Резкий ветер стучал ставнями и громко хлопал калиткой. С юго-запада плыли низки синие тучи. Мелкий дождь, застилая горизонт, дробно барабанил по маленьким окошкам.

В серых сумерках вялого рассвета глухо, со стоном шумели деревья. Взмокший растрепанный кустарник при каждом порыве ветра склонялся к осклизлой желтой траве. По дороге растеклись мелкие черные — лужи.

Одинокая деревушка тонула в серой степной полумгле. Дома, почерневшие от дождя, сливались с землей, и казалось, ничего больше за околицей деревни не существует, кроме горницы с приколотыми на стене фотографиями и жарко натопленной русской печки.

Василий Владимирович, проснувшись с тяжелой головой и подозрительным хрипом в груди, с особой отчетливостью понял, что он стар, его одолевают болезни и не следовало вчера выступать с лекцией на полевом стане. Он мог отказаться, и никто не посмел бы его уговорить.

А теперь вот он, больной, должен сидеть на краю света и гадать, подойдет за ним лошадь или нет? А там, за пеленой дождя, всего в десяти километрах станция, поезд и городская поликлиника.

Он глухо с надрывом закашлял, прижимая руки к впалой груди. На высоком с желтизной лбу проступила липкая испарина.

Хозяйка избы, молчаливая женщина с темным морщинистым лицом, сняла с сундука домотканное покрывало, застелила печь, положила туда маленькую подушку и предложила Василию Владимировичу лечь согреться.

— От всех болезней помогает, — скупо улыбнулась она.

Василий Владимирович лег на печь и, согревшись, погрузился в дремоту, как вдруг неожиданно его вспугнула мысль, что он может здесь разболеться и остаться надолго.

— Хозяйка, а хозяюшка! — позвал он. — Ты бы, голубушка, дошла до правления узнать, дадут они, в конце концов, подводу или нет? Скажи там председателю: болен я!

— А ты с денек передохни. Куда в такую грязищу и непогодь поедешь? — сказала хозяйка, натягивая полушубок. — Вон у тебя и пальтишко-то легковатое, весеннее. Небось, не думал, что погода круто изменится. Да и баньку я б тебе истопила…

— Нет, нет. Спасибо, хозяюшка! Домой мне надо, в город.

— Ну, это твое дело. Схожу. — Хозяйка хлопнула дверью, а Василий Владимирович после сильного приступа кашля расслабленно уткнулся в подушку.

Он было задремал, как услышал стук колес и приглушенный окрик возницы. Открыл глаза. Заслоняя и без того скудный свет, у окна стояла лошадь, приткнув опущенную голову к косяку.

Звякнула щеколда. В избу вошел высокий, крепкий рыжебородый старик. Откинув капюшон дождевика, он хрипло крикнул:

— Хозяева дома?

— Есть, есть, — нетерпеливо отозвался Василий Владимирович. — Наконец-то приехали!

— Лектор тут квартирует?

— Я и есть лектор. Ждал, ждал вас, думал — забыли! — Василий Владимирович неловко спрыгнул на пол.

— Через минуту я буду готов, телегу дождемся и поедем. Напрасно, видать, ее побеспокоил. Вы присаживайтесь… — Он придвинул гостю табурет, критически посмотрел на промокший брезентовый плащ, покачал головой. — Погодка выдалась — мерзость! Вам большое беспокойство. Ну, да быстро доедем. Дорогу не должно окончательно размыть, дождь к утру начался. Я точно знаю. Я, видите ли, не спал почти всю ночь. Сколько езжу, а не привык на чужой кровати спать.

Гость плотно уселся на табурет, потер руки, закурил.

— Погодка, я вам доложу, народность. Вчера солнце пекло, а сегодня шубы мало. Однако ничего, с хлебом убрались… А вот в Италии, говорят, не того.

— Да, да. Неурожай… — рассеянно подтвердил Василий Владимирович и с нетерпением посмотрел в окно. — Куда же хозяйка запропастилась? — он нервно вынул карманные часы, — определенно опоздаем!

— Доехать-то доедем… Однако чего нам хозяйку ждать? Запрем дверь на щеколду — и вся недолга.

— Неудобно, знаете ли…

Они замолчали. Старик докурил папироску, кинул ее на шесток, поглядел в спину лектору, забеспокоился, переложил кнут из одной руки в другую. Решительно встал.

— Действительно, опоздаем, — он шагнул в кухню, взял со скамьи плащ. — Народ в беспокойство войдет… Вот дождевичок вам. Председатель со своего плеча удружил. Одевайтесь.

Только у околицы, когда Василий Владимирович, мысленно прощаясь с деревней, обернулся, он увидел свою хозяйку. Она махнула рукой и что-то крикнула с крыльца сельсовета, но что — Василий Владимирович из-за ветра не расслышал. Он повернулся лицом к вознице, спрятал в воротник лицо. Пронзительный ветер продувал до костей. Его забил озноб.

Они отъехали от деревни недалеко и как-то сразу потонули в тусклой мгле. Василию Владимировичу казалось, что они едут целую вечность. Лектор проклинал дождь, вeтep, степь, cвою болезнь, которая сделала его слабым и беспомощным. Он с трудом переводил дыхание, кашлял и стонал.

— Скорее бы станция! — вздохнул Василий Владимирович и осторожно приподнял голову — оглядеться. Тотчас же с полей шляпы за воротник полилась тонкая холодная струйка. Василий Владимирович поежился и с удивлением посмотрел на дома, разбросанные по пологому скату холма. Деревни, как он твердо знал, на дороге к станции не должно быть.

— Послушайте! — с испугом вскрикнул он, дернув за рукав возницу, — мы заблудились! Куда мы приехали? Где станция? Времени наверняка три часа, а поезд отходит в четыре! — он судорожно заколотился в кашле.

— Ка-акой поезд? — в свою очередь удивился возница, — мы в колхоз «Белый ключ» прибыли.

— В колхоз? — Василий Владимирович побледнел. — Какой колхоз? Я болен, понимаете? Бо-лен! Если вы не знали дороги, у меня бы спросили! Мне на станцию нужно, к поезду…

— Я дорогу знаю! Привез куда нужно! — обиделся старик. Он свернул лошадь к большому дому. — Вот и приехали. Правление… — ткнул он кнутовищем.

— Мне не нужно в правление, станция нужна, — пробормотал в полузабытьи Василий Владимирович. — Почему вы меня завезли сюда?

— Лекцию читать. Мы звонили в Дергуновский сельсовет, и нам пообещали договориться с вами. Вы, дорогой товарищ, сами меня торопили. Я и подумал — человеку все известно… — старик, сдвинув капюшон, растерянно смотрел на зеленое сморщенное лицо лектора. — Кто же его знал… Оно, конечно, непорядок…

— Лекции читать я не в состоянии. Ясно? — раздраженно повысил голос Василий Владимирович. — Сколько от вас до станции?

— Три километра…

— Дойду пешком! — Василий Владимирович сполз с телеги, взял мокрый пухлый портфель и, путаясь в длинном плаще, стал его порывисто с себя стаскивать.

— Вы зайдите в правление, — смущенно сказал старик. — Невмоготу читать — довезем до станции. Разве ж мы знали…

Василий Владимирович, скользя на покатых ступеньках, взошел на крыльцо.

Большая комната правления была битком набита людьми, и Василий Владимирович с трудом протиснулся в дверь.

«Какая тут лошадь! — подумал он. — Собрание, наверное, а я с лошадью…»

Он повернулся уйти, но председатель, заметив его, засветился, улыбкой и встал.

— Лектор, товарищи, приехал. А вы мне не верили. Ну-ка, дайте дорогу почетному гостю! Проходите, Василий Владимирович!

Василию Владимировичу дали дорогу. Он пробрался к столу и свистящим шепотом сказал председателю:

— Здравствуйте! Я, к сожалению, болен, и вы напрасно меня привезли. Лекцию я читать не могу. — От волнения и удушья он судорожно закашлялся.

Председатель недоуменно смотрел на него.

— Как же такое получилось? А? — произнес он тихо. — Придется сказать народу… А вас мы мигом на станцию.

— Я сам скажу! — Василий Владимирович повернулся к колхозникам.

— Товарищи! — провел он маленькой рукой по лбу. — Товарищи! — Он увидел, как лица слушателей стали строже. Разговоры прекратились. Глаза устремились на него. Сотни раз видел он такие глаза и все-таки неожиданно для самого себя выпрямился и уже твердо сказал.

— Товарищи! — нервные пальцы непроизвольно нащупали замок портфеля. Он достал записи, оглянулся на стену и, заметив, что карту мира не забыли повесить, улыбнулся.

— На заседании Генеральной Ассамблеи…

Дождь мелко и дробно стучал в окна.

Совещание закончилось.

Густой махорочный дым медленно плыл по кабинету.

Панов расстегнул ворот гимнастерки и устало опустил веки. Под глазами резко обозначились вспухшие мешочки. Казалось, он спал, навалившись грудью на дубовый массивный стол и подперев крупную голову волосатыми руками.

Против стола на старом с потертой кожей диване сидел комбайнер Старцев. Он наклонился и крепко сжал коленями большие руки, темные от масла и железа. Нерешительно поглядывая на директора, Старцев ждал удобного момента начать разговор.

Он несколько раз решал уйти, но упрямство и желание во что бы, то ни стало покончить с неприятным делом останавливали его. Два сезона работал Старцев в агрегате Дубинина вторым комбайнером. Но в этот сезон решил работать самостоятельно и даже рассчитывал перегнать Дубинина. Директор удовлетворил его просьбу, однако никак не соглашался отдать ему его комбайн.

Яркие лучи весеннего солнца незаметно подкрались к окнам кабинета, слизнули тонкий ночной ледок и дотронулись до смуглого, сухого, с крупными чертами лица Старцева. Он повернулся и взглянул в окно. За окном, словно желая подразнить его, на ветке акации весело отряхивался воробей. Тишина угнетала Старцева. Потянуло на улицу.

Он неловко встал и машинально потеребил черные вихры. Коренастый, в свободном темно-синем комбинезоне и грубых яловочных сапогах, Старцев заполнил собой все узкое пространство между столом и диваном.

— Послушайте, Старцев, — директор приоткрыл глаза и помедлил. — Неужели бесконечно вам повторять — не могу?!

Старцев переступил с ноги на ногу и упрямо наклонил голову.

— Несправедливо, Василь Васильич! Я комбайн своими руками собирал! Ночи не спал, как дитё малое нянчил, а теперь… отдать кому-то!

Директор с досадой поморщился.

— Не кому-то, а Дубинину. Агрегат Дубинина нецелесообразно разбивать. Хочешь самостоятельно работать — работай. Подбери комбайн, отремонтируй и коси на здоровье. Надо понять: агрегат Дубинина почетный. Дубинин — победитель районного соревнования.

— За мое здоровье почет заслужил, — сумрачно протянул Старцев. Он отвернулся к окну и внимательно посмотрел на широкую залитую солнцем улицу. — Всем известно…

— Довольно, Старцев! — Панов нахмурился и откинулся на спинку кресла. Лицо его приняло холодное выражение. — Распоряжения я не отменю. Идите и работайте.

— Я пойду! А Дубинину комбайн припомню! — Старцев в сердцах хлопнул дверью и вышел на улицу.

Постояв некоторое время в раздумье у крыльца, он решительно сдвинул на глаза шапку и размашисто зашагал к мастерской.

Весна наступила ранняя. Снег как-то сразу осел, стал серым и хрупким. На дорогах обнажились черные липкие полосы земли. В степи на пригорках зажелтела прошлогодняя трава. Овражки и канавы наполнились мутной быстрой водой. Ветер приносил топкий прелый запах.

Над завалинками, согретыми солнцем, курился прозрачный дымок. Думать о неприятном в такое ясное утро не хотелось. Старцев с удовольствием вдыхал свежий прохладный воздух. В конце концов, если он добился назначения начальником агрегата, то неужели он не сможет отремонтировать комбайн? Нет, не так уж все обстоит плохо, как думалось у директора. А Дубинина надо предупредить, пусть объяснит новому напарнику, какие изменения в конструкции комбайна сделаны, а не то… Единственное, о чем можно загрустить — это Валя, штурвальная, у Дубинина остается, тут, действительно, загвоздка.

Старцев вздохнул и собрался уже перепрыгнуть через ручей, как навстречу из ворот мастерской, лязгая гусеницами, выбрался трактор. За ним на коротком прицепе двигались два «Сталинца». Второй комбайн был старцевский. Старцев нахмурился и, едва ответив на приветствие тракториста, придирчиво осмотрел мостик, звездочки, цепи Галля. Все оказалось в порядке, вплоть до брезентовых защитных полотен на соломо-сбрасывателе. Не думал, не гадал, а пришлось расстаться со старым другом. Старцев дотронулся до цепи Галля. Звездочка повернулась и прищемила мизинец. Старцев отдернул руки.

— Но, но, кусаешься, дружок? Обидно! Не за тебя обидно, а за тех, кто забыл подтянуть цепь. Так-то. Без хозяина — дом сирота. — Он обернулся, услышав шаги.

Из ворот вышел Дубинин. Он свернул с дороги, подошел к Старцеву и, добродушно улыбаясь, как будто ничего между ними не случилось, протянул руку.

Старцев молча, пожал ее.

Оба они, под стать друг другу сильные, уверенные в себе, одновременно посмотрели на сцеп, неуклюже одолевавший покатую размытую быстрыми потоками дорогу. Старцев не выдержал.

— Увозишь? — насмешливо кивнул он в сторону «Сталинца». — Оно, конечно, на готовеньком способнее славу добывать.

— Директор приказал, — сокрушенно пожал могучими плечами Дубинин. Он был на голову выше Старцева и потому, казалось, слегка снисходительно посмотрел на него сверху вниз.

— По мне хоть сейчас бери — не жалко, — небрежно мотнул он светловолосой головой. — Эка невидаль — комбайн Старцева! Легче другой отремонтировать, чем на твою печаль смотреть. До уборки времени еще много. Бери… — он говорил серьезно, но в глубине голубых глаз прыгали веселые искорки.

— Не надо! — холодно прищурился Старцев. — Пользуйся!.. Да не забывай цепи подтягивать, — язвительно добавил он. — И директорских порогов незачем было обивать. Все равно к тебе не приду.

— Твое дело. А если все-таки туго будет, милости просим. А нет — свет клином не сошелся. И цепи сумеем подтянуть. Так? — Дубинин вмял папиросу в снег. — Кстати, тебе от Валентины привет… До скорого свиданья!

Он по армейской привычке приложил ладонь к фуражке и, выбирая места посуше, стал догонять комбайны.

Старцев растерянно посмотрел ему вслед.

«Умеет этот парень последнее слово за собой оставить, — подумал он. — Всегда так. И все-таки не я — он ко мне придет. Не я, а он… А Валя? Уехала в колхозные простилась. Как понять? Обиделась за брата? Ну что ж, сердцу не прикажешь».

В конторе старшего механика Кузьмы Матвеевича было тесно. Старцев пробрался к столу.

— Давай комбайны, — с трудом перевел он дыхание.

— Садись! — коротко приказал Кузьма Матвеевич, сутулый сурового нрава старик. — Развоевался, Аника-воин… Расписывайся за пятый и шестой, — пододвинул он к Старцеву список.

— Как? — поперхнулся Старцев. — За пятый и шестой?… Их же восстанавливать надо! — взровался он.

Механик pазвел руками.

— Не хочешь не бери. Да ты не очень того… — глянул он на расстроенное лицо Старцева. — К ним дадим моторы из капитального ремонта.

— Не в бровь, а в глаз, — грустно сказал Старцев, но тут же озорно подмигнул Семену, комбайнеру и приятелю. — Где наша не пропадала! — и решительно, разбрызгивая чернила, расписался. А потом, опустив голову, мрачно разглядывал исковерканные остовы двух комбайнов. На изодранных боках машин шевелились гнилые стебли травы.

К нему подошел Семен. Худенький, в большой, не по голове, кепке, с наивными глазами, он более походил на подростка, чем на мужчину, в особенности рядом со Старцевым. Но Семен, намного старше Старцева, счел своим долгом утешить друга. Утешение было своеобразным.

— Ну, а если не вытянем? Засмеют! — пробормотал Семен. — Честное слово, засмеют!

— Над горем не смеются, — сердито оборвал его Старцев. Ему припомнилась уверенная походка Дубинина. Ясно, он вправе уверенно ходить — первым закончил ремонт. И совсем уж некстати подумал о Вале. Могла бы все-таки попрощаться с ним.

— Стахановец?

Гаврила Александрович потер переносицу, покосился на врача. Он был озадачен таким вопросом. В родном городе его никогда об этом не спрашивали. Это само собой разумелось. Помедлив с ответом, он с достоинством сказал:

— Стахановец. Двести! Двести, значит, процентов имею за плечами.

И улыбнулся, вспомнив, как жена, завидев его из окна домика, стоящего на краю города, говорила племяннице: «Идет мой стахановец, а стол у нас еще не накрыт!»

И уж в сенях слышал вздрагивающий шопот: «Опять серебряную ложку подала? Деревянную он любит!»

Гаврила Александрович вздохнул и покосился на врача. Врач, круглолицый, в белой шапочке на розовой выбритой маковке, понимающе помахал ручкой и, тронув толстым пальцем пухлую загорелую шеку, спросил, с какого завода прибыл в санаторий стахановец Морозов.

Гаврила Александрович махнул рукой и нехотя ответил:

— С обувной фабрики номер три.

— Гм… знаю, знаю такую фабрику, — протянул врач. — Она и сейчас так же плохо работает, как в прошлом году?

— Какая о фабрике речь? Фабрика, действительно, плана не выполняет, да и брачок иногда обнаруживается, — смущенно проговорил Гаврила Александрович. -

Про фабрику хвалиться нечем. Да вы о моей профессии спросили бы, тут я кое-что интересного могу рассказать! — с повеселевшим лицом продолжал он. — Слава богу, Морозовы три поколения ходят в заготовщиках, а это не комар начихал! А фабрика что! Я на ней работаю всего четыре года. Пригласили.

— Тэ-э-к! — врач скрипнул пером, сделав завитушку на своей росписи, и довольно холодным тоном приказал Гавриле Александровичу отправляться в ванну.

Гавриле Александровичу хотелось поговорить с доктором о своей ценной и редкой профессии, о Волге, и он был не только удивлен сухостью врача, но оскорблен и озадачен.

— Ишь ты, умный! — бормотал он, шаркая по светлому коридору натруженными ногами. — Небось о себе битых полчаса толковал, а тут на-ка…

Он разгладил седые усы и осторожно вошел в ванную, выложенную белыми изразцами.

Ванна привела Гаврилу Александровича в благодушное настроение. Он долго и истово обливал себя горячей водой и, приседая, приговаривал:

— С гуся вода! Ух, ты! С гуся вода!

Из ванной он вышел повеселевший и бодро пошел в след за санаторной сестрой, которая провела его в обширную комнату и предложила с дороги отдохнуть.

— Полежите часок, а уж после ужина полностью включитесь в санаторный режим, — сказала сестра и оставила его одного.

Гаврила Александрович снял халат, погладил узкую ребристую грудь и, весело подмигнув себе в зеркало, лег на прохладные простыни.

Вечером, расчесав белые пушистые усы, Гаврила Александрович вышел на веранду. Необычная природа юга не заинтересовала его. Он равнодушно посмотрел на темные кипарисы, на сухой терн и решил, что вид на Жигули в тысячу раз лучше. Гаврила Александрович вспомнил свой садик, густые кусты малины и сокрушенно вздохнул. Его внимание привлекли отдыхающие, которые, расположившись в плетеных креслах, вели оживленную беседу.

Гаврила Александрович прислушался к разговору и, поняв, что речь идет о профессиях, направился к кружку.

— А-а-а! В нашем полку прибыло! — протянул старик с рыжей бородкой. — Садитесь! — он придвинул кресло. — Для вас освободилось — уехал владелец. Уралец. Сталевар. Душевный был человек. Издалека?

— Волжский! — ответил Гаврила Александрович, поудобнее усаживаясь в хрустящее кресло.

— Земляк! — обрадовался старик. — А я из Сталинграда. Выходит, быть нам с тобой в компании, а то, видишь, все из разных мест, — кивнул он головой на сидящих, — из Украины, Москвы и даже Камчатки! И каждый про свое толкует. А мы уж про Волгу-матушку, глядишь, в наших беседах помянем! Да про стерлядку. Люблю, грешный человек, ушицей побаловаться! А? Эдак мелкой рыбешки в котелок положишь, отваришь, наварчик сольешь в чистую посудинку и стерлядки запустишь. Перчику, лучку, пшенца положишь. Э-э-х! — смачно крякнул старик и от удовольствия даже глаза закрыл. — Еле дождешься, когда она, неладная, вскипит!

Все засмеялись.

Худощавый паренек с нетерпением дождался, когда Гаврила Александрович познакомился со всеми, и, обращаясь к старику, горячо продолжал:

— Ты, папаша, можешь и не верить, а наша шахта БИС-2 в прошлом месяце перекрыла норму сорокового года в полтора раза!

— Ах, ты все о том! — погладил старик бороду. — А я было о рыбалке размечтался,

— Да вот, о том…

— Напрасно. Ты вот попробуй в три месяца шестиэтажную махину поставить, тогда и в спор-разговор вступай! Верно, земляк? — качнул головой в сторону Гаврилы Александровича старик, и, как бы говоря: «Теперь нас двое. Туго спорщику придется!» — обвел всех хитрым взглядом.

— Оно конечно! — подтвердил Гаврила Александрович, — волжские разве кому уступят! Я вот, к примеру, заготовщик и могу не заготовочку, а чудеса в решете сделать, дай только материалец подходящий! — он сел на любимого конька и готов был произнести целую речь, но шахтер его прервал.

— И заготовки и строительство, может быть, и серьезное дело, но если бы вы порубали уголь, тогда бы узнали, где настоящее искусство скрыто!

— Согласен, — прищурился Гаврила Александрович, — каждый на своем стоит. Твоя задача — установить машину и покуривай. Слыхал про механизацию шахт! А я этими руками, — тут Гаврила Александрович показал ладони с тонкой паутиной порезов, — не смотри щуплый, ежедневно двести процентов выкраиваю! А приеду и все двести пятьдесят дам!

— Интересно, — протянул парень, чувствуя, что слушатели стали более внимательно относиться к словам Гаврилы Александровича, — а откуда вы приехали?

— Сказывал уж… волжский. Приезжай, малинкой угощу, — откинулся на спинку кресла Гаврила Александрович и сдвинул густые белые брови.

Сталинградец поощрительно улыбнулся, кивнул головой, — знай, мол, наших!

— Из какой-нибудь артели? — усмехнулся парень.

— Из артели? Нет, ошибся, — Гаврила Александрович победоносно оглядел всех и раздельно произнес. — Я с фабрики номер три! До трех сотен народу в одной только моей смене работает! Посчитай-ка, сколько всех в трех сменах?! Чуешь?

— М-д-а-а, — тряхнул головой шахтер. — С фабрики номер три? Это не с той ли самой, которая не выполняет плана и выпускает тридцать процентов брака?

— Да, — подтвердил Гаврила Александрович и сразу густо покраснел. Ему стало неловко, и он повернулся к земляку в надежде найти защиту у него. Но тот, словно не замечая обращенного к нему взгляда, внимательно рассматривал желтый ноготь большого пальца. «В конце концов, разве он, Гаврила Александрович, виноват в плохой работе фабрики? Ничего подобного. Я сдаю свою продукцию только отличного качества, а дальше как дело идет, меня мало интересует!» — напряженно думал Гаврила Александрович.

А шахтер нахмурился:

— Позор, а не фабрика. В газете читаешь про ваши подвиги, диву даешься — чего вы там делаете? Никакого порядка!

— Почему же? — возразил Гаврила Александрович неуверенно, — порядок есть, — кожу плохую завозят!

— Кожу? А если, скажем, подошву плохо прошивают? Тоже сырье виновато? Нет, если не хотите качеством заниматься, кожа не виновата. Вам, например, советую заглянуть в соседние цехи да помочь молодым. А то на одних заготовках далеко не уедешь! — шахтер встал. — Спать пора. — Он улыбнулся и, стуча каблуками, пересек веранду и скрылся в темноте.

С уходом шахтера разговор как-то не клеился. Поговорили о погоде, урожае, о завтрашней прогулке в горы и вскоре собеседники стали расходиться.

Земляк, неловко зацепив ногой кресло, тоже поднялся.

— А вы-то куда? Рано еще, — остановил его Гаврила Александрович.

— Да уж пойду, — зашаркал туфлями старик. — Вставать рано придется. И вам советую. Горы, это не шутка. Был раз, изломался весь, а все-таки тянет. Помирать стану, а такую красоту не забуду? Воздух — одна сласть, а море-то, море! — он восторженно махнул рукой.

Гаврила Александрович не поверил земляку и долго сидел в мягкой темноте южной ночи и недоумевал, почему собеседники так рано разошлись.

«Все у меня как будто в порядке, — думал он. — И уж, конечно, я ни шахтером, ни строителем быть не собираюсь; пусть и неприметная моя профессия, а без нее находишься без сапог! Шахтер! Ишь ты! А как небось сапоги надевать, так подай их Гаврила Александрович! То-то!» Ему взгрустнулось и потянуло домой в веселый садик, где было все гораздо проще.»Заборчик-то поднимут ли выше? Догадаются ли? — забеспокоился он. — Гляди, соседская коза вишню обгложет».

Он встал, прошелся по полукруглой веранде, заглянул через перила в темный сад, откуда слышался сдержанный смех, и, чувствуя, как благодушное настроение исчезает, оставляя место неудовлетворенности и досаде, отправился спать. Однако ему долго не удавалось заснуть. Странное поведение собеседников, людей еще мало ему знакомых, все больше и больше беспокоило его. «Ну, хорошо, фабрика плана не выполняет, а я тут при чем? И молодым помогал, если приходили. Не мне же, старику, итти к ним на поклон. Учить, мол, пришел», — ворочаясь с боку на бок, думал он. «Ничего не пойму! Да и шахтер, смотри, насмешку устроил».

— Ар-те-ель, — протянул он вслух. — Непорядок! Молодо-зелено, а туда же с рассуждениями!

Утром Гаврила Александрович нашел земляка со вчерашними собеседниками.

— Эге! Не по-нашему, долго спишь, — засмеялся старик. — Собирайся скорее, а то уедем, за целый день тоской изойдешь.

— А чего собираться-то? — ответил Гаврила Александрович, обрадованный исчезновением вчерашней натянутости. — Я готов!

Старик хитро поглядел на него.

— По горам, видать, не лазил! Свои туфли иди на скороходы обменяй.

— А чем же мои хуже? — помрачнел Гаврила Александрович, приняв слова старика за насмешку. — Сам делал!

— Ну, если хочешь без подошв домой притти, твоя печаль. А все-таки посоветовал бы сменить.

— Без советов обойдусь, — отрезал Гаврила Александрович.

— На их фабрике советов не слушают, — улыбнулся шахтер.

— Развелись, ненароком, желторотые птенцы, которые курицу учить собрались, — покраснел Гаврила Александрович, обращаясь исключительно к земляку.

Земляк махнул рукой.

— Он у нас всегда в ершах ходит, не обращай внимания. Поживешь с недельку — привыкнешь.

Но уж Гаврилу Александровича успокоить было трудно. Он твердо решил в душе, что над ним смеются, и, когда массовик стал рассаживать отдыхающих в автобус, отошел в сторону и на приглашение садиться буркнул:

— Куда тут старикам но горам лазить, мне и здесь хорошо!

Когда голубой автобус выехал за воротa, Гаврила Александрович пожалел было что не поехал, но потом, глянув на свои желтые фасонные туфли, заложил руки за спину и медленно двинулся по пустой широкой аллее в глубину сада.

Утренняя прохлада сменилась томительной жарой.

«А в горах, наверное, хорошо сейчас», — вздохнул Гаврила Александрович, вытирая платком лицо и шею. Время тянулось непривычно медленно, томительно до одури.

«А все из-за фабрики. Да нет, при чем тут фабрика? Мои заготовки на всю Волгу славятся, а до других цехов какое мне дело? Разве я директор?» — Гаврила Александрович вдруг остановился. Ему припомнилось, как вчера шахтер с гордостью говорил не о лаве, не об участке, не о своей работе, а о всей шахте! А почему, почему? Потому что план перевыполняют!

И Гаврила Александрович с горечью вздохнул.

«Теперь, небось, пошивочный с заготовочным ругаются. Конец месяца. Как уезжал, заготовка отставала… А могли бы, ох, могли бы план выполнить! И брак… Был бы порядок, не рвались бы, не гнались за количеством в конце месяца… А теперь вот люди насмехаются. Ни дед, ни отец насмешек не слыхивали, а сыну на старости лет услышать довелось!» — он пожал сухими покатыми плечами. «И жена тоже, собирала в дорогу, называется! Говорил, положи русскую рубаху, так нет, с воротничками сунула!» Он дернул воротник и в сотый раз вытер жилистую шею влажным платком.

Сестра нашла его в самой дальней аллее. Он понуро побрел в столовую и за обедом нехотя ел, а как только заслышал шум подъезжающего автобуса, скрылся в своей комнате.

Через открытое окно Гаврила Александрович услыхал веселые голоса, смех.

«Обо мне и думать забыли, — потеребил он усы. — Да кому я нужен?»

В комнате было душно. Мысль ворочалась вяло, как будто в голове растягивалась липкая патока. Хотелось к товарищам и в то же время останавливал колючий взгляд шахтера.

«Молод, молод, а не подступишься к нему, крутом, шельмец, прав!»

Сдвинув на край стола вазу с цветами, Гаврила Александрович устало облокотился и долго-долго покачивал головой в такт своим мыслям. Потом стал писать жене письмо. Писал медленно. Пальцы дрожали, и перо прыгало по бумаге, как тупой нож по коже.

«Насчет еды, Матвеевна, не заботься, — писал он жене. — Здесь только птичьего молока нет. А еще тебе сообщаю, стал, значит, я не стахановцем. И все из-за Гришки, начальника ОТК, и других прочих бракоделов, потому как я тут представляю вроде фабрику, то на меня и все шишки. А я был душевно спокоен за свои успехи, а мне про других ненароком напомнили. Жив я и здоров, передай нашим фабричным, кого увидишь, привет, а заодно добавь, чтоб ни дна им ни покрышки, бракоделам. Приеду, длинный разговор затею. А пока до свидания!»

Гаврила Александрович хотел было вложить письмо в конверт, но, подумав, добавил: «Может, в скорости вернусь. Какая жизнь, если из-за фабрики хлеб поперек горла становится! А потом, подняла ты забор или нет? Соседу напомни, чтобы козу непременно привязывал. Малину-то, малину обери как следует. А русскую рубаху нашел на дне сундучка. Ладно уж». Он крупно расписался и отнес письмо в почтовый ящик.

А вечером к нему зашел земляк.

— Заскучал? — громко говорил он. — То-то же! Говорил, ехать надо, а ты заупрямился, как конь норовистый. Гляжу — нет за ужином волгаря. Дай-ка, думаю, зайду, в шашки партишку сгоняю. Охотник я до шашек.

— Можно, — обрадовался Гаврила Александрович и приходу земляка и возможности в игре забыть свои неприятные мысли.

Играл он с азартом, ни впервые в жизни делал грубые промахи и с позором проиграл подряд три партии.

А все потому, что увлекся и целый вечер рассказывал земляку о непорядках на фабрике и о том, какие меры примет он, чтобы его фабрика выполняла план и давала отличную обувь.

Василий, секретарь комсомольской организации колхоза, насыпал в кисет мелкорубленого желтого табаку и, звякнув щеколдой, вышел на крыльцо.

По середине улицы, разбрызгивая вовсе стороны грязь, на крупной рыси шел Орлик, запряженный в шарабан. Колхозный конюх Никита Степанович, туго натянув вожжи, еле сдерживал председательского рысака.

— Дядя Никита, подвези до амбаров. Тороплюсь. Всю ночь хлеб грузили, вот забежал домой табачку перехватить, — крикнул Василий, бегом направляясь к тележке.

— Поспешай! — Никита с трудом сдержал Орлика.

— Иду, иду! — прыгая через лужи, подбежал Василий. Орлик дернулся и захрапел.

— Но, но! Балуй! — Никита Степанович подобрал вожжи, и рысак легко подхватил тележку. Василий с разбегу упал в плетеный кузов, набитый душистым сеном.

— Ну, и конька ты, Никита Степанович, вырастил! Смерть одна, — засмеялся Василий, поудобнее примащиваясь к Никите Степановичу.

— Вырастил! Растил для больших людей, а приходится тебя возить, — проворчал Никита Степанович. У него от непогоды ломило поясницу. — Удумали ни свет ни заря на элеватор ездить. Все бы им первыми быть!

— Бу-дем! — мягко улыбнулся Влей Теперь если не первым быть, девчата засмеют! И не сердись. Сам знаешь, не столько место дорого, сколько необходимость государственную учитываем.

Никита Степанович, двинув бровями, промолчал. Возможно, он подумал, что рановато Василию напоминать ему, старику, о государственных интересах. Кто, как не он, колхоз организовывал?

Рысак легко катил тележку мимо длинного порядка домов, наличники окон которых и крылечки были украшены тонкой резьбой.

Василий откинулся на спинку плетеного кузова и, боясь заснуть, — он не спал почти двое суток, — достал кисет. Предложил Никите Степановичу закурить, вызывая его на разговор.

Никита Степанович, охотник до табака, сразу подобрел и стал закручивать огромную цыгарку. Выпустив густую струю едкого дыма, он добродушно спросил:

— Значит, первым хочешь на элеватор прибыть?

— Только первым! — Василий двинул рукой налезавший на глаза светлый чуб и прищурился. — Гришка из «Зеленого дола» хоть и грозит обогнать нас, а не быть ему впереди меня!

— Э-э! С ним трудненько спорить. Правда, наши кони подходящие, а против ихних рысачков разве устоишь? Но всей области славятся!

— Так-то оно так, дядя Никита, да ведь и меня не камнем ушибли. Долго думал, а придумал кое-что. — Василий сдвинул фуражку на затылок. — Ты рассчитай — он поедет по большаку, а это двадцать восемь километров! А я махну старой, проселочной. И как раз половина пути с плеч долой.

— Ловко удумал! — Никита Степанович сердито глянул на резкий профиль Василия, ощупал взглядом широкие плечи, которые стягивал праздничный темно-синий пиджак.

— Подгони, — попросил Василий, когда они выезжали на край села, — Опаздываю.

— Подогнать, подгоню! — хлестнул жеребца Никита Степанович. — Да смотри, как бы и тебя не подогнал партийный секретарь за твою выдумку!

— Я по твоему совету так решил. На колхозном собрании слышал…

— А мост через канаву?

— Степана посылал. Говорит — проедем.

— Смотрите! — Никита Степанович покачал головой. — Может, с вами мне поехать? Дождь был…

— Ну, зачем? — ответил Василий и вскинул голову. Глаза слипались, хотелось спать.

Орлик, вытянув шею и вскидывая комья грязи, дробно стучавшие по передку, вынес тележку к серым приземистым амбарам.

У амбаров, несмотря на ранний час, уже стояли подводы с крутыми горбами мешков, плотно закрытых брезентом.

Но Никита Степанович бросил удивленный взгляд на Василия.

Василий улыбнулся и легко соскочил на землю.

— Удивляешься? Уж если мы задумали первое место занять, так займем. Всю ночь грузили! — и, заглянув в темный амбар, тихо сказал:

— Дружки! Время терять не резон. Вылазь да в путь-дорогу!

Никита Степанович, заворачивая рысака, оглянулся и с довольным видом покачал головой. Обоз был большим. Растянувшись, он медленно спускался со взгорья и втягивался в редкий березовый лесок.

Тучи разорвались, поднялись выше, и в бледно-голубом прогале показалось неяркое солнце. Золотые зайчики запрыгали в гонкой листве берез и на узкой с глубокими колеями дороге.

Василий, насвистывая марш, шел сначала вровень с передней подводой, потом замедлил шаги и, когда с ним поравнялась последняя подвода, вспрыгнул на мешки и поудобнее прислонился к тугому пятерику. Мягкое покачивание телеги клонило в сон.

Василий заерзал, оглядел обоз, но даже придирчивому глазу трудно было бы найти беспорядок. Он вздохнул и тут же насторожился. На дороге показалась встречная повозка. В седоке Василий узнал счетовода из «Зеленого дола».

«Узнаем сейчас про гришкины замыслы — встрепенулся Василий. — Когда он думает выехать?»

Когда подвода поравнялась с тележкой, Василий спрыгнул и остановил лошадь счетовода. Счетовод, по привычке высчитывающий, сколько тонн зерна находится на телегах, поздоровался с Василием и спросил:

— Пятьдесят?

— Н-е-ет, — ответил тот, — неверно в уме костяшки сбросил. Все 63 тонны!

— Однако, — недоверчиво протянул счетовод, — многонько!

Василий махнул рукой.

— Для меня мало. Если бы сто тонн, другое дело… Григорий как поживает?

— Когда я из села трогался, собирался выехать…

— Значит, одновременно выехали. Бывай здоров… — удовлетворенно сказал Василий и, оглядев повскакавших нa подводах ребят, решительно крикнул: — Предлагаю сон разогнать. Да и молча ехать не годится! Запевай «Комсомольскую» да гармонь дай сюда!

— Можно, — оживился на первой подводе худощавый парнишка, бережно подавая Василию гармонь. Василий растянул мехи.

Счетовод засмеялся и дернул вожжи.

Ребята с песней подъехали к мостику, который соединял проселок с большаком.

— Слезай, приехали! — с тревогой оборвал песню Степан. — Снесло мосток! Он спрыгнул с воза, подошел к широкой канаве, опустил в воду кнутовище и выпрямился. — Точка. Через канаву теперь не проберешься. Весь кнут в воду ушел, да это еще ладно, — та сторона больно крута.

Его вздернутый, покрытый крупными веснушками нос заблестел от пота. Он исподлобья оглядел побледневшие лица друзей.

У Василия дрогнули брови, он потемнел, метнул острый взгляд на Степана. Тот поежился и виновато посмотрел в сторону.

— Я не виноват, Вася. Цел мост вчера был.

Василий, ничего не сказав, тяжелым шагом подошел к мостку и стал внимательно осматривать две ветхие, разбитые подковами доски.

— Плохое наше дело, — покачал он головой. — Как быть — ума не приложу. Не имел я на ручьи расчета.

— Может быть, в круговую поедем? — предложил кто-то из ребят.

Василий круто повернулся к ним.

— Нет. Я другое предлагаю. Перегрузить мешки в ту сторону. Конечно, трудно будет, да раз такой случай.

— А потом как же? — удивился Степка.

— Распряжем лошадей, перегоним и на вожжах вытянем телеги. Ясно? — Василий похлопал его по плечу. — Справимся? А?

— Чего ж не справиться? Не такие подвиги совершали. А тут, подумаешь, мешки! Враз перенесем!

— Хорошо. Возраженья у кого будут? Согласны? Тогда стаскивай брезенты — и на большак. На них мешки сложим.

Сначала дело шло туго.

Но когда все втянулись в работу, азарт разгорелся, и на большаке быстро стал расти бугор мешков.

Василий, сняв пиджак, рывком стаскивал пятерики с подводы и, почти не сгибаясь, переносил по мостку.

— Попробовать надо — перетянем телеги или нет? — вытирая со лба пот, предложил Степан.

— Можно, — переводя дыхание, сказал Василий и ладонью провел по сухощавому продолговатому лицу. — Давай вожжи.

Ребята подцепили телегу. Телега, скрипнув, врезалась в грязь и медленно покатилась через канаву, погружаясь все глубже и глубже в воду.

Василий сдвинул густые черные брови.

— Вытягивай, вытягивай, — шевелил он машинально тонкими пересохшими губами. И когда готов уж был сорваться облегченный вздох, телега, почти скрывшаяся под водой, резко накренилась, раздался треск, в воздухе мелькнули обрывки вожжей.

— Загубили телегу, — упавшим голосом проговорил Степан. — Теперь в колхоз и не являйся.

Василий дотронулся до прямого с горбинкой носа, погладил загорелую шею. На лбу выступили капельки пота.

Ребята, усевшись на мешки, молча курили и старались не смотреть друг на друга. Василий, сгорбившись, стоял около мостка.

— Слезами горю не поможешь, — оборвал он молчанье. — Степан, езжай в лес и быстро доставь сюда десятка полтора березок. Да сухие выбирай. Зря не губи. Будем чинить мост. Ездить с хлебом все-таки будем здесь. Ясно?

— Яснее некуда, — вздохнул Степан. — Поехали, ребята.

Мост сделали, когда солнце стало скатываться к горизонту. Перебрались на большак, снова погрузили телеги и усталые, с посеревшими от грязи лицами, медленно потянулись к элеватору.

В проходной будке элеватора Василий, жадно припал пересохшими губами к кружке с водой, откинув с широкого лба влажные пряди жестких волос, отрывисто спросил Гришке.

— Не приезжал, — ответил начальник охраны. Целый день ждали. Из райкома комсомола звонили, его здоровье запрашивали, а он как в воду канул.

— А колхоз не запрашивал вас? — насторожился Василий.

— Как же, спрашивал. Да ведь ты сам дорожку прочувствовал.

Василий, натянув перепачканный в глине пиджак, молча вышел из проходной и направился к конторе. Усталость тяжелым камнем давила плечи. На душе был какой-то надлом и неудовлетворенность. Взглянув на сбившихся в тесную кучку ребят и на Степку, задорно размахивающего руками, он вошел в контору.

«Радуются ребята, — тепло подумал он. — Самые что ни на есть первые по району. А мне радость не в радость. Хоть и действительно первые. Эх, Гришка! Где же ты? Ведь хотел первое место отвоевать!»

Заведующий элеватором, увидев его, встал из-за стола и добродушно поздравил с приездом.

— Герой, право герой! Ну-ну, желаю в дальнейшем успеха. Повезло тебе, одним словом. Не перегрузи Григорий подводы, обогнал бы он тебя!

— Конечно, — устало отозвался Василий. — Не сломайся на въезде мосток, был бы я на пять часов раньше. У каждого свое!

Он взял накладные и вышел из конторы. Суетливо уложив мешки, вспрыгнул в телегу и стоя погнал лошадь к воротам. За ним с шумом помчались остальные.

Выехав в поле, Василий остыл, бросил вожжи и понуро примостился на мягкой груде мешков.

«Повезло, — вертелось в голове слово, брошенное заведующим. — Ну, конечно, повезло… А я разве не старался? Кто дорогу короткую выбрал? Кто мост сделал? И все-таки по-вез-ло! Эх!»

Василий вздохнул и повернулся к Степке.

— Не наше все-таки первое место. Понимаешь? Ребята радуются, а я не могу. Под ложечкой сосет.

— Да-а! — протянул, дергая вожжи, Степка, угадывая мысли Василия.

У мостка Василий неожиданно остановил подводы. Отвечая на удивленные взгляды ребят, сказал:

— На ваше решение. Устать мы здорово устали, нои рассудить надо — не ночевать же Григорию в степи?! Перегрузим часть хлеба на свои подводы.

Ребята зашумели.

— О чем разговор ведешь? Поедем и поможем!

— Договорились! — выдохнул обрадованно Василий.

Вскоре над темнеющим шоссе разнеслась веселая песня…

В цехе пахло лаком и древесной смолой. В широкие окна заглядывало заходящее солнце. На асфальтовом полу играли красноватые блики. Цех был высокий и просторный. Даже груды заготовок для ножек стульев терялись в его просторе.

Спиридон Матвеевич, лучший краснодеревец мебельного комбината, к концу смены ускорил темпы работы. Он вызвал на соревнование Петрова — знаменитого стахановца второго мебельного комбината — и сегодня должен был завершить годовую программу. Петров отстал на пятнадцать процентов. Но… бывает всякое, и Спиридону Матвеевичу хотелось несколько увеличить норму выработки. Спиридон Матвеевич любил иметь запасец. «Запас кармана не трет», — говаривал он. Да, кроме того, нынче в клубе вечер, на котором будут подводить итоги работы комбината за полугодие. Разве плохо получится, когда он назовет кругленькую цифру? Два года Петров держал первенство, а теперь первое место возьмет Спиридон Матвеевич. Иначе быть не может. Уж если брать обязательство, то и выполнять его надо.

— Давай, давай! — раскатистым баском покрикивал на ученика Спиридон Матвеевич. — Галок потом посчитаем. Шевелись!

И широко улыбался, отбрасывая в сторону готовые ножки.

Ученик вспотел, подтаскивая заготовки, но азарт охватил его. Шмыгая тонким облупленным носом, он как-то особенно легко и споро подхватывал заготовки, подкидывал, стремительно вытягивал руку и неожиданно осторожно клал бруски около Спиридона Матвеевича.

Когда прогудел гудок, Спиридон Матвеевич расправил занемевшие плечи, тряхнул волосами, в которых застряла древесная пыль, выключил мотор фуганка и дружески похлопал ученика по спине.

— Видал? Молодцы мы с тобой. Разве только Петров больше нашего сделал. Из молодых, а сильный специалист. Впрочем, не беда. Все равно потрудились на славу. А насчет Петюшки знать должен — мой ученик! Вот, как ты. Так же наше ремесленное кончал. А теперь… теперь, брат, учителю приходится поспешать за учеником.

Он поднял с пола оброненную ножку стула, полюбовался, подкинул и бросил на штабель.

— Это тебе не фунт изюму, работа краснодеревца Спиридона Матвеевича!

— Это-то верно, — хмуро произнес ученик. — Ты, дядя Спиридон, стараешься, первый стахановец, а вот распиловщик Степан Макарыч как нарочно сучклявые заготовки дает. Посмотри, все руки о сучки посшибал, — ученик раскрыл ладони, набитые мозолями.

— Пустяки. Заживет. Я бывало никогда домой целый не приходил. Мать ругается, а мне перед дружками гордость. Не зря небо копчу. Рабочий человек!.. А без сучков в нашем деле нельзя. Выкидывать заготовку жалко. Да и который сучок под лачком даже приятно выглядит. Однако пора под душ, домой еще надо забежать, переодеться и перекусить.

Спиридон Матвеевич с некоторым сожалением окинул взглядом цех и, высокий, широкоплечий, уверенной размашистой походкой направился к выходу.

— До завтра, — прищурившись, хлопал он по полированным станинам жесткой ладонью. — Завтра придумаем еще что-нибудь похлеще нынешнего. Есть одна расчудесная мыслишка!

Спиридон Матвеевич жил на самом берегу Волги и оттого, может быть, кроме своего ремесла, до страсти любил рыбачить. И сейчас он наверняка знал, что его окликнет из своего окна и позовет на рыбалку Никифор — слесарь с электроарматурного завода — задушевный друг, с которым еще в детстве тягался на переплыв Волги до песков. И всегда выходило — он от стремнины возвращался, а Никифор с песков дразнил его. Зато уж чинит! лодки Спиридон был мастак еще с тех пор. И сейчас он Никифора, надо сказать прямо, в мастерстве перещеголял.

Никифор уже сидел у окна и, завидев Спиридона Матвеевича, высунулся до половины и нетерпеливо поджидал, когда тот подойдет.

— Едем?! — крикнул он.

— Нет, — ответил Спиридон Матвеевич и медленно добавил. — На рыбалку успеем. А приглашаю я тебя в клуб. Премировать меня будут. Пойдешь?

Он оперся локтем на подоконник и глянул вниз. Улочка была маленькая, крутая на спуске, и сверху рыбачьи лодки, бороздившие Волгу, были похожи на черных майских жуков, упавших в воду и спешащих выбраться на берег. Вспомнив, как в прошлое воскресенье они с Никифором удачно зацепили матерого сома, Спиридон Матвеевич чуть было не поддался искушению отправиться на рыбалку, но во-время вспомнил о Петрове. Заспешив домой, он не позвонил к нему, и теперь в груди поднималось зудящее беспокойство. А вдруг Петров обогнал? Хоть на минуту, а в клуб заглянуть надо.

— Ну, пойдешь? — повторил он приглашение. — Мы недолго. Послушаем доклад директора, концерт. Драмколлектив наш выступит. И на Волгу.

Никифор некоторое время подумал и нехотя согласился.

— Вот и ладно, — обрадовался Спиридон Матвеевич. — Через полчасика забегай ко мне.

«Пусть-ка послушает, как дружка на высоту подымают!» — улыбнулся он, открывая дверь.

Ольга, жена, хотела было накрывать на стол, но он, возбужденный, остановил ее, велел одеваться и сам, скинув хлопчатобумажный пиджак, достал бритву.

— Куда пойдем-то? — спросила Ольга.

— На вечер, Олюшка. Премировать меня будут. А потом концерт и танцы. Ясно? Быстрей одевайся, а то, известное дело, всегда торжественную часть проодеваешься!

Он тщательно побрился, одел новый костюм и прилаживал черный галстук, когда пришел Никифор.

— Как раз, — подмигнул Спиридон Матвеевич, затягивая узел. — Шепну пару слов Ольге и отправимся, ждать ее не будем. Дорогу знает! Ольга! Оля! — крикнул он нарочно густым басом.

— Я же не глухая, — отозвалась жена. — Кричишь, как в цехе.

— Во-во! Разодолжи нам двадцаточку. Понимаешь? — Спиридон Матвеевич озорно щелкнул крепким желтым пальцем по шее. — В честь, так сказать, выполнения годового плана.

Спиридон Матвеевич сунул в карман деньги, поданные женой, и вышел с Никифором на улицу.

— Хорошо! — кивнул он на Волгу. — Каждый раз, как выйду, по-новому она глядит на меня.

— Вот бы и на рыбалку двинуть, — мечтательно протянул Никифор.

— Успеем. Не каждый день такое торжество. Кстати, побываешь хоть раз у нас на вечере, посмотришь, как твоего приятеля чествуют!

Когда они пришли в клуб, народу было много. В зрительном зале, сверкая лаком, выстроились длинные ряды новеньких, ярко-желтых стульев. Оттого зал выглядел нарядным и праздничным.

— Чувствуешь? — хлопнул Спиридон Матвеевич по спинке стула. — Чудеса, а не стулья делаем.

— Хороши! — искренне подтвердил Никифор. — Однако я тут и свое кое-что вижу. Неплохие люстры? А?

— Ничего. Очень даже порядочные, — подтвердил Спиридон Матвеевич, окидывая зал взглядом рачительною хозяина. — Садись, — спохватился он, — в ногах правды нет.

Никифор сел, а Спиридон Матвеевич, высокий, плечистый, отыскал взглядом Петрова, сдержанно кивнул ему головой и не удержался, спросил, сколько тот дал процентов. Выслушав ответ, с гордостью одобрил ученика.

Петров отстал от него всего на семь процентов. В дальнейшем, одним словом, предстояла горячая пора.

— Садись, — потянул его за рукав Никифор. — В ногах правды нет.

— Верно, — засмеялся Спиридон Матвеевич и с размаха сел рядом.

И тут случилось то, что на всю жизнь осталось позорным воспоминанием: ножка стула крякнула и подломилась. Спиридон Матвеевич упал и, неловко подымаясь, схватил отскочивший под ноги Никифору обломок. Когда он поднялся и посмотрел на обломок, то увидел половинку коричневого сучка, пересекавшего всю толщину ножки.

— Сучок, — шевельнул побелевшими губами Спиридон Матвеевич.

Никифор улыбнулся над растерянным приятелем, а за спиной откровенно захохотали.

— Экспонатик прямо на выставку, — крикнул кто-то тонким голосом, захлебываясь от смеха.

Спиридон Матвеевич потемнел и, не слушая, что ему говорит Никифор, выскочил из зала, с силой захлопнув дверь.

— Повеселился, — закусил он жесткие губы. — Наплясался! На всю область ославился. — Он скрипнул зубами. — Куда глаза от стыда девать, а? Их ты, мать честная! — он с силой хлопнул костистым кулаком по ладони. Зябко передернул плечами. Тень, большая и уродливая, прыгала в свете фонарей.

— Сам виноват. Сам, — бесился он. — Проморгал, прохлопал, сомятина, сучок! Не работа — игрушка. Давай, подавай, Колька! Выбирать — время терять!

Хмель от выпитой стопки ударил в голову.

— Потерял! Всю славу по полу растерял! Есть теперь у Никифора крючок за сердце цеплять. Хороши, дескать, у тебя, Спиридон Матвеевич, стулья, садись — за землю держись!

Он то сдвигал ожесточенно кепку на затылок, то стягивал ее на лоб, то почти бежал, пытаясь остудить горячее тело, то сразу замедлял шаг.

— Нет, конечно, не обязательно мой сучок в этот стул попал, — успокаивал он себя. — А не твой, почему товарища не надоумил без сучков обходиться? Твой, твой сучок, Спиридон Матвеевич. В твоей душе сучок был. Ан и обломился! При всем честном народе!

— Эх, — с досадой проговорил Спиридон Матвеевич. — Голова непутевая, не захотелось на рыбалку ехать'!.. — он сплюнул, постоял возле дома, сжимая кулаки, поглядел на черную Волгу, потряс головой, стараясь отделаться от воспоминания о своем падении и бешено заколотил в дверь.

Жена, в светлом шелковом платье, красивая от волнения, испуганно открыла дверь.

— Что случилось? — отступив, спросила она. — А я к тебе собралась итти, — вдруг беспомощно улыбаясь, добавила она.

— Лучше ужинать собери, — буркнул Спиридон Матвеевич, досадуя на себя за грубость, жалея о том, что испортил вечер и жене, всегда снисходительной и ласковой к нему. За четыре года ни разу грубого слова не сказал, а тут… И все сучок виноват. Он поднял брови, заглянул искоса в зеркало и рванул галстук, не желавший развязываться.

«Вот и повеселились!» — закусил он губу, внимательно рассматривая на тяжелом квадратном подбородке маленький прыщик.

Ольга собрала на стол. Спиридон Матвеевич хлебнул ложку горячих, густых щей и отодвинул тарелку.

— С Никифором поссорился? — спросила, улыбнувшись, Ольга, зная крутой во хмелю нрав мужа.

— Поругался, — вяло проговорил Спиридон Матвеевич. — Да чего ты прилипла ко мне? — закричал он. Рывком встал из-за стола и, как был в костюме, упал на диван лицом к спинке.

Ему хотелось побежать в комбинат, схватить сучковатые заготовки, узнать, какая партия пошла на стулья для клуба. Да нет, разве этим вину с себя снимешь? Все равно виноват… Он ворочался, чувствуя вопрошающий взгляд жены, тыкал кулаком в жесткую диванную подушку, но рассказать о случившемся было совестно. Конечно, было бы легче, да жалости он терпеть не мог.

Ольга, постояв с минуту, покачала головой, убрала со стола терелки и ушла в спальню.

Утром Спиридон Матвеевич, изломанный от неудобного сна, скинул измятый костюм, одел спецовку, согрел завтрак, поел. Осторожно, чувствуя себя глубоко виноватым, поцеловал Ольгу в щеку и выбрался на улицу. Когда поднимался по крутому взгорью, опустил голову и постарался как можно быстрее пройти мимо дома Никифора.

«В окно, наверное, глядит», — вздохнул он, заворачивая за угол на широкий спуск. Стали попадаться товарищи по работе. Ему стыдно было смотреть им в лицо, делать вид, что ничего не случилось, находить на лицах и в глазах сочувствие и мучительно думать: «Большую ошибку в жизни совершил. Хотел в стахановцы сквозь дупло трухлявое попасть».

А на заводском дворе его остановил бухгалтер.

— Куда же ты вчера исчез? Зайди, получи свою премию, — добродушно сказал он.

Спиридон Матвеевич опустил голову и швырнул носком ботинка блестящий камешек.

— Надо будет, без приглашенья приду, — сказал он, покосившись на бухгалтера. — И вообще… с премией подождать надо, — запинаясь, добавил он, — неправильно мне премия назначена… Стыдно людям в глаза смотреть!..

Он грузно повернулся и пошел в цех.

Ученик уже был на месте и носил из распиловочного цеха заготовки.

Спиридон Матвеевич глубоко вдохнул привычный с детства свежий запах смолки и поманил ученика.

— Вот что, — кивнул он на заготовки, — с сучками не подавай. И что я тебе сказал насчет красоты сучков, забудь на всю жизнь… Под горячую руку ерунду сморозил. Учиться, брат, надо высокого качества мебель делать. Понял? Липовые мы с тобой ударники были… Вот какая штука… Всю ночь не спал, а кое-что придумал… По-новому будем работать…

Спиридон Матвеевич ласково погладил ученика по голове и отправился к технологу цеха.

Александр Петрович Сорокин медленно шел по улице Льва Толстого к вокзалу. Августовское утро, прозрачное и свежее, не радовало его. Узкое лицо было хмурым. Взгляд безучастно скользил по предметам, не замечая их.

Он был не в духе.

Еще бы! Восемнадцать лет Александр Петрович пользовался уважением на заводе. Ему не раз мастер говорил, что он является опорой цеха. И все самые сложные штампы доверяли изготавливать только ему. На хорошую выучку именно к нему прикрепляли самых способных учеников. А теперь…

Вчера его неожиданно перевели на безымянский завод. Совершенно неожиданно. Вызвал главный инженер и сказал: «Мы решили послать именно вас. Конечно, без вас будет тяжело. Но нам думается, что, пожалуй, быстрее вас никто не сможет освоить современные станки. О переводе не беспокойтесь. Документы уже направлены. Завтра поезжайте. О вашем приезде там знают…»

И не спросили даже, хочет он или не хочет работать на этом самом безымянском заводе. Как будто само собой paзумелось, что он без особых дум и тревог оставит свой цех. И это было самое обидное.

«Вот тебе и опора! — с горечью думал он. — Рассчитали, как в бабки сыграли. Да еще сделали вид, что жалеют… Жалеют! Я понимаю, что на заводе нужны опытные люди. Для освоения нового оборудования. Но почему именно я, Сорокин, должен покинуть свой завод?»

«Ну, хорошо, хорошо, — рассуждал Сорокин, засунув руки в карманы брюк и мысленно обращаясь к начальнику цеха. — Посмотрю, как вы справитесь с планом. Кто сложные штампы без ошибки и во-время сделает? Павел Савенков? Мой ученик? Ему еще бы годик со мной поработать. Трудно Павлу будет… Без государственного размышления подошли к вопросу… Нашел время дорогу загораживать!» — круто изменил он ход мыслей, останавливаясь на Галактионовской улице перед трамваем, который медленно перебирался через перекресток.

Он мельком взглянул на номер. Трамвай шел к его родному заводу. Давно было пора перейти улицу, но Сорокин долго глядел вслед уходящему трамваю…

На Вокзальной площади было шумно и оживленно. Александр Петрович взял билет и, с некоторым любопытством оглядывая рабочих и служащих безымянских заводов, прошел эстакадный мост и спустился на широкую платформу. По обе стороны стояли вагоны электропоездов, ловя лучи солнца широкими зеркальными окнами, Александр Петрович присел у окна. Пассажиры делились заводскими новостями. Двое беседовали о том, что в их цех должен прибыть крупный специалист по штампам с прославленного куйбышевского завода.

— Он у себя может быть и крупным специалистом, — убеждал задорно ломкий голос, — а у нас ему будет не под силу. Наша техника, наши штампы… Вот увидишь.

Повернув голову, Александр Петрович с трудом разглядел белокурую шевелюру говорившего.

«Наши-ваши, — вспыхнул он. — На губах еще молоко не обсохло, а о старых специалистах суждения имеют… Может быть, даже обо мне толкуют?… А почему именно обо мне? Возможно, о другом» — успокоил Александр Петрович и с независимым видом отвернулся к окну.

Электропоезд остановился.

Когда Александр Петрович вышел из вагона, его охватило неприятное томление.

«Посмотрим, как меня встретят, может, действительно, покажут от ворот поворот? Вы, дескать, Александр Петрович, к нашей технике все равно, что ржавый гвоздь в новую доску… А? Тогда возвращаться в свой завод и просить, чтобы снова приняли? Просить?

И снова вспыхнула обида.

Утомленный долгими формальностями, Александр Петрович только к обеду попал в нужный ему цех. Подал мастеру направление. Спокойное полное лицо мастера, казалось, выражало полнейшее равнодушие к нему, большому специалисту. И, раздражаясь все более, он резко сказал:

— Прошу учесть, работать долго на вашем заводе я не собираюсь!

— Я вас понимаю, — мягко ответил мастер, мельком взглянув на бумагу. — Но месяца через три, если мы вам предложим вернуться на старый завод, вы не согласитесь. Где же еще и получить высокую квалификацию, как не на нашем заводе и в особенности в нашем цехе.

— Я уже учен, — возразил Александр Петрович тонким срывающимся голосом.

— Хорошо. Вы поможете другим, — не замечая или не желая замечать раздражения Александра Петровича, устало произнес мастер. Он не выходил с завода четверо суток. Цех был в большом прорыве.

Они шли вдоль широкого пролета, по бокам которого вытянулись сверкающие ряды новеньких штамповальных станков. Цех был светлый и обширный, лучше, чем тот, где Александр Петрович проработал восемнадцать лет. К возбуждению примешивалось чувство боли за тот, старый цех.

— А все-таки без меня там не обойдутся, — глухо произнес он с дрожью в голосе и махнул тонкой рукой в сторону города. — Пришлют они, пришлют за мной.

— Они за вами не пришлют. Есть договоренность, — спокойно произнес мастер.

— Вы в этом уверены? — запальчиво крикнул Александр Петрович и приостановился. Ему хотелось возмутить, разбить спокойствие мастера, чтобы тот почувствовал его боль.

— Мы начали изготовлять детали новой конструкции и, как видите, на чрезвычайно сложных станках, — неожиданно сказал мастер, когда они подошли к несложному на вид штамповальному станку. — Вот здесь и будет ваше рабочее место, — добавил он,

Сорокин вскинул на него глаза.

— Здесь? Вы шутите? Я восемнадцать лет работал по изготовлению сложных штампов, а вы…

Он побледнел. Руки тряслись. С трудом достал портсигар. На лбу выступил пот.

— Да тут ученику ФЗО делать нечего!

— В цехе курить нельзя, — кивнул мастер на портсигар, — а о вас я слышал. Да, да. Именно поэтому я доверяю вам этот станок. И не волнуйтесь, я предлагаю работу не из легких. Не из легких, — спокойно подчеркнул он. — Кстати, моя фамилия Федоров, а вашего бригадира — Константинов… Константинов! — крикнул он белокурому юноше в синей спецовке с логарифмической линейкой в кармане. — Ознакомьте товарища Сорокина с его работой. Желаю успеха! — он приветливо кивнул Александру Петровичу и зашагал по пролету, внимательно приглядываясь к работе станков.

Александр Петрович искоса оглядел Константинова. Он узнал в нем утреннего соседа по вагону. Желчно усмехнулся: «Дожил! Командовать будет мальчишка!»

Константинов подробно объяснил ему общий принцип действия штамповального станка, потом беспомощно развел руками:

— Одного я объяснить не в силах: кажется, мы всё учли, но неизвестно почему получаем целых полтора процента брака. Понимаете?

— Понимаю, — оборвал его Александр Петрович. — По-ни-ма-ю. Разводить руками и разглагольствовать по вагонам проще всего!

Константинов недоуменно тряхнул головой.

А Александр Петрович с первого же дня выходил на свою новую работу без всякого желания и настроения. На второй день Сорокин попытался выяснить причину брака, но что-то мешало углубиться в работу. А что — он и сам не мог понять. Ему казалось, что он здесь, у этого странного станка, по недоразумению. Он ждал — придет отношение с отзывом на прежнее место работы. Но завод, его родной завод, молчал.

Константинов и штамповщики косились на Александра Петровича, а Федоров, докладывая о нем начальнику цеха, поморщился:

— Вот он, ваш хваленый мастер. Цех в прорыве, а от него никакой помощи. Может быть, отправить его обратно на куйбышевский завод?

Начальник цеха, постукивая карандашом по столу, сказал:

— Я видел его прежнюю работу. Вы, товарищ Федоров, не хотите понять, что старик грустит о своем заводе. Разве легко станет вам, если вас вырвать из родной и привычной обстановки? А вы, забывая об этом, дали простор для грусти. Поставили на один станок. Не разобрались в его характере. Поставьте Сорокина наладчиком участка.

— Но ведь он не знает станков! — возразил Федоров.

— Вы глубоко ошибаетесь. Он только новую марку не знает. Направьте его творческую мысль по более широкому руслу и вы получите блестящий результат! Сорокин специалист большого масштаба. В нем сейчас говорит обида за перевод и обида за незначительное использование его как специалиста.

— Все это верно, но если его поставим наладчиком, я снимаю с себя ответственность за работу участка, — Федоров резко встал.

— Наоборот, я налагаю на вас большую ответственность и приказываю создать все условия для работы Сорокина! — раздельно сказал начальник цеха, также встав из-за стола.

На другой день Федоров объявил Александру Петровичу, что по распоряжению начальника цеха он, Сорокин, переводится в наладчики участка.

Александр Петрович молча выслушал мастера. Сердце его дрогнуло. В наладчики участка? А он, занятый своей обидой, не удосужился посмотреть чертежи станков. Неужели ему предстоит быть посмешищем цеха? А что скажут на старом заводе? Ведь он здесь лучший представитель всего коллектива!

Он догнал Федорова, который направился к другому пролету, и попросил освободить его от новой обязанности. Но Федоров пожал плечами и сказал, что не может отменить распоряжения начальника.

В этот день участок лихорадило более, чем обычно. Константинов, злясь на строптивого старика, не желавшего подходить к станкам и требовавши чертежей, доложил о скандальном прорыве Федорову, а Федоров — начальнику цеха. Тот после обеденного перерыва пришел на участок.

Александр Петрович виновато поздоровался с ним.

Начальник цеха, достав из ящика мятую деталь, повертел ее в руках и снова бросил в груду брака. Внимательно посмотел на серое в крупных морщинах лицо Александра Петровича.

— Я все-таки надеюсь, товарищ Сорокин, что мы ликвидируем брак. Я прошу вас об этом…

Александр Петрович жадно глотнул воздух.

— Мне нужны чертежи. Без них я как без рук. И вообще …

— Чертежи получите. А об обиде стоит забыть, — с мягкой улыбкой ответил начальник цеха. — Здесь виноват я. Мне нужно было приехать на куйбышевский завод и поговорить с вами. Но я не мог оставить цеха. И… не думал, что вы будете возражать в переводе на новый. более интересный для специалиста завод.

Александр Петрович посмотрел на выжидающие лица штамповщиков. На висках проступили капельки пота, Как же он мог, как он мог думать только о себе, забывая о товарищах? — с тоской подумал он. Целых пять дней? Пять дней они ждали от него помощи, а он…

— Брака через два дня не будет, — уверенно сказал Александр Петрович.

А поздно вечером, придя с работы, он заметил на столе газету куйбышевского завода. Жена сказала, что ее принес Павел Савенков, тот самый, которого он учил собирать сложные штампы.

Над заголовком газеты крупными буквами неуверенным почерком было написано: «Дяде Саше от ученика».

Александр Петрович просмотрел заметки.

В одной он прочитал:

«Ученик оказался достойным учителя. А. П. Сорокин может гордиться тем, что подготовил себе достойную смену. А мы гордимся, что послали ценного мастера на ответственный участок промышленности города».

Александр Петрович бережно разгладил газету на сгибах и положил ее в ящик письменного стола.

Люба быстро шла по пустынной улице. Мороз больно щипал щеки и подбирался сквозь мягкую шерсть варежек к худеньким пальцам. Люба спрятала руки под платок. Руки надо было беречь от холода. О ее руках, проворных и ласковых, крепких и упрямых, с уважением говорили не только здесь, в селе, а и в далеких уголках района. Шутка ли? Люба — зубной врач…

Год назад, закончив с отличием зубоврачебную школу, Люба приехала в Каменку. Приехала — и сразу же загрустила.

После шумных улиц города тихое сбегающее к Волге село показалось ей мирком, заброшенным на край большой жизни.

Тишина и скрипучий высокий журавель…

Люба подолгу сидела на берегу и печально смотрела на пароходы. Ни один из них даже не приближался к берегу. И каждый пароход был для нее островком кипучей интересной жизни, проходящей мимо. Всегда мимо.

Люба грустила. В школе она мечтала иметь свой зубоврачебный кабинет — чистенькую, окрашенную белой масляной краской комнатку, с электрической бормашиной, стеклянным шкафом, наполненным инструментами, и окошком, выходящим в сад. Около кабинета в ожидании приема сидят больные. Их много. И в мечтах она видела себя, усталую, ни неизменно бодрую и жизнерадостную приглашающую больных: «Кто следующий?…»

Но и жизни ничего подобного не было. Не было вообще никакой комнаты. Не было бормашины. Не было инструментов.

Заведующая участковой больницей, куда ее направили из райздравотдела, Степанида Яковлевна, ознакомившись с ее удостоверением, развела руками:

— Ума не приложу, как с вами быть… О чем думают в райздравотделе? В нашей больнице не положен зубной врач. Да и поместить-то вас некуда. Впрочем, пока отдохните, а со временем найдем выход, — добавила она.

Люба почувствовала себя так, словно ее опустили в прорубь. Мечты ее исчезли, как дым. Но ей хотелось работать. и она, ничего не сказав Степаниде Яковлевне, уехала в районное село. Результатом поездки явилось большое и обстоятельное письмо из районного здравотдела, адресованное заведующей больницей, и пакетик со скудным набором инструментов. Степанида Яковлевна, прочитав письмо, шутливо развела руками:

— Благодарю, благодарю вас, Любовь Петровна. Не успели приехать, а уже заявление изволили сочинить? Благодарю. Не ожидала.

Сотрудникам больницы Степанида Яковлевна говорила;

— Понимаете, молодо-зелено, а какая настойчивая. Это хорошо, люблю таких!

Степанида Яковлевна выделила ей уголок в приемной комнате и с каким-то теплым материнским чувством наблюдала, как Люба, забыв обо всем на свете, приспособляла кресло, раскладывала инструменты и, полюбовавшись, снова их перекладывала. Люба ожидала много больных, но проходили дни, а больных не было. «Наверное, не идут ко мне, потому что знают — нет бормашины, — решила Люба. И она стала хлопотать о получении бормашины. Ей говорили: «Затеяла безнадежное дело. Сейчас не до бормашины». Но она добивалась своего и… добилась. Как-то вечером механик МТС Коля Мельников привез из районного села долгожданную бормашину.

Люба с жадностью осмотрела подарок и чуть было не расплакалась — бормашина была стара, сломана и без педали. Коля посмотрел в грустные глаза Любы, и ему стало жаль ее.

— Знаете что? Я отремонтирую вам вашу штучку…

— Машину!

— Ну да, машину, — пренебрежительно повторил он, — в порядке шефства отремонтирую.

Вскоре бормашина, сверкающая и хрупкая, была установлена рядом с креслом. А больных… не прибавлялось. То есть их совсем и не было, если не считать Коли Мельникова, который подозрительно часто приходил в приемную и каждый раз говорил с безразличным видом:

— Посмотрите, доктор, не заболел ли зуб?… Как будто побаливает где-то…

И Люба каждый раз тревожилась. Просила садиться в кресло и долго объясняла Коле, осмотрев его здоровые белые зубы, как и от каких причин может заболеть зуб. А Коля серьезно смотрел в правдивые глаза Любы. Ему очень нравилась эта хрупкая восемнадцатилетняя девушка, не побоявшаяся выйти на широкие просторы жизни из-под крыла матери.

Своим упорством и рвением к работе Люба окончательно покорила сердце Степаниды Яковлевны. Ей все больше нравилась эта настойчивая девушка, страстно желавшая мечту превратить в действительность. И заведующая больницей предложила Любе оборудовать однооконную комнатку, служившую кладовой, в зубоврачебный кабинет.

Люба с увлечением взялась за оборудование кабинета. Она достала краски, белил, сама побелила комнату, повесила на единственное окно затейливую штору, вышитую своими проворными руками, прибила плакаты. Запыленная, со следами краски на оживленном лице, с молотком и гвоздями в руке Люба иногда останавливалась посреди комнаты и в какой раз радостно оглядывала белоснежную комнатку, в которой, как символ ее победы, сияла и искрилась на солнце бормашина. Мечты Любы становились действительностью. Правда, комнатка была окрашена не масляной краской, а просто побелена, окно выходило не в сад, а на улицу, и бормашина была не с электроприводом, но все же кабинет вышел на славу. Коля, резонно заявив, что ему будет приятнее лечить зубы в кабинете, принимал деятельное участие в его оборудовании.

Люба с гордостью прибила на дверь вывеску, над которой трудилась целую ночь, надела белый халат и стала ожидать больных. Но больных опять не было. И однажды Люба спросила у хозяйки дома, где она квартировала:

— Почему не приходят больные?

— И-и-и, голубушка, молода ты, вот и не идут, — ответила хозяйка. — Кому охота на муку к тебе итти?

Люба всплакнула и, уткнувшись в подушку, шептала: «Разве я виновата в своей молодости? Ведь еще не знают, как лечить буду, а уже заранее боятся».

Люба все-таки решила не сдаваться. Нет, она докажет, что может и умеет лечить. «Боятся моей молодости, а запускать болезнь не боятся?», — с горечью подумала она. Люба вытерла слезы. — «Одной мне не пробить эту стену. Пойду к секретарю партийной организации. Вот уж он обязательно мне поможет».

Наутро Люба явилась к председателю колхоза и попросила отвезти ее на полевые станы. Председатель только плечами пожал, когда она ему сказала, что будет читать лекции колхозникам о болезни зубов. «Скучная история. Вот если бы доклад о международном положении…» Но Люба протянула ему записку секретаря парторганизации, и председатель колхоза распорядился дать ей лошадь.

Лекции понравились колхозникам, и на каждом стане Любу буквально засыпали вопросами.

Вскоре пришли больные. Как ни старалась Люба победить волнение, это ей удавалось плохо. Как нарочно под руку попадались не те инструменты, пальцы дрожали и бормашина работала плохо. Сделав первый прием, Люба чуть было не пала духом. Она даже подумала, что в жизни все совсем, совсем не так, как мечтается! Лучше бы уж на бухгалтера училась! Но она быстро отогнала от себя эти мысли. Зубным врачом она будет… будет! Несмотря ни на что: Отшумела пшеница, и над опустевшими полями с гортанным криком пролетели на юг гуси. Деревья потеряли листву, и по темным стволам забарабанили долгие осенние дожди. Однажды ночью загудел в трубе порывистый ветер, и утром переулок, где стоял дом, в котором жила Люба, оказался занесенным снегом. К этому времени у Любы появилась уверенность в движениях рук, и пломбирование зубов стало привычным, обыденным делом. Она с улыбкой вспоминала о первых днях работы и даже жалела, что постепенно исчезло волнующее чувство новизны…

Люба быстро шла по пустынной улице. Она спешила. Сегодня ей нужно было поехать к тяжело больной и сделать серьезную операцию на дому, так как больная приехать не могла…

В занесенной снегом деревушке Любу задержали дотемна.

Операцию она сделала быстро, но хозяева дома и председатель колхоза без ужина ее не отпустили, а он затянулся.

Наконец, она смогла выехать. Дорога была знакомой.

Под полозьями слабо поскрипывал снег.

Люба задумалась о своей жизни. Мысли ее были далеко от привычной операции. Правда, она спасла жизнь дочери хозяина, но мало ли нарывов ей приходилось лечить? Зубы и десны, десны и зубы…

Люба искренне считала себя стоящей далеко от большой и значительной жизни. И действительно, чем ей хвалиться? Другое дело, если бы, например, она спроектировала мост через Волгу. Такой мост, о котором бы заговорили во всем мире и с удивлением спрашивали: «А кто спроектировал такой чудесный мост?» И незнающим отвечали бы: «Любовь Петровна Звонкова!.. Звонкова… Какая простая фамилия!» Люба горько усмехнулась и тут же чуть не вскрикнула от боли. Давали себя знать потрескавшиеся губы. Она оглянулась. Притихший в сумерках лес был мрачным и таинственным. Любе даже показалось, что между деревьев сверкнули волчьи глаза. Сердце захолонуло. Пытаясь ободрить себя, громко заговорила с возницей.

Наверху далеко, далеко мерцали звезды. И тысячи искорок, переливаясь и сверкая, горели на иголках елок. Санки медленно скользили по накатанной дороге. Заиндевевшая лошадь, опустив голову, неохотно перебирала лохматыми ногами. Вдали над горизонтом горело зарево бесчисленных огней города. И Любе страстно захотелось в город. В большую шумную жизнь.

Была уже ночь, когда Люба добралась до своей теплой комнаты.

Она долго сидела за столом и медленно, морщась от боли, растирала спиртом худенькие пальцы. Руки ей нужны. Ох, как нужны! Они должны быть упрямыми и сильными… Яркое утро, заглянувшее в разрисованное морозом окошко, застало Любу за столом. Она проснулась, уставшая от неловкого сна, и оглядела свою комнату. Она показалась ей особенно неприглядной и одинокой.

Хлопнула сенная дверь, и в комнату вошел Коля Мельников, внося с собой крепкий запах мороза. Он сбил с валенок снег и, попросив разрешения, снял пальто.

Люба повеселела. Она не признавалась в своем чувстве к Коле, но он почему-то всегда в ее мечтах был рядом с ней.

Коля пришел поговорить с Любой «серьезно» и не знал, с чего начать разговор. Наконец, скрывая неловкость, он сказал, подавая Любе районную газету.

— Поздравляю вас, Любовь Петровна!

— С чем? — удивилась она.

— А вот посмотрите, — и Коля ткнул пальцем в коротенькую заметку.

В заметке под заголовком «Благодарность колхозников» Люба прочла:

«Мы, колхозники села Каменки, горячо благодарим районный Совет депутатов трудящихся за организацию у нас зубоврачебного кабинета, в котором колхозники очень нуждались. А также от всей души благодарим врача Любовь Петровну Звонкову за ее чуткое и любовное отношение к больным и за ту помощь, которую она оказывает нам».

От волнения и радости краска залила лицо Любы. Сияющими глазами она взглянула на Колю…

В город Любе больше не хотелось…

Лида быстро открыла глаза и зажмурилась. В глаза ударил ослепительный белый свет, заполнивший все уголки большой комнаты. На изразцах голландки переливались яркие солнечные зайчики.

«Выпал снег. Наконец-то! Надоели грязь и дожди. Б-р-р!.. Вспомнить страшно…»

Она откинула голубое одеяло. Привычным движением поправила длинные светлые волосы. Пристукивая розовыми пятками по крашеному полу, чуть прихрамывая, подошла к высокому окну и отдернула вышитую затейливым рисунком занавеску.

На крышах, на маленьком дворе, на улице лежал пушистый нетронутый снег.

— Приберусь, сварю обед — и обязательно на улицу! Непременно пойду гулять, — сказала громко Лида, обращаясь к воробью, который, отряхивая крылья, озорно и весело поглядывал на нее с подоконника. — Да, да, обязательно на улицу! — повторила Лида.

Если бы кто знал, как ей хотелось побывать там, за окном, и почувствовать на щеках щекочущие уколы легкого морозца. Еще бы! Почти три месяца безвыходно просидела дома. Сначала больница, потом санаторий, а затем вот эта уютная комната, опротивевшая до бесконечности. Надо же было случиться несчастью в самое лучшее время ее жизни! Она неудачно выпрыгнула из лодки на каменистый берег и в двух местах сломала ногу. Лида машинально погладила бедро. А как испугался Петр! Врач с трудом выпроводил его из палаты. А потом… потом бесконечное лежанье. Правда, ее навещали подруги, но разве эти посещения могли удовлетворить ее? Конечно, нет. Ей нужна была сама жизнь, а не рассказы о жизни. Она привыкла быть среди огромного коллектива завода. И когда заходили друзья Петра, как она была довольна их приходу! В те вечера она могла досыта наговориться о своем цехе и даже поспорить с гостями, когда они выражали сомнение, что ее цех не справится с месячным заданием.

Лида с сожалением оторвалась от окна, накинула старое домашнее платье, сунула маленькие ноги в белые чесанки и принялась за уборку. Она поправила салфетку на этажерке с книгами и с особой тщательностью переставила на комоде коробочки, флаконы, фарфоровые вазы с искусственными цветами, — ей хотелось чем-то отметить наступление зимы. Протерла до блеска чернильный прибор на письменном столе и взялась за кровать. Когда, наконец, на белоснежном покрывале выросла пухлая горка подушек, Лида критически оглядела комнату, еще раз переставила флакон с высоким горлышком и удовлетворенная пошла на кухню.

Она достала с полки спички и разожгла керогаз, улыбаясь своим мыслям.

Она и Петр — молодожены. И оба они довольны своим выбором.

Петр работал на том же заводе, где и она, конструктором. В то время, когда они познакомились, она только что освоила четырех-шпиндельный автомат и гордилась своей профессией. Но каждый раз, побывав у Петра и насмотревшись на чертежи, на их тонкие, сложные линии, она проникалась большим и большим уважением к мужу. И мечтая о том времени, когда станет его первым другом и советчицей, тотчас же после свадьбы подала заявление в вечерний заводской техникум. Сейчас там уже идут занятия. А она ни разу не бывала в аудиториях. Пропал год учебы. Как только затихли боли в ноге и Петр перевез ее домой, он твердо заявил:

— Хватит работать, в цех ты больше не пойдешь. Отдыхай, набирайся сил. А потом, если будет скучно, пойдешь учиться в техникум. Мне твой заработок не нужен. Я достаточно зарабатываю. Но я хочу, чтобы у меня дома была жена, которая бы заботилась обо мне, создавала уют, ждала бы меня. Я не хочу, чтобы моя жена бегала по гудку на завод.

Лиде это вначале польстило. «Вот какой заботливый у меня муж! Мой Петр создает мне все условия для спокойной и красивой жизни. Зачем мне теперь работать?…»

Первое время Лида никак не могла отоспаться, она спала, спала до одиннадцати часов дня.

А потом что-то случилось с ней, стала вставать снова ранним утром. Бежала на кухню и плескалась в холодной воде, сгоняя остатки сна с живых серых глаз, и, не зная, чем занять себя до прихода Петра, бесцельно бродила по комнате или сидела под окном. Какая-то непонятная тоска и неудовлетворенность угнетали ее. Нет, определенно Лида начала скучать.

И сегодня она встала рано, а Петр, как назло, встал и ушел еще раньше. Не с кем даже поделиться радостью, что кончились серые осенние дни, что ’настала зима. Наверное, Петра тоже взбудоражил первый зимний день. Вот она возьмет да и явится к нему на завод. Отдаст завтрак и немного поболтает с ним и его товарищами.

— А что, и правда, — не сходить ли мне сегодня на завод? Повидаться с подружками, вспомнить горячие денечки военных будней, да кстати пожурить Симу. Обещала зайти в воскресенье, а сама и глаз не кажет!

Решено! Хоть и далеко, но дойти можно. Нога вполне окрепла. И к тому же врач разрешил делать маленькие прогулки.

Лида долго выбирала платье и, наконец, остановилась на своем любимом — сером с голубым отливом.

В бостоновом пальто простого фасона и белой пуховой шапочке она походила на старшеклассницу, дышащую непосредственностью юности, и обращала на себя внимание пассажиров трамвая.

Ей было приятно это добродушное внимание, и она, поправляя выбившиеся на гладкий лоб легкие прядки волос, чувствовала, как праздничное настроение все больше наполняет и будоражит ее.

Лида сошла с трамвая и сразу попала в оживленный людской поток. Казалось, весь город вышел встречать зиму. Свернув на широкую аллею, она заметила перемены, происшедшие за ее отсутствие. О! Здесь, у забора, не было деревьев, а сейчас целая рощица и изгородь новая. «Наверное, и девчата из нашего цеха здесь были… Ах, да оказывается, корпус модельного цеха достроили!»- удивилась и обрадовалась Лида, увидев за забором сиявшую на солнце тысячами огоньков стеклянную крышу.

Ускорив шаги, она вошла в новое помещение бюро пропусков. Народу было много, но ее тотчас же заметила Клавдия Семеновна — заведующая отделом кадров.

— Иди, иди сюда, красавица. Дай-ка на тебя взглянуть! Опять к нам? Соскучилась? Пора!

Лиде стало неловко под взглядом десятка незнакомых людей. Она растерялась, шагнула к барьеру и неловко улыбнулась.

— На работу вышла? — ласково спросила Клавдия Семеновна.

— Н-нет, — пробормотала Лида. Я просто к Пете…

Только по тому, как ласковое добродушие на лице Клавдии Семеновны быстро сменилось холодным деловым видом, и по тому, как в глазах у окружающих потух огонек интереса к ней, Лида поняла, что от нее ждали иного ответа. Она хотела объяснить Клавдии Семеновне свой ответ, но губы у нее задрожали и, почувствовав, что может расплакаться, взяла пропуск, ненужным движением поправила воротник пальто и, опустив глаза, поспешно вышла из бюро.

На душе было мутно. Но она тут же мысленно ободрила себя: «Надо будет и не так еще поработаю!»

В проходной контролер Степанида, проверяя пропуск, зачастила:

— А молодец ты, Русакова! Взяла мужа за рога. Да оно и правильно, испокон века положено — мужу работать, жене домашность блюсти. К Петру Алексеевичу?

— Ага.

— На проверочку? Надо, надо, девонька, а то они, мужики, — сегодня заседанье, завтра собранье. А сами…

— Мой Петя не такой, — пожала плечами Лида. — И вовсе я не к нему, а по делам.

— Неужто опять на работу? После такой болезни… — Степанида развела руками.

— А сама работаешь? — уколола Лида.

— Сравнила! Мое дело такое. Двадцать лет на одном месте. Куда мне от завода? Ты молодая, за тебя муж поработает.

— Я и сама не хуже мужа могу работать. Я стахановкой была! — оборвала Лида разговор и вышла на залитый асфальтом заводской двор. Ее больно задело отношение к ней. «Меня уже здесь теперь и за человека не считают», — горько подумала Лида. Проходя мимо доски показателей цеха, Лида привычно взглянула на свою графу, но вместо своей фамилии прочла чужую. Ревниво посмотрела на цифру выполнения. «210! Меня догоняет. Теперь понятно, почему Сима редко заходит. Нашла подходящую замену и успокоилась. А я-то первое время волновалась — обойдутся ли без меня? Не провалит ли бригада план? Выходит, обошлись».

В воротах цеха Лида столкнулась со своим бригадиром Алешей. Он было пробежал мимо, но, подняв удивленно брови, остановился.

— Лида? Каким ветром тебя к нам занесло? Петр Алексеевич еще вчера говорил, что работать не будешь… А, однако, ты похорошела, — легонько хлопнул он ее по плечу, широко улыбаясь. — Честное слово!

— Все такая же, — смущенно засмеялась Лида. — Ты лучше скажи, как бригада работает?

— Бригада? — встрепенулся Алеша. — Жмем. На все двести. Заходи, когда вздумается, чудеса увидишь.

— А без меня не скучаете? — натянуто улыбнулась Лида.

— Да некогда скучать-то… Работы во-о! — И Алексей провел рукой по горлу. Он, видимо, спешил, но не решался сказать ей об этом, переступая с ноги на ногу.

— Торопишься? — усмехнулась она.

— Бежать надо, честное слово. Сама знаешь, конец месяца, материалы только успевай подавать… Да ты, одним словом, забегай, — оборвал он фразу и, махнув требованиями, скрылся за углом цеха.

Лида глубоко вздохнула и вошла в цех.

Въедливый запах масла и железа сразу охватил ее. В цехе стоял ровный шум автоматов и стук готовых деталей, падающих на заслоны. Казалось, кто-то большой дышит и вздыхает, захватывая через ворота огромный поток свежего морозного воздуха. На асфальтовом полу ровными квадратами лежали солнечные пятна. Кверху поднимались легкие колонны солнечных лучей.

Подружки, завидев Лиду, приветливо кивали головой и снова углублялись в работу. Лида, вспомнив цифру на доске показателей, решила посмотреть ту, которая ее заменила. Кода она подходила к своему автомату, чувство волнения и напряженного ожидания овладело ею. Автомат стоял, как прежде, и Лида, словно придя на смену, невольно заспешила к нему, но, уже подойдя вплотную, рассмеялась и стала внимательно рассматривать зубчатки и сразу же опытным взглядом обнаружила едва заметный надкол на зубце.

К станку подошла высокая худощавая девушка с аккуратной повязкой на голове.

— Гражданочка, отойдите от станка, — сказала она грудным голосом. — Если вам что-либо нужно, обратитесь к мастеру.

Лида отступила и, вспыхнув, прищурилась. Вот как! Ее считают за постороннюю? Ее, проработавшую здесь четыре года на этом самом станке!

— Вы не спросили даже, кто я!

— Мне безразлично. Обратитесь к мастеру.

Девушка протянула руку к кнопке.

— Погодите, — внезапно остановила ее Лида. Она почувствовала потребность рассказать упрямице, почему она в цехе. — Я проработала на этом станке четыре года, — начала Лида взволнованно. — Я первая пустила в ход четырех-шпиндельный станок. И только несчастье… — она замолкла и откинула со лба пушистую прядку. Руки у нее дрожали.

— Вы — Лида? Я о вас очень много хорошего слышала. Но теперь ведь вы здесь не работаете, — смущенно сказала девушка. — Если я обидела вас, извините.

— Ни-чего, — протянула Лида. — У станка испорчен зубец. Заявите мастеру.

Лида медленно пошла по пролету. Чувство, что она теперь здесь лишняя, не оставляло ее. Увидев в конце пролета Симу, она невольно заспешила к ней.

— Здравствуй, Симочка! Почему глаз не кажешь? Разве можно забывать подруг?

— Прости. Но меня с прошлой недели назначили технологом. Приходится каждую минуту учитывать. Вот налажу немного работу, тогда к тебе… Ну. предположим, в следующее воскресенье!

— Поздравляю тебя! А теперь рассказывай, как живешь, — попросила Лида.

Сима нетерпеливо взглянула на часы.

— Знаешь, Лидуша, я сейчас занята. Я к тебе как-нибудь вечером загляну, а?

— Иди! Я тебя не держу. Я к Петру зашла! — вспыхнула Лида и повернулась к выходу.

На пустынном дворе она вдруг остановилась и скривила губы. — «Он, наверное, тоже з-а-н-я-т…»

— Ну и пусть. Ну и пусть, — проговорила она упрямо и ушла домой.

Дни шли, а Лида никак не могла забыть свое посещение завода. «Лучше бы не ходить», — думала она с досадой. Тишина в квартире, ставшая особенно ощутимой, сдавливала виски, обезволивала, вызывала вялость, и она неподвижно часами лежала на диване, разбитая и усталая, как будто долго подымалась на крутую гору.

«А интересно все-таки, — вспоминала она, — исправили отбитый зуб или поставили новую зубчатку?»

Сумерки наводили тоску. Они заползали в комнату и, неслышно подкрадываясь, давили грудь.

Лида вскакивала, зажигала все лампочки и бесцельно бродила по квартире.

А потом приходил Петр.

Внося с собой морозец с улицы и рассказы о заводе, он ласково журил ее за молчаливость.

«А ведь и верно, — думала Лида. — Он говорит, а я молчу. Да о чем мне говорить? О картошке? Как она жарилась и как шипело масло?» — она усмехнулась.

В иные дни она торопливо одевалась, собираясь сходить в кино, но потом медленно раздевалась. До кинотеатра было далеко. Да и картина могла оказаться плохой.

Однажды, когда Петр начал свой очередной рассказ, прежде чем сесть за чертежи, Лида, прислушиваясь к шуму бурана, бушевавшего на улице, неожиданно расплакалась.

Петр встревожился, сбегал на кухню, принес стакан воды и, волнуясь, спросил, что случилось.

Судорожно отпив глоток воды, Лида почти закричала:

— Понимаешь, Петя? Ты пойми. Я больше не могу так, без работы, без товарищей! Я не хочу быть отщепенцем, лишним человеком! Завтра же я иду на завод!

Такая боль, такая тоска слышались в словах Лиды! Голос звенел от еле сдерживаемых слез.

И Петру стало стыдно, что он до сих пор так мало знал свою жену.