задумчиво поглядела на плетеную корзинку. Один маленький носишко высунулся через прутья.

– Знаете, мисс Варшавски, думаю, что вы нарушаете правила, установленные в больнице. Но сегодня утром я слишком занята, чтобы заметить, как вы вошли. Пройдите по коридору и поговорите с пожилой леди.

Перемена в миссис Фризелл была очень заметна. Ввалившиеся щеки, придававшие ей сходство с трупом, округлились, но гораздо больше впечатлял тот факт, что ее глаза были открыты и взгляд фокусировался.

– Кто вы такая? Какая-нибудь проклятая благодетельница?

Я засмеялась:

– Ну да. Я – ваша проклятая благодетельница-соседка. Вик Варшавски. От вашей собаки, Брюса, забеременела моя собака, Пеппи.

– О, теперь я вас вспомнила. Вы приходили и жаловались на Брюса. Он хорошая собака, не шатается по окрестностям, не важно, что вы там все говорите. Вы не можете доказать, что он спутался с вашей сучкой.

Я поставила корзинку на кровать и открыла ее. Оттуда выкатились два черно-золотистых пушистых комочка. Выражение лица миссис Фризелл немного смягчилось. Она подняла щенят и позволила им лизнуть себя. Я села рядом с ней и положила ладонь на ее руку:

– Миссис Фризелл… Не думаю, чтобы кто-нибудь сказал вам об этом, но Брюс мертв. Пока вы были без сознания, кто-то забрал всех ваших собак и усыпил их. Марджори Хеллстром и я – мы пытались спасти их, но не смогли.

Когда она ничего не ответила, я продолжала:

– Это двое из отпрысков Брюса. К тому времени, когда вы будете готовы вернуться домой, они смогут уже обойтись без своей матери. Они ваши, если вы хотите их взять.

Она неудержимо скулила, так, как делают люди, когда стараются не заплакать.

– Такие, как Брюс, бывают один на миллион. Один на миллион собак, юная леди. Такую собаку просто нельзя никем заменить.

Один из щенков укусил ее за палец. Она строго погрозила ему, но со скрытой нежностью. Он наклонил голову набок и показал ей зубы.

– Ты, может, будешь немного похож на него, сэр. Может быть, совсем немного.

Я оставила ей щенков почти на полчаса и сказала, что приду с ними опять на следующий день.

– Не думайте, что я изменила свое мнение насчет этого; я ничего не изменила. Я могу подать на вас в суд за небрежность, за то, что вы допустили, чтобы мои собаки умерли. Просто имейте это в виду, юная леди.

– Да, мэм. Я буду иметь это в виду.

Вернувшись домой, я сказала мистеру Контрерасу, что совершенно уверена, что она возьмет двух щенков, но ему лучше бы поторопиться пристроить остальных шестерых. Прежде чем он успел начать обсуждать со мной, не оставить ли нам одного себе, я переключила его внимание на свой план в отношении Винни. Как только старик ухватил детали, он преисполнился энтузиазмом.

Этим вечером он подстерег Винни, когда банкир возвращался с работы, потом два раза позвонил мне, чтобы я знала, что он готов.

Я поспешно спустилась вниз. Круглое лицо Винни застыло от неприязни, когда он увидел меня. Он попытался пройти мимо, но я схватила его за руку и удержала:

– Винни, у нас с мистером Контрерасом есть к вам дело. К вам и Тодду с Крисси. Так почему бы нам не пойти и не побеседовать, чтобы покончить со всей этой гадостью?

Ему вовсе не хотелось это делать, но я шепнула ему несколько слов о полиции и федеральных органах, о расследовании, которое раскрывает роль «Ю.С. Метрополитен» в сбыте облигаций «Даймонд хэд».

Он раздраженно нахмурился.

– Я могу подать на вас в суд за клевету, – сказал он. – Но мы можем и пойти к Пичи. Он мой адвокат и сам может сказать вам, чтобы вы убирались.

– Великолепно.

Пожалуй, Тодд и Крисси были еще менее рады видеть меня, чем Винни. Я позволила им несколько минут покричать, но мистер Контрерас не одобрил некоторые из выражений Тодда и сказал ему об этом. У Тодда отвисла челюсть – вероятно, раньше никто не делал ему замечаний за подобные выражения.

Я воспользовалась воцарившейся на секунду тишиной:

– У меня есть дело к вам, трем честолюбцам. Назовем это сделкой по судебным искам. Тодд, я хочу, чтобы вы и Крисси отказались от своего опекунства над миссис Фризелл. Она сейчас в полной памяти, бедро начинает срастаться, и через месяц она сможет вернуться домой и сама о себе позаботиться: ей нужна будет только небольшая помощь. Она в вас не нуждается. И я не думаю, что вы можете принести ей какую-то пользу. Так что, если вы откажетесь от опекунства и выкупите у нее три ее облигации «Даймонд хэд» – по номинальной стоимости, – то я обещаю ничего не сообщать в прокуратуру о вашей роли в распространении этих облигаций в нашей округе. Конечно, если вы приметесь снова их проталкивать, тогда наша сделка расторгается.

Они снова начали говорить все хором, выражая общую мысль, что я должна заниматься своими собственными делами и, как бы то ни было, они не делали ничего противозаконного.

– Может быть. Может быть. Но вы обещали людям, что этот мусор будет таким же надежным вложением денег, как застрахованные государственные депозитные сертификаты. За участие в подобной деятельности вы можете лишиться звания адвоката, Тодд. Может быть, Винни, в «Ю.С. Метрополитен» и хотели повысить вас за усердие, но, вероятно, они просто отвернутся от вас, когда настроение общественности накалится.

Беда была в том, что никто из них не мог допустить, что они сделали что-нибудь не так. Они убедили себя в том, что все, что дает желаемый результат, по определению должно быть законным. Мне приходилось периодически прибегать к одному и тому же средству, чтобы привлечь их внимание: у меня достаточно связей в средствах массовой информации Чикаго, чтобы раздуть эту историю до небес. И когда это произойдет, их начальники предпочтут ими пожертвовать.

– Помните Ола Норта? Может быть, вы думаете, что он был героем, но его начальники не испытывали никаких угрызений совести, бросив его волкам на съедение, когда он ясно показал всем, чем они занимаются. А на вас, ребята, нет морской формы, чтобы вы могли так важничать. Вы окажетесь на улице и будете гоняться за работой, за которой гоняются еще пятьдесят тысяч таких же ребят, как вы, а платежи по кредитам за дом должны вноситься регулярно пятого числа каждого месяца.

В конце концов они согласились с моими условиями, но упрямо настаивали на том, что с облигациями они никогда не переступали границу пристойности, не говоря уже о черте закона. Все пятеро – мистер Контрерас не захотел оставаться в стороне – договорились встретиться в банке «Лейк вью» в понедельник в четыре часа дня. Тодд и Крисси принесут из суда ордер, подтверждающий окончание их опекунского соглашения. И они принесут кассовый чек на тридцать тысяч, чтобы выкупить облигации «Даймонд хэд».

В обмен на это я пообещала не упоминать об их роли в продвижении облигаций, когда федеральные следователи начнут спрашивать о «Ю.С. Метрополитен». Мы с мистером Контрерасом ушли домой в полном изнеможении. Чтобы отпраздновать нашу победу, мы с ним выпили бутылку «Вдовы Клико».

На следующее утро я подумала о том, не было ли наше торжество преждевременным. В девять часов раздался звонок в дверь, как раз когда я пыталась выяснить, какую нагрузку может выдержать мой живот. Голос по ту сторону железной двери объявил, что это Дик Ярборо.

Он поднялся по лестнице вместе с Тэри, которая хоть сейчас была готова на выставку – на ней был темно-синий дорогой брючный костюм, а на нежную персиковую кожу аккуратно наложена косметика. Дик был одет, как одеваются для уик-энда жители пригородов: рубашка-поло, мешковатые хлопчатобумажные брюки и спортивная куртка.

– Вик, ничего, если я буду называть вас так, правда? У меня такое чувство, как будто я вас хорошо знаю. – Тэри протянула мне руку интимным движением, а Дик держался на заднем плане.

– Да, у меня такое чувство, будто я вас тоже знаю. – Я сделала вид, что не замечаю ее руку. – Вы оба хотите сказать мне что-то важное? Или просто зашли во время благотворительного обхода бедных?

Дик поморщился, но Тэри улыбнулась открытой улыбкой святой. Она опустилась на вертящуюся табуретку у фортепиано и широко открыла глаза.

– Для меня это очень трудный визит, поверьте. Судите сами: вы с Диком были женаты, и я знаю, что у вас должны были остаться друг к другу какие-то чувства.

– На вашем месте я бы спряталась за защитными свинцовыми пластинами, прежде чем подходить достаточно близко, чтобы проверить это, – сказала я.

– Говорят, что ненависть – оборотная сторона любви, – объявила она с таким видом, с каким первокурсникам объясняют закон всемирного тяготения. – Но я знаю – Дик говорил мне, – что вы сами потеряли отца, так что я думаю, вы можете понять мои чувства.

– Питер умер? – Я была поражена. – Этого не было в утренних газетах.

Дик сделал нетерпеливый жест:

– Нет, Питер не умер. Тэри никак не может дойти до сути дела. Они с Питером очень близки, и она боится, что может потерять его надолго – на время тюремного заключения, если не убедит тебя снять обвинения.

Я почувствовала, как мой рот становится жестким.

– Это великолепно, что они близки. Питеру особенно понадобится поддержка в ближайшие шесть месяцев – может быть, даже в ближайшие двадцать лет. И если он будет знать, что дочь на его стороне, верит в него на сто процентов, это очень ему поможет.

На кончиках накрашенных ресниц Тэри заблестели слезы. Но поскольку это была водостойкая тушь, она не потекла черными ручейками по ее щекам.

– Дик говорил, что у вас странная манера шутить, но я не могу поверить, что вам это кажется таким веселым.

– Я не нахожу веселым ничего из того, что случилось со мной за последние три недели. Двое стариков убиты, потому что ваш папа и ваш дядя не хотели, чтобы они рассказывали об операции с пенсионным фондом, которую устроил ваш муж. Как минимум одна пожилая леди чуть было не осталась бездомной благодаря ловкой схеме, которую организовал ваш дядя, чтобы лишить ее всех средств к существованию. И я сама не чувствую особой радости оттого, что в меня стреляли и чуть было не переехали.

Я потрогала пальцами рубцы на животе через футболку. На раны были наложены бинты, но мне казалось, что они намокают каждый раз, когда я поворачиваюсь туловищем.

– Но папа мне все это объяснил. Он не имел ко всему этому никакого отношения. Люди в «Даймонд хэд» неправильно поняли его и дядю Джейсона. Они не должны были делать того, что они сделали. Все согласны, что это была ошибка. Папа докажет это в суде – Дик об этом позаботится. Но нам всем будет намного легче, если ему не придется этого делать, если вы согласитесь, что все это было большой ошибкой. Я очень не хочу, чтобы Дик нападал на вас перед публикой. А вы знаете, в таком деле, как это, они наймут следователей, чтобы раскопать ваши тайны, – будут говорить о вашей интимной жизни, о вашем пренебрежении к закону – обо всем таком.

Меня охватила такая ярость, что я ничего не видела перед собой. Я сунула руки в карманы, чтобы Дик не мог видеть, как они дрожат.

– Это палка о двух концах, милочка. К тому времени, как я закончу дело, вашему мужу еще очень повезет, если у него останется лицензия юриста, не говоря уже о том, будет ли он разгуливать на свободе или окажется в федеральной тюрьме.

Дик, который за время этого разговора так и не зашел толком в комнату, во время последней нашей перепалки прошел прямо к окну. Когда он заговорил, он обращался к стеклу; нам приходилось напрягать слух, чтобы разобрать то, что он говорит.

– Моей единственной ролью в этом деле будет роль свидетеля.

Мы с Тэри обе застыли, ошеломленные, но она пришла в себя первой.

– Дик! Я не могу поверить, что ты окажешься таким… таким предателем. И это после всего, что папа для тебя сделал! Ты обещал мне…

– Я тебе ничего не обещал. – Дик все еще стоял к нам спиной. – Я, в конце концов, согласился прийти сюда сегодня, потому что ты уцепилась за эту идею. Я сказал тебе, что если тебе удастся уговорить Вик выслушать тебя, то я обязуюсь составить с ней соответствующее соглашение.

Но я весь вечер пытался объяснить тебе, что я не могу представлять твоего отца и дядю.

– Но папа на тебя рассчитывает.

Он наконец повернулся:

– Мы уже говорили на эту тему сто раз, но ты ничего не хочешь слушать. Лей Уилтон настоятельно посоветовал мне не представлять их – он сказал, что в этом случае некорректность будет слишком бросаться в глаза, учитывая то положение, которое я занимаю в «Даймонд хэд». Я причиню им больше вреда, чем пользы. И потом, Тэри, я просто им не верю. За последние несколько дней я достаточно много разговаривал с их работниками и убедился в том, что они хотели убить Вик. Твой отец использовал меня: он заставил меня предупредить Вик под видом того, что это делается для моей защиты, – предупредить о том, чтобы она не лезла в дела с пенсионным фондом. Он должен был знать, что я никогда бы не допустил покушения на ее жизнь.

Тэри вскочила, под румянами щеки ее запылали.

– Ты все еще в нее влюблен! Я этому не верю.

Дик устало улыбнулся:

– Я в нее не влюблен, Тэри. Я полагаю, мне следовало сказать, что я не одобряю попыток убить кого бы то ни было, независимо от расы, вероисповедания, пола или любознательности.

Глаза Тэри были наполнены слезами. Она бросилась к двери:

– Доберешься до дому сам, мистер Перспективный Малый. Я с тобой не поеду.

Я ждала, что он бросится за ней, но он застыл посреди комнаты, опустив плечи, и стоял еще довольно долго после того, как замерло эхо от хлопнувшей двери.

– Мне очень жаль, Дик. Я очень сожалею о том трудном времени, которое ожидает тебя впереди.

– Я был уверен, что ты победно потрясешь своим пистолетом и скажешь, что мне нужно благодарить только себя.

Я покачала головой, не доверяя своему голосу.

– И ты была бы права. Мне нужно благодарить только себя. Ты всегда знала, насколько я слаб. Тэри… если бы она видела, что… что творится за моей внешней оболочкой силы… но не стоит. Она меня выстроила. Превратила меня в одно из тех зданий, через которые все видно. – Он хрипло засмеялся. – Не то чтобы я часто о тебе думал, но я надеялся, что через годы, когда ты увидишь, каким я стал влиятельным человеком, тебе будет жаль. Жаль не того, что ты потеряла меня, а того, что ты меня презирала.

Я чувствовала, что мои щеки горят от смущения.

– Я – уличный боец, Дик. Мне нужно было сохранить в себе ребенка, чтобы выжить, но я боюсь, что никогда не выйду из этого возраста. Такая женщина, как Тэри, подходит тебе больше, чем я. Ты увидишь, вы оба как-нибудь справитесь с этими трудностями.

– Может быть. Может быть. Послушай, все несчастья начались с этого проклятого пенсионного фонда. Но это не все – этот великий недоумок Джейсон, дав своей шайке обманывать «Парагон», ничем не мог поправить положение. Но из-за того, что преобразование пенсионного фонда пытались сохранить в тайне, погибли два человека. И когда это выяснится – с юридической стороной все в порядке, – это дело в суде может тянуться лет десять. Я разговаривал сегодня утром с Беном Лорингом из «Парагон стил». Он хочет помочь переделать соглашение, выкупить ренту и возвратить пенсионный фонд, если представители профсоюза проголосуют за это. Мы снова переведем средства из «Ю.С. Метрополитен» в «Аякс иншуранс».

Я почувствовала, как мои плечи облегченно опустились. Пенсия мистера Контрераса – и всех рабочих завода – беспокоила меня всю неделю.

– В состоянии ли ты это сделать? Я думала, что большая часть денег находится в облигациях «Даймонд хэд».

Дик кивнул:

– Лоринг что-нибудь придумает. И Питер должен будет согласиться параллельно выделить некоторую часть из средств «Амальгамейтид портедж». Он этого не хочет, но в конце концов это ему придется сделать. Это будет его единственной надеждой на сделку по судебным искам.

– А ты?

– Не знаю. Я подал Лею заявление об отставке. Он не хочет ее принимать. Он согласился, что после этого года мы не нуждаемся в молодом Пичи: это должно тебя порадовать. Но мне нужно на какое-то время отойти от юридической практики, и Лей это поддержал – больше по той причине, что он не хочет ставить в затруднительное положение фирму, чем по какой-либо другой, но я уйду оттуда на шесть месяцев. Если я присоединюсь к вашей братии, я дам тебе знать.

Я предложила подкинуть его до электрички, но он сказал, что хочет пройтись пешком, чтобы проветрить голову. Я проводила его вниз по лестнице.

Он взял мою руку в свои и сжал ее:

– Нам было неплохо вместе, Вик, правда? Мы же не все время ссорились и презирали друг друга?

Я внезапно вспомнила, как Дик каждый уик-энд ездил со мной навещать моего отца, когда Тони умирал. Я забыла об этом за той горечью, которая окрашивала для меня прошлое, но Дик, осиротевший в пять лет, обожал Тони и, не скрываясь, плакал у его могилы.

– В нашей жизни было много важного. – Я сжала его руку, а потом убрала свою. – Теперь тебе лучше уйти.

Он ушел не оглядываясь.

Следующие четыре недели тянулось официальное расследование; за это время мы наняли людей, чтобы привести в порядок дом миссис Фризелл, нашли человека, который помогал бы ей по возвращении домой, и утрясли с властями отказ от опекунства. Для этого Кэрол Альварадо проделала немало бумажной работы.

Я позвонила сыну миссис Фризелл, Байрону, в СанФранциско, чтобы сообщить ему, как чувствует себя его мать. Он почти так же взволновался из-за этого звонка, как и она, когда узнала, что мы разговаривали с ним.

К тому времени как миссис Фризелл смогла вернуться домой, мы пристроили остальных щенков. Мистер Контрерас уговорил меня и оставил своего любимца, мальчика с золотистой шерстью и черными ушками. Он настоял на том, чтобы назвать его Митч.

В тот же день, как вернулась старая леди, Тодд и Крисси выставили свой дом на продажу. Даже при том, что в торговле недвижимостью был застой, мы были уверены, что его продадут быстро: они так много сделали, чтобы отремонтировать его, и «Лейк вью» стал первоклассным домом для преуспевающих молодых людей.

Мы с Лотти снова начали разговаривать, но Лотти казалась хрупкой, почти невесомой. Мы, казалось, не могли восстановить нашу прежнюю глубокую близость. Она яростно работала, работала так много, что, казалось, плоть начала сходить с ее костей. Несмотря на быстроту ее походки, вся ее обычная жизнерадостность пропала.

Когда я пыталась рассказать ей, что случилось с Саймоном и другими бандитами, которые, по всей вероятности, и напали на нее, она не стала меня слушать. Ее раны, а может быть, и страх вселили в нее отвращение к моей работе. Я переживала из-за того, что она чувствовала отвращение, удаление от моей жизни в целом. Я поговорила о ней и с Кэрол, и с Максом. Они оба были огорчены, но не могли посоветовать ничего, кроме терпения.

– Она простила меня, – сказала Кэрол. – Она вернется и к тебе. Дай ей время, Вик.

Я ничего не сказала, но наша проблема казалась мне куда более сложной.

Вероятно, самым поразительным событием того периода было появление сына Митча Крюгера. Митч-младший оказался инженером-нефтяником, загорелым после нескольких месяцев, проведенных в районе Персидского залива, – он был в Кувейте, помогал там восстанавливать добычу нефти. Его мать увидела наше объявление в аризонских газетах и отослала его сыну в Кувейт. Митч-младший остановился в Чикаго по дороге домой, чтобы выяснить, что мы хотели ему сообщить.

Он поблагодарил нас за наши усилия по поиску убийц его отца, но печально прибавил:

– На меня это не слишком действует – я почти не помню его. Хотя я рад, что у него были друзья, которым было не все равно, когда он умер.

Когда я позже рассказала об этом Конраду, он засмеялся:

– Не смотри на меня такими несчастными глазами, мисс Ви. По крайней мере, парень поблагодарил тебя. Черт, в девяноста процентах случаев все, что я имею, – это злобные письма в ответ на все мои старания.

В это время я очень много работала – помогая не только выстраивать дело против Фелитти и готовить дом миссис Фризелл к ее приезду, но и делая работу для реальных клиентов за реальные деньги. Первый мой гонорар ушел на покупку новой пары кроссовок. И еще я старалась проводить как можно больше времени с Конрадом, насколько это позволял наш безумный образ жизни.

Мистер Контрерас доблестно пытался не вмешиваться, но не мог скрыть свое раздражение по отношению к сержанту. Меня это очень огорчало, и я попыталась поговорить об этом с Роулингсом.

– В конце концов, он с тобой хотя бы разговаривает. Моя сестра услышала о тебе от какой-то сплетницы и с тех пор не позволяет мне пачкать своим присутствием ее гостиную.

Я громко расхохоталась, и Роулингс тоже усмехнулся:

– Да, белая девушка, это палка о двух концах. Так что не позволяй старику тебя расстраивать.

Я старалась не расстраиваться и не задумываться о том, как долго мы сможем оставаться вместе, пока наши карьеры не помешают этому, но было трудно просто расслабиться и принимать все как есть.

Несмотря на горы работы, я частенько просыпалась от ночных кошмаров: мне снилась смерть моей матери, снились сны, в которых Лотти и Габриэлла были неразделимо переплетены.

Конрад был со мной в одну из таких ночей, когда невыносимый призрак разбил мой сон. Стараясь не будить его, я выскользнула из постели, прокралась в гостиную и подошла к окну. Я могла разглядеть только угол дома Пичи. Я хотела выйти в ночь и бежать, бежать так быстро и так далеко, как могла, чтобы прогнать свои кошмары.

Я пыталась представить себе место, где можно быть в безопасности в три часа утра, когда сзади ко мне подошел Конрад:

– Что случилось, мисс Ви?

Я положила руку ему на плечо, но по-прежнему смотрела в окно.

– Я не хотела тебя будить.

– Я чутко сплю. Я слышу, как ты встаешь с постели каждую ночь, которые мы провели вместе в этом месяце.

Если ты не хочешь, чтобы я оставался у тебя на ночь, просто скажи мне об этом, Вик.

– Это совсем не то. – Я говорила шепотом, словно темнота предполагала тишину.

Он легонько погладил мои волосы. Мы долго стояли молча.

Я не думала рассказывать ему о Лотти или о своих ночных кошмарах, но в темноте, чувствуя рядом тепло его тела, я внезапно проговорила:

– Это все Лотти. Я так боюсь – боюсь, что она хочет оставить меня одну, так же как моя мать. Ничуть не помогло, что я любила свою мать, что я делала все, что можно, когда ухаживала за ней. И все равно она меня оставила. Мне кажется, я не смогу этого перенести, если Лотти тоже меня покинет.

– И поэтому тебе нужно держать всех вокруг все время в напряжении? Так это? И значит, таких парней, как я или как даже тот старик снизу, недостаточно для того, чтобы держать тебя на плаву?

Я крепче обняла его, но больше ничего не могла сказать. Может быть, он был и прав. Может быть, поэтому я так бурно реагировала, когда мистер Контрерас, или Лотти, или еще кто-нибудь беспокоились о моей безопасности. Может быть, именно поэтому я снова и снова толкала себя к краю пропасти. Когда мои мышцы ослабеют, смогу ли я найти какие-то другие силы, которые перенесут меня через эти бездны? Я вздрогнула в теплом летнем воздухе.

«Аудиториум» – театральный зал в Чикаго, заключенный в оболочку из десятиэтажных корпусов отеля и офисов. Построен в 1886–1889 гг. совместно Л. Салливэном и Д. Адлером.

Салливэн Льюис (1856–1924) – американский архитектор и теоретик архитектуры, один из пионеров рационализма. В числе его творений «Аудиториум» в Чикаго.

«Анонимные алкоголики» – добровольное общество, объединяющее тех, кто хочет вылечиться от алкоголизма.

День благодарения – государственный праздник США в честь первых колонистов Массачусетса (отмечается в последний четверг ноября).

МБА (МВА) – программа подготовки специалистов по управлению экономикой, дающая степень магистра.

«Медикэр» – часть Общей федеральной программы социального страхования (медицинское страхование для лиц в возрасте шестидесяти пяти лет и старше).

Брюс Роберт (1274–1329) – шотландский король, в 1314 г. разбил английскую армию при местечке Баннокберн; в 1328 г. добился от Англии признания независимости Шотландии.

По Фаренгейту: примерно плюс 33 °C.

Нэнси Дрю – юная сыщица из американского городка Ривер-Хайтс, героиня романов Кэролайн Кин.

Девятая поправка к Конституции устанавливает, что перечисление в Конституции конкретных прав граждан не должно толковаться как отрицание иных, не упомянутых в ней прав.

В оригинале игра слов: название компании «Парагон стил» переводится как «образцовая сталь».

Вашингтон Гарольд – мэр Чикаго в 1980-х гг., выходец из негритянского района Чикаго Саут-Сайд.

Закон молчания (ит.).

СЕК (SEC, Securities and Exchange Commission) – Комиссия по ценным бумагам и биржам.

Имеется в виду Филип Марлоу, частный детектив, герой романов Раймонда Чандлера.