Что-то громыхнуло в ночи! Взорвалось, треснуло, разлилось над тайгой гулким протяжным эхом, перепугав всю живность. Вот на секунду все стихло… И снова! Гром, грохот, удар! Словно артиллерийская канонада стояла над рекою.

Вскочив с койки, я накинул армяк — сейчас, в самом начале мая, ночи еще были холодные, температура опускалась градусов до двух-трех…

И снова взрыв!

Схватив револьвер, я выскочил на улицу… нос к носу столкнувшись с Базилем. В руке у него был фонарь, круглое, простоватое с виду, лицо светилось самым настоящим восторгом!

— Что? — закричал я. — Что случилось? Хунхузы из пушек палят? Казаки зашевелились?

— Ледоход, Александр Андреич! — радостно бросил начальник охраны. — Лед на реке пошел! Вот оно… началось!

Ледоход… Здорово! Я невольно улыбнулся… А ведь и правда! Пора бы уже. Ледоход! Пароходы! Лето!

И прииск, наконец, заработает после зимней спячки! Золотишка намоем, хорошо.

Из общей избы, из хижин, выскакивали старатели и китайцы. Поначалу ошарашенные, они живо разобрались, что к чему, и радостно повалили на берег:

— Айда, робяты! Посмотрим.

— Ужо, ужо, живо!

И это — несмотря на памятку, лично составленную мной во избежание несчастных случаев и прямо запрещавшую подходить близко к реке в местах затора льда, стоять на обрывистом берегу, подвергающемся разливу и обвалу, приближаться к ледяным заторам, отталкивать льдины от берегов, измерять глубину реки или любого водоёма, ходить и бегать по льдинам.

Хотя, до последнего, вроде бы дойти не должны, все же спиртного в форте не имелось, я лично за тем строго следил. Даже нашему лавочнику Кузьме Суворову — Прянику — было категорически запрещено торговать водкой и спиртом. Только табак, махорка, папиросы «Самсон» и «Беккер», кирпичный и листовой чай, сахар — головами и колотый, баранки, калачи, пряники… А, кроме всей этой бакалеи — керосин, нитки, иголки. И — книги. Самые дешевые, из «народной библиотеки» Суворина. Какие-то привез с собой лавочник, а что-то еще зимой выписал в Благовещенске Михаил Полозов, светлая наша голова.

К слову сказать, больше всего книг покупали, как ни странно, китайцы! Хотя, если разобраться, ничего странного. Они просто хотели получше изучить русский язык, вот Ли Вэй и посоветовал… А что? Неплохая идея!

Что же касается ледохода… Похоже, никакими приказами людей сейчас было не удержать. Радовались! Что ж, можно было понять… Я и сам-то…

— Ледоход одначе — да-а!

— Уж теперь поработаем!

— Деньжата пойду-ут!

— Пароход, говорят придет!

— В город по воскресеньям поедем! Ужо, навестим. С деньгами-то… ух! Товару наберем!

— А Кузьмы Пряника чего же, не товар?

— Товар! Да только дорого. За зиму последние копейки выторговал у народа честного.

Кузьма прижился, в общину его приняли, хоть и не сразу. Возил себе потихоньку товар, торговал нехитрыми продуктами. А зимой все радость — и пряник, и пуговица. Я с ним тоже общий язык нашел. Точнее, он со мной. После каждого прихода с города делился Пряник новостями, причем такими, какие в официальной прессе не прочтешь. Оно и понятно, торговец свои источники имеет. Поэтому даже пребывая здесь, в отдалении, я знал что твориться в Благовещенске.

Светало. Играло алыми зарницами небо. А вот и вершины лиственниц вспыхнули первым солнцем!

Мы стояли на берегу и смотрели на реку. Лед шел ветвистыми трещинами. Играла вода. Вздыбливались, сталкиваясь меж собою, льдины.

— Эй, там! Осторожней!

Целая ледяная гора, этакий торос, подхваченная волной и течением, с грохотом ударила в берег! Хорошо — не в пристань! А то б потом все снова заново начинать…

— Ох ты ж, Боже мой, — размашисто перекрестился Степан, старший артели. Грубое крестьянское лицо его нынче сияло восторгом. Впрочем, как и у всех…

Ледоход… Дней пять… Ну, неделя — и очиститься река! Хворостов, владелец пароходной компании, обещал регулярнее рейсы. Со своей стороны, мы тоже сделали все, что могли — построили пристань. Ну, почти…

Работами руководил Полозов, инженер от Бога. По его плану и строили. Как в Кронштадте — ряжево-насыпным способом. Работы начали еще в конце зимы: на крепком льду из сосновых брёвен собрали большие ящики-ряжи. Вокруг них вырубили лунки (так называемые «майны»), после чего полые ряжи заполнили камнем и щебнем. Вот тут пришлось повозиться, потаскать. Хорошо, хоть лошадки имелись! Никто не роптал, все понимали — надо. Для самих же себя.

Под собственной тяжестью ряжи погружались на дно, формируя основу будущей пристани. Теперь оставалось лишь положить настилы. Доски имелись, но, маловато… Нужно было отрывать пилораму. Ну, это уж постепенно, не сразу…

— Эх, хорошо, однако! — подойдя, лавочник снял картуз и пристально посмотрел вдаль, на ломающуюся, искристую от вышедшего солнца, реку. — Скоро дороги подсохнут. Съезжу за товаром, расторгуюсь… А вы говорите — пароход! Хотя и пароход — тоже дело. Особливо, ежели регулярный рейс…

Эту фразу — «регулярный рейс» — в форте затвердили все, словно мантру. С моей подачи, разумеется… Так же об открывавшейся пароходной линии знали и казаки, и крестьяне в окрестных селах, охотники… Разве что, исключая отпетых староверов-кержаков. Впрочем, многие из них и сами подались в купечество и уже не считали пароход порождением дьявола. Ну, дымит себе и дымит!

Казаки, кстати, пока что держали данное своим арестованным есаулом слово, и прииск в последнее время не беспокоили. Ну, так, даже если бы и хотели — весна! Грязь кругом непролазная. Вот сейчас только начало все подсыхать.

— Михаил Игнатьевич, — я повернулся к Полозову. Тот стоял чуть выше и все так же смотрел на реку.

— Ты пройдись со Степаном по прииску. Глянь, как там все…

— Так давно уж об том говорю, — повел плечом инженер. — Конечно же, сходим, глянем…

Позади послышались шаги. Сутулясь, подошел Решников, доктор:

— Александр Андреевич, в навигацию надо бы лекарств заказать!

— Закажем, Илья Фомич! Обязательно.

— Еще бинтов бы… — потеребив рыжеватую бородку, несколько смущенно попросил доктор. — И шприцы Вуда… или Проваса. Понимаю, с этими сложно…

— Купим. Все купим! У нас пока с лекарствами как?

— До навигации хватит… — Решников пожал плечами. — У нас ведь и, так сказать, подножные средства имеются. Народная медицина! Вот, Иван, барсучий жир обещал…

— Обещал — сделает, — твердо заверил я. — Такой это человек. Кстати, что-то его не видать…

— Так третьего дня на охоту ушли, с Кондратием, — припомнил Полозов. — Обещались сегодня быть.

С Кондратием… Да, горбуна тоже не было. Охота, что ж…

Охотники явились к обеду. Возвратились они не одни — привели с собой какого-то косматобородого деда с посохом и охотничьим ружьишком. Вернее, не привели, а он сам пришел. Именно так пояснил Кондратий.

— Идем с Ваней за кабаргой… Видим — стоит! На краю, у распадка… И так внима-ательно на наш Форт смотрит. Кабаргу нам спугнул, черт косматый!

Каторжанин покачал головой и вытащил кисет с табаком. Горбун видно хотел закурить, да не осмеливался в «конторе». Но рассказывал все с охотою, подробно:

— Стоял, смотрел. Нас увидал — поклонился. Здоровы, говорит, будьте, добрые люди. И эдак, двумя перстами, перекрестился.

— Двумя перстами? — переспросил я. — Значит, раскольник. Кержак. Или, как у них говорят — странник.

— Вот, господин! — закивал Кондратий. — Так он себя и назвал — Странник. Иду, говорит, по святым скитам… Благодатией напитаться!

— Благодатью, значит?

— Так он сказал… А потом у нас спросил — не с прииска ли? И попросился зайти. Ненадолго. Завтра, сказал, уйдет.

Выслушав, я развел руками:

— Ну, что ж. Гость — так гость. Пусть и старовер — мало ли? И у староверов хорошие люди есть. Ваня-то что про него говорит?

Опытный таежник, эвенк отличался этакой первобытно-природной наблюдательностью, и вполне мог приметить то, на что иной бы не обратил никакого внимания.

— А ничего не говорит, — усмехнулся каторжанин. — Он с кержаком и не разговаривал. Все больше — я. А кержак-то спрашивал, есть ли у нас, мол, лавка? Соль ему там надо, чай… Я сказал — есть.

— Ладно, — покивал я. — Сам-то он где сейчас?

— Так у крыльца стоит, ждет, — Кондратий развел руками. — Говорит, хочет старшему поклониться. Преставиться, стало быть. Иначе, сказал, нехорошо.

— Ну-у… правильно сказал, — я махнул рукою — Давай, зови. Поглядим, что за странник такой? Может, и про соседей наших чего нового узнаем.

Кондратий вышел… Снаружи послышались голоса, шаги… В дверь постучали:

— Можно?

— Входите, входите. Вот, к столу присаживайтесь.

Войдя, странник снял шапку…

Косматая борода… не такая уж и седая. Скорей, седоватая, как у меня. Взгляд внимательный, цепкий… И не сказать, что старик! Осанистый, крепкий… Посох такой… за дубину сойдет! Армячок поверх посконной рубахи, суконные штаны заправлены в китайские охотничьи «лодочки», кожаные, с матерчатым верхом. В таких удобно ходить по тайге, ноги не натирают. Котомка… ружья что-то не видно, видать, Базиль забрал. И правильно! Нечего чужим людям по форту с огнестрелом шататься, пусть и с охотничьим.

— Здравия вам и вашему прииску, господин хороший!

Странник улыбнулся, похоже, что искренне. Впрочем, из-за бороды не особо-то и видать.

— И вам не хворать, — покивал я. — Прошу, пользуйтесь нашим расположением.

— Благодарствуйте! Вот, это бы хорошо!

— Я — Громов, Александр Андреевич, купец и здесь — главный, — я продолжал разговор, пристально глядя на незнакомца. — А вы кто, откуда? Извините, если не секрет.

— Какой уж секрет, — хмыкнув, гость развел руками. — Странник я — человече Божий. А зовут — Сергий.

О как! Не Сергей, а Сергий. Ну, точно — кержак.

— Из тех я, мил человек, людей, что по старинной вере живут. Вот, по святым скитам пройти задумал Обет такой дал.

Завидев в углу икону Николая Угодника, Сергий перекрестился двумя перстами. Быстро и, как мне показалось, как-то пренебрежительно, хотя Николай Чудотоворец, епископ Мир-Ликийский, признавался почти всеми раскольниками, как один из самых чтимых святых.

Я кивнул:

— Понятно, понятно, что ж. Всяк на свою веру право имеет!

— О том и прежний государь наш, Олександр Николаевич, Царствие ему Небесное, говорил! — сразу же приосанился странник.

Вот тут он был прав. В прежнее царствование были упразднены различные ограничения, принятые к староверам в период правления Николая Первого. Отменили запрет на запись состояния старообрядцев в полиции, смягчили ограничения имущественных прав, даже предоставили права гражданские, правда, не всем, а только так называемый поповцам, лояльным к власти. Этим разрешали занимать руководящие должности, например, становиться сельскими старостами.

Еще разрешили открывать молельные дома, но только в тех губерниях и городах, где, численность староверов составляла не более пятисот человек. Так же старообрядцам, не принадлежавшим, как было написано в указе — к «особенно вредным сектам» разрешалось исполнять различного рода общественные должности, кроме должности волостного головы и сельского старшины, избираться на которые разрешалось только сторонникам Русской Православной Церкви.

Ну и так далее, по мелочи… Разрешалось выезжать за границу, признавались законными баки, заключённых по старообрядческим канонам. Соответственно, и дети, появившиеся в таких браках, считались законнорождёнными.

Что же касаемо «вредных» раскольничьих сект, то на них эти права не распространялись.

Какие именно секты считались «вредными», я как-то не очень разбирался… А кто разбирался? Михаил? Нет, вряд ли… Илья Фомич? Да откуда столичному медику это все знать? Кондратий? А вот тот — вполне может быть. Надо будет спросить при случае.

— Ну, что же… Милости просим! Как раз скоро лавка откроется… Вам там покажут, где…

Кстати, лавочник Кузьма Суворов тоже может много чего знать. Сейчас вот, откроет свою лавку… Заодно с чужим человеком покалякает, присмотрит.

Лавочник явился с докладом уже под вечер. Постучал осторожненько:

— Можно, Александр Андреевич?

— Заходи, заходи, Кузьма… Садись! Сейчас и чайку…

— Я как раз — пряники…

— Ну? — поставив на печку чайник, я уселся напротив Суворова и пробуравил того взглядом. — Что скажешь?

— А что сказать? — развел руками Кузьма. — Странник, он странник и есть. Похоже, из беспоповцев.

— Из беспоповцев? — я покусал губы. — А ты сие с чего взял?

— Так ясно же! — вывалив в миску пряники, хохотнул лавочник. — Нетовец, або еще хуже — федосеевец. Больно уж себя блюдет. В строгости! Там в лавке-то у меня картинки… из журналов с девами… Ну, знаете, мыло да шляпки которые…

— А! Реклама!

— Так — плевался! Да ровно черт на ладан шипел! — Кузьма громко расхохотался и хлопнул себя по коленкам. — Одначе, соль взял. И чай.

— Ты сказал — федосеевцы? — сняв чайник, припомнил я. — Это кто ж такие?

— Так те же староверы! Токмо упертые, — лавочник покачал головой. — Феодосий такой, дьякон бывший, их основал… Давно, еще при Никоне… аль при Петре… Они, как и беспоповцы, церкву нашу православную не признают, за государя не молятся. А все вокруг обзывают обителью Антихриста! В строгости себя держат. Ране и не женились да сейчас послабления у них. Правда, смотря какой скит… Да я сам, сам чаечку-то плесну!

Потянувшись за чайником, Кузьма разлил чай по кружкам:

— Ну вот… Так они и живут. Там еще много кого есть… Есть филипповцы — те сами себя жгут! Есть просто кержаки, есть семейские, каменщики с Алтая… Но, эти, кажись, поповцы… Хотя, Бог их всех ведает!

На следующий день, прямо с утра, зарядил дождь. Что, наверное, было и хорошо — для ускорения ледохода. Батюшка Амур прямо на глазах просыпался от зимней спячки. Уходя в никуда, плыли вниз по течению льдины, лезли на излучины, сталкивались и, казалось, стонали, прощаясь с долгой зимой. Слава Богу, пристань не пострадала — так на то и выбирали расположение! Чтоб не затерло льдом.

— Дождь закончится, настил стлать будем, — улыбнулся Полозов. — Ах, как же хочется уже настоящего дела! Откровенно сказать, надоела зима. Зато кряжи сделали! Теперь настил… И можно открывать кассу!

Инженер заглянул в «контору» с утра, спросить, не будет ли каких срочных распоряжений, да задержался на чай. Тем более, и ливень припустил, как из ведра.

— Скоро кончится, — глянув в окно, я указал на просветы меж тучами. — А пристань — да! Это славно! Хорошо, что сладили… Немного уже и осталось! Представляешь — пароходы! Это ж грузы можно заказывать, технику. Хоть из Америки даже!

— Да-а, транспорт — великое дело, — охотно поддержал Михаил. — Еще бы железную дорогу… Говорят, скоро начнут строить!

— Проведут, ничего! — разлив по кружкам чай, я размешал сахар серебряной ложечкой. — Желающих много найдется. Концессия окупится быстро! Думаю, веку к двадцатому с железной дорогой будем. Представляешь, экспресс — Владивосток — Благовещенск — Иркутск… Москва — Берлин — Париж… И так далее… А ведь будет же! Без всяких шуток — будет!

— Да уж, — покивал инженер. — В какое интересное время мы с вами живем, Александр Андреевич! Подумать только — девятнадцатый век! Век невиданного прогресса науки и техники!

Я поперхнулся чаем. Эх, знал бы ты, Миша…

— Думаю, в двадцатом веке не будет больше никаких войн, — оседлав любимую тему, продолжал философствовать Полозов. — Потому что — прогресс! Не только научный, технический, но общественный. Ведь люди всенепременно изменятся! Станут куда добрее, терпимее… Исчезнут нищета и болезни! Ну, про войны я уже сказал… Двадцатый, двадцать первый века — время нового человека! Человека сверхразумного! Человека-творца!

— Ах, дорогой Михаил Игнатьевич, — вздохнув, я покачал головой. — Боюсь что не все так скоро. Новый человек так быстро не появится… И в двадцать первом веке все еще будут как питекантропы! И нищета, и войны не денутся никуда… Потому что питекантропы всегда хотят денег. И что б обязательно больше, чем у других.

— Пите-ка…

— Ископаемый получеловек-полуобезьяна!

— Ну, Александр Андреевич, вы и скажете! — тут же заспорил инженер. — Вы же — человек передовых взглядов! И вы не верите в общественный прогресс?

Я рассмеялся и посоветовал собеседнику поговорить об общественном прогрессе с доктором. Как бывший «народник», уж тот-то точно должен все знать…

— Так мы вчера весь вечер про это и говорили, — сверкнул глазами Полозов. — Ну, в основном, про науку и технику, конечно. Да что там мы! Гость наш, из староверов, вчера поцарапался… Ну, ледоход смотреть ходил, к пристани. Так Илья увидел, настоял, чтоб на перевязку… А то мало ли, сепсис какой?

Я потянулся к чайнику:

— Так староверы же не признают докторов! И вообще, медицину…

— Вот! — хохотнув, Михаил всплеснул руками. — И я так думал! А этот вот, Сергий, хоть и вроде бы, кажется, патриархальнейший человек… а и тот живо интересовался современной техникой!

— Это какой же? — искренне удивился я.

— Пароходами! — Полозов поставил кружку. — И мне плесните, нетрудно ежели…

— Ага… Пароходами, говоришь?

— Ну да. Все расспрашивал, как да куда они ходить будут. И какие с виду… Как устроены… А вы говорите — питекантропы!

Пароходы…

Рост спроса на речные перевозки породил самый настоящий пароходный бум не только в Европейской России, но и в Сибири, и на Дальнем Востоке империи, где вопрос с дорогами вообще стоял очень остро. Предприимчивые люди, купцы, принялись строить пароходы, подобные тем, что использовались на Волге. Насколько я знал, поначалу суда заказывали в Бельгии, Германии и Америке, а затем доставляли на Амур в разобранном виде. Немного погодя появились и свои верфи, первые — Щадрина и Чепурина, где строили пароходы по американским чертежам.

— Да, да, именно так! — обжигаясь чаем, восторженно закивал Полозов. — За последние десять лет спустили на воду восемь заднеколёсных пароходов! А сейчас их около сотни уже! Скоро и у нас регулярные рейсы будут!

— Если господин Хворостов не разорится, — усмехнулся я.

Нынче же суда частных пароходных компаний ходили по Амуру вверх и вниз, топливом служили дрова, которые заготавливали переселенцы… Вот, кстати — и мы могли бы! Диверсификация!

— Регулярные рейсы! — продолжал инженер. — «Цесаревич» и «Барон Корф» из Благовещенска в Хабаровку — каждые десять дней! «Граф Путятин», «Граф Игнатьев» и «Николай»: Николаевск — Хабаровка — Благовещенск — Сретенск — Иман. Каждые пять дней! И к нам теперь ходить будут. Ведь пристань же! Да и выгодно… Не было б выгодно — не ходили бы! Так что, думаю, не разорится господин Хворостов!

— Говоришь, странник пароходами интересовался?

— Не только ими! И — прогрессом вообще. Скажем, фотографией!

— Фотографией? — я приподнял брови.

— Ну да! У Ильи же, в лазарете, на столе стоит, в рамочке… Подарок Пелагеи, забыли?

— А-а!

— Так Сергий с большим любопытством выспрашивал. Как фотографии делают, да что за барышня, да где живет…

— С большим, говоришь, любопытством? Про Пелагею… А ну-ка…

Снаружи вдруг громыхнул взрыв страшной силы! В конторе задрожали стекла.

Михаил вскочил на ноги:

— Льдины, что ли, столкнулись? Хм… не похоже, чтоб льдины… Тут, скорей, динамит!

По крыльцу застучали шаги. Начальник охраны Хватов, распахнув дверь, застыл на пороге:

— Александр Андреич! Беда! Пристань взорвали!

Три кряжа были снесены напрочь! Невиданной силы взрывы раскидали бревна, песок и щебень смыло бурное течение реки. Остались одни камни и штабель досок на берегу, приготовленный для настила.

— Динамит, — с одного взгляда оценил Полозов. — Изобретение господина Нобеля. Нитроглицерин, смешанный с любой пористой массой. Кремнезем, углекислый магний… Страшная сила! Порох не мог бы все разметать! Нитроглицерин — да. Но, смесь все же менее чувствительная.

— Да уж, — я покачал головой. — Дела-а…

Дела, честно сказать, обстояли теперь не очень. Нужно было все начинать заново. Да и как сейчас начнешь? Как строить кряжи в реке? Ждать зимы? А сейчас что? Как разгружать прибывшие пароходами грузы? На лодке не навозишься.

Динамит… Он часто использовался в горном деле.

— Миш! — отбросив официальность, я оглянулся на инженера. — На твой взгляд — сколько шашек понадобилось?

— Это — смотря каких, — Полозов задумчиво покачал головой. — Смотря какой заполнитель. Но, думаю, связки три — точно! Один человек не справится…

— Очень даже справится! — подойдя, перебил доктор.

Бледный, с дрожащей рыжеватой бородкой и всклокоченной, мокрой от дождя шевелюрой, он сейчас чем-то напоминал Мефистофеля.

Я склонил голову набок:

— Так… взрывник мог быть один?

— Вполне, — Илья Фомич вдруг покраснел… — Вы только чего не подумайте…

Ну да, ну да… Ссыльный народоволец Решников, уж точно, много чего знал о бомбистах и об их тайных лабораториях, поставивших на поток все «адские машинки». И сейчас его знания очень даже могли пригодиться для установления причины взрыва. Точнее — взрывов, прозвучавших канонадою, один за другим.

— Мы уж подумали, Илья Фомич, — успокаивающе улыбнулся я. — Когда вас пригласили… И, поверьте, еще ни раз о том не жалели! Так что рассказывайте! И безо всякого стеснения.

— Понимает, если сэкономить на заполнителях… В бомбе или в шашке… — Решников покусал губы. — То, вполне достаточно по одной шашке на кряж! Как три года назад разнесли царскую карету… Одна небольшая бомбочка. И все!

Одна небольшая бомбочка… Я закашлялся. Бомбисты у Екатерининского канала. Рысаков… Не такой уж и меткий бросок… И — конец царю-реформатору Александру Освободителю!

— Значит, мог быть и один? — глядя на бегущего к нам Базиля, уточнил я.

Доктор отрывисто кивнул:

— Вполне! Михаил прав, нитроглицерин — очень опасная штука. Немного переберешь и… Эх, да что там и говорить-то!

— Часовые клянутся, что у ограды и у ворот никого чужих не было, — подбежав, доложил Хватов.

Начальник охраны выглядел сейчас, слово загнанная лошадь — весь мокрый, в поту, в глине. Щеки его горели румянцем, Хватов волновался и был явно смущен. Еще бы — в первую голову, это его косяк! Охрана не доглядела. Впрочем, здесь, у пристани никакого поста и не было — все ж кругом свои!

— Я отправил людей прочесать округу…

Отправил он… После драки — кулаками!

— Господин Хватов, — здесь я вновь стал официальным. — Сколько было взрывов? И как по времени?

— Три, — быстро отозвался Базиль. — Один за другим. Разрыв — буквально в секунды.

— Все де я умаю — одиночка, — Решников нервно потеребил бородку. — И — явно человек с опытом. Не надо лезть в кряжи… просто меткий бросок. Тем более, здесь не царский кортеж.

— Да уж, не царский… Если так, шашки очень уж мощные! — задумчиво протянул инженер. — Такие и переносить-то опасно. Малейшая оплошность, и…

— Согласен, — доктор кивнул. — Бывали случаи…

Дождь кончился. Сквозь разрывы облаков проглянуло солнце.

Возвратившиеся из-за ворот охранники кинулись с докладом к Базилю…

— Вот, — тот кивнул на меня. — Докладывайте сразу старшему!

— Тут недалеко, в распадке, следы копыт… — отдышавшись, доложил один из парней. — И вот еще нашли что… Видать шароварами за сук зацепился…

Клочок ткани. Доброе темно-зеленое сукно, и немного желтой ткани… Темно-зеленый чекмень… или шинель. Желтые лампасы и шинельные клапаны… Амурское казачье войско!

Черт! Неужели, казаки все же нарушили клятву, данную своему есаулу?

— Казаки… — Хватов вытер рукавом пот. — Я же говорил — не стоило им доверять. А, впрочем, мы особо и не доверяли. Проверяли тропинки, выставляли посты…

— И вот, проглядели! — жестко осадил я.

Базиль вытянулся, словно какой-нибудь уставник унтер:

— Я разберусь! Виновные будут наказаны…

— Не в наказании дело, — я махнул рукой. — Нужен подробный разбор. Чтоб впредь подобное не повторилось.

— Разрешите высказать, господин Громов, — неожиданно попросил Нефедов, плечистый парень из охраны, кажется, бывший цирковой борец

— Да-да, конечно… глядя на то, что осталось от пристани, я рассеянно обернулся.

— Это самое… сомнение у меня имеются, — моргнув, Нефедов пригладил усы. — Не знаю, как сказать…

— Да, как скажешь, так и скажешь! — подбодрил Базиль.

— Тогда вот… Это самое… В распадке — следы. Ну, копыта… — охранник говорил косноязычно, но понятно вполне. — Вроде, лошади, да. Однако, это самое… Дождь ведь всю ночь лил! Земля то раскисла, глина… А там — распадок! Это самое… Если лошади — так копыта должны были скользить. А они — ровно! И, как-то неглубоко… Ровно бы лошадки эти совсем ничего не весили! Я ж, это самое, из деревни… Вот и…

— А что сам-то по этому поводу думаешь? — тут же переспросил я.

Нефедов развел руками с самым растерянным видом:

— Я, это самое… ничего не думаю. Просто докладаю, что несуразица такая вышла. Вот.

— Ладно, запишем пока в загадки, — заметив идущего от реки Онисима-Рино, я сузил глаза. — Ну, что там?

— Там, Александр Андреич, следы, — охранник шмыгнул носом. — На песке, в глине. Размытые… Но, кое-что сказать можно!

— Ну, не тяни ты кота за хвост! — вскинулся Хватов. — Что у тебя за привычка такая?

— Так я и говорю! По виду, вроде как китайцы…

— Следы — китайцы⁈

— Ну, обувка такая у них есть. Кожаная, с суконным верхом. Как лодочки… Наши тоже так ходят.

— Кожаная китайская обувь?

Я насторожился. Что-то вдруг показалось знакомым. И не имеющим никакого отношения к нашим китайцам из форта.

— Следы идут вверх по реке, — между тем, продолжал Рино.

Вверх по реке… То есть, с главного поста — с высотки на излучине — идущего было бы не видно.

Вверх по реке… Взорвал — и тут же ушел! Пробрался да сгинул в тайге — ищи теперь, не сыщешь!

И все же, нужно будет послать Ивана с Кондратием.

Китайская обувь…

Черт! Так этот же… странник! Он же в таких и ходил! Черт…

— Гость наш где? Ну, этот — Сергий. Найдите его, живо! — быстро распорядился я. — Найдете, ведите в контору. Поговорим. Прикинем, что к чему… если он, конечно, еще здесь.

Увы! Старовера простыл и след. Хотя, я и не надеялся… Как пояснили старатели — ночевал в избе, а утром раненько ушел. Сказал — дождь мол, кончается. Пора.

— Ружьишко свое забрал и ушел, — пояснил дежуривший в ночь охранник. — Сказал, мол, идти долго. Вот пораньше и вышел. Так ведь и не было приказу задерживать!

— Нет, нет, ты все правильно сделал, — успокоил я. — Что за ружье у него было? «турочка»?

— Да уже помощнее! — охранник неожиданно засмеялся. — Винтовка Крнка! Знатное ружьецо, на крупную дичь. Не какая-нибудь вам «турочка»!

Винтовка Крнка. Такой и часового вполне можно снять. Я вдруг припомнил интерес странника к пароходам… и к фотокарточке Пелагеи, сбежавшей из староверского скита. Все это мне крайне не нравилось.

Уже сейчас можно было сделать кое-какие выводы. Старовер Сергий — никакой е странник, а соглядатай, возможно посланный… старицей Пистимеей из Устиновского скита!

Религиозный фанатик, проводящий политику своей секты. Зачем он взорвал пристань? Так ясно, зачем. Осложнить проникновение в тайгу новых людей. И затруднить соседям-таежникам регулярные поездки в город.

Город — цивилизация, власть. Религиозные мракобесы остро чувствуют исходящую от него угрозу своей единоличной власти! Чем больше таежник ездят, видят, сопоставляют — тем меньше их уходят в скиты, такая вот выходит арифметика. Да и из скитов — бегут! Та же Лулу или вот, Пелагея… да хоть Онисим, тоже ведь — старовер, сделавшийся циркачом Ринальдо. Все они сбежали, ушли через тайгу, на свой страх и риск! А, если будет регулярное пароходное сообщение?

Откуда странник знал, как обращаться с динамитом? Да откуда угодно! Быть может, он — бывший старатель, проходчик… строитель, горняк… Или — ссыльный террорист! Хотя… тогда б Решников его раскусил быстро. Может быть, даже общие знакомые отыскались бы.

Ага, раскусил… Коли б странник того хотел. А вот уж нет! Этот чертов старовер, по всему — человек опытный, бывалый. Ишь, как ловко он нас уделал! Ничего, в следующий раз будем знать — на ошибках учатся.

Однако — религиозные фанатики. Вот еще она опасность, которую я не учел. Фанатизм! Вера! Люди, способные к самосожжению, способны на все!

Посланные на поиски Иван и Кондратий вернулись из тайги быстро — по сути, ни с чем.

— Там лодка на ручью схоронена была. Вот он на ней и… — вздохнув доложил эвенк.

Кстати, кое-что о раскольниках знал и Кондратий…

Что знал, о том и поведал за кружкой доброго кяхтинского чая.

— Староверы, коли уж так сказать, народ работящий, скромный, — прихлебывая чай, рассказывал каторжанин. — Те же кержаки… Работают, многие уже и чужих не чураются. В купчины выходят!

— А вредные секты?

— Беспоповцы-то? Там всякого народу хватает. Разного! — Кондратий почмокал губами. — Федосеевцы, к примеру, не женятся — царство Антихриста-то уже наступило, так что и нечего! и не молились за царя. Филипповцы в скитах сжигались для-ради спасения души.

— Филипповцы?

— Инока Филиппа сторонники. Тож с давних еще времен. Как федосеевцы, только немножко наособицу… — пояснил горбун. — Еще нетовцы есть. Они же — спасовцы. У тех ни церквей, ни обрядов никаких нет. Одно крещение признают — и то слава Богу!

Первый пароход пришел через пару недель, в середине мая. Красивый, приземистый, с большой черной трубой. На белом колесном кожухе большими синими буквами был написано название — «Монте-Карло». И — чуть ниже — «Пароходное товарищество Хворостовъ и Ко».

Машину и шум гребных колес было слышно еще из-за излучины. Потом раздались гудки, а немного погодя показалось и само судно.

— Пароход! — кидая шапки вверх, радостно закричали старатели. — Пароход! Гляди-ко, не обманули, ага.

Не видя причала, «Монте-Карло» встал на рейде на якоря. Спустили разъездную шлюпку…

Первые пассажиры — охотники и артельщики-лесорубы — выбравшись на берег, степенно поздоровались и тут же отправились в тайгу, благо погода способствовала. Было тепло и солнечно, рвались к небу лиственницы и кедры, над сине-голубыми, заросшими стланником, сопками кружили птицы.

— Стоим три часа, — здороваясь со мной за руку, сообщил капитан — плечистый мужчина лет сорока с небольшой бородкой и пристальным взглядом серых глубоко посаженных глаз. — Успеете разгрузиться? Имейте в виду, шлюпок у нас всего две. Вообще-то, мы рассчитывали на пристань.

— Была пристань, — я горестно развел руками. — Увы — ледоход.

— Бывает, — понимающе покивал капитан. — Амур — река капризная, злая.

Звали капитана Сурвицкий, Антон Ильич. Выделив людей на разгрузку шлюпок, я зазвал его к себе в контору, на чай. Туда же заявилась вся наша интеллигенция в лице инженера, доктора и начальника охраны. Всем было интересно послушать последние новости с «большой земли».

— Да новостей-то и нет особо! — развел руками капитан. — Газеты я вам привез, а так… на словах… В театре новую пьесу ставят, «Бесприданница» называется… Господин губернатор выделил пансиону для девочек тысячу рублей… Да! Некий есаул Дьячков осужден к десяти годам ссылки. Этапируется на Сахалин.

На Сахалин… Эх Дьяков, Дьяков… Насчет казачьей землицы в чем-то ты, наверное, и прав. Но, методы, методы! Прииск хотел забрать… неужели в тайге земли мало?

— А что в бомонде местном слыхать? — я светски улыбнулся. — Господин Лазарев как поживает? Господин Морозов? Господин Огнев? Говорят, последнего не так давно обокрали…

— Обокрали-то его давненько уже, — усмехнулся Антон Ильич. — Даже, говорят, заведено полицейское дело. Но, оно так — ни шатко, ни валко идет.

— Ни шатко, ни валко? — я сделал изумленное лицо. — Это как же так? Сам господин Огнев показался мне весьма предприимчивым и энергичным.

— Ну, да, он такой и есть, — покивал капитан. — И, знаете, еще всегда с такой спесью, с придурью. В полиции он со всеми вась-вась… Вот убейте, на понимаю, почему они с ограблением Ваньку валяют?

Полозов вдруг усмехнулся:

— Может быть, потому, что господину Огневу до этого — трын-трава? Может, он сам ограбление сие и устроил?

— Да бросьте уж так-то! — отмахнулся Сурвицкий. — Да, от господина Огнева всего можно ждать… Но, тут-то какая для него выгода?

— Прямая! — подскочив, инженер хлопнул в ладоши. — Страховая премия! Ведь, наверняка, все имущество застраховано! В той же «Амурской звезде» или у Чурова.

— Ну-у… уж тут как сказать, — задумчиво протянул капитан. — Господину Чурову, сами знаете, палец в рот не клади. Еще как посмотреть, кто кого скушает, Огнев его или он — Огнева! А в «Амурской звезде», говорят, и самого губернатора капиталец. Не-ет, вряд ли Огнев сам все устроил, вряд ли. Зачем?

Зачем — я догадывался, но не стал говорить вслух. Отвести подозрения от картин, украденных у Ли Сючэня! Мол, если и были — так похитили… неведомо, кто… Другой вопрос, поверит ли в это китаец? Которому тоже палец в рот не клади!

— Господин капитан… Письма в городе передадите?

— Ну, конечно же! На то мы и пакетбот — почтово-пассажирское судно! И немножко грузовое, да… — Антон Ильич посмеялся и вновь спросил про пристань. — Значит, говорите, до следующего года никак? А что, если — дебаркадер? Я знаю, господин Смирнов пять старых барж продает, вполне еще крепких. О цене, полагаю, договорились бы.

— Дебаркадер! — снова подскочил Михаил. — Ну да! Как же я раньше-то не подумал⁈ Самое простое… Но, верно, дорого, да…

— А вот поедете и спросите! — заявил я. — У господина Смирнова! Но, сначала — к Хворостову. Возьмете у Николая Иваныча знающего человека, баржу осмотреть. А, Михайло Игнатьевич? Как ты на такое дело смотришь?

— Да я б! Только деньги ж…

— Я вам дам вексель! — успокоил я. — Коммерческий банк «Авдеев и сыновья». Только не обмишурьтесь с баржой!

— Да я поминаю, дело важное…

— Важное… И спешное! — встав, я покивал и потер руки. — Спроворить его как можно быстрее нужно! Иначе так и будем на лодочке пароходы разгружать. На лодочке — в час по чайной ложечке, эх-х!

Извинившись, я тут же написал все нужные письма — передать с Михаилом. Хворостову, Морозову — по делам коммерческим, и… гм-гм… не совсем по коммерческим — госпоже Елизавете Петровне Строгановой… Лизе…

Ах, старый ты черт, Александр Андреич! Насколько она тебя моложе-то? Лет на двадцать? Или еще более того?

Но, в эти времена такая разница в возрасте между женой и мужем — дело вполне обычное. И даже, можно сказать — общепринятое. Так что…

«Здравствуй, милая Лиза!»

Нет! Не так! Слишком уж фривольно.

«Здравствуйте, дорогая Елизавета Петровна».

А так — как-то слишком официально.

«Здравствуйте, милая Елизавета!»

Вот! То, что надо…

«…вспоминаю до сих пор тот спектакль, на который мы с вами ходили. Говорят, нынче в театре дают „Бесприданницу“…»

Подумав, я написал еще два письма, точнее говоря — записки. Одно — судебному следователю Пантелееву, с просьбой присмотреть за Пелагеей. И вторую — жандарму Ващенкову. С той же просьбой, только в отношении Лулу. Раз уж у них какие-то там шуры-муры…

Пароход пришел через три дня. Как, в общем-то, и следовало по расписанию, а, если уж быть педантом, так и на целых сорок минут раньше! Усиленная после диверсии охрана заметила судно еще издали, о чем тут же и доложила. Поспешно натянув сапоги, я вышел из конторы и направился к реке.

День выдался облачный, теплый. В речной ряби отражалось золотистое солнце. Легкий ветер шевелил вершинами лиственниц, играл желтыми одуванчиками в высокой траве.

Вот послышался протяжный гудок. За ним показался и пароход, все тот же «Монте-Карло», на этот раз тащивший за собою приземистую длинную баржу.

Слышался мерный звук ходовой машины. Из трубы валил густой черный дым. Лопасти гребных колес деловито пенили воду. Подходя ближе, пароход вновь дал губок. На палубе раздался свист боцманской дудки.

Баржа! Они привели с собой баржу. Дебаркадер! Пристань! Теперь можно принимать любые грузы, теперь…

Ощутив, как сердце наполняется радостью и надеждой, я подозвал Базиля и велел звать всех мужиков — баржу нужно было принайтовать к берегу.

Судно застопорило ход. Увидев меня, кивнул с мостика бравый капитан Антон Ильич Сурвицкий. На нижней палубе вовсю размахивал руками Полозов.

Ну, молодец, инженер! Значит, все-таки, купил. Удалось… Черт побери, удалось!

С баржи бросили концы, подхваченные подбежавшими старателями и китайцами Ли Вэя.

Капитан и редкие пассажиры уселись в шлюпку…

— Михаил Игнатьевич! Миша! Дорогой ты мой! — обняв, я похлопал Полозова по спине. — Сладил-таки дело! Сладил.

— Да уж, что и говорить — успел вовремя! — здороваясь, рассмеялся Сурвицкий. — Как раз к расписанию!

Я расхохотался:

— Да вы, я вижу, и раньше пришли!

— Могли бы еще раньше, — капитан кивнул на излучину. — Там на отмели, кучу мусора нанесло. Обломки бревен, деревья… Пока обошли… Надо бы ее как-то разобрать, что ли?

— Разберем! — уверил я. — Завтра же людей отправлю. Где, говорите, куча-то?

— На отмели. За излучиной, сразу, — показал рукой инженер. — Там не так и много, но…

Я повернул голову…

Что-то вдруг ахнуло, громыхнуло, отдаваясь в тайге гулким тревожным эхом! Вздрогнула земля, по реке прокатились волны, а сразу за излучиной взметнулся к небу густой черный дым!

— Часовой механизм! — глянув на последствия взрыва, тут же заявил доктор. — Адская машинка с заводным устройством. Пароход специально ждали, подставили под расписание… А он вот раньше пришел!

Я хотел было возразить, сказать, что такой расчет — это как-то зыбко, но вовремя прикусил язык. Слишком уж много было в Благовещенске пароходных компания, крупных и мелких. Слишком уж велика конкуренция. Бернадаки, Смирнов, Шадрин, Чепурин… тот же Хворостов. И это я еще не всех назвал.

Самым шиком было показать, что пароходы всегда ходят точно по расписанию — для этого делали все! «Монте-Карло» пришел быстрее — капитан видно, боялся опоздать, за что лишился бы премии. Зато потом просто подольше бы постоял в форте Громов, выбирая время.

Черт возьми… Недаром раскольник так интересовался пароходами!

Для осмотра места происшествия я прихватил с собой Базиля, Ивана и Полозова. Еще с нами увязался Решников. Я не возражал — специфический опыт бывшего народовольца мог оказаться весьма полезным.

— Взрывчатку, думаю, привезли загодя, на челне, — стоя у самой воды, щурился доктор. — Затем — где-то под утро — поставили машинку. Завели пружину — и ушли. Зачем зря рисковать? Форт уж слишком близко.

Тут нечего было возразить. Да, скорее всего, так все и было. Другой вопрос — кто? Но, и тут имелись ответы…

— Думает, снова сектанты? — поинтересовался Базиль. — Место удобное… и прямо у нас под носом! Предлагаю включить его в дозорный маршрут.

— Да, пожалуй… — я рассеянно кивнул и задумался. — Правда, вряд ли им еще раз представится такая возможность. Вода скоро спадет, столько плавника не будет. А ниже по реке слишком много деревень — людно! Чужих сразу заметят.

— И все равно…

— Да! Дозоры усильте.

Как всегда неслышно, из тайги появился Иван. Все в той же потрепанной малице из оленьей шкуры, в поношенных камусных сапогах-унтах. Невысокого роста, приземистый, скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, прямыми волосами, он чем-то напоминал мне индейца из фильмов с Гойко Митичем.

Подумав так, я подавил невольную улыбку и быстро спросил:

— Ну?

— Один человек был, да, — вытаскивая свою носогрейку, сообщил эвенк. — Тайга знает! Лодка был… долбленка, да. Потом вверх по ручью на лодка ушел. А куда — мест много. И вот — оставил…

Смуглое, испещренное морщинами, лицо таежника вдруг озарилось презрительной усмешкой:

— Думает, мы — дураки, да.

Хмыкнув, эвенк протянул мне расшитый кисет:

— Однако, табак казацкий — лючи! Маньжчур савсэм другой будет.

И казаки, и маньчжуры выращивали табак. Казаки — так, для себя и немного на продажу, в Маньчжурии же имелись целые латифундии, потому их табак стоил дешевле, но по качеству был куда хуже. По крайне мере, так утверждали казаки, тоже те еще негоцианты.

Опять подставляли казаков?

Я покачал головой:

— Все верно. Раскольник не знает, что мы раскрыли его обманы.

— И это хорошо, — поддержал Базиль. — Значит, у него нет сообщников в форте.

А ведь могли бы и быть, — подумал я. Народу на прииске достаточно, есть и недовольные… А будет еще больше! В скором времени я собирался пригасить плотницкую артель… да и просто желающих крестьян — расчистить поля, разбить огороды…

Искать плотников я оправился сам. Этим же пароходом. Судно приходило в Благовещенск в воскресенье, как раз к ярмарке, и народу по пути садилось много. Так, что к концу рейса была заполнена вся палуба, где традиционно размещались пассажиры третьего класса.

Сам я ехал первым, в отдельной каюте, ибо в целях улучшения имиджа не мог себе позволить иного. Меня многие знали, и, если б даже был второй класс, обязательно поползли бы по всему Благовещенску самые нелепые слухи о близком финансовом конце артели. Так что, несмотря на дороговизну, приходилось держать марку.

Вниз по течению пристани имелись лишь у самых больших сел, в основном же «Монте-Карло» вставал на якорь на рейде, пассажиров же привозили на лодках. Большинство ехало третьим классом, то есть — на палубе, благо и погода тому способствовала. Первый и второй класс, кроме меня, занимали лишь парочка коммивояжеров, преподаватель ботаники из местной гимназии и священник приходской церкви из какого-то дальнего села. Я познакомился со всеми.

Коммивояжеры — два молодых человек лет по тридцати с лишним — всю дорогу резались друг с другом в карты. Звали и меня, но я вежливо отказался, предпочитая куда мене азартное общество.

Мы неспешно прогуливались по верхней палубе. Могли себе позволить, ибо никого из третьего класса туда не допускали. Священник, отец Николай, оказался человеком степенным, пожилым, и, как мне поначалу показалось, несколько стеснительным и молчаливым. Зато ботаник болтал без умолку, взахлеб рассказывая о стеблелисте, толстолистной звезчатке, васильковой серпухе и прочих редких растениях.

— Ах, если б вы только видели, как цветет серпуха! Мне вот, господа мои, довелось! Такие великолепные розовые цветы, совсем как у астры…

Звали любителя природы Артемий Филиппович, и преподавал он в младших и средних классах. Верно, потому и был таким экзальтированным, пребывая в полной уверенности, что все, что он говорит — весьма увлекательно, познавательно и полезно. Впрочем, это так и было… Только не полдня подряд!

К вечеру, однако же, наш говорливый друг заметно утомился, к тому же и он, как и отец Николай, был, увы, далеко не молод.

— Пойду, пожалуй, посплю, — пригладив растрепавшуюся на ветру бородку, Артемий Филиппович вежливо приподнял шляпу. — Да и вам, господа, посоветовал бы лечь сегодня пораньше. В Благовещенск приходим рано, в семь утра!

— В шесть сорок пять, если точнее, — благодушно поправил отец Николай. — Да-да, именно так — минута в минуту. По хворостовским пароходам можно часы проверять! Что и говорить, тезка, Николай Иванович держит марку.

— Вы знакомы с господином Хворостовым, святой отец? — пожелав ботанику спокойно ночи, я повернул голову.

— Ну, конечно, — пожал плечами священник. — Я лично освящал почти каждый его пароход. В том числе и этот вот — «Монте-Карло». А еще — «Ниццу», «Канны», «Антиб».

Я улыбнулся:

— В общем, весь Côte d’Azur!

— Да-да, Лазурный берег… Детская мечта Николая! Мы ведь с ним из одного села, Никольского. Я правда, постарше… А Николай Иваныч… Он молодец, он сам себя сделал. Как говорят американцы — селф-мейд-мэн.

А священник-то знает языки…и имеет хороших знакомых… Вот вам и простой сельский батюшка!

— Как у вас в селе, староверов много? — словно бы невзначай поинтересовался я.

— Да, раскольники есть, — отец Николай помрачнел. — Их по всей тайге много. Однако же, и среди них встречаются нормальные люди. Скажем — поповцы, кержаки… Из них почти все наше амурское купечество! Упертые, деловые… и слово свое держат крепко.

Склонив голову, священник искоса посмотрел на меня. Серые глаза его, внимательные и живые, загорелись хитринкой:

— Понимаю, мне, как представителю церкви, раскольников хвалить не стоит… Но, что есть, то есть. Хозяева они рачительные. И себя блюдут — не пьют, не курят. Правда, отрицают светские книги, журналы, театр… Вы только представьте себе — театр обозвать бесовщиной! Да сами они… А те, кто в скитах — федосеевцы, филипповцы и прочие беспоповцы — это вообще изуверы! Поверьте, Александр Андреевич, я знаю, что говорю! Вот где самая настоящая бесовщина — не в театрах, а в их поганых скитах! Сидят там, себе на уме. Весь мир ненавидят, людей смущают. Пароходы, говорят — от дьявола! Дым-то из трубы идет… И кто на пароход сядет — тот опоганится и душу свою погубит на веки веков! И это никакие не шутки. Еще слухи паскудные распускают. Мол, кто в мирскую жизнь сбежит — перед Богом ответит! И ответит страшно! Всех таких — на правеж. Слово-то какое удумали — на правеж! Ну, истинное средневековье, Господи, прости.

Священник истово перекрестился.

— Согласен с вами, отче! Все это просто какая-то жуть, отче! В просвещеннейшем-то девятнадцатом веке! Да что там говорить. Вот, послушайте-ка…

Не удержавшись, я кратко рассказал отцу Николаю о недавних взрывах.

— Думаете, раскольники? — внимательно посмотрев на меня, переспросил священник. — А ведь очень может быть! Динамит, правда, для них тоже от дьявола. Но, вполне могли кого-то нанять. Напугать людей, удержать их в тайге, вдали от города и знаний — им прямая выгода! Кстати, здесь, на пароходе, очень много кержаков… и всех прочих. На ярмарку едут! Все же не дураки — лучше уж пароходом, чем на лодочках да пешком. Кстати, не знаете, что нынче дают в театре? Все тот же «Ревизор»?

— Говорят, «Бесприданницу».

— «Бесприданница»? — живо переспросил отец Николай. — Это кажется, господина Островского пьеса?

— Да, да, именно его.

— Что же… Бог даст, посмотрю с удовольствием! Что вы так удивились, Александр Андреевич? Искусство — оно вере не помеха! Если, правда, вера — искренняя, от души.

Мы заболтались дотемна, и разошлись, лишь когда на небо высыпали звезды, а над капитанским мостиком повисла огромная медно-золотая луна. Мерно работала паровая машина. Лопасти гребных колес уверено молотили воду. «Монте-Карло» шел вперед на малом ходу, ориентируясь по огням бакенов и створным знакам, подсвеченными керосиновыми фонарями.

Утром сверкало солнце! Оно врывалось в каюты, било по глазам спящих прямо на палубе пассажиров третьего класса.

— Через двадцать минут Благовещенск, господа! — громко объявил боцман.

Мог бы и не объявлять. Все уже были на палубах. Картежники-коммивояжеры, ботаник Артемий Филиппович, отец Николай…

Впереди показалось просторная пристань Благовещенска, у которой уже стояли пароходы. Трехпалубные пассажирские красавцы, двухпалубный пакетбот «Цесаревич» и однопалубный трудяга «Амур». Несмотря на ранний час, на пристани вовсю кипела работа — сновали туда-сюда многочисленные подводы, ругались-кричали грузчики, артель плотников, деловито стуча топорами, строила какие-то мостки.

— Одна-ако! — глянув на нижнюю палубу, отец Николай покачал головой. — Гляньте-ка на того франта в шляпе и сером сюртуке!

— Довольно модно одетый мужчина, — хмыкнул я. — Это губернатор острова Борнео?

— Это сектант, — священник нахмурился и покачал головой. — Еще вчера он выглядел совсем по-другому. Посконная рубахи, суконные штаны, китайские сапоги… Ну, знаете, такие… кожаные, с матерчатым верхом. В таких по тайге удобно ходить…

— Китайские сапоги, говорите…

— А нынче же посмотрите! Чистый франт! — хмыкнул отец Николай. — Не скажешь, что беспоповец-раскольник. А, между прочим, такую одежду носить у них грехом считается. Да и борода подстрижена! Это у раскольника-то?

— Так, может, это и не раскольник вовсе?

— Э, не-ет! У меня глаз-алмаз, и память на лица хорошая. Вот, помнится, в прошлом году…

Я не слушал уже — всматривался в раскольника-франта… Крепкая осанистая фигура, седоватая, аккуратно подстриженная борода…

Вот франт обернулся… Поправил шляпу, царапнув палубу быстрым цепким взглядом.

Он! — тот час же узнал я. Тот самый.

Странник!

Или, как он назвался — Сергий… Вредитель, диверсант! Бомбист, динамитчик чертов… Если это, правда, все он. Но, не пойман не вор, однако… И вес же, не худо бы проследить! Хотя бы, по мере возможностей. Куда пойдет, с кем повстречается…

Как раз спустили сходни. Простившись с попутчиками, я бросился бегом…

Да где же он, черт? Ага, вот… Серый сюртук, черные панталоны. Штиблеты, белая сорочка с галстуком и стоячим воротником, низко надвинутая на глаза шляпа. В левой руке — объемистый саквояж коричневой кожи. Не хватало только трости.

Ага! Берет извозчика… Дешевого «Ваньку»…

А больше-то никого и нет! Одни подводы…

Хотя…

— Эй, эй, любезный! — махнув рукой, я остановил «лихача».

Пара норовистых лошадей, лаковая коляска. Дорого! Но, что делать?

— Куда изволите-с, господин хороший?

— Вон за тем «ванькой»! Кажется, там знакомец мой.

— Так, может, господин, покричать?

— Нет. Позади поедем. Вот тебе пока рубль!

— Как прикажете-с! Н-но, залетнаи! Н-но!

Лаковая коляска ходко покатила за «ванькой». Ехали минут двадцать. Свернув с Набережной к Собору, проехали по Губернской, затем повернули на Санкт-Петербургскую…

Женская гимназия… лабазы… торговые ряды… универсальный магазин Кунста и Альберса… Снова поворот. Уютная зеленная улочка. Двухэтажные купеческие особнячки…

Около одного из них «ванька» остановился. Расплатившись, странник поправил шляпу и вошел в здание. По-видимому — какое-то присутствие, контора…

Отпустив извозчика, я с самым беспечным видом прошел мимо. Скосив глаза, зацепил взглядом вывеску:

«Редакция газеты 'Амурский вестникъ».

Газета! Одна-ако! Однако, интересно, что там староверу надо?

Выждав минут двадцать, я все же заглянул в редакцию, справившись о страннике у первого же попавшегося письмоводителя — молодого человека в расстегнутом сюртуке и съехавшем набок галстуке.

— Ищу знакомого. Вроде, к вам зашел…

Если встретимся — так и скажу. Мол, рад, что доброго знакомца встретил!

— Он, может быть, у редактора?

— Так… я — редактор! — юноша несколько смущенно развел руками. — То есть — его товарищ… заместитель. А господин главный редактор сейчас в отъезде! Ой… Вы про своего знакомого спрашивали? Пожилой господин в сером таком сюртуке?

— Да-да, он!

— Так он ушел, минут как десять… — поморгал молодой человек. — Верно, черным ходом. Спросил, как дворами быстрее пройти… Торопился куда-то.

Торопился… Верно, меня углядел! А я-то растяпа… Впрочем, уже кое-что ясно. Значит, есть, что скрывать!

— А чего он заходил-то?

— Да так… про газету спросил. Большой ли тираж, да про что обычно печатаем. Кто редактор, кто заместитель. Купил пару номеров да взял визитки. И ушел. Я даже как зовут — не запомнил. Помню, что тоже газетчик, из Иркутска.

Газетчик из Иркутска? Ну-ну… Интересно, и зачем ему понадобилась эта редакция? Скорее всего, просто сбрасывал «хвост». Меня, то есть. Да! Так оно и есть. А, впрочем, черт с ним… Дела надо делать — плотников искать, сговариваться.

Немного отдохнув в «Савое», я там же и пообедал, после чего нанес визит господину Морозову, коммерции советнику, сведущему во всех городских делах. Прямо так, без всяких предупреждений, и заявился в его двухэтажный, каменный особняк с ампирными львами у подъезда! Мне было простительно — все-таки только что из тайги.

Надо сказать, Павел Игнатьевич не разочаровал…

— А, Александр Андреич! Ну, заходи, заходи. Как там, в форте? Давай-ка, отобедай с нами! Уже? Ну-у… Плотники? С плотниками я тебе помогу. Нескольких артельных лично знаю! Сейчас, напишу записки… Тебе зачем плотники-то? Крепость ставить задумал? Ах, пилораму… и дебаркадер еще… Хорошее дело! Вот… Обратишься… Не за что! Что-что? Ах, Елизавета Петровна… Так в особняке должна бы сегодня быть. В каком — ты знаешь…

— Мокий Парменыч, честь имею кланяться!

— А! Василий Данилыч! Откуда?

— С пристани.

— Встречали кого-нибудь?

— Встречал, да не встретил. Я вчера от Сергея Сергеича Паратова телеграмму получил. Я у него пароход покупаю.

— Не «Ниццу» ли, Василий Данилыч?

— Да, «Ниццу». А что?

— Резво бегает, сильный пароход.

Вот тут я едва не расхохотался. Помнится, в исходнике пароход назывался «Ласточкой». А вот тут… Теперь ясно, кто был спонсором спектакля!

Всех, участвующих в действии — Вожеватого, Кнурова и Гаврилу — играли совсем молодые актеры, и играли — от души!

Нет, было здОрово! Я держал в своей руке хрупкую ладонь Лизаветы и чувствовал себя влюбленным мальчишкой. Хотелось петь, плясать и творить разные безумства. А еще…

— Как славно играют! — наклонившись, шепнула мне на ухо Елизавета Петровна. — И пьеса — славная! Нет, право же, славная.

От запаха ее духов меня бросило в жар.

— Да, славная, — согласился я. — Однако же, грустная.

— Ну, если разобраться, так и «Ревизор» не очень веселый!

— «Ревизор»? Хм…

— Тсс! Тихо, Александр Андреич! На нас уже оглядываются… Мешаем смотреть!

После спектакля я взял извозчика и проводил Лизавету до самого дома — уютного двухэтажного особняка, расположенного на Губернской улице. Прощаясь, поцеловал ручку… снедаемый несбыточными надеждами, как гимназист…

Впрочем, почему несбыточными? Если бы вдруг…

— Мохнатый шмель… на душистый хмель… — вспомнив фильм, вполголоса напел я.

Лизавета вскинула брови:

— Что это вы такое спели? Вот, прямо сейчас.

— Так… привязалась песенка…

— Скорей, романс… И довольно милый! Ах, Александр… Андреевич… как же хорошо, что мы с вами встретились! Я… я не только это вечер имею в виду…

Эх, был бы на дворе двадцать первый век! Все бы сладилось куда как проще и быстрее. Здесь же… Здесь же торопиться было нельзя! Отношения должны были развиваться неспешно, словно бы сами по себе. Иначе не принято. Торопливость в столь деликатных делах — прямое оскорбление. Так что — неторопливо, неспешно…

Правда, во время этой неспешности Лизу вполне могли выдать замуж! Барышень в эти времена особо не спрашивали, брак — дело родительское…

— Вы что загрустили, Александр Андреевич? Только что напевали… и вот…

— Боюсь, что долго вас не увижу, — честно признался я.

Барышня негромко расхохоталась:

— Почему же долго? Кажется, до вашего прииска теперь регулярное пароходное сообщение, нет?

— Да. Регулярное…

— Так приезжайте хоть каждую неделю! Обязательно увидимся и куда-нибудь сходим. Вот, скоро в женской гимназии открывается ярмарка ученических рукоделий. А в пансионе фрау Эльзы фон Оффенбах — фотографическая выставка! Представляете?

— Да уж! — рассмеялся я. — Фотографическую выставку никак нельзя пропустить! Сходим?

— Конечно же! И с большим удовольствием.

Я снова поцеловал ручку. И придержал нежную девичью ладонь, быть может, чуть дольше, чем требовали приличия…

Длинные ресницы Лизы трепетно дрогнули…

— Ну… все же — пора! Вон уже и свет в окнах зажгли… Ждут!

— Я тоже будут ждать, — прошептал я. — Нашей следующей встречи…

— И я… До свидания, Александр Андреевич! Au revoir.

На следующий день я успел повидаться с Пелагеей, передав ей поклоны от всех наших, и сговориться с артелью плотников. После чего со спокойным сердцем сел на пароход. На этот раз это была белоснежная заднеколесная «Ницца». Которую, к слову, как раз и рекламировали в слегка переделанной пьесе!

Вернувшись в форт Громов, я с головой погрузился в работу. Нужно было отыскать место для пилорамы, прикинуть фронт работ на дебаркадере, да посмотреть, что еще нужно по плотницкой части.

Дела на прииске шли довольно неплохо — золотишко мылось, китайцы Ли Вэя вырезали свои фигурки — запасов мамонтовых бивней должно было хватить, пожалуй что, на сезон. А дальше — поищем.

После всех взрывов Хватов организовал дополнительные дозоры и патрули, но, пока, слава Богу, никого подозрительного возле форта не наблюдалось.

Правда, у меня из головы никак не выходил странник, Сергий. Зачем он приходил в редакцию? На что ему сдалась обычная губернская газета? Было во всем этом что-то непостижимо тревожное…

Через неделю пришел очередной пароход, на этот раз — наш старый знакомый «Монте-Карло». Привез плотников и почту. Точнее сказать, только одно письмо — доктору Решникову. Я догадывался — от кого… Даже хотел поинтересоваться, что пишут… но все же счел свое любопытство не вполне уместным.

Впрочем, Илья Фомич и сам кое-что рассказал…

Конечно же, послание было от Пелагеи, в чем я ни капельки не сомневался, вспоминая, какими глазами девчонка смотрела на доктора.

К вечеру доктор с Полозовым, Базилем и Ли Вэем заглянули ко мне в «контору», на чай. Сложилась уже такая традиция. Там и зашел разговор…

— Барышня Пелагея вам всем велела кланяться, — как бы между прочим, поведал Решников. — Пишет, что все у нее хорошо. Скоро выставка ее фотографических картин! Хотя, вы, Александр Андреевич, об этом и так знаете…

— Да уж, знаю, — я хохотнул и потянулся за сахаром.

— Зато не знаете другого, — приосанился доктор. — Пелагея собирается в этнографическую экспедицию! По пути заглянут и к нам…

— Куда-куда собирается? — я чуть было не поперхнулся чаем.

— В экспедицию! В этнографическую. По древним селам, по тунгусским стойбищам… — с улыбкой пояснил Илья. — Это все так в русле последних веяний… Народность, фольклор. Она же там — главный фотограф, уже похвастала! Впрочем, как я понимаю — единственный.

— И все же, что за экспедиция-то? — поставив кружку, поинтересовался Михаил.

— Пишет — там корреспонденты, ученые… Газета местная организует. М-м… кажется, «Амурский вестник». Да-да, именно она!

Пелагея — в экспедицию? Фотокорреспонденткой… В общем-то, ничего необычного. Если бы не Странник!

Зачем это чертов религиозный фанатик заходил в редакцию «Амурского вестника»? Взял визитки, кое-что узнал… И выглядел при этом на все сто!

А что, если он явился в Благовещенск с одной целью — выманить отступницу Пелагею? Доставить ее обратно в скит… Для примерного наказания! Что там с ней сделают? Да сожгут живьем — запросто! Другим в назидание…

— Ну, уж так-то не сожгут, — посмеялся над моими мыслями Полозов. — Таких изуверов рядом с нами нет. Иначе б все газеты писали! Тот же «Амурский вестник».

Признаться, и я уже осаживал сам себя — с чего такая паника-то? Подумаешь, этнографическая экспедиция по старинным селам и эвенкийским стойбищам… Здесь говорили — тунгусским, и эвенков соответственно называли тунгусами.

— Экспедиция ведь не просто так, — продолжал Михаил. — Это вам не лихой разбойничий налет! Она не в тайности готовится. Все осведомлены! Та же фрау Эльза фон Оффенбах — умнейшая женщина. Что же она, свою воспитанницу черт-те куда отправит? Черт знает, с кем? Уж не смешите мои шнурки, любезнейший Александр Андреевич.

Да уж, похоже, я и сам перегнул палку со своими дурацкими мыслями…

Вечером, как обычно, собрались у меня. Первым пришел Базиль, за ним — сразу оба: Полозов и доктор. Купили свежую выпечку у Суворова в лавке. Пирожки с рыбой… О-очень даже ничего!

Кстати лавочник тоже всерьез нацелился на плотников, уже заранее сговаривался лавку расширять — сладить пристройку, лабаз и что-то вроде «чайной». Ну, что же… Коли сговорится — почему бы и нет? Лишь бы основному делу не помешало. В «чайной» же ничего дурного нет — тот же клуб! Правда, надо приглядывать, как бы там тайно водочку под видом чая не наливали…

Да нет, не будет Кузьма водкой втихаря приторговывать — побоится, себе дороже выйдет!

— Чайная — дело хорошее, — раскладывая на столе пирожки, принесенные в плетеной корзинке, одобрительно покивал Михаил. — Опять же, там можно и газеты разложить, и те же книги… Александр Андреевич! Я бы еще предложил построить что-то вроде гостиницы. Ну, пока плотники здесь. Те же звероловы, охотники — прознают, обязательно у нас останавливаться будут. Парохода ждать.

Базиль усмехнулся и тоже кивнул:

— А вот это правильно! Лишний доход… к тому ж ипушнину могут нам подешевле продать. Не всю, часть хотя бы… Дело! Как вы, Александр Андреич, говорите — диверсификация! А чтоб драк не было — приглядывать будем. И, если что — буянов в баню, под замок! Порядок — важнейшее на прииске дело. Не будет порядка — не будет ничего.

— Совершеннейше с вами согласен! — неожиданно выпалил доктор. — Вот, почему провалилось так называемое хождение интеллигенции в народ? Хотя, вроде бы, благое дело… Ну, вот, господа, право же — благое! Однако, ни должной организованности, ни порядка. Всяк — сам по себе. Кто в лес, кто по дрова. Даже крестьянский быт-то узнать не удосуживались.

— Зато бомбы в батюшку-царя кидать получалось! — хмыкнув, начальник охраны угрюмо посмотрел на Решникова.

Наверное, необходимо было бы и вмешаться — не хватало еще тут политических дискуссий и дрязг!

Впрочем, стороны неожиданно быстро пришли к консенсусу:

— Говорите, бомбы? — привстав, задиристо выкрикнул Илья Фомич. — Так потому и получилось, что опять же — порядка в царской охране не было! Да все ж газеты писали — вспомните! То там покушение, то сям… Похоже, у царя вообще никакой охраны и вовсе не было!

— А ведь ты, Илья Фомич, прав! — Базиль сверкнул глазами. — Безалаберно все, тьфу… Хоть и не положено высочайшие особы хаять… Но, выходит ведь, что покойный император не смог собственную охрану организовать!

— Он ее и не организовывал, — зевнув, вступил в разговор Михаил. — Считал, что народ его любит… А что? Крестьян освободил, реформы всякие…

Доктор вновь оживился:

— Крестьян освободил, а земли-то не дал! Да и мелких помещиков сколько разорилось? А их дочери-бесприданницы? Эх, бедолаги, мучаются до сих пор!

— Зато суды в России теперь какие? — не уступал инженер. — Состязательный процесс! Присяжные поверенные! Предварительное следствие!

— Да, суды хороши, — согласившись, Решников вытащил из кармана газеты. — Свеженькие! С последним пароходом привезли. Прошу, господа — читайте! Тут «Амурский вестник», «Новости Благовещенска», «Речник»…

— А вот это — дело! — потер руки Базиль. — Вообще, о чем пишут-то?

— Да разное… — Илья Фомич улыбнулся. — Из того, что нас касается… Франция с Китаем подписали конвенцию о дружбе. Из-за Аннама собачились. Там по большей-то части везде уж французы… Вскоре весь Аннам и захватят. Ли Вэй, к слову, в том и не сомневается.

— Ну, Аннам от нас все же далековато, — хмыкнул Михаил.

Аннам… Вьетнам, чтоб понятнее. Будущий «Французский Индокитай»…

Решников пошуршал свежим номером «Амурского вестника»:

— Еще пишут, Сахалин выводят из управления военного губернатора. Теперь остров подчиняется непосредственно генерал-губернатору Восточной Сибири. Вводится пост начальника острова… А вот еще, чтоб вы знали…

Самое интересное хитрый доктор приберег напоследок, даже зачитал вслух:

— Отправилась в поиск этнографическая экспедиция, организованная приват-доцентом Императорского Сибирского университета господином Рыльским. В составе — студенты, научные работники кафедр… и корреспондент газеты «Амурский вестник»! Маршрут — как раз в наши края. Рейсовыми пароходами товарищества господина Хворостова. Вот! Пелагея-то наша с ними и отправилась! Не на утлом каком челне — на комфортабельном пароходе! Может, на той неделе и уже… Эх… встретимся…

— Ну, вот и славно! — улыбнулся Полозов. — А вы, Александр Андреич, переживали. Сектанты какие-то везде мерещились… А пирожки-то вкусные, умм!

— Да, действительно… Молодец Кузьма, что тут и говорить!

Засиделись как всегда, допоздна. Ближе к полуночи ушли доктор с инженером. Хватов тоже засобирался — проверить посты. Выйдя из-за стола, обернулся на пороге:

— Кстати, насчет экспедиции… Сдается мне, Александр Андреич, что чуйка ваша не на пустом месте возникла! Я тут краем глаза глянул…

Базиль вытащил газету…

— Та-ак! — я пододвинул табуретку. — А ну-ка, давай, садись! Успеешь еще караулы проверить.

— Вот, Александр Андреич, смотрите… В газете-то очень подробный отчет о составе экспедиции. Ну, такое ж важное дело! Сам приват-доцент… Университет… Императорский Сибирский… Итак! Всего — двенадцать человек. Плюс еще дюжина казаков для охраны. Все перечислены, вплоть до последнего студента. Даже повар указан — некий мещанин Хвостинин. И корреспондент «Амурского вестника» — тоже. Господин Купринский, А Вэ… Вот, вот, видите?

— Ну да!

— А где же, с позволенья спросить, пансионерка Пелагея Устинова? Почему не указана? Спешили-забыли?

— Так, может, она в последний момент?

— Может… — вздохнув, начальник охраны зачем-то понизил голос. — Только это все — во-первых. Есть еще во-вторых! Я всегда слухи разные собираю. Те, что по тайге… Оно для безопасности нашей очень даже пользительно… Что вы так смотрите? Не сам, конечно… Охотников наших расспрашиваю, а они, бывает, встречают кого. В тайге ведь не одни барсуки да тигры!

— Ну, ну, не томи! — подогнал я.

— Так вот, говорил я тут после обеда с нашим тунгусом… Он своих охотников у дальнего распадка повстречал… Парой слов перекинулись, все ж не чужие… Так вот! Охотник те сказали, будто в дальних скитах, у лучи — у русских, то есть — Божьего гнева ждут! Что сие значит, они не знают. Однако, от каждого скита по парочке человек приглашено. То есть, особо-то не таятся. Впрочем, в тайге власти нет… И еще охотник добавили про туксачу хунят! Что по-тунгусски значит — беглая дева! Мол, на нее Божий гнев и падет.

— Так! — я тут же вскочил на ноги. — А вот это уже интересно! Божий гнев, говоришь? Беглая дева?

Я невольно вспомнил жутковатые рассказы отца Николая. Там, на пароходе…

— Все ясно! Пелагею они просто выманили! По указанию старицы. Как ее… Пистимеи!

— Они? — вкинул глаза Хватов.

Я отрывисто кивнул:

— Да! Думаю, странник действовал не один. Наверняка, имелись сообщники. Дело-то для изуверов — архиважное! Силу свою показать. Наказать отступницу! Да так, чтоб остальные боялись! Мол, руки у нас длинные…

— Да, — согласился начальник охраны. — Выручать барышню надо! Прикинуть, что к чему… А они хитрые! Поманили императорской экспедицией… Это ж какая честь! И для пансиона — тоже… Да для всего города! Думаю, там и Пелагея радовалась, и госпожа Оффенбах… да все…

Я вдруг тряхнул головой:

— Не понимаю! Почему именно Пелагею? Почему не Лулу? Она ведь тоже беглянка. Из того же скита! И достать ее гораздо легче! Нанял да увез. Никто и искать не станет. Это ж куда как легче… Так почему ж не Лулу?

— Верно, они про Пелагею больше знали, — пожал плечами Базиль. — Странник этот… выспросил здесь же, у нас. А Лулу… Она ж — гулящая! Продажная, извините за недоброе слово, девка. Может, просто опоганиться боятся? Для них же она не просто изгой, а… исчадие Ада!

— Может, ты и прав… — кивнув, я вскинул голову. — Вот что! Давай-ка прикинем, как Пелагею выручать будем?

— А если там не она?

— Так… пусть даже иная какая белянка! Все рвано — не дадим пропасть.

— Согласен! — Хватов протянул руку. — Что ж, давайте прикидывать. Значит, Устиновский скит… Ваня бы знать должен, хотя бы, примерно — где искать. Другой вопрос, а если у них где-то тайная молельня есть? Так ведь бывает.

— Найдем скит, поищем и молельню.

— Найдем… Вот еще вопрос, — пригладив волосы, Базиль посмотрел мне в глаза. — Ее ведь как-то должны в это скит или в молельню доставить! Пешком и на лошадях — долго, муторно, да и сбежать может. Или увидит кто. Охотников да звероловов сейчас в тайге много.

— Пароход — тоже не вариант!

— Да уж…

— А что, если лодка? Не утлый какой челн, а нормальная большая лодка, баркас!

— Точно! — Хватов вплеснул руками. — Баркас, вельбот… да хоть китайская джонка! Кроме весел, могут и под парусами… Еще и будку на палубе можно устроить! Спрятать девицу от чужих глаз.

— Так-так-та-ак… — я побарабанил пальцами по столу. — Значит, письмо от Пелагеи пришло с пароходом… Скит где-то выше по реке… Баркас, думаю, следует ждать в самое ближайшее время!

— Два баркаса, вельбот, четыре рыболовные лодки, девять джонок, — войдя, доложил Базиль. — Это — только за вчерашний день. Что смогли, то проверили. Особенно — джонки. Открытые лодки просто наскоро осмотрели с дебаркадера… Однако же, барышню ведь могли и просто и под рогожкой спрятать.

— Могли, — я сдвинул брови. — Однако, что же делать-то?

— Тунгус сказал — там речка таежная… Умборга, кажется, называется.

— Да! — тут же припомнил я. — Пелагея тоже про речку говорила… Вот что! Собираем отряд. Небольшой — с полдюжины твоих парней. Плюс — я да ты. Ну и Ваня — проводником… Вооружение — самое лучшее. Револьверы, винтовки!

— Не извольте беспокоиться, Александр Андреевич! Сладим.

Мы вышли из форта еще до обеда. Шесть дюжих охранников с винтовками Бердана, Иван с охотничьим ружьем, ну и я с верным «Смит-Вессоном». Прознав о рейде, еще напросились Кондратий и доктор. Ну, Решников — ясно, почему… Пелагея! А каторжанин — так, за компанию. Имелись у него к раскольникам какие-то старые счеты.

Поначалу шли вдоль речушки, затем Иван повернул на охотничью тропу:

— Река здесь петляет, да. Так что верст пять срежем.

Шли, осторожно ступая друг за другом, почти что след в след. Пахло разогретой смолою и вереском. Влажный густой подлесок, словно сам собой, шевелил зеленовато-бурыми лапами папоротников. Где-то вверху, за вершинами лиственниц и могучих кедров, потерялось солнце.

— Однако, следы! — обернувшись, шепотом доложил эвенк. — Вот здесь шли… недавно… Не торбасы — сапоги!

Наклонившись, Иван присмотрелся и даже принюхался:

— Юфтевые… Дегтем смазаны, да-а… Лючи! Русские, не тунгусы.

— Охотники, может? — негромко поинтересовался Базиль. — Звероловы…

Эвенк неожиданно рассмеялся — хрипловато и тихо, в тайге не принято было шуметь:

— Э, не-ет! Не охотники, не звероловы… Вон, ветки сломаны, а там — трава примята… Шли, не таились! Как дома. Хозяева!

— Значит, скит где-то рядом, — я покусал губы и чуть повысил голос. — Внимание всем!

— К речке свернем, проверим? — предложил Иван. — Может, найдем что?

Я молча кивнул…

Да реки было, наверное, шагов с полсотни. Слышно было, как журчала на перекатах вода.

— Тсс!

Резко остановившись, эвенк обернулся и приложил палец к губам. Потом наклонился… что-то подобрал… И протянул мне… сероватый обрывок бумаги… Точнее –картонной пачки с оборванной надписью «Ph…».

Хм… и что бы это значило?

— Папиросы? — предположил Базиль.

— Господи… да какие ж папиросы? — подбежав, доктор едва не вырвал обрывок из моей руки. — Вон, буквы-то!

— И что буквы?

— А то! «Ph» — явно значит — «фотографИк»! — торжествующе выпалил Илья Фомич. Реденькая рыжеватая бородка его растрепалась, глаза восторженно сияли.

— Фотографические пластинки «Хаммер»! Американские… или английские. Стандартные, шесть с половиной на восемь с половиной дюймов. Такие давно продаются у Кунста! Не думаю, чтоб раскольники увлекались фотографией…

— Да, — я покачал головой. — Это Пелагея — точно! Умудрилась оставить знак.

— Но… она что же, знала, что мы будем ее искать? Здесь? — округлил глаза Хватов.

Я пожал плечами:

— Скорее — догадывалась. Или просто так, на всякий случай. Пелагея — барышня умная…

Между тем, парни быстро осмотрели берег, заросли рогоза осоки и камышей… Там, в камышах, и обнаружили…

— Вельбот, господа! — вынырнув из осоки, доложил Рино. — Прошу взглянуть.

Вельбот… Небольшая четырехвесельная лодка с одинаковыми носом и кормой. Чтоб зря не разворачиваться и на прибое не рыскать. С виду — вполне надежная и крепкая. На таких промышляли китобои.

— Хорошая лодка, — улыбнулся Базиль. — И недорогая. Американцы с китобоев продают, в низовьях. Наши перекупы потом по всему Амуру гонят. Выгодное дело!

— А зачем китобоям вельботы свои продавать? — вдруг поинтересовался Решников.

Начальник охраны хмыкнул:

— А потому, уважаемый Илья Фомич, что в китобойном промысле нынче большая… Гм… Говоря учеными словами — глубокий кризис. Спрос-то на кринолины упал! Пышные юбки больше не в моде. Кому нужен китовый ус?

— А ворвань?

— А что ворвань? В фонарях только… да смазка…

— А нитроглицерин⁈ — недобро прищурился Решников. — Как там без ворвани-то? Так что зря вы китобоев хороните. Зря…

Кроме весел, в вельботе обнаружилась схемная мачта и навесной руль… и больше ничего интересного. Хотя…

— А здесь вон будку устраивали, — углядел Кондратий. — Вон и колышки… А рогожку они верно, с собой унесли.

— Ну, что ж… — задумчиво протянул я. — Идем искать скит! Только осторожно. Как бы раскольники нас раньше времени не заметили.

Мы вновь пошли по охотничьей тропе. Вскоре впереди посветлело. Замычали коровы… Пастбище! Луг.

— Где коровы, там и собаки могут быть… — потянув ноздрями воздух, озаботился Иван.

Словно в подтверждение его слов, послышался заливистый собачий лай.

— Ничего, — протянул Кондратий. — Собаки и на зверя могут лаять… Или на странников. Так, может, я гляну? Схожу?

Горбун, и впрямь, вполне мог сойти и за какого-нибудь кержака-старовера из дальних скитов.

— Давай, Кондратий! — благословил я. — Только смотри, осторожнее. И в скит не суйся! Просто пастуха расспроси.

Каторжанин вернулся минут через двадцать, прошедших в напряженнейшем ожидании.

— Подпаски там, — улыбнувшись, пояснил он. — Двое. Отроки совсем. Забитые какие-то, смурные… Едва удалось разговорить.

— Так все же разговорил! — Базиль хмыкнул. — Ну?

— Я странником сказался… Мол, с Елизаровского скита иду, — усевшись в траву, устало пояснил Кондратий. — Елизария они знают… Еще сказал, что прослышали мы от охотников о Божьем гневе! Вот, меня Елизарий-старец и послал… Поглядеть. Да потом обсказать все своим.

Каторжанин замолк, как видно, собираясь с мыслями.

— Ну-ну? — нетерпеливо подбодрил доктор. — И что же дальше-то?

Горбун неожиданно улыбнулся:

— Дальше? Пирогами отроцев угостил. Ну, нашими… Развязал котомочку… Те меня — квасом! Вот тут беседа куда как быстрее пошла. Я про свой скит рассказал… Они — про свой. Про Пистимею-старицу… Боятся ее там, словно черт ладана! Злая, зараза. Всех вот так — в кулаке — держит! Да, мужиков-то в скиту хватает. Все — охотники справные. Белку в глаз бьют.

— Так! — я поднял вверх указательный палец. — Слыхали, парни?

Начальник охраны молча кивнул за всех.

— Гостей в скиту нынче много, — негромко продолжил Кондратий. — Все на Божий гнев пришли посмотреть. Вот, как и я…

— Так что про гнев-то этот говорят? Про Пелагею? — Илья Фомич нетерпеливо повел плечом.

— Что еще говорят? — каторжанин прищурился. — А то и говорят! Сегодня отступницу казнить будут! Не сами… Господь ее гневом своим праведным поразит!

Тайга насторожено затихла. Даже птицы умолкли, словно почуяв недоброе. Нехороший знак.

Мы двинулись цепочкой, стараясь ступать бесшумно, — Иван впереди, за ним я, следом Базиль с парнями, Кондратий замыкал. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на моховые кочки, делая лес похожим на декорации к какой-то мрачной опере.

— Здесь, — шепнул эвенк, останавливаясь и указывая рукой в просвет меж кедров. — Скит. За тем бугром.

Я поднял руку — отряд замер. Пригибаясь, мы пробрались к краю пологого холма, поросшего стлаником, и раздвинули колючие ветки.

Внизу, в небольшой лощине, действительно стоял скит. Несколько бревенчатых изб, низкая молельня с луковкой креста, амбары, огороженные жердями. Посреди поляны, прямо перед молельней, виднелись два кострища. В одном горел костер — дымный, чадящий, с красноватым отливом. У одного из них суетились люди в тёмных одеждах, у другого, чуть поодаль, чернел вкопанный столб.

И к этому столбу как раз привязывали Пелагею.

— Чтоб тебя… — не выдержал я. Хоть и знал, что может все так обернуться, но, признаться, не ожидал, что на самом деле дойдет до такого. Сжечь человека?.. Изуверы…

Остальные в отряд тоже напряглись, особенно Базиль. Я положил руку ему на плечо:

— Погоди. Рано.

— Да вижу, — процедил он сквозь зубы. — Господи, да что ж они творят-то…

Девушку схватили за руки — двое коренастых мужиков с окладистыми бородами, в грубых рубахах и суконных портах. Пелагея не кричала, не рвалась — словно окаменела. Только лицо было бледным, как берёзовая кора, да глаза горели, но не испугом, а ненавистью.

— Терпи, милая, — прошептал я едва слышно. — Терпи. Сейчас придем на помощь.

К столбу подошла старица.

Я видел её впервые, но понял сразу — та самая Пистимея, о которой с таким ужасом рассказывал Кондратий. Высокая, носатая, чем-то похожая на сороку, в чёрной рясе с тяжёлым нательным крестом поверх. Лицо — серое, в глубоких морщинах, глаза — два злых уголька. Седая прядь выбилась из-под повойника.

— Отступница! — голос у Пистимеи оказался неожиданно звонким, даже молодым. — Пред ликом Господним предстань! Признай вину свою, пока не поздно!

— Здравствуй, матушка Пистимея, — Пелагея подняла голову, и в голосе её, кажется, проскользнула даже насмешка. — Пришла-таки за мной? А я думала, вы уж забыли про меня. Дела-то в скиту, поди, много.

— Молчать! — рявкнул кто-то из мужиков, и девушка вздрогнула, но всё же удержалась — не отвела взгляда.

— Покайся! — старица шагнула ближе. — Молви — согрешила, душу загубила, веру попрала! Отрекись от мира сего, от смрадного духа его, от бесовских фотографий, от гордыни своей!

— Не отрекусь, — тихо, но твёрдо ответила Пелагея. — Не в вашей вере дело, матушка. В вашей гордыне. Вы людей — как скот. Ни мысли, ни воли. А я человеком хочу быть. А не рабом.

Старица зашипела — и вправду, как змея.

— Так прими же кару! Божий гнев падёт на тебя нынешним вечером! Как небо громом — так и ты! Никто не спасёт, ни единая живая душа! Сие — не людская, сие — небесная расправа!

Она подняла руки к небу, и я невольно проследил за её взглядом. Небо и впрямь хмурилось — редкие серые облака сбивались в тяжёлые тучи, и где-то далеко, за сопками, уже покатился первый, едва слышный гром.

Я переглянулся с Кондратием.

— Что за Божий гнев такой?

Тот пожал плечами.

— Молния, наверное.

— Молния… — задумался я. Как же эта бабка молнию организует? Уж точно не молитвами. Тут хитрость какая-то должна быть.

— Динамит!

Базиль прищурился.

— А что, возможно, — шепнул он. — Они что-то раскладывают вокруг столба… Это не хворост. Похоже на мешки с землёй или с песком. А вон там, под навесом, видишь — ящик?

Я глянул туда, куда он указывал. У одной из изб стоял низкий дощатый ящик, прикрытый рогожей. Рядом суетились двое — один с длинной палкой в руках, другой что-то прилаживал к проволоке.

— Дьяволы, — выдохнул Базиль. — Как же они… Да с чего у них такое?

— У староверов в тайге — связи с контрабандистами, — ответил я, не сводя глаз с поляны. — Динамит достать не проблема. А гром сегодня как раз кстати. Старуха эта два дела сразу сделает — и вольнодумицу убьет и чудо явит, чтобы веру в себя среди сектантов укрепить.

Внизу тем временем началась суета.

Старица Пистимея воздела руки к небу, затянула какую-то тягучую молитву — слова разобрать было трудно. Собравшиеся вокруг староверы — их было человек тридцать, не меньше — забормотали в ответ, раскачиваясь, закатывая глаза. Детей среди них почти не было, только взрослые — суровые, сосредоточенные лица.

Один из мужиков, тот, что суетился у ящика, подошёл к старице и что-то коротко доложил.

— Готово, — перевел я. — Начинают.

— Александр Андреич, — тронул меня за плечо Хватов. — Сейчас или никогда.

Я кивнул. Времени на раздумья не оставалось. Если они запустят механизм — нам не успеть. Одна искра, один разряд — и от девушки останется только память.

— За мной! — скомандовал я. — Винтовки на изготовку! По возможности не стрелять, это хоть и сектанты, но люди, которым мозги промыли. Но если кто полезет или угроза жизни будет — работаем на поражение. Базиль — со мной. Кондратий, Иван — обходите справа, от молельни. Илья Фомич — оставайся здесь, прикрывай. В случае чего — дай выстрел в воздух.

Мы двинули.

Склон был крут, но не слишком — ладно, хоть не обрыв. Шли быстро, с маху, уже не таясь, — скрипели ветки, хрустел валежник. Староверы на поляне услышали, обернулись — замелькали испуганные, злые лица.

— Кто? — раздался крик.

— Чужаки!

— Оборотни!

Я выскочил на поляну первым, левой рукой отводя ветку, правой сжимая револьвер.

— Всем стоять! — рявкнул я так громко, как только мог. — Без глупостей! У меня оружие!

На мгновение наступила тишина. Даже Пистимея, развернувшись, застыла, и её черные глаза в упор уставились на меня.

— Антихрист! — выкрикнула она вдруг. — Изыди! Изыди, слуга сатаны!

— Я — не Антихрист, матушка, — я шагнул вперёд, вскинув револьвер. — И нечего мне тут… А вот вы — уголовники! Похищение, покушение на убийство, незаконное хранение взрывчатых веществ! Разойдитесь по избам, я приказываю!

— Не властен ты тут! — крикнул кто-то из мужиков. — Это земля Божья!

— Земля здесь — императорская! — рявкнул Базиль, его парни, выскочив следом, уже взяли староверов на прицел.

Староверы попятились. Лица у них были растерянные — иные из-под насупленных бровей косились на ящик с детонатором, иные смотрели на нас с такой лютой ненавистью, что мне стало не по себе.

Пелагея, привязанная к столбу, вдруг подняла голову и слабо улыбнулась. Я перехватил её взгляд и кивнул: «Всё будет хорошо».

И в этот миг кто-то из староверов — молодой парень с горящим, бешеным взглядом — сорвался с места и рванул к ящику с детонатором.

— Стой! — крикнул я.

Но было поздно. Парень вцепился в рукоять, дёрнул, и…

Земля качнулась под ногами. Грохнуло. Взметнулся столб чёрного дыма, смешанного с искрами, песком и камнями. Меня отбросило в сторону, я упал, ударившись спиной о ствол кедра, и на миг потерял сознание.

— Александр Андреевич! — меня кто-то тряс.

— Что… я…

— Александр Андреевич! Вставайте!

— Базиль?

Я с трудом поднялся. В ушах звон, голова раскалывается. Огляделся.

Поляна изменилась. Взрывной волной снесло половину изб, разметало кострище, вырвало с корнем несколько деревьев. Ящика с детонатором не было, не было и молодого старовера — его просто смело. Остальные лежали ничком, кто-то шевелился, кто-то тихо стонал.

Столб с Пелагеей устоял. Девушка висела на верёвках, потеряв сознание, но — живая. Целая. Слава Богу.

Взрыв ещё не улёгся в ушах, а я уже видел, как староверы приходят в себя. Секундная растерянность сменилась яростью. Они не были профессиональными бойцами — лесорубы, охотники, пастухи, — но их было много, и они были злы. И самое страшное — они верили, что творят святое дело.

— Окружить! — заорал кто-то из бородачей, и десяток мужиков, вскинув самодельные рогатины и охотничьи ружья, двинулись на нас.

— Базиль! В цепь! — скомандовал я, поднимая револьвер.

Начальник охраны перекрыл гортанный крик выстрелом в воздух:

— Стоять, кому сказано! Будем стрелять на поражение!

Не помогло. Сектанты словно обезумели.

Первый выстрел прогремел слева от меня — один из староверов выпалил из допотопного кремнёвого ружья, дробь чиркнула по кедру, осыпав меня корой. Я ответил — выстрелил вверх, но один из парней Хватова не сдержался: берданка рявкнула коротко и сухо, и крайний из наступавших мужиков схватился за плечо, оседая на землю с хрипом.

— Не убивать! — крикнул я, перекрывая грохот. — Только обезвредить!

Но в такой свалке приказы выполняются плохо. Ружья грохнули с обеих сторон — староверы палили из своих шомполов, и дробь, хоть и неточная, визжала вокруг, сбивая сучья. Мои парни держали строй, но отступали — нас было слишком мало для открытого боя. Да и преимущество у хозяев было одно бесспорное — умирать они не боялись.

Я увидел, как Базиль сбил с ног одного из нападающих одним ударом — кулаком в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный. Другой старовер, с топором, замахнулся на здоровяка, но налетел на Ивана: эвенк, неслышно выскользнув из-за дерева, подсек его палкой под колени, и топор ушёл в землю.

— К столбу! — крикнул Базиль. — Прикрывайте!

Я рванул к Пелагее. Девушка висела на верёвках, полуживая от страха. Я начал перерезать путы — верёвка была толстая, пропитанная смолой, нож скользил.

— Сзади! — крикнула она.

Я обернулся — на меня бежал высокий старовер с огромным, как у мясника, ножом. Увернуться было некуда. Я вскинул револьвер, но выстрелить не успел — в грудь мужику врезалась пуля, и он рухнул в двух шагах, залив траву кровью.

Я глянул в сторону выстрела. Кондратий стоял на одном колене, в руках его дымилась винтовка. Горбун усмехнулся, перезаряжая:

— Почин, Александр Андреич!

Я кивнул и рванул последнюю верёвку. Пелагея упала в мои руки — лёгкая, как перышко, вся дрожащая.

— Живы! — выдохнула она. — Вы живы…

— И вы тоже, барышня, — я перехватил её поудобнее, прижимая к себе. — Теперь — быстро уходим!

В этот момент поляна содрогнулась от нового грохота. Я обернулся — двое староверов, охваченные паникой, барахтались у ящика с динамитом. Они не знали, что делают. Один дергал провода, второй пытался вытащить шашки. Им кричали — «Оставь! Не трожь!», но было поздно.

Раздался звук — не взрыв даже, а хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар. А следом — огонь, песок, глина, куски досок и брёвен взметнулись в небо. Молельня, стоящая в двадцати шагах от ящика, сложилась как карточный домик — сначала осела крыша, потом рухнули стены. Грохот был такой, что заложило уши.

Меня накрыло горячей волной, сбило с ног. Пелагея вылетела из моих рук, я кубарем покатился по траве, ударяясь о корни, о камни. В голове зазвенело. В ушах — ватный гул. Я лежал на спине, глядя, как в небе кружатся обгоревшие щепки, и не мог пошевелиться.

Чья-то сильная рука схватила меня за ворот и рванула в сторону.

— Господин! Живы?

Я закашлялся, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Передо мной стоял Кондратий — весь в саже, брови опалены, дымятся, но глаза живые.

— Я… я в порядке, — выдавил я. — Пелагея…

— Там Илья Фомич уже, — кивнул он. — Подхватил. Лежит, дышит.

Я перевел взгляд на поляну. Картина была страшная. Скита больше не существовало — только груда обугленных брёвен. Кострища разметало, земля почернела. Несколько изб завалились, другие стояли кособоко, без окон, без дверей. В воздухе стоял смрад — гарь, жжёное дерево, порох и что-то ещё, сладковато-едкое, словно горелое мясо.

Староверы, кто был жив, лежали ничком, прикрывая головы руками. Кто-то стонал, кто-то молился. Двое или трое — те, что стояли ближе всего к молельне — не шевелились.

— Господи, — выдохнул я.

Базиль подбежал, тяжело дыша, с окровавленной повязкой на голове:

— Наши все целы. У двоих контузия. У Рино — рука, но пустяк. Все живы.

— Отлично. А староверы?

— Есть убитые. Трое, кажется. Раненых — много. Но большинство — просто в шоке. Оглушило их.

Я поднялся, пошатываясь, и огляделся. Кондратий и Иван уже собирали оружие, связывали тех, кто ещё мог сопротивляться. Нефедов стоял над поверженным мужиком с топором — тот хрипел, но был жив.

— А где Пистимея? — вдруг спросил я.

Все замерли. Старица исчезла.

— Искать! — скомандовал я.

Но искать долго не пришлось.

Кондратий подошёл к нам, таща за собой сухую чёрную фигуру — он держал старицу за капюшон рясы, как нашкодившего котёнка. Пистимея пыталась вырваться, шипела, плевалась, но горбун держал её крепко.

— Ах ты, гадина! — рычал он, встряхивая её, как тряпичную куклу. — Бежать вздумала? Через огород, к ручью! Как крыса! — он повернулся ко мне. — Я ж знал, Александр Андреич! За версту чую таких! Они всегда бегут, когда их дело рушится! Прямо как в каторге — начальство первым сбегает, а мужики — отвечай!

Старица зыркнула на меня воспалёнными глазами:

— Отпусти! Окаянный! Не смей касаться!

— Замолчи, матушка, — я подошёл к ней. — Вы только что чуть не убили полсотни человек. И своих, и чужих. Молельню взорвали. Иконопись порушили. Так вы ещё и сбежать пытались?

Пистимея дёрнулась, но Кондратий придержал её покрепче.

— То была Божья воля! — выкрикнула она. — Молельня сгорела — во искупление! Значит, Господь принял жертву! А отступница жива — значит, ей ещё страдать!

— Довольно, — я махнул рукой. — Свяжите её покрепче. И отдельно от остальных. Пусть подумает над своей «Божьей волей» в одиночестве.

Пока Кондратий вязал старицу, я прошёл к молельне. От неё осталась только груда головешек, потрескивающих и дымящихся. На обгорелых брёвнах ещё можно было различить остатки росписи — тёмное лицо Богоматери, чей-то лик, обугленные пальцы, сложенные в крестное знамение. У меня сжалось сердце. Такую красоту было жаль до глубины души.

Потом вместе с Базилем подошли к остаткам ящиков из-под динамита.

— Самодельный детонатор, — кивнул Базиль на груду уцелевших досок. — Провода, катушка, сухая батарея. Но конструкция — дрянь. Взрывчатки было заложено с запасом, а в молельню они, видно, ещё и порох занесли. На всякий случай. Вот он и сдетонировал.

— Случайно?

— Скорее всего. Кто-то из староверов, когда схватка началась, запаниковал. Дёрнул что-то, что дёргать не надо было. И всё.

Я покачал головой:

— Дураки. Своими руками всё разрушили.

— Веры много, ума мало, — вздохнул инженер. — Таких, как они, в России не перевелось. И ещё долго не переведётся.

К нам подошёл Иван Фомич, бережно поддерживая Пелагею. Девушка была бледна, шаталась, но держалась молодцом.

— Александр Андреевич, — она попыталась присесть в книксене, но я удержал её за локоть.

— Не надо, барышня. Вы — героиня. Пережили такое — дай Бог каждому.

— Я… я про молельню… — она всхлипнула. — Моя бабка там молилась. Я там ребёнком…

Я обнял её за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Всё, Пелагея. Всё позади. Мы вас домой заберём. В форт. Там — порядок, там — цивилизация. Вы у нас фотографом будете, этнографией займётесь. И никто вас больше не тронет. Слышите?

Она кивнула, уткнувшись лицом в моё плечо. Я погладил её по голове — как ребёнка.

Базиль тем временем построил отряд. Пятеро наших конвоировали связанных староверов — человек двадцать, наскоро перевязанных и пересчитанных. Убитых — четверо — положили на носилки из жердей. Раненых — с десяток — тоже.

— Готовы, Александр Андреич, — доложил он. — К утру будем в форте.

Я оглянулся на скит в последний раз. Из развалин молельни ещё тянулся дымок, жалобно мычала напуганная корова где-то за амбаром. Чёрные головешки, обгоревшая земля, растерзанный бревенчатый крест, воткнутый в землю — он устоял, хотя всё вокруг рухнуло.

— Идём, — сказал я.

И пошли в тайгу.

Где-то через час начался дождь. Не сильный, но нудный — заливал лица, стекал за воротники, размачивал сапоги. Холодно, сыро, темно. Но мы шли.

— Я выжил, — выдохнул вдруг Кондратий, шагавший рядом. — А ведь думал — конец. Когда тот ящик бабахнул — думал, всё. Капут.

— Мы все думали, — отозвался Базиль хрипло. — Но — живы.

— Вы — молодцы, — сказал я, повышая голос, чтобы слышали все. — Все. Вы справились. И этих… прости Господи… мы остановили. А это — главное.

Где-то слева, негромко, затянул молитву один из пленников. Ему ответил другой, затем третий — тихо, нараспев, с тягучим, почти плачевным придыханием. Я хотел было прикрикнуть, чтобы замолкли, но Базиль остановил меня:

— Пусть, Андреич. Они жить хотят. Так им легче.

Я махнул рукой и ускорил шаг.

К рассвету дождь кончился. В небе прорезалась мутная полоса, и вдруг — солнце. Серое, бледное, но тёплое. Мы вышли на широкую тропу, где уже можно было идти в ногу, и я увидел впереди дымы над фортом Громовым.

— Домой, — сказал я.

Пелагея, которую несли на носилках, приподняла голову и слабо улыбнулась.

— Домой, — повторила она. — Спасибо, Александр Андреевич. Спасибо всем.

И мы вошли в ворота.

В тот же день, ближе к вечеру, мы разобрали пленных. Староверов, не участвовавших в активном сопротивлении, отпустили — с наказом больше не чинить беззакония. Тех, кто был с оружием, и саму Пистимею — заперли в пустующей избе, дожидаться приезда властей из Благовещенска. Я написал письмо судебному следователю Пантелееву, приложил показания и список.

Старица не проронила ни слова, когда её уводили. Только посмотрела на меня долгим, пустым взглядом и перекрестилась двумя перстами.

Я отвернулся и пошёл в контору.

Пелагея уже спала в лазарете — доктор дал ей успокоительное. Решников сидел рядом и читал книгу. Я заглянул на минуту, убедился, что всё в порядке, и закрыл дверь.

В конторе меня ждали Базиль, Полозов и Кондратий. Чай давно остыл, но я всё равно плеснул в кружку — для разговора.

— Что дальше, Александр Андреич? — спросил Хватов.

— Надо разобраться, кто продал староверам динамит. Сами они вряд ли бы его где достали. Значит кто-то дал. Кто научил их обращаться с детонатором? Это не просто так, не сами они придумали.

— Огнев? — предположил Полозов.

— Возможно, — я кивнул. — Возможно. Сдается мне, все только начинается.

Прошёл день. Точнее — почти сутки, наполненные суетой, перевязками, разбором трофеев и составлением бумаг. Я спал всего три часа и чувствовал себя так, будто меня перемололи в ступе, а потом попытались собрать обратно. Кости ныли, ломило виски, под глазами залегли тёмные круги. И тем не менее, я знал: откладывать допрос нельзя. Пленные староверы сидели в пустующей избе смирно, ярость и гнев прошли, а значит пора было с ними говорить. И прежде всего — с самой старицей.

Утро выдалось пасмурное. Над Амуром висела серая пелена, изредка прорезаемая холодными порывами ветра. Я вышел из конторы, прихватив с собой блокнот и карандаш, и направился к избе, где содержали пленных.

У дверей стоял Базиль. Здоровяк выглядел помятым — его контузия давала о себе знать, но он бодрился, не желая уступать место другим.

— Здорово, Александр Андреич! — приветствовал он меня хрипловатым басом. — Как спалось?

— А ты как думаешь? — буркнул я. — Спина болит, в ушах звенит. А ты что тут делаешь? Тебе бы в лазарет.

— Да ладно, чего я там не видел, — отмахнулся Базиль. — Доктор перевязал, сказал — лежать. А мне — не лежится. Там эта… старица… всю ночь выла, как филин. Сначала молитвы, потом — проклятия. А под утро затихла. Я уж подумал — сгинула, но нет, жива. Дышит.

— Воду давали?

— Давали. И хлеб. Не притронулась. Сидит, в стенку смотрит. Страшная баба, Александр Андреич, слово тебе даю.

Я поправил кобуру с револьвером — на всякий случай — и кивнул:

— Открывай.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно и сыро, пахло прелой соломой и застарелым потом. Одно маленькое оконце под самым потолком пропускало скудный серый свет, и в этом свете я увидел её.

Пистимея сидела на нарах в углу, привалившись спиной к бревенчатой стене. Руки её были связаны спереди, но она, казалось, не обращала на верёвки никакого внимания. Чёрная ряса измялась и порвалась в нескольких местах, седые волосы выбились из-под повойника и нечёсаными прядями падали на лицо. Глаза старицы были полузакрыты — но при звуке моих шагов открылись, и в них блеснуло всё та же злая, неугасимая искра.

— А, пришёл, — сказала она глухо. — Антихрист. Пришёл насмехаться над старухой.

— Здравствуй, матушка, — я присел на лавку напротив, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без раздражения. — Я не насмехаться. Я поговорить.

— Поговорить… — она усмехнулась, обнажая жёлтые зубы. — О чём же с тобой говорить? Ты — слуга сатаны. Ты пароходы водишь по священной реке, бесовские фотографии распространяешь, отступниц укрываешь. Ты — погибель души русской. Что может быть общего у нас?

— Как минимум то, — я выдержал паузу и посмотрел ей прямо в глаза, — что вы — убийца. Три человека погибли при взрыве молельни. Ваших. Вы их убили — своими руками.

Пистимея дёрнулась — не от испуга, скорее от возмущения.

— То была Божья воля! — выкрикнула она, и голос её задрожал. — Господь призвал их к себе! Они приняли мученическую смерть! Они — святые теперь! В раю!

— В раю? — я покачал головой. — Иван Степанов, Кузьма Косолапов, Фёдор-плотник… Их жёны теперь вдовы, их дети — сироты. И им говорить, что это — благо?

— Их жёны и дети — тоже в скиту, — отрезала старица. — Они знали, на что шли. Мы все знали. Мы — стражи веры, Антихрист. Мы не боимся смерти. Мы — воины Божьи.

— Воины… — я вздохнул. — Вы — фанатики, матушка. И очень опасные. Но давайте по существу. Я знаю, что вы действовали не одни. Динамит, детонатор, провода — это не у вас в скиту родилось. Кто вам помогал? Кто дал деньги, кто научил?

Пистимея замолчала. Её лицо, и без того серое, словно бы ещё больше посерело. Она посмотрела в стену, на грубо отесанные брёвна, и что-то прошептала — неразборчиво, почти беззвучно. Я подождал.

— Я спрашиваю вас, матушка. Кто ваш сообщник в городе?

Она подняла на меня пустой взгляд.

— Не пойму я тебя, Антихрист, — проскрипела она. — Ты думаешь, я тебе все вот так просто расскажу? А если не расскажу? Что тогда? На дыбу меня? Или на кол посадишь?

Она сухо рассмеялась.

— Пытать я вас конечно же не буду, — я чуть подался вперёд. — А вот о том, что случится с вами дальше, вам стоит подумать. Во-первых, вы — похитительница. Похищение человека, покушение на убийство, организация взрыва. Во-вторых, вы — подстрекательница к массовым беспорядкам. За такие дела в Сибири, сами знаете, вешают. Или ссылают на Сахалин. На десять, а то и на двадцать лет.

Старица не дрогнула.

— Сахалин… — она усмехнулась. — Я и в тайге жила. И на каторге не согнусь. Мне не привыкать. А ты думаешь, я одна? Думаешь, без меня всё кончится?

Я нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

Она хрипло рассмеялась — сухим, надтреснутым смехом.

— А то и имею, мил человек. У нас — и в Благовещенске есть люди. Там, где пароходы, где газеты, где университеты. Там, где вы свой «прогресс» строите. Глаза у вас есть, а зрячие — нет. Мы — как корни в земле, Антихрист. Нас не вырвать. Один корень срубишь — другой вырастет.

Я посмотрел на неё, стараясь понять — блефует она или говорит правду. Её лицо, изборождённое морщинами, не выражало ни страха, ни раскаяния. Только упрямство — непробиваемое, каменное, как старая скала.

— Назовите их, — сказал я, помедлив. — Имена. Я обещаю — вас не тронут. Вы будете жить в форте, под надзором, как ссыльная. Никаких пыток, никакой расправы. Только — правда.

— Правда? — Пистимея подняла голову и посмотрела на меня с презрением. — Правда — в вере. Правда — в соблюдении старых канонов. А в мире вашем — ложь и смрад. Я тебе не скажу ничего, Антихрист. И пытай — не пытай. Я — страж веры. Мы все — стражи. Я умру — придут другие.

Она замолчала, плотно сжав губы.

Я выдержал паузу — может быть, минуту, может быть, больше. В избе было тихо, только мышь скреблась где-то под полом, да ветер гудел в щелях.

— Хорошо, — я поднялся с лавки. — Пусть будет так. Но помните, матушка: если в Благовещенске действительно есть ваши люди — мы их найдём. Рано или поздно. И тогда они ответят. По закону, а не по вашим скитским правилам.

Я повернулся и пошёл к двери. У самого порога голос старицы настиг меня снова — тихий, шипящий, почти ласковый:

— Не найдёшь, Антихрист. Они не те, кого ты видишь. Они — как и мы. Они — везде. В конторах, в лавках, в газетах… Даже в театре, где ты с блудницей своей сидишь. Помяни моё слово — гнев Божий падёт на вас всех. И не уйдёшь ты от него, Александр Андреич. Никуда не уйдёшь.

Дверь закрылась за мной, но голос её всё звучал в ушах — глухо, навязчиво, как дальний колокольный звон.

На крыльце меня встретил Базиль. Он стоял с хмурым лицом, затягиваясь цигаркой.

— Ну что? — спросил он, выпуская дым. — Раскололась?

— Нет, — я покачал головой. — Упёрлась. Говорит — есть в Благовещенске сообщники. Названий не даёт.

— А ты веришь?

— Не знаю, — я посмотрел на низкое серое небо. — Но проверять надо. Если у них есть связи в городе — это опасно. Не для нас — для всех, кто с нами связан. Для Лизы, для Пелагеи, для доктора. Для всех.

Базиль кивнул, раздавил окурок каблуком:

— Илья Фомич в лазарете, с Пелагеей. Михаил — на пристани, счёт ведёт. Если надо — хоть сейчас поедем в Благовещенск, сами всё разузнаем.

— Нет, — я прищурился. — Ты нужен здесь. Я поеду сам. Возьму с собой Михаила. И, пожалуй, найдем в городе священника отца Николая. У него связи имеются необходимые в религиозной среде.

— А что делать со старицей?

— Держать под замком. Кормить, поить. Но никого к ней не пускать, кроме меня и доктора. Если она решит заговорить — сразу дать знать.

Я спустился с крыльца и направился к конторе. Ноги гудели, голова трещала. Нужно было поспать хоть несколько часов, но я знал — уснуть не получится. Голос старицы, её слова о «корнях в Благовещенске» засели в сознании, как заноза.

Если она не врёт — значит, враг внутри. И этот враг знает всё: о прииске, о пароходах, о фотографиях, о театре… Даже о Лизе. И если они узнали о Пелагее — значит, могут узнать и о ней.

Я остановился у двери конторы и закрыл глаза.

«Гнев Божий падёт на вас всех… Не уйдёшь ты от него, Александр Андреич…»

Ветер с реки принёс запах сырости и дыма. Где-то за верховьем стучал топором плотник, кричали китайцы Ли Вэя, перетаскивая грузы. Жизнь в форте шла своим чередом.

Но в воздухе уже висело что-то новое, тревожное, как предгрозовая тишина.

В тот же день, после обеда, я зашёл в лазарет.

Пелагея уже сидела на койке, прикрывшись одеялом, и пила чай. Доктор Решников сидел рядом, что-то записывая в журнал. Увидев меня, девушка улыбнулась.

— Александр Андреевич! Здравствуйте!

— Здравствуйте, барышня. Как вы себя чувствуете?

— Гораздо лучше, — она поставила кружку и поправила волосы. — Илья Фомич говорит, что завтра можно будет вставать. И даже немного прогуляться.

— Вот и славно, — я присел на соседнюю койку. — У нас тут, знаете, новости… В Благовещенск надо будет съездить. Может быть, вы с нами?

Пелагея оживилась:

— С вами? А зачем?

Я на минуту задумался, подбирая слова:

— Мне нужно проверить одну догадку. Старица Пистимея утверждает, что у неё есть сообщники в Благовещенске. Если это правда — они могут быть опасны. И не только для нас. Для вас — особенно.

Девушка побледнела, но не отвела взгляд.

— Вы думаете, они попытаются… снова?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но не хочу рисковать. Поэтому хочу, чтобы вы поехали со мной. Во-первых — вы в безопасности. Во-вторых — вы хорошо знаете город. И, в-третьих, — я улыбнулся, — вы сможете навестить фрау Оффенбах и сказать ей, что с вами всё в порядке.

Пелагея кивнула, и в глазах её вновь загорелась та искра, которую я так ценил в людях — живая, упрямая, не сломленная.

— Хорошо, Александр Андреевич. Я еду с вами.

Я взглянул на доктора. Тот сидел, нахмурившись, и вертел в руках карандаш.

— Вы знаете, Александр Андреевич, — сказал он медленно, — я вот что подумал… Если у Пистимеи действительно есть связи в Благовещенске, то это не просто староверы. Это, возможно, кто-то из местных. С деньгами и властью. Иначе динамита у них бы не было.

— Я тоже об этом думаю, — кивнул я. — Поэтому и поеду не один, а с людьми, которым доверяю.

— Возьмите меня с собой, — вдруг сказал доктор. — Я не силён в сыске, но зато меня знают в городских кругах. И я могу пригодиться — как свидетель.

— Нет, — мягко, но твёрдо ответил я. — Вы останетесь здесь. За старшего — вместе с Базилем. Если что-то случится — вы знаете, что делать.

Решников вздохнул, но не стал спорить.

Вечером я собрал в конторе совет. Пришли Базиль, Полозов, Иван и Кондратий. Я кратко изложил суть разговора со старицей и свои планы.

— Завтра на «Монте-Карло» я уезжаю в Благовещенск. Со мной — Михаил и Пелагея. Базиль — ты за старшего. Охрану усилить. Посты — особенно ночные. Никого не пускать за ворота без моего письменного разрешения.

— Ясно, Андреич, — отозвался начальник охраны.

— Михаил, — я повернулся к инженеру. — Пристань и пароходы — на тебе. Грузы принимать, дебет с кредитом сверять. Если Хворостов что-то запросит — сообщай в Благовещенск, мне на имя Морозова.

Кондратий покивал.

— Сделаем, Александр Андреевич. Не волнуйтесь.

— И последнее, — я обвёл всех взглядом. — О моём отъезде — ни слова пленным. Особенно — старице. Пусть думает, что я здесь. Может быть, это даст нам фору.

Все согласно закивали.

Разошлись мы за полночь. Я вышел на крыльцо и посмотрел в ночное небо — над головой уже загорались первые звёзды, и где-то далеко, за сопками, ухал филин.

Благовещенск ждал. Там, в тихих купеческих особняках и в шумных редакциях, — если старица не лгала, — уже плели свои сети люди, которые видели во врага.

Что ж, — я усмехнулся в темноту, — пусть плетут.

Я умею выпутываться.

Пароход «Монте-Карло» отчалил от дебаркадера форта Громов на рассвете. Туман клубился над водой, скрывая берега, и только мерный стук паровой машины да шум гребных колёс нарушали утреннюю тишину. Я стоял на верхней палубе, опершись о поручни, и смотрел, как тают в серой дымке очертания моей крепости — моей земли, моего дела.

Рядом, кутаясь в тёплую шаль, стояла Пелагея. Она была бледна, но держалась молодцом — глаза уже не бегали, руки не дрожали. Сказывалась привычка к странствиям, что ли, или просто молодость брала своё.

— Долго до города? — спросила Пелагея, не оборачиваясь.

— Часов семь-восемь, — ответил я. — К обеду будем. Успеем найти отца Николая, если он ещё в городе.

— А если нет?

Я пожал плечами:

— Тогда будем искать по-другому. Но он говорил, что задержится в Благовещенске на ярмарку. Так что, думаю, найдём.

Отец Николай. Священник с того самого парохода, который так вовремя оказался рядом и так много знал о староверах. Я почему-то был уверен: он может помочь. Не только как свидетель, но и как человек с собственными связями и глазами. В таких делах доверять бумагам и полиции — глупо. А доверять живому человеку, который видел странника вблизи и помнит его лицо — это уже что-то.

Благовещенск. Пристань гудела — грузчики тащили тюки, носильщики кричали, извозчики спорили с седоками. У причала стояли три парохода — «Цесаревич», «Амур» и наш знакомый «Монте-Карло», который как раз ошвартовывался. Я спустился на берег, оглядываясь по сторонам.

— Михаил, — тихо сказал я, — ты — отдельно. Пройди по городу, послушай, что говорят. Особенно в тех местах, где староверы бывают. Может быть, кто-то слышал про скитские дела, про Пистимею, про странника Сергия. Деньги на расходы у тебя есть.

Парень молча кивнул, поправил лёгкую котомку и бесшумно растворился в толпе — точно тень. Я даже не понял, в какую сторону он ушёл. Хороший у меня человек. Бесценный.

Пелагею я оставил в гостинице «Савой» — той самой, где останавливался раньше. Номер ей снял отдельно, на своё имя. Велел не выходить, никому не открывать. Она поняла — девушка была умной и уже наученной горьким опытом.

— Так как же я вам помогу? — спросила Пелагея.

— Успеешь. Сначала отца Николая надо найти, а уж потом и решим как дальше быть.

Думаю, отец Николай мог остановиться у кого-то из духовных знакомых. Если он приехал на ярмарку, то снимать комнату в гостинице для него — роскошь. Скорее всего, он у кого-то из причта.

Я двинул вверх по Губернской, к собору. Народу на улицах было много — ярмарка, всё-таки. Крестьянские подводы с возами сена и мешками картошки, купеческие пролётки, франты в сюртуках, барышни в лёгких платьях, несмотря на прохладу. В воздухе пахло пирогами, дёгтем, сладостью с медовых рядов.

Остановился у собора. Золотые купола тускло поблёскивали в сером небе, над папертью кружили голуби. Я подошёл к сторожу — пожилому мужичку в картузе.

— Простите, вы не знаете, где можно найти отца Николая? Священник из Никольского, на Амур приезжал… — я коротко описал его внешность.

Мужичок наморщил лоб:

— Отец Николай? Знаю такого. Так он у Петропавловской церкви квартует, у отца Алексея. Вы туда сходите, там и спросите. Только, поди, на ярмарке сейчас — он с утра там, у книжных рядов.

— Спасибо, отец, — я сунул ему полтинник. — С Богом.

Петропавловская церковь стояла на одной из тихих улочек, утопающей в зелени. Акуратный домик причта, невысокая ограда, цветы у крыльца. На звонок вышла дородная попадья в чепце, с кухонным полотенцем в руках.

— Отца Николая? А он книжные ряды пошёл, ещё с утра. Сказал, что у книготорговца Смирнова будет. Спросите там.

И она показала дорогу.

Книжные ряды оказались в конце Торговой улицы — длинные дощатые прилавки, заваленные томами в переплётах и брошюрами в бумажных обложках. Народу было много, но отца Николая я заметил сразу: он стоял у прилавка с каким-то толстенным фолиантом в руках и внимательно читал оглавление.

— Отец Николай! — я подошёл и тронул его за локоть.

Священник обернулся — удивлённо, но, узнав меня, расплылся в улыбке.

— Александр Андреевич! Какими судьбами? — он отложил книгу и сердечно пожал мою руку. — А я вот, знаете, решил Куприяна Смирнова навестить — у него, говорят, новые «Жития» привезли, репринтом…

— Отец Николай, нам нужно поговорить, — я перешёл на шёпот. — Дело серьёзное. Очень серьёзное. Помните того странника, которого мы видели на пароходе? Сергия?

Священник сразу посерьёзнел. Внимательные серые глаза его сузились.

— Помню, конечно. А что случилось?

— Он — диверсант. Взорвал нашу пристань. И мы думаем — не один. Сейчас я вам всё расскажу, но не здесь.

Отец Николай кивнул, быстро попрощался с книготорговцем, и мы отправились в тихую чайную на углу Успенской. Чайная оказалась малолюдной, в углу играл граммофон, и мы уселись в отдельной кабинке за занавеской.

Я рассказал всё: о взрывах, о ските, о старице Пистимее, о допросе и о том, что она говорила про «сообщников в Благовещенске».

Отец Николай слушал, нахмурив брови, и медленно помешивал чай в стакане.

— Значит, говорите, динамит… детонатор… — пробормотал он. — И при этом утверждает, что у неё есть связи в городе. Да, это и в самом деле не просто сектантство. Что-то большее.

— Я тоже так думаю, — я подвинул к нему тарелку с сушками. — У вас есть мысли, кто это мог быть? Хоть что-то.

— Так сразу сложно сказать… — отец Николай нахмурился. — Вроде и нет никого на примете… Хотя, постойте. Сегодня вот как раз видел человека одного, сразу вспомнил, что про него говорили, что он дело имеет со староверами. Торгует с ними товаром каким-то. Уж какой товар не известно, но вроде только с ним староверы и наладили связь. А они ведь сами знаете какие недоверчивые. А с этим человеком связь наладили. Значит нашел к ним нужное слово. Может, он вам поможет?

— А как его зовут?

Отец Николай вновь нахмурился.

— Как же… помнил… А-а! Вспомнил! Николай Семенович его зовут, из купцов вроде бы он. А фамилия его — Огнев…

Чай давно остыл. Я сидел, глядя в пустой стакан, и переваривал услышанное. Огнев. Конечно, Огнев. Всё сходилось — его попытки скупить земли вокруг приисков, его связи с полицией, его наглость, с которой он втерся в доверие к местным властям.

Теперь становилась понятна логика его действий. Работал с сектантами он не просто так, не от большой веры или любви религии. Все гораздо прагматичней. Огнев снабжал сектантов динамитом и оружием, чтобы те наводили суету и смуту вокруг приисков, обесценивая их. Ведь какой покупатель золота полезет туда, вокруг чего окопались такие темные люди, да еще и с динамитом в руках?

Риски. Слово модное, из моего времени. Но и сейчас, в 1884 году, не менее актуальное. Рисковать никто не хочет. Зачем лезть на рожон, если есть те, у кого имеется «тихое» золото? А Огнев, я уверен, уже вьется вокруг покупателей, нашептывая нужные слова. «Зачем вам рисковать? Вокруг того прииска сплошные опасности. Недавно человека сожгли. Да, именно так. Староверы, темный народ. Да еще и прииск взрывают время от времени. А ведь могут и чего другого вычудить. И тогда прииск остановится и поставки золота прекратятся. Так не лучше ли ко мне пойти? У меня рисков никаких нет!»

Я скривился. Вот ведь подонок!

— У него еще книжная лавка имеется, — добавил после паузы отец Николай.

— Книжная лавка, говорите? — я поднял глаза.

— Да, — священник кивнул. — На углу Большой и Купеческой. Вывеска скромная, даже бедная.

А вот это зацепка! Я поблагодарил отца Николая и мы расстались со священником, договорившись встретиться завтра у Петропавловской церкви. Я вернулся в гостиницу, где меня ждали Пелагея и Михаил.

Парень сидел на стуле, читал книгу. Увидев меня, он вопросительно приподнял бровь.

— Ну? — спросил он. — Нашли отца Николая?

— Нашёл. И не только его. — Я скинул пальто и присел к столу. — Дела хуже, чем я думал.

Я коротко пересказал всё, что узнал: Огнев, книжная лавка, контрабанда, староверы как исполнители, динамит.

Михаил слушал молча, только сжимал и разжимал пальцы на колене. Когда я закончил, он присвистнул:

— Значит, он не просто конкурент. Диверсант, мать его… — и тут же смутившись своих слов, покраснел: — Извините.

— Да я бы и покрепче словечко подобрал бы, — улыбнулся я.

— А мы-то всё гадали, откуда у староверов динамит и детонаторы. Теперь ясно.

— Ясно, — кивнул я. — Но этого мало. Нужно застать его на месте преступления. И для этого нам понадобится разведка.

Михаил откинулся на спинку стула:

— Разведка — это по моей части. Я инженер, я умею считать и смотреть. Но где эта лавка?

Я достал блокнот и набросал схему, которую запомнил со слов отца Николая.

— Угол Большой и Купеческой. Небольшое здание, первый этаж, простая зеленая вывеска «Книжная лавка». Я сам завтра пройду мимо, посмотрю. Но мне нужно, чтобы вы с Пелагеей тоже поучаствовали.

— Мы? — спросил Михаил. И глянул на девушку, притаившуюся в углу. — И Пелагея?

— Да. Пелагею он в лицо не знает, и это хорошо. Она будет играть роль фотографа, который ищет редкие виды и снимки — для того же журнала. Она может зайти, спросить старые журналы или иллюстрированные книги. — я перевёл взгляд на девушку. — Вы справитесь, барышня?

Пелагея при моих словах расправила плечи и твёрдо кивнула:

— Конечно, Александр Андреевич. Я, знаете, в Благовещенске уже бывала в таких местах. Умею смотреть и слушать. Что мне делать?

— Вы зайдёте как обычная покупательница, — сказал я. — Будете расспрашивать про книги, про журналы. А пока будете расспрашивать — посмотрите по сторонам. Может, увидите что-то необычное. Ящики, мешки. Людей, которые приходят с чёрного хода. Любая мелочь и деталь важны.

— А я? — спросил Михаил.

— А ты будешь на подхвате, — усмехнулся я. — Войдёшь, когда она будет внутри, как случайный прохожий. Ну, как обычно: книги, покупки, интерес к новинкам. Если заметишь что-то подозрительное — подашь знак.

Михаил покивал.

— А что делать, если там действительно есть что-то незаконное?

— Тогда мы будем знать, куда копать. А дальше — действовать по обстоятельствам. Но сначала — разведка.

На следующее утро мы разделились.

Я оделся как обычный городской обыватель — в серый сюртук, без излишеств, — и направился к Купеческой улице. Пелагея пошла отдельно, в лёгком платье и шляпке, с небольшой сумочкой. Михаил — чуть позже, с газетой в руках, делая вид, что читает её на ходу.

Книжная лавка Огнева оказалась именно такой, как описывал отец Николай. Скромное кирпичное здание в два этажа, на первом — витрина с несколькими книгами, на втором — занавешенные окна. Вывеска была потемневшей от времени, но надпись «Книжная лавка» читалась хорошо. Мне внутрь нельзя. Если там сидит сам Огнев, то сразу меня узнает и поймет, что охота на него началась.

Я прошёл мимо, скосив глаза. Внутри было сумрачно, за прилавком стоял пожилой приказчик в очках и листал какую-то книгу. На полках — стандартный набор: жития святых, церковные календари, несколько томов классической литературы.

Ничего подозрительного.

Но я знал — именно так и выглядит настоящее прикрытие. Всё должно быть идеально чистым.

Через десять минут я увидел, как Пелагея входит в лавку. Она сняла шляпку, улыбнулась приказчику, что-то спросила. Тот кивнул и указал на стеллаж. Девушка медленно пошла вдоль полок, разглядывая корешки.

Я отошёл к соседней лавке и стал рассматривать глиняные горшки, делая вид, что выбираю для домашнего хозяйства.

Прошло минут пятнадцать. Михаил вошёл в лавку и, судя по всему, тоже начал беседу с приказчиком. Через некоторое время они оба вышли — сначала Пелагея, потом Михаил. Я дождался, пока они отойдут подальше, и двинулся следом.

Встретились мы в чайной, где уже не было толпы.

— Ну?

— Есть что-то, — сказал Михаил, отпивая из кружки. — Ящики. Много. Они стояли в углу, за ширмой.

— Да, я тоже их увидела, — кивнула Пелагея. — Особо их и не скрывали.

— Приказчик пытался меня отвлечь, всё показывал книги… но я успел заметить. Ящики не новые, грубо сколоченные. И на них — маркировка: «Книги, оптом».

— И что в них? — спросил я. — Есть догадки?

— Я подошла поближе, когда приказчик отвернулся, — сказала Пелагея. — Увидела след от машинного масла. И ещё пахло чем-то таким странным… так в фотомастерской пахнет.

Девушка задумалась.

— Селитра? Что-то похожее.

— Селитра, — медленно повторил я. — Входит в состав динамита.

— И ещё, — добавил Михаил. — Я заметил, что сзади есть проход. Скорее всего, в подсобное помещение или на второй этаж. Туда приказчик никого не пускал, но кто-то оттуда вышел — молодой парень, похож на приказчика или курьера. Он нёс какой-то свёрток в бумаге.

— Курьер! Если они возят что-то в скиты — значит, есть человек, который это делает, — произнес я, обводя пальцем край кружки. — И этот человек — наша ниточка к Огневу.

Михаил кивнул, но в глазах его читалось сомнение:

— Допустим, мы проследим за курьером. И что дальше? Увидим, как он заходит в скит? Так это не доказательство. Огнев скажет, что его приказчик торгует книгами и иконами, а уж куда их потом девают — не его забота.

— Верно, — согласился я. — Поэтому нам нужно не просто проследить, а найти склад. Место, где Огнев хранит динамит. Где-то в городе или рядом. Если мы найдём этот склад и вскроем его — тогда у нас будут неопровержимые улики. Тогда можно будет Огнева за жабры поймать — не отвертится.

Пелагея подняла голову:

— А если склад не в городе? Если они прячут всё в тайге?

— У нас есть тот, кто знает тайгу, это не проблема, — я посмотрел в окно. — Но сначала — проверим городскую версию. Думаю, склад должен быть где-то рядом с лавкой или с пристанью. Иначе возить динамит на дальние расстояния слишком рискованно. Кто-то может заметить, кто-то остановит…

— Или кто-то донесёт, — мрачно добавил Полозов.

— Именно. Поэтому Огнев, как человек осторожный, скорее всего, держит товар где-то в черте города, но в таком месте, где никто не ходит. Пустыри, старые амбары, заброшенные склады… Хотя чего гадать на кофейной гуще? Нужно точно знать, где Огнев прячет товар.

Я посмотрел на Михаила.

— Сегодня вечером мы снова идём к лавке. Будем следить. Если курьер выйдет с грузом — проследим за ним до самого склада. Никаких догадок, только факты.

Михаил кивнул.

— А если он не выйдет?

— Будем ждать. Рано или поздно он появится. Эти коробки не просто так там лежат — думаю, это уже готовая партия на выдачу.

Вечер опустился на Благовещенск быстро — сумрак сгустился за час, фонари зажглись, и улицы опустели. Мы с Михаилом заняли позицию в маленьком скверике напротив книжной лавки. Скамейка, кусты сирени, поломанный фонарь — идеальное место для наблюдения. С дороги нас почти не было видно, а лавка просматривалась отлично.

Прошёл час. Другой. Приказчик в очках уже закрыл ставни и, судя по всему, ушёл. Но мы ждали.

И не зря. Дождались.

Около одиннадцати вечера из чёрного хода вышел тот самый молодой парень в картузе. На плече у него висел продолговатый свёрток, перевязанный бечевой, — такой же, как мы видели утром. Парень огляделся по сторонам, поправил шапку и быстрым шагом направился вдоль улицы.

— Пошли, — шепнул я.

Мы двинулись следом, держась на расстоянии. Парень петлял по переулкам, сворачивал в арки, будто проверял, нет ли хвоста. Но мы были осторожны: я — в тени домов, Михаил — по другой стороне улицы. Иногда мы менялись местами, чтобы не привлекать внимания.

Около получаса мы брели за курьером по вечернему городу. И наконец он остановился у одного из зданий на Складской улице.

Парень достал ключ, отпер висячий замок, скользнул внутрь и закрыл дверь за собой.

Мы замерли в тени соседнего амбара.

— Он там, — шепнул Михаил. — Значит, здесь и есть склад.

— Идём ближе, — я двинулся вдоль стены, бесшумно переставляя ноги.

Подошли к зданию. В маленькой щели между досками ставни пробивался тусклый свет. Я приник глазом, стараясь не дышать.

Внутри горела керосиновая лампа. Свет выхватывал из темноты ряды ящиков, аккуратно сложенных у стен. Парень в картузе ставил свой свёрток на один из них, потом подошёл к столу, взял какую-то книгу — и, судя по всему, начал что-то записывать.

Я отодвинулся от щели и посмотрел на Михаила:

— Склад.

— Забираемся? — спросил Полозов.

— Нет. Пока нет. Надо дождаться, пока он уйдёт. А потом — посмотрим, что там за ящики.

Мы ждали ещё час. Парень вышел, запер дверь и ушёл в ночь. Мы выждали ещё десять минут — на случай, если он вернётся. Улица осталась пустой.

— Пора, — сказал я.

Я поддел доску у окна, приподнял раму и бесшумно перевалился внутрь. Михаил — следом.

— Темнотища! — тихо выругался парень, стукнувшись обо что-то.

Я нашарил в кармане коробок спичек, зажёг маленький огарок свечи, что стоял на столе. Свет выхватил из мрака те самые ящики.

Я подошёл к ближайшему. На крышке — грубая маркировка: «Иконы, оптом». Но доска была прибита небрежно, словно её уже открывали. Я поддел ее, осторожно откинул крышку.

Внутри — старые иконы, наваленные как попало. Но под ними, в соломе, — аккуратные патроны с динамитом.

— Чёрт, — выдохнул Михаил. — Он хранит их здесь. Целый склад!

— И это — только начало, — я открыл ещё один ящик. — Смотри.

В другом ящике лежали коробки с капсюлями, бикфордовы шнуры, провода. В третьем — ещё динамит. В четвёртом — детонаторы. Целая мастерская для диверсий.

Я отошёл к столу, где работал курьер. На столе лежала амбарная книга — толстая, в кожаном переплёте. Я открыл её и при свете свечи пробежал глазами по записям. Столбцы: дата, количество, адресат. И среди адресатов — названия скитов. Тех самых, в которые уходили староверы. В том числе и Устиновский.

— Это доказательство, — сказал я, показывая книгу Михаилу. — Здесь — всё. Адреса, имена, количество динамита. Чистый бухгалтерский учёт контрабанды и снабжения диверсантов.

— Забираем книгу, — сказал Михаил. — Это — главная улика.

— Всё, уходим. Завтра с утра — к следователю.

Я сунул амбарную книгу под сюртук, застегнул пуговицы и направился к окну. Михаил пошёл следом, пригнувшись, чтобы не задеть низкую притолоку. Снаружи — тишина. Ветер стих, и город замер в глубокой ночной дремоте. Мы бесшумно перелезли через подоконник, поставили доску на место и, пригибаясь в тени амбара, двинулись к пустырю.

— Нормально идём, — шепнул Михаил. — Ещё сто шагов, и мы на улице.

Я кивнул, не оборачиваясь. Сердце в груди колотилось от адреналина, но я держал себя в руках. Мы почти выбрались. Ещё немного — и книга будет у Пантелеева. Ещё немного — и Огнев ответит за всё.

Мы вышли на пустырь, когда сзади раздался резкий щелчок — взведённый курок.

— Стой! — хриплый голос прорезал тишину. — Ни с места!

Я замер, чувствуя, как внутри всё холодеет. Михаил остановился рядом, и я краем глаза увидел, как он медленно, очень медленно поднимает руки.

— Повернулись, — скомандовал голос. — И без глупостей.

Мы повернулись.

На фоне тёмного амбара стояли трое. В руках у одного — револьвер, направленный нам в грудь. Двое других — с дубинами и ножами. Лица скрыты в тени, но по фигурам — крепкие, натренированные. Огневские люди. Сомнений нет.

— Книгу давай, — сказал тот, что с револьвером. — И живы будете.

— Какую книгу? — я попытался изобразить непонимание.

— Не притворяйся, купец. Мы знаем, кто ты. Знаем, что ты взял. Книгу на землю. Быстро.

Черт! Ловушка. За нами следили с самого начала. Видимо приметили еще у лавки.

Я медленно опустил руку к сюртуку. Пальцы нащупали твёрдый кожаный переплёт. Мысли лихорадочно метались: если отдать — все наши ночные труды пойдут прахом. Огнев уничтожит книгу, и улик не останется. Если не отдать — нас убьют. И книгу всё равно заберут.

Но у меня был револьвер.

— Сейчас, — сказал я, делая вид, что достаю книгу. — Не стреляйте.

В тот же миг я рванул оружие из кобуры и выстрелил. Грохот разорвал ночную тишину, и человек с револьвером отшатнулся — пуля пролетела у самой его головы.

— Беги! — крикнул я Михаилу.

Мы рванули в стороны — я влево, Михаил вправо. Сзади грохнул выстрел — пуля просвистела в двух вершках от моего уха. Я упал, перекатился, вскочил и побежал зигзагами, хаотично и непредсказуемо, надеясь, что шальная пуля меня не догонить.

Ещё выстрел, ещё — пули чиркнули по земле, откалывая куски кирпича от ближайшего амбара.

Я обернулся. Один из преследователей догонял Михаила — тот бежал тяжело, спотыкаясь, и я понял: инженер не привык к таким гонкам.

— Миха! Сюда!

Я выстрелил в сторону того, кто был ближе к нему, — пуля пробила плечо, и человек вскрикнул, схватившись за руку. Но двое других продолжали погоню.

Мы выбежали на узкую улочку между амбарами. Я знал этот район. Там, впереди, должен быть поворот, а за ним — старая калитка, ведущая на соседнюю улицу. Если успеем — скроемся в лабиринте дворов и переулков.

— Давай! — крикнул я, хватая Михаила за рукав и таща за собой.

Мы свернули за угол, я на бегу перезарядил револьвер — пять пуль осталось, считай, одна обойма. Позади топали сапоги преследователей. Кто-то крикнул:

— Держи их! Не дай уйти!

Пистолетный выстрел, потом ещё — пуля ударила в кирпич рядом с моей головой, и я почувствовал, как осколок обжёг лицо. Кровь. Твою мать! Но бежать я не перестал.

— Калитка! — выдохнул Михаил, показывая вперёд.

Деревянная, старая, почти развалившаяся калитка действительно виднелась в пяти шагах. Я подскочил к ней, дёрнул за ручку — заперто. Чёрт!

— Плечом! — крикнул я.

Мы ударили вдвоём — раз, второй — и калитка с треском поддалась. Мы вывалились на соседнюю улицу, и я уже почти поверил, что удалось уйти…

И тут из темноты, прямо из подворотни, шагнул кто-то — высокий, широкоплечий. Мгновение — и глухой удар в висок. Я не успел ни увидеть, ни увернуться. Только почувствовал, как ноги подкашиваются, как мир расплывается в красной пелене, и амбарная книга выскальзывает из-под сюртука, падая в лужу…

Очнулся я оттого, что кто-то осторожно касался моего виска влажной тряпицей. Голова раскалывалась, а в ушах било так, будто в них поселился кузнец с тяжёлым молотом. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью, и к горлу подкатывала тошнота. Я попытался открыть глаза — и тут же зажмурился, даже тусклый свет керосиновой лампы резал глаза.

— Тише, тише, Александр Андреевич, — услышал я голос Пелагеи. — Лежите, не двигайтесь.

Я с трудом приоткрыл глаза. Надо мной склонилось бледное лицо девушки. Пелагея держала в руках мокрое полотенце и аккуратно прикладывала его к моему затылку. В углу комнаты, на стуле, сидел Михаил — бледный, с замотанной рукой и разбитой губой, но живой.

— Где мы? — прохрипел я, с трудом ворочая языком. Губы пересохли, голос звучал глухо.

— В гостинице, — ответил Михаил. — В вашем номере. Не переживайте, все хорошо.

Я попытался приподняться, но мир качнулся, и меня снова вывернуло наизнанку. Пелагея подхватила тазик, подставила его вовремя, потом убрала и снова приложила к моей голове холодную тряпку.

— Вы сильно ударились, — сказала она. — Шишка огромная, но, к счастью, череп цел. Илья Фомич научил меня такие вещи определять. Глаза не расходятся, речь не путается — значит, сотрясения нет. Но вам нужно лежать.

— Книга… — выдохнул я, пытаясь нашарить под сюртуком. — Амбарная книга…

Михаил опустил взгляд. И в этой тишине я понял всё раньше, чем он успел сказать.

— Её нет, — глухо произнёс он. — Они её забрали.

Я закрыл глаза и не смог сдержать вздоха сожаления. Вся ночь, весь риск — всё зря. Динамит, капсюли, детонаторы — всё это были улики, но без книги, без учёта поставок и адресов скитов, доказать связь Огнева со староверами будет почти невозможно. Он всегда сможет сказать, что ящики принадлежат не ему, что он сдаёт склад в аренду, что кто-то подставил его. А книга — это была ниточка. Единственная.

— Как это вышло? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что произошло после того, как меня ударили?

Михаил вздохнул, провёл здоровой рукой по лицу и заговорил, глядя в сторону:

— Когда вас вырубили, я рванул к тому, кто вас ударил. Не знаю, откуда силы взялись — я же не боец, но тут… — он сжал кулак. — Я поднял с земли камень — хороший такой булыжник, килограмма на два — и со всей дури заехал ему по голове. Здоровяк упал. Упал и больше не вставал. Я схватил вас за шиворот и потащил в проулок. Хорошо, что бандиты растерялись на секунду.

— А книга?

— Она выпала у вас из-под сюртука, когда вы падали, — Михаил отвернулся. — Я хотел её подхватить, но тот, что с револьвером, уже навёл на меня ствол. Я успел только вас утащить в темноту. Я не успел при всем желании. А выбор был просто — или вас спасать, или книгу. Я выбрал вас… Они подошли, подняли книгу и ушли. А я сидел с вами в подворотне, пока не понял, что мы в безопасности.

— Сколько мы здесь? — я с трудом повернул голову к окну. За занавесками уже серело, первые петухи пели где-то в соседних дворах. — Я в отключке был до утра?

— Часа четыре, — ответил Михаил. — Я притащил вас на себе. Хорошо, что гостиница рядом. Ночной портье узнал, помог подняться. А Пелагея уже ждала.

Пелагея подошла к столу и налила в кружку воды.

— Пейте, Александр Андреевич, — сказала она. — Вам нужно много пить. И есть, если сможете.

Я сделал глоток. Вода показалась невероятно сладкой, хотя была обычная, из графина. В голове начинало проясняться.

— Они нас ждали, — сказал я, отдышавшись. — Знали, что мы придём. У лавки нас кто-то заметил или на складе была охрана, которая сидела в засаде.

— Я тоже так думаю, — кивнул Михаил. — Огнев не дурак. Он понимал, что рано или поздно кто-то начнёт его искать. У него везде люди.

— Главной улики у нас нет, — я сжал зубы. — Всё, что мы добыли, — пропало.

— У нас есть показания старицы, — возразила Пелагея.

— У нас есть показания сектантки, — я устало усмехнулся. — Кто поверит сумасшедшей старухе, которая пыталась сжечь человека? Её слово против слова купца первой гильдии. Кого послушают?

В комнате повисла тишина.

Я лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри закипает злость. На себя. На Огнева. На эту чёртову книгу, которая была так близко и ускользнула из рук. Мы были в шаге от победы. В одном шаге от того, чтобы раздавить этого гада, и теперь — снова в начале пути.

Михаил молча сидел в углу, покусывая губу. Пелагея стояла у окна, нервно теребя край платка. И никто не знал, что делать дальше.

— У нас есть ещё один шанс, — сказал я, приподнимаясь на локте. — Склад. Он всё ещё там. Ящики с динамитом, детонаторы, иконы. Мы знаем адрес. И мы знаем, что там есть. Если мы не можем взять книгу — возьмём его. Вскроем склад официально. С полицией.

Михаил поднял голову, в глазах его зажглась искра надежды:

— Вы думаете, они не успели вывезти?

— Не успели, — твёрдо сказал я. — Слишком много груза. За одну ночь столько не перетащить. И если мы придём туда сегодня же, с утра, с понятыми и полицией — мы застанем их врасплох.

Пелагея подошла ко мне, поправила повязку на затылке:

— Вы не можете идти. Вам нужен отдых.

— Я могу, — я посмотрел на неё. — Поверьте, я через такое проходил. И не такое выдерживал. Дайте мне только воды и пять минут.

— Я с вами, — сказал Михаил, поднимаясь. — Идём вместе.

Я помотал головой, тут же пожалев об этом — боль отозвалась в затылке новой волной.

— Нет. Ты нужен здесь. Ты ранен, рука плохо слушается. Если придётся действовать быстро — ты станешь обузой. Прости, но это так.

Михаил нахмурился, но не стал спорить — он знал, что я прав.

— Тогда кого вы возьмёте? — спросил он.

— Пойду к Пантелееву. У него есть полномочия. Возьму его и пару его людей. Официально. Если мы вскроем склад в присутствии властей — Огнев не сможет это замять. Если повезет, найдем там другие улики против него.

Я медленно, держась за стену, прошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды. Голова гудела, но я знал — надо идти. Промедление — смерть для нашего дела.

Через полчаса я уже стоял у дверей канцелярии судебного следователя. Пантелеев принял меня сразу — его удивлённый взгляд скользнул по моей перевязанной голове.

— Александр Андреевич! Что с вами? Вы ранены?

— Пустяки, — я махнул рукой. — Дело важнее. Мне нужно, чтобы вы срочно выехали со мной на Складскую улицу. Мы нашли склад Огнева. С динамитом, детонаторами, с полным учётом. Я видел это собственными глазами.

Пантелеев нахмурился:

— Вы проникли туда незаконно?

— Я проник туда в поисках улик против человека, который финансирует террористов. И я их нашёл. Если мы выедем сейчас — застанем всё на месте.

Следователь помедлил, потом решительно кивнул:

— Хорошо. Я выезжаю с вами. Возьму понятых и двоих полицейских. Если вы правы — это дело всей моей карьеры.

Через час мы стояли у того самого амбара на Складской улице. За нами — Пантелеев, двое полицейских и двое понятых.

Я подошёл к двери, указал на замок:

— Вот здесь. Я видел, как курьер открывал этот замок ключом.

Пантелеев кивнул полицейским. Те подошли, осмотрели замок, попробовали дёрнуть — заперто.

— Взламываем, — коротко бросил следователь.

— Но, господин Пантелеев, это же частная собственность… — начал было один из понятых.

— Это место хранения взрывчатых веществ, — жёстко перебил Пантелеев. — Я действую на основании подозрений в террористической деятельности. Взламывайте.

Полицейский достал ломик, поддел дужку замка. Раз, второй — замок с треском поддался, и дверь распахнулась.

Я шагнул внутрь первым, ожидая увидеть ряды ящиков с динамитом, капсюли, бикфордовы шнуры, солому и маслянистый запах.

Но внутри было пусто.

Абсолютно пусто.

Голые стены, грязный пол, пара брошенных досок. И ни одного ящика. Ни одной коробки. Только пустота и запах сырости.

— Где всё? — выдохнул Пантелеев, проходя мимо меня.

Я обошёл склад — шаг, второй, третий. Ничего. Пустота. Только на полу — свежие следы от волочения, и в углу — обрывок бечёвки, такой же, какой мы видели на ящиках с динамитом.

— Они вывезли всё, — сказал я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ночью. Сразу после того, как отобрали книгу.

Пантелеев подошёл ко мне, посмотрел в лицо:

— Александр Андреевич… Вы уверены, что склад был именно здесь?

— Я видел его четыре часа назад, — я сжал кулаки. — Он был полон. Десятки ящиков с динамитом, с детонаторами, с иконами… Это не могло исчезнуть бесследно.

— Следы волочения, — заметил один из полицейских, присев на корточки. — Свежие. Повозка стояла у ворот — вон, следы колёс, — и он указал на чёткие отпечатки колес, уходящие в сторону переулка. — Здесь что-то было, но вывезли.

— Куда? — я повернулся к нему. — Они могли вывезти в другое место?

Полицейский пожал плечами.

— В городе много складов. Могли перевезти куда угодно. Или в тайгу, если у них есть лодки.

Я выругался сквозь зубы и стукнул кулаком по стене — боль обожгла руку, но я не обратил внимания. Всё зря. Пока я валялся без сознания в подворотне, Огнев приказал вывезти всё. И теперь у нас ничего не было. Ни книги, ни ящиков, ни доказательств.

Пантелеев подошёл ко мне и положил руку на плечо:

— Я вам верю, Александр Андреевич. Но без улик я не могу начать дело. Я не могу арестовать человека первой гильдии на основании ваших слов, пусть даже они звучат убедительно. Мне нужны доказательства. Хотя бы одно.

— Они были здесь, — я повернулся к нему. — Я видел их.

— Этого мало, — мягко, но твёрдо сказал Пантелеев. — Если мы арестуем Огнева без доказательств — он выйдет через два дня и подаст на меня жалобу губернатору. И тогда я потеряю должность, а вы — всё, что имеете.

Я стоял посреди пустого склада и смотрел на следы на полу — следы от ящиков, которые ушли. И внутри закипала глухая, холодная злоба.

— Хорошо, — сказал я. — Я найду новые улики. И тогда вы арестуете его.

— Тогда я арестую его, — повторил Пантелеев. — Слово.

Мы вышли из пустого амбара на серый, утренний свет. Город уже просыпался — где-то гремели подводы, торговцы открывали лавки, и жизнь шла своим чередом. Будто ничего и не случилось.

Я пошёл обратно в гостиницу. В голове уже крутился план — отчаянный, рискованный, почти безумный. Но иного выхода я не видел. Если Огнев вывез динамит из города — значит, он увез его на тайные склады или напрямую в скиты. И если я хочу его поймать, мне нужно идти по его следу. Туда, где он прячет своё оружие. В тайгу.

Я поднялся в номер. Пелагея и Михаил сидели в напряжённом ожидании. При виде моего лица они переглянулись.

— Пусто, — сказал я. — Всё вывезли. Ночью.

Михаил опустил голову. Пелагея подошла ко мне и молча взяла за руку.

— Что будем делать? — спросила она через минуту.

— Искать дальше, — ответил я. — Я возвращаюсь в форт. Собираю отряд. И иду по следу в тайгу. Если они увезли динамит в скиты — мы найдём его. И тогда у нас будут не просто улики, а живой товар на месте преступления.

— Я с вами, — сказал Михаил, поднимаясь.

— И я, — добавила Пелагея.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда уходим сегодня же. Нам нужно опередить Огнева. Узнать, куда он увёз свой арсенал, пока он не пустил его в дело.

Пароход «Монте-Карло» шёл вниз по Амуру, мерно отбивая такт лопастями гребных колёс. Я стоял у поручней, глядя, как уплывают назад берега, и чувствовал себя так, будто меня переехала телега, а потом проехалась ещё раз для верности. Голова всё ещё гудела, затылок саднил под повязкой, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией.

Но хуже физической боли было другое — чувство поражения.

Я проиграл. Мы были в шаге от того, чтобы раздавить Огнева, и упустили всё. Книга — у него. Склад — пуст. Улики — исчезли. И теперь он сидит в своём особняке, попивает чай и, наверное, посмеивается над нами. А мы возвращаемся в форт с пустыми руками, как побитые собаки.

Рядом со мной встала Пелагея. Она молчала, но я чувствовал её взгляд — сочувствующий, тёплый. Я не обернулся.

— Александр Андреевич, — тихо сказала она. — Не корите вы себя так. Вы не виноваты. Мы сделали всё, что могли.

— Сделали всё, что могли, — повторил я горько. — И этого оказалось недостаточно. Огнев переиграл нас. Чисто, красиво, без единой ошибки.

— Но у нас есть вы, — сказала она. — И есть люди, которые верят вам. Это тоже оружие.

Я усмехнулся, но ничего не ответил.

Михаил подошёл с другой стороны, опираясь на перевязанную руку. Он выглядел не лучше моего — бледный, осунувшийся, с синяками на лице, но глаза его горели.

— Мы не проиграли, Александр Андреевич, — сказал он. — Мы просто ещё не выиграли.

— Философ, — буркнул я.

Форт Громов встретил нас привычным гулом. На пристани кипела работа — китайцы Ли Вэя таскали грузы, старатели готовили инструмент к новой смене, плотники стучали топорами, достраивая дебаркадер. Всё шло своим чередом, будто никакой Огнев не угрожал нашему делу.

Базиль встретил нас у ворот. Его лицо, обычно хмурое, при виде моей повязки стало ещё мрачнее.

— Александр Андреич! Что случилось? Кто вас?

— Потом, все потом, — я махнул рукой. — Где старица?

— В избе, как и приказано. Кормили, поили. Молчит, зараза. Только молится и проклинает всех.

— Вот и хорошо. Мне нужно с ней поговорить.

Базиль хотел возразить, но я уже направился к избе. Пелагея пошла следом, но я остановил её у порога:

— Вы подождите здесь. Это будет разговор с глазу на глаз.

Девушка кивнула, и я отворил тяжёлую дверь.

Внутри было темно и сыро, пахло прелой соломой. Пистимея сидела в углу на нарах, всё так же скрюченная, сгорбленная, с руками, сложенными на коленях. Она подняла голову, когда я вошёл, и в тусклом свете я увидел её лицо — серое, измождённое.

— А, Антихрист, — проскрипела старуха. — Пришёл опять пытать старуху?

— Здравствуйте, матушка, — я присел на лавку напротив. — Я пришёл поговорить. Просто поговорить.

— О чём? — она усмехнулась, обнажая жёлтые зубы. — Не о чем мне с тобой разговаривать!

— Хотел побеседовать с вами о том, как вас обманули, — улыбнувшись, сказал я.

Она вздрогнула — едва заметно, но я увидел.

— Что ты плетёшь, Антихрист?

— Я говорю правду, матушка. Ваш покровитель, тот, кто давал вам динамит и деньги, тот, кто обещал защиту и поддержку, — я выдержал паузу, — предал вас. Господин Огнев обманул вас.

Пистимея замерла. Её глаза сузились, пальцы вцепились в подол рясы.

— Чего ты там лопочешь? — сказала она, но голос её дрогнул.

— Повязали вашего Огнева. Он сейчас в полицейском участке показания против вас дает.

— Какие еще показания?

— А такие! — начал наседать. — Говорит, что ни при чем. Все делал по вашей указке. Всю вину на вас спихивает. А это сами знаете чем пахнет — тут даже каторгой не отделаешься. Все серьёзней. Гораздо серьезней. Следователь сказал, что послезавтра за вами приедет — как все документы оформит.

Старуха аж затряслась от злобы.

Я же продолжил наседать.

— Сказал, что был у него склад, да только вывез он весь в ваш скит.

— Нету у меня ничего! Сам видел! Только две коробки было.

— Какая кому разница? — пожал я плечами. — Мне без разницы. Огневу тоже. А уж господину следователю тем более. По факту было у вас две коробки. А по показаниям огнева и по бумагам будет целый склад. Который на вас и повесят. Контрабанда таких объемов динамита — это уже на террористическую деятельность тянет. Матушка, это же вышка. Вот вы и встретитесь скоро со своим Богом.

Старуха гортанно зарычала.

— Вранье! Он обещал нам защиту! Он говорил, что мы — избранные!

— Избранные для чего, матушка? Для того, чтобы делать грязную работу за него? Пугать людей, взрывать пристани, сеять смуту — чтобы он мог скупать золото и земли по дешёвке? — я покачал головой. — Вы для него — инструмент. Расходный материал. Как только вы перестали быть полезными — он вас бросил. Еще и вас крайними сделал. Ох, не завидую я вам, матушка. Ну да ладно, сами такой участи захотели. Уж по доброй воле накормлю вас сегодня вкусным ужином — когда еще горяченького удастся поесть?

Старица молчала. Молчала долго. Я не торопил её — знал, что она должна дойти до этого сама.

— Откуда ты знаешь про динамит? — наконец спросила она, голос её был глухим, почти безжизненным.

— Я был на складе, матушка. Видел все эти ящики с маркировкой «Иконы, оптом», — старуха вновь вздрогнула — ага, попадание, — Видел ваш учёт. Амбарная такая книга, в переплете. Груз он этот успел спрятать, вывезти. А вот сам не убежал. Теперь все на вас спихивает.

Пистимея закрыла глаза. Её лицо, и без того серое, словно бы посерело ещё больше. Когда она заговорила, голос её звучал тихо и горько:

— Мы верили ему… Он приходил к нам, говорил о силе, о том, что мы должны очистить землю от скверны… Он обещал нам оружие, чтобы защитить скиты… А теперь… теперь…

— Теперь он предал вас, матушка, — закончил я. — И вы это знаете.

Она открыла глаза — пустые, усталые.

— Что тебе нужно, Антихрист?

— Мне нужно то, что может спасти вас, — сказал я. — Если вы дадите мне информацию, если поможете найти динамит — я буду ходатайствовать о смягчении приговора. Вы не пойдёте на каторгу. Я найму вам хорошего адвоката. Но только если вы скажете правду.

Пистимея долго смотрела на меня. Потом, словно приняв решение, она отвела взгляд и заговорила — тихо, почти без выражения, но с отчётливой, холодной ясностью:

— Есть ещё один скит. Дальний. В верховьях Умборги. Туда Огнев возил самые большие партии. Там хранится то, что не успели вывезти в другие места. Он думает, что мы не знаем о нём… но мы знаем.

— Как он называется?

— Скит Спаса Нерукотворного, — сказала старица. — Там собираются самые сильные наши братья. Там — оружие. И там — всё, что осталось от обещанного.

Я затаил дыхание.

— Вы уверены?

— Я сама была там, — она подняла на меня глаза. — Я знаю каждую тропу. И я знаю, что там есть ящики — много ящиков. И если ты, Антихрист, хочешь поймать Огнева — тебе нужно пойти туда. У него нет другого убежища.

Я поднялся. В голове уже начал вырисовываться новый план.

— Спасибо, матушка, — сказал я. — Вы не пожалеете.

— Я уже пожалела, — прошептала она, отворачиваясь к стене. — О том, что поверила ему. Но поздно.

Я уже хотел было уходить, как старуха остановила меня.

— Постой.

— Что еще?

— Я с тобой пойду в дальний скит.

— Это еще зачем⁈ — с трудом сдерживая удивление, спросил я.

— Только я знаю как туда дойти.

Я хотел возразить ей, но она опередила меня:

— В тех местах много ловушек и болот. Специально так сделали — чтобы чужаки не смогли пройти. Только я знаю безопасную дорогу. Так что, договорились?

Старуха хитро посмотрела на меня.

Я молчал, не спешив давать ответ.

Утро выдалось серым и туманным. Над Амуром висела мокрая пелена. Я стоял у ворот форта и пересчитывал снаряжение — в который уже раз, хотя знал, что всё уложено правильно. Ружья, патроны, сухари, соль, верёвки, компас, карта. Но в таком деле уж лучше подстраховаться. Все-таки не на прогулку идем. Еще одни скит, еще одни староверы, у которых, возможно, сейчас в наличии целых склад динамита.

Базиль хмуро затягивался цигаркой, поглядывая на небо.

— Погода плохая, Александр Андреич. Дождь будет.

— Тем лучше, — ответил я. — В дождь следы труднее найти. И нас меньше заметят.

Рядом топтались Иван, Кондратий и четверо охранников — Еремей, Митька и двое братьев-охотников, Степан и Фёдор. Все при оружии, все в походной одежде, с котомками за плечами.

Вышла Пелагея.

Она была в мужском костюме — тёмных штанах, заправленных в сапоги, и короткой куртке. На плече висит сумка — фотографическая камера в кожаном чехле-кофре, на поясе — небольшой револьвер.

Я замер, открыв рот.

— А это ещё чего? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Я иду с вами, Александр Андреевич, — твёрдо сказала Пелагея, поправляя сумку. — И не спорьте, всё равно бесполезно.

— Это не прогулка, барышня, — я подошёл к ней. — Это поход вглубь тайги, к вооружённым фанатикам, у которых динамит. Там могут стрелять, там могут и убить.

— Я знаю, — она посмотрела на меня в упор. — Я была в скиту, меня хотели сжечь. Я знаю, что такое опасность. И я поеду с вами, потому что могу помочь.

— Чем? — я развёл руками.

Пелагея подняла камеру:

— Фотографиями. Я сделаю снимки склада, ящиков, документов — всё, что нужно для улик. У меня глаз намётан, я знаю, что и как снимать, чтобы в суде можно было предъявить. И я не боюсь.

Я хотел возразить, но Базиль вдруг усмехнулся:

— Александр Андреич, а ведь она права. Фотографии — это хорошее доказательство, которого нельзя опровергнуть. И Пелагея уже была в скитах, знает их изнутри.

Я посмотрел на девушку, на её решительное лицо, на камеру в её руках, и понял: спорить бесполезно. Она была права.

— Хорошо, — сказал я. — Идёте. Но если начнётся стрельба — вы прячетесь и не высовываетесь. Ясно?

— Ясно, — она улыбнулась. — Спасибо, Александр Андреевич.

— Только не благодарите раньше времени, — буркнул я, отворачиваясь. — Собирайтесь. Скоро выступаем.

Через полчаса мы уже шли по таёжной тропе.

Иван впереди — он двигался бесшумно, словно тень, изредка останавливаясь и прислушиваясь к лесу. За ним — я и Базиль. Следом — Кондратий и Пелагея. Замыкали Еремей, Митька и братья-охотники. Старица Пистимея шла в центре отряда, с руками, связанными перед собой, но без особых стеснений — мы дали ей свободу передвигаться, приставив к ней Митьку для присмотра. Старуха молчала, лишь изредка правя направление отряда и указывая нужное направление.

— Погода хмурится, — сказал Базиль, оглядывая небо. — К вечеру дождь будет.

— Дойдём до привала — разберёмся, — ответил я.

Пелагея шла рядом со мной, иногда отставая на шаг, чтобы разглядеть какое-нибудь дерево или мшистую кочку. Она впитывала тайгу, как губка, и я заметил, что она не боится — скорее, любопытствует.

— Вы здесь впервые? — спросил я.

— Нет, — она покачала головой. — Я бывала в этих местах, когда жила в скиту. Только тогда я шла с другими, и мы не замечали красоты. А теперь… — она огляделась. — Теперь я вижу.

— Что вы видите?

— Жизнь, — просто ответила она. — Тайга — она живая. Дышит. И она не злая, она просто такая, какая есть. Будь у меня чуть больше времени, я бы обязательно пофотографировала всю эту красоту. Представляете, какие бы красивые фотокарточки получились бы? Можно вместо открыток дарить.

Я промолчал. В её словах была своя правда.

К полудню мы вышли к болотистой низине.

Иван поднял руку, останавливая отряд, и присел на корточки, разглядывая землю. Потом подошёл ко мне и тихо сказал:

— Место плохое, хозяин. Трясина. Только кочками идти, и то не всеми. Там, — он указал на середину болота, — в прошлом году охотник утонул. Хороший охотник, опытный. А ушёл — как не было. Старуха нас в плохое место заводит.

Я повернулся к Пистимее. Старица стояла с каменным лицом, глядя в болото.

— Матушка, — сказал я. — Это ваш путь?

— Мой, — коротко ответила она. — Я знаю дорогу. Я здесь ходила много раз.

Я пристально пригляделся к старухе. Доверять ей опасно.

— Я веду вас к скиту, — она усмехнулась. — Хотите улики — идите за мной. Не доверяете? Помните — я иду первая.

Она шагнула на первую кочку, и мы двинули за ней.

Болото оказалось хуже, чем я предполагал. Трясина хлюпала под ногами, из-под мха сочилась чёрная, холодная вода. Кочки были скользкими, идти по ним было трудно, а ноги то и дело проваливались в жижу по щиколотку.

Иван шёл позади меня, внимательно глядя под ноги и время от времени хмурясь. Он явно был недоволен маршрутом, но молчал.

— Слева глубже, — вдруг сказал он, указывая на тёмное пятно воды меж двух кочек. — Не ходите туда.

— Знаю, — буркнула старица, не оборачиваясь, хотя обращался Иван вовсе не к ней. — Я здесь ходила не раз уже.

Эвенк злобно фыркнул, но ничего не сказал в ответ.

Пелагея шла за мной, осторожно переступая с кочки на кочку. Я слышал её сбивчивое дыхание и видел, как она напряжена. Но она не жаловалась и не просила остановиться.

— Сюда, — вдруг сказала Пистимея, сворачивая в сторону, где болото казалось особенно тёмным и глубоким.

Я на секунду заколебался.

— Матушка, это точно безопасно?

— Не доверяешь мне? — она обернулась, в глазах её блеснула насмешка. — Я ведь первая иду, помни. Или боишься?

— Не боюсь, но…

— Скит специально в таком месте обустроили — чтобы такие, как вы туда не ходили, — буркнула старуха.

Она шагнула вперёд, наступая на зелёный мох, который выглядел твёрдым. Я сделал шаг следом — и в тот же миг понял, что нога проваливается.

Еще шаг — больше по инерции, чтобы не упасть, — и нога еще больше утонула в зеленой мякоти.

— Твою мать! — не сдержался я. — Всем стоять!

Вторая попытка — я с трудом вырвал ногу из жижи. И вновь наступил, чтобы сдержать равновесие.

Трясина быстро засосала меня по колено, потом по бедро. Я попытался оттолкнуться руками, но под ними не было ничего, кроме мокрой, скользкой жижи.

Старуха вдруг схватила меня за рукав и со злобным хохотом потянула глубже в болото.не ожидая такого поворота.

Старуха заверещала, вцепилась меня в мертвой хваткой.

— Антихрист! — завыла она и потянула сильнее в болото.

— Пистемея! — выдохнул я, теряя равновесие и падая.

— Я сзади! — крикнул Базиль. — Александр Андреич, держитесь!

Я оттолкнул Пистемею, рванул, ухватился за корень, торчащий из воды, и начал вытягивать себя. Это было невероятно тяжело — жижа не отпускала, тянула вниз, будто якорь. Но я упёрся ногой во что-то твёрдое, подтянулся, и — вылез. Вовремя подал руку Базиль.

— Вот ведь ведьма! — рявкнул Иван. — Завела! Чуть не погубила'

Я стоял на коленях, грязный, мокрый по грудь, тяжело дыша.

А Пистимея тонула.

Она провалилась глубже меня — шла на дно, без крика, в жутком скорбном молчании. Только голова мелькнула над водой, и в глазах её было что-то странное — не ужас, не мольба, а торжество, будто она наконец достигла того, чего хотела.

— Она нас обманула! — закричал Иван, подскочив ко мне. — Завела в болото! Нарочно! Хотела потопить!

— Вытаскивайте её! — крикнул я, вскакивая.

— Не надо! — рявкнул Иван. — Пусть тонет! Она хотела нас убить! Предательница! Пусть уходит в болото, как и хотела! Ведьма! Ведьма!

Я рванул верёвку с плеча и шагнул вперёд, к месту, где только что мелькнула голова старухи.

— Стойте! — Базиль схватил меня за руку. — Александр Андреич, она почти ушла! Вы её не спасёте!

Я отдал один конец Базилю.

— Держи крепче!

Сам намотал второй конец на руку, подался вперед, в болото, пытаясь нащупать тело. Рука скользнула по чему-то мокрому, твёрдому — и я ухватил старицу за плечо. Она была почти под водой, и я вытянул её на поверхность, закашлявшуюся, грязную, безжизненную на вид.

— Тяните! — крикнул я.

Митька и Кондратий подскочили, ухватились за верёвку, и мы вытащили Пистимею на твёрдую кочку. Старуха лежала на мху, хрипела, отплёвываясь болотной жижей, и дрожала — то ли от холода, то ли от шока.

— Ну, что молчишь, ведьма? — не унимался эвенк. — Погубить нас хотела? Разве это по вашей вере? Правильно такое, людей честных в болоте топить?

Старуха молчала. По глазам было видно, что хотела ответить что-то колкое, да сдержалась.

Я присел к ней ближе.

— Зачем? Зачем вы это сделали?

Старуха нахмурилась, отвернулась.

— Я никакой не Антихрист, как вы меня пытаетесь выставить. То, что произошло с вашим скитом — это, прежде всего, ваша собственная вина. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Я не мщу и не хочу кого-то убить. Я просто хочу справедливости. И если вы утонули бы — я бы всё равно не получил правды.

Она молчала. Её лицо, грязное, мокрое, исказилось.

— Молчать будете? Ладно, — я отмахнулся, понимая, что каких-то слов от нее сейчас вряд ли дождёшься. Повернулся к остальным: — Пошли дальше. Выберемся из болота, найдем хорошее место — сделаем привал, просушим одежду.

Только к вечеру мы выбрались из болотистой низины и вышли на сухую, поросшую сосняком возвышенность. Ноги гудели, одежда промокла насквозь, и даже у меня, привычного к таёжным походам, зубы выбивали дробь от холода. Пелагея дрожала, но молчала, только куталась в свой полушубок, и я видел, как она изо всех сил старается не показывать слабости.

— Там, за тем бугром, избушка есть, — вдруг сказала Пистимея, указывая рукой на северо-восток. — Охотничья. Раньше звероловы останавливались, а теперь пустует.

Иван подозрительно покосился на неё, но ничего не сказал. Я кивнул:

— Хорошо. Идём туда. Заночуем.

Старуха не соврала. Охотничья избушка оказалась небольшой, но крепкой — из толстых лиственничных брёвен, с печкой-буржуйкой и нарами вдоль стен. Внутри пахло сухим деревом, старой золой и пылью. Было видно, что сюда давно никто не заглядывал. Это немного успокаивало.

Митька быстро разжёг печь, и через полчаса в избушке стало тепло и уютно. Мы развесили мокрую одежду у огня, перекусили сухарями и солониной, и постепенно напряжение дня начало отпускать.

Пелагея устроилась в углу, прикрыв глаза, но я знал, что она не спит — просто отдыхает. Иван и Кондратий сидели у печи, тихо переговариваясь о чём-то своём. Базиль вышел проверить посты — Еремей и братья-охотники дежурили снаружи, сменяя друг друга. Митька уже храпел на нарах, завернувшись в калачик.

А я сидел у стола, чистил револьвер и думал о завтрашнем дне.

Вдруг Пистимея, сидевшая в тени у дальней стены, подняла голову и заговорила.

— Почему ты не убил меня?

Я поднял взгляд. Её голос был тихим, без обычной злобы — скорее усталым и вопросительным.

— Сегодня. В болоте. Я хотела тебя утопить, Антихрист. Хотела, чтобы ты погиб. А ты меня вытащил. — она помолчала. — Мог же ведь и не спасать. Просто оставить. Почему спас?

Я отложил револьвер и повернулся к ней.

— Я же у же говорил вам. Потому что я не палач, матушка. Я не мщу, я не убиваю. Я хочу правды — а не мести.

— Правды? — она усмехнулась, но в усмешке не было прежней желчи. — Ты хочешь правды о чём? Обо мне? О скитах? О вере?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Хочу понять как вы, проживая по старым канонам, веря в чистоту и праведность, вдруг готовы убивать людей. Взрывать пристани. Устраивать пожары. Как это сочетается с верой в Бога?

Пистимея опустила голову. Наступила долгая тишина — только дрова потрескивали в печи.

— Мы верим, что мир пал во грехе, — наконец сказала она. — Что власть Антихриста распространяется повсюду — в городах, в пароходах, в фотографиях, в книгах… Мы верим, что надо очистить землю от скверны. Что Господь дал нам силу — и право на эту борьбу.

— Ну да, — кивнул я раздраженно. — И Огнев, он был для вас тем, кто дал эту силу?

— Он обещал, — голос её дрогнул. — Он приходил в скиты, привозил нам иконы, книги, свечи… а потом динамит. Он говорил, что мы — избранные, что Господь через него даёт нам оружие для борьбы. Мы верили ему. Мы так хотели верить…

— А теперь?

Она подняла голову, и в тусклом свете печи я увидел её глаза — усталые, влажные.

— Теперь я не знаю. Ты говоришь, что он предал нас. Может быть, ты прав. Но если это так… — она сглотнула, — значит, мы всё это время служили не Богу, а человеку. Значит, мы — не воины веры, а просто… инструмент.

— Вы тоже человек, матушка, — тихо сказал я. — Вы ошиблись. Вы поверили в ложь. Это бывает с каждым.

— С каждым? — она горько усмехнулась. — Ты не знаешь, что такое верить всю жизнь, а потом узнать, что твоя вера — ложь. Что все твои поступки, все молитвы, все жертвы — не ради Господа, а ради жадного купца, который использовал тебя как топливо для своей печи.

— Я знаю, что такое предательство, — сказал я. — Я тоже терял веру. Не в Бога — в людей. И я знаю, как тяжело это пережить.

Она долго смотрела на меня. Потом, неожиданно, голос её стал мягче:

— Ты странный, Антихрист. Ты не похож на тех, кого я знаю. Те — лгут, крадут, убивают. А ты… ты меня спас. Ты мог бы оставить меня в болоте. Никто бы не узнал. Ты бы сказал, что я сама утонула, и все бы поверили.

— Я не ищу лёгких путей, матушка, — я улыбнулся. — И я не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести. Даже если вы пытались меня убить.

— Я пыталась, — кивнула она. — И я не раскаиваюсь в этом. Я сделала то, что считала правильным. Но теперь… теперь я не знаю, что правильно.

— Тогда давайте искать правду вместе, — сказал я. — Вы покажете нам дорогу к Скиту. Мы найдём динамит, документы, связь с Огневым. Вы поможете нам — и я обещаю: вас не отправят на каторгу. Вы сможете жить в форте, под надзором, но свободной. И, может быть, вы найдёте новый смысл.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было злобы. Только усталость и — кажется — надежда.

— Ты действительно веришь, что я могу измениться?

— Я верю, что человек может измениться, если захочет, — сказал я. — А вы захотели, матушка. Я это вижу.

Она молчала. Потом, чуть слышно, почти шёпотом, сказала:

— Я начала сомневаться в Огневе задолго до вашего прихода. Ещё когда он привёз в скит первые ящики… я спросила его: «Господин Огнев, а не грех ли использовать взрывчатку для убийства?» Он рассмеялся. Сказал, что мы — воины, а воины не задают таких вопросов. И я промолчала. Я боялась. Я боялась, что если я скажу правду — он лишит нас защиты. Оставит нас без оружия, без денег. И мы пропадём.

— Вы боялись за людей, — понял я. — Это не трусость. Это любовь.

— Любовь? — она усмехнулась. — Какая любовь, если я позволила им убивать?

— Вы позволили, потому что не знали иного выхода. Но теперь — знаете.

Она опустила голову. И я увидел, как по её щеке скатилась слеза — первая, которую я видел у неё.

— Ты добрый, — прошептала она. — Я таких не встречала. Прости меня, Антихрист… Александр.

Я встал, подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Всё хорошо, матушка. Всё будет хорошо.

Она подняла на меня взгляд — без злобы, без страха, с чем-то новым, чего я не видел раньше. Может быть, с надеждой. Может быть, с миром.

— Завтра я отведу вас к Скиту, — сказала она. — Я покажу вам всё, что знаю. И если Господь даст мне силы — я помогу вам остановить Огнева.

— Спасибо, матушка, — сказал я. — Спасибо вам.

Мы замолчали. Тишина в избушке стала густой, как смола. Только дрова потрескивали в печи да ветер гудел за стеной. Я уже почти закрыл глаза, когда дверь резко распахнулась, и в избу влетел Степан.

Лицо его было бледным, глаза широко раскрыты. В руках он держал ружьё — пальцы судорожно сжимали цевьё.

— Что? — я вскочил на ноги. — Что случилось?

— Там кто-то есть, Александр Андреич, — выдохнул он, и голос его дрожал. — В лесу. За избушкой, в сорока шагах. Я слышал — ветки хрустели. Не зверь, нет — зверь так не ходит. Человек. И не один, кажется.

Все, кто не спал, мгновенно поднялись. Митька вскочил с нар, схватившись за ружьё. Базиль выхватил револьвер и двинулся к двери.

— Тихо, — сказал я, поднимая руку. — Всем тихо.

Прислушался. Снаружи — тишина. Только ветер. Но я тоже услышал то, что уловил Степан: в этой тишине был какой-то тонкий, почти неразличимый шум. Шаги. Осторожные, крадущиеся. Кто-то обходил избушку.

— Иван, — тихо сказал я, — ты слышишь?

Эвенк стоял у стены, прижавшись ухом к брёвнам, и его тёмные глаза сузились. Он медленно кивнул.

— Люди, — сказал он одними губами. — Трое. Или четверо. Обходят нас. С двух сторон.

— Ловушка? — добавил Базиль, глядя на Пистимею.

Старица побледнела и отрицательно покачала головой:

— Нет. Я не говорила никому. Клянусь! Да и как? Я у вас в темнице сидела.

— Тихо! — я выхватил револьвер. — Всем занять позиции у стен. Не стрелять без команды. Еремей, Митька — к окнам. Иван — останься со мной.

— Я тоже могу, — сказала Пелагея, доставая свой маленький револьвер.

Я хотел возразить, но увидел её лицо — спокойное, решительное, без тени страха.

— Хорошо. Держитесь рядом со мной.

В избушке стало тихо — только дыхание и едва слышный звон оружия. Снаружи шаги затихли. Потом — тишина. Потом — стук. Кто-то постучал в дверь.

— Входите, не заперто! — вытащив верный «Смит-Вессон», радушно пригласил я. Тот час же приготовив оружие, все напряженно посмотрели на дверь.

Та медленно открылась…

— Здравствуйте, добрые люди! — в избушку вошел улыбчивый парень лет двадцати пяти. Светловолосый, с небольшой кудрявой бородкой и большой котомкою за спиной. Одет он был так же, как и мы — по-походному, в короткой куртке из лосиной шкуры и заправленные в высокие сапоги штаны.

— И вам доброго здравия, — убрав револьвер, улыбнулся я. — Прошу, проходите!

— Ну-у, — парень замялся. — Я не один… Старатели мы, с верховий, с Умборге-реки. Идем вот к Амуру, переночевать хотели… Да вас тут нынче много, смотрю… Так что мы в шалаше, пожалуй… А вы, чай, на охоту собрались? На промысел?

Взгляд у парня был внимательный, цепкий. Я понял, что он сразу все ухватил, увидел — и оружие, и количество человек… Не уходил, вес еще присматривался… Что-то хотел? Ишь, выспрашивает… Если их всего трое, пусть даже четверо, то… Вряд и они сейчас нападут, разве что могут устроить засаду. Хотя — зачем?

Все эти мысли роем пронеслись в моей голове буквально за пять секунд. Что ж, надо бы паренька успокоить, расслабить…

— Ни то, ни другое, — улыбнулся я. — Изыскатели мы. Дорогу железную в здешних местах будут строить. Вот мы и смотрим — где.

— Железную дорогу? — незваный гость вскинул брови. — Одна-ако! Хотя, слухи-то ходя, да-а…

— Может, чайку с дороги? — любезно предложил я. — И товарищей ваших зовите, чаю хватит.

— Благодарствую, господа, — парень слегка поклонился, как мне показалось — с видимым облегчением. — Чай у нас свой. Да и не привыкли мы никого стеснять. Вот… если бы соли? Я за нею и заглянул, тут есть, в избе-то.

Нашлась у нас и соль — отсыпали щедро.

— Вот за это еще раз благодарю! — снова заулыбался незнакомец. — От души. Дичи здесь много, опять же — рыба… А вот соль… Соль обычно быстро кончается. Ну, что же — удачи вам! Железная дорого дело нужное…

Тут взгляд его скользнул по корпусу фотоаппарата, что придерживала одетая в мужскую одежку Пелагея:

— А это что у мальца-то? Небось, прибор какой?

— Фотографический аппарат! Дорожная модель! — с гордостью пояснила девушка. — тут и шкала выдержки, и очень хороший объектив.

— Ой, извините, барышня! — парень приложил руку к сердцу. — С мальчишкой вас спутал… Фотографический аппарат — это мы понимаем! Прогресс науки и техники. Ну, еще разу удачи вам! Дай-то Бог.

С этим словами гость снова поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Снаружи послышались торопливые удаляющиеся шаги…

— Ну? — я обвел всех взглядом. — Что будем делать?

— Надо бы за ними проследить! — азартно предложил Базиль. — Что-то не нравится мне этот улыбан!

— Не надо следить, — Иван вдруг улыбнулся и покачал головой. — Эти люди сами испугались нас. Потому и послали парнягу — поглядеть, узнать. Ну, и соль верно, да-а…

— Так ты уверен, что они не нападут, не устроят засаду?

— Как у нас говорят, бэе — дуннэ токтан, — пожал плечами эвенк. — Человек — земли соринка. Эти люди ничего нам не сделают. Это спиртоносы — чую! Ну, запах спирта очень хорошо идет. И они уже расторговались, спирт продали, иначе бы не зашли. Обменяли на дальних приисках на золотой песок. Зачем им на кого-то нападать? Они нынче богаты.

— Ну, дай-то Бог, — я перевел дух. — Давайте тогда — чайку! А охранение все же ночью усилим.

Спиртоносы… Те, что перевозили спирт из Китая через Амур. Как таковой, границы между двумя государств не было, и спирт запросто провозили в трюмах кораблей, уложив сверху пшеницу, или в жестяных банках на джонках. Перевозили, пробирались к приискам звериными тропами с бычьими пузырями, наполненными чистым спиртом. За один такой пузырь старатель мог отдать мешочек золотого песка. Раз в десять, а то и в двадцать дороже реальной цены спирта! Так что игра стоила свеч. Даже из Благовещенска спирт возили в артели и меняли на золото. Однако, в форт Громов спиртоносы заходить боялись, прекрасно знали — чревато!

Ночь прошла спокойно, никто на нас не напал, и раненько утром мы продолжили путь…

Шли в том же порядке: впереди — Иван, за ним — я и Базиль, следом — Кондратий и Пелагея. Замыкали — охранники: Еремей, Митька и братья-охотники Степан и Федор. Старица Пистимея так и шла в центре отряда, правда, руки я ей велел развязать.

Шли… Переправились через неширокий ручей, на каменистый, поросший таволгой, берег…

Я вдруг замер, пристально вглядываясь вперед. Показалось — невдалеке, за высоким раскидистым деревом с ажурной кроном, называемым амурским бархатом, явно что-то сверкнуло.

Подзорная труба? Бинокль? За нами кто-то следил?

— Что-то увидели, шеф? — Базиль осторожно подошел сзади. Бывший цирковой, ступал он мягко, как кошка.

— Вон там, за лиственницей. Слева.

— Иван! — обернувшись, негромко позвал начальник охраны. — Что-то сверкает… Глянь осторожненько.

Молча кивнув, эвенк исчез в зарослях. Оглядев своих, я вытащил револьвер. Так, на всякий случай…

Вскоре Иван выбрался из кустов.

— Вот! — он показал на ладони кусочек зеленоватого стекла. — Кто-то шкалик разбил. Дня три как.

Что ж… Охотники, промысловики, рыболовы. Те же старатели или даже спиртоносы. Кто угодно.

— Ты сказал — три дня?

— Следы, трава примята. Кострище, да-а, — пояснил Иван. — Трое их было. Нэ охотники, нет. Шли торопливо. Спиртоносы это — так думаю. Ну –те…

— Идем, — сворачивая на тропу, я махнул рукой. Особой опасности трое нелегальных торговцев для нас не представляли, да и были они здесь три дня назад — в этом вопросе я полностью доверял эвенку, таежному жителю и отличному следопыту.

Мы вновь двинулись по заросшей стланником и папоротниками охотничьей тропе, тянувшейся по грядам и сопкам, поросшими даурской лиственницей, соснами, елью, и пихтой. В сухих лиственничниках обычно бывало много брусники, в более влажных местах — голубики и багульника. Впрочем, еще был не сезон… А вот рододендроны уже отцветали!

Впереди, указывая дорогу по одной ей ведомым приметам, шагала старица. Несмотря на возраст, старуха она была сухая, жилистая и вполне еще крепкая. Такая в любой момент могла сбежать! Если б захотела… Но, она, кажется, изменила свое ко мне отношение. После того болота…

И все же, в скит ее вела месть! Верный покровитель, Огнев, предал ее и ее сподвижников… Так выходило из моих слов, и, конечно же, они вовсе не являлись правдивыми! Верила ли мне старица на самом деле? Черт ее знает. По крайней мере, к скиту она повела, хотя, может, что и задумала. Так и мы все же в отношении ее расслабляться не собирались! Следили, присматривали… Да и наш эвенк немного знал эти места, когда-то бывал здесь в юности.

Лошадей мы не взяли — Пистимея отговорила сразу. Узкие тропы, сопки, ручьи, болота… На пути частенько встречались мари — заболоченные редкостойные лиственничные леса, тянувшиеся на многие версты. И вот здесь мы вряд ли прошли бы без проводницы. Иногда мы словно бы попадали в какую-то волшебную сказку! Амурский бархат, маньчжурский орех, лимонник, кедры, элеутерококк — чего здесь только не росло! Жаль, рододендроны в большинстве своем уже отцветали, но, некоторые еще цвели, радуя глаз пышным сиренево-розовато-карминным разноцветьем.

— Ах, — невольно восхитилась Пелагея. — Нет, вы только гляньте — красота-то какая! Красотища. Надо бы вам такие кусты высадить… у медпункта.

— Высадим, — улыбнувшись, пообещал я. — Сейчас вот, со скитом-динамитом разберемся, и высадим.

— Я сниму, можно? — девушка расчехлила фотоаппарат. — Потом фотографии раскрашу! Эх, да где только взять такие краски? Это же… Это же просто чудо какое-то! А птицы? Слышите, как поют? А вот… а вот дятел… А еще…

Пение птицы вдруг разорвал выстрел! Тот час же послышался еще один. Парни Базиля сорвали с плеч берданки…

— Верно, охотники, — прошептал Митька.

— Охотники? — я пригладил бороду. — Может быть. Только, интересно, откуда? Насколько мне известно, крупных сел здесь поблизости нет. А из Благовещенска добираться далековато!

— Зато добыча! — усмехнулся Базиль. — Непуганая, царская. Косули, кабарга, изюбр!

Снова прозвучал выстрел. Судя по звуку, стреляли где-то верстах в двух от нас.

— Здесь рядом деревня? — я обернулся к старице. — Не помните, матушка?

— Не знаю, — рассеянно отмахнулась та. — Верно, есть. Живут… греховодники. Я только святые места ведаю.

Старуха перекрестилась двумя перстами и больше не проронила ни слова. Я же задумался — откуда могли взяться охотники? Немногочисленное население здешнего края составляли переселенцы крестьяне, казаки, ну и местные «тунгусы» — эвенки и дауры. Кроме того, хватало и каторжников.

После отмены крепостного права, когда крестьяне остались практически без земли, зато с выкупными платежами, поток желающих переехать на плодородные земли Сибири и Дальнего Востока резко усилился. Еще задолго до реформы Столыпина крестьяне покидали свои обжитые места в перенаселённых губерниях Европейской России, уезжая на новые места в поисках лучшей жизни. Так что какие-то деревни и села вполне могли оказаться и здесь.

Что касается казаков, то те охраняли границы южнее, там же основывали станицы. В горных массивах жили местные «горцы», кроме того, встречались и оседлые китайские подданные, и бродячие.

Каторжан же не держали в местных тюрьмах постоянно, лихой народ перебрасывали сюда из других регионов для конкретных работ. Главными «поставщиками» каторжников являлись Нерчинская и Карийская каторги, что располагались в Забайкалье. К дорожным и прочим работам власти привлекали арестантов — в этом малозаселённом краю остро не хватало вольных рабочих рук, а содержание каторжников обходилось казне довольно-таки дешево.

— Может, и каторжники, — словно подслушав мои мысли, выбрался на тропу Кондратий. — На вольных-то хлебах не очень-то их и стерегут. Да те и не бегут — кормят, поят, еще и деньга! А дорогу строить — чай, не каторга.

— Интересно только, куда здесь дорогу-то строить? — обернувшись, Базиль покачал головой. — От Ново-Александровской к Усть-Норскому складу? Так что по ней и возить? Нет, вряд ли это каторжники. Что им тут делать? А вот деревни здесь явно есть. Переселенцы!

— Крестьяне? Крайне сомнительно, — скептически усмехнулась Пелагея. — Я знаю, они обычно ближе к Амуру селятся. А здесь — тяжелые почвы. Правда, при правильной обработке…

— Почему, сомнительно? — заспорил начальник охраны. — Вовсе нет! У них же от Сибирского комитета льготы! Сто десятин надел без податей! Право на приобретение земли по три рубля за десятину! Освобождение от всех земских повинностей в течение трёх лет! Да тут куда угодно переселишься — рай!

— Разрешите доложить? — возник на тропе светловолосый Еремей Кудинов, один из охранников Базиля, бывший цирковой вольтижер.

— Да! — я мотнул головой.

— Охотников — трое, — быстро пояснил парень. — Плечистый мужик и с ним двое отроков. Видно — сыновья. Все вооружены. У мужика — «сибирка», у сыновей — «турочка». Похоже, одна на двоих.

— Хо! Сибирка! Оружие серьезное, — протянул я.

«Сибирка» представляла собой малокалиберную шомпольную винтовку с капсюльным или кремневым воспламенением, пользующую большим спросом у добытчиков пушнины. Ружья для охоты на белку — «турочки» — напоминали «сибирки», но имели гладкий ствол небольшого калибра и заряжались несколькими дробинками. Их ценились за дальний и резкий бой.

— Уже запромыслили двух барсуков и косулю! Сейчас разделывать собрались.

— Ну и ладненько, обойдем! — я потер руки. — Сейчас же — объявляю привал. Костер не разжигать, просто слегка перекусим.

Перекусывали по-походному — вяленым мясом, сухариками да печеной вчерашней рыбкой — тайменем! — выловленной в притоке Умборги. Сухари заканчивались — шли-то уже третий день и, как неохотно пояснила старуха, уже скоро должны были быть на месте.

— В скит поначалу вдвоем-втроем сходим, поглядим, — напившись водицы из ручья, предупредила старица. — Там мужиков много, да и старец Изосим себе на уме, подозрительный. Заподозрит что — перебьют нас со всей Божьей волею! Не посмотрит, что и со мною знаком.

— Да уж, суров! Так, а что за деревня-то рядом? — все же поинтересовался Базиль. — Вы ж здесь бывали! Неужто, не знаете?

— Сказала же — греховодники! — Пистимея желчно поджала губы. — Я их вертепы обхожу десятой дорогой! Прости, Господи, черт их всех приберет! Черт, черт!

— Вот ведьма старая, — хмыкнул сквозь редкие зубы Кондратий. — Расчертыхалась! Вань! Снадобья-то своего дай-ко!

Вонючим тунгусским снадобьем мазались все — иначе б рыжие таежные комары давно б всех и съели!

Немного передохнув, пошли дальше, огибая по пологой дуге болотистую мару. Сильно пахло багульником — растение то еще, надышишься и не встанешь. Хотя, с другой стороны, была в этом некая далекая комсомольская романтика. Даже вот песня вспомнилась:

Где-то багульник на сопках цветет,

Кедры вонзаются в небо…

Тропинка постепенно расширилась, превратившись в самую настоящую дорогу. Путь даже и узковатую, но явно наезженную телегами!

— И впрямь, где-то деревня рядом, — покачал головой Базиль. — Заглянем? Или сначала — в скит? Кстати, все хотел спросить. А как мы все, что найдем, документировать будем? Все эти динамиты и прочее… Фотографии-то фотографиями, оно конечно. Но ведь и задокументировать обязательно надо!

— Задокументируем самым подробным образом! — поправив шапку, я тряхнул бородой. — Составим опись, все подпишемся — чтоб потом комар носа не подточил. Дело-то судебное, а там, сам знаешь — те еще крючкотворы. Сделаем все правильно, не отвертится Огнев! Тем более, еще и фотокарточки будут!

— Эх… скорей бы! — начальник охраны подошел к старице. — Уважаемая, так скоро уже?

— Листвяную Падь пройдем — а там, считай, и пришли, — соизволила отозваться старуха. — Коли Бог даст — так к вечеру будем. Ну, а не даст… Тогда позже.

— А с чего это не даст-то?

— Эвон, туча идет! — старица ткнула корявым пальцем в небо. — Как бы не гроза, да не ливень!

— И что? Тогда не пройдем?

— Не пройдем. Там болото. Ждать будем, когда подсохнет.

— А…

— И другого пути нету!

Сказала, как отрезала и быстро зашагала вперед, так, что едва угонишься.

— Жалко, что мало нас, — нагнав мня, посетовал Базиль.

Я повел плечом:

— Так сам понимаешь, кого было и брать? Старатели золото мыть нанялись, а не по скитам за динамитом бегать. Впрочем, восемь человек — не так ужи мало. Да еще Пелагея…

Старицу я не посчитал

— Оно так… Как думаете, прижмем Огнева? У него ж связи!

— Коли докажем все — прижмем! — убежденно отозвался я. — Вот…

Я вытащил из кармана охотничьей куртки сложенный газетный листок. Ненадолго остановился и зачитал вслух:

— Вот, что «Благовещенский вестник» пишет. Пять лет назад китайское правительство придвинуло свои войска к границе нашего Южно-Уссурийского края и приступило к ускоренному заселению… до сих пор пустовавших приграничных с Россией территорий Маньчжурии. Именно эти события побудили генерал-губернатора Восточной Сибири… немедленно взяться за проект организации обороны русских дальневосточных рубежей… и обеспечение населения собственными продуктами питания… за счёт освоения и разработки земельных угодий… путём заселения края крестьянами из южных районов России.

— Та-ак… — выслушал начальник охраны. — И что?

— А то, что нынче любое обострение ситуации в нашем регионе — кость в генерал-губернаторское горло! — убирая листок, терпеливо пояснил я. — Так что никакие связи Огнева не спасут!

— Думаю, что и он это понимает, — Базиль покачал головой.

Я развел руками

— Конечно же, понимает! Он хоть и гад мерзостный, но далеко не глуп. Правда, полагаю, он о нашей затее не знает и даже не догадывается!

Как и старица Пистимея на догадывается, что с Огневым мы ее провели!

— Да уж… Сюрприз! Смотрите — туча-то…

Огромная темно-сизая грозовая туча уже висела прямо над нашими головами. Внезапно стало темно, словно ночью. Шумевшие до того лиственницы и кедры притихли, в жарком воздухе повисла гнетущая тишина…

Резко свернула молния! Ударил гром…

— Черт! Давайте в тайгу, живо…

Мы все же попали под дождь, пробежав по широкому лугу! Хороший такой ливень хлынул — только держись.

— Смотрите-ка — коровы! — на ходу крикнула Пелагея. — Пастбище!

Ну, а где пастбище — там и собаки, и пастухи…

И они нас заметили! К тому же, рядом еще и косари оказались, девки да бабы с косами и граблями.

— Ой, гляньте-ка, мужички!

Что ж, чего уж теперь было таиться? От ливня-то спрятались в одном месте. Впрочем, никакой агрессии к чужакам крестьяне не проявляли, скорее — наоборот.

— Мужички, а вы откель будете? — подойдя ближе, спросила разбитного вида бабенка лет тридцати в вышитой красной нитками рубахе и темной суконной юбке. — Чай, из самого Благовещенска?

— Оттуда, — я широко улыбнулся, не обращая внимания на льющийся сквозь кроны деревьев дождь. — Изыскатели мы.

— А! Золотишко мыть будете?

— Нет. Железную дорогу строить. Вот, место для нее ищем, исследуем.

— Железную дорогу⁈ — ахнул кто-то из мужиков. — Это что же, паровозы у нас пойдут?

— Ну, может, не совсем у вас… Верстах в полсотне.

— Хо! Полсотни верст — не крюк!

— Ой, бабоньки — паровоз! Да неужто?

— Тебе, Терька, что, пароходов мало?

— Дак пароходы-то, чай, далёко!

— О, далёко ей! Села в лодку — да по Умборге-реке! Плыви себе, в носу ковыряйся. Или ишшо где!

— Ой, ну вас, охальники! Все бы вам зубоскалить. Нет, что б путников кваском угостить!

— А и да! Селифан, тащи корчагу! Пейте, други, на здоровье. Вот вам еще и лепешки… Картофель, извиняйте, еще не вырос. Меня Семеном зовут!

Высокий чернобородый мужик с дружелюбной улыбкой протянул руку.

— Александр Андреевич! — представился я.

— Базиль…

— Пелагея…

— Ого — барышня! А я, между прочим — Термидора, — улучив момент, разбитная умильно заглянула мне в глаза.

Базиль едва не подавился квасом:

— Как-как?

— Термидора…

Я тоже кое-что вспомнил из истории… Великая французская революция… переворот девятого термидора… Термидор по революционному календарю — июль, кажется…

— А ваш папенька был не чужд революционных идей! — поблагодарив за квас, одобрительно рассмеялся начальник охраны.

Женщина улыбнулась:

— Это в честь бабушки! Ее так звали.

— А! Значит — прадедушка…

— Ливень кончится — айда в деревню к нам! Поночуете, пока погода станет, — гостеприимно пригласил Семен, бывший тут кем-то вроде бригадира. — Нашим интересно будет поговорить. Все ж новые-то люди — редко.

Тут же все навалились с вопросами!

— А что, говорят, будто в Благовещенске театр завели? Совсем, как в Петербурге!

— А циркус? Там и цирк есть? С акробатами?

Ой, какие же любопытные девчонки попались! Прямо одолели

— Про циркус — это вот, к Базилю…

Старица Пистимея, отойдя подальше от всего этого балагана, зло щурилась и шипела, как старый примус. Вот уж точно, все эти люди, с ее точки зрения, были сами настоящими греховодниками!

— Эт-то что еще за ворона с вами? — негромко спросила Термидора. — Эвон, в черном вся. Раскольница, что ль?

— Ну да. Проводница наша.

— То-то я и смотрю… Ага, такая проводница заведе-от!

— Термидора… — теперь уж я выбрал момент для расспросов. Мы как-то незаметно отошли вдвоем к старому кедру.

— Термидора, а вы давно здесь? Ну, переселились когда?

— Да пятый год уж! С-под Воронежа мы. И деревня наша тут — Ново-Воронежка! Красивая… Сами увидите! Там-то мы голодали, а здесь… Да слава Богу и царю-батюшке!

— А-а… раскольничий скит тут где-то поблизости есть?

— Да много! Вверх по Умборге-реке — молокане. Хорошие люди. Сами по себе живут, но чужих не осуждают. Еще какие-то есть… Где-то за Листвяной Падью… Но, там болото — сложно пройти…

Ново-Воронежка — довольно большая деревня в три десятка домов — уютно расположилась в распадке на берегу неширокой речки. Издалека видно было, что избы ставили не улицами, а как кому глянулось, и многие окна глядели как раз на речку. Надо сказать, деревня выглядела вполне зажиточно, при каждой избе — палисадник, огороды, хлев.

— Староста наша вас уже ждет! — уже успел всех оббегать Семен. — Ну, пошлите. Пока поужинаем, да беседа… А потом и отдохнете с дороги. Мы баньку зачали топить.

Ну, а почему бы не отдохнуть? Тем более, все равно ждать, когда та чертова паль после ливня просохнет…

— Вот, эта изба… Входите, гости дорогие! Не кажный раз у нас столько гостей! Да еще из города!

Просторный тщательно подметенный двор. Крепкий дом-пятистенок под тесовой крышей. На резном крыльце гостей встречала статная женщина лет сорока в нарядном жакете и с бусами на шее.

— Аграфена Ивановна я, — при виде гостей, женщина улыбнулась. — Староста. Ну, был раньше муж старостой, да умер. Вот на сходе меня и выбрали. Ну, проходите, прошу.

Аграфена Ивановна была красива той самой деревенской, истинно народною, красотою, что так любили изображать художники, живописующие сельский быт, к примеру — Венецианов.

Уже и пироги на столе появились! И наливочка!' И рыба самая разная…

— Вот, отпробуйте, из змееголова ушица! А вот икорочка… Эй, Прасковья! Неси-ка водки гостям. Да ту, что похолоднее, с погреба.

Старица Пистимея, естественно, в деревню не пошла. В лесу, в пастушьем шалаше, осталась. Под зорким присмотром Ивана с Кондратием — те тоже не очень-то горели желанием идти к незнакомым людям.

Богатая изба!

Я с любопытством осматривал внутренне убранство дома. Просторная горница. Настоящая русская печь. Стекла в окнах! На стенах — вполне себе качественные литографии времен недавней русско-турецкой войны. Генерал Скобелев верхом на белом коне, взятие Плевны… Еще какие-то картины… Старик с флейтой… Сидящая на ветке птица…

Черт… это же…

Шанхай хуапай! — «непринуждённое письмо парящей кистью, яркие и чистые цвета, передающие присущее художнику открытое, спокойное и немного ироничное отношение к жизни».

«Старик, играющий на флейте» и «Птица на кленовой ветке, увитой вьюнком»! Те самые…

Черт! Черт! Черт!

Нет, не может быть…

Да нет, они же! Они…

Я похолодел, узнав картины знаменитого художника Жэня Боняня… Не так давно украденные Огневым у китайского бандита Ли Сючэня!

Да, на стене в доме старосты висели именно они, украденные картины Жэня Боняня. «Старик, играющий на флейте» и «Птица на кленовой ветке, увитой вьюнком». Картины, украденные дважды! Ли Сючэнь похитил их из императорского дворца, в бытность свою чиновником-шэньши. Огнев же, в свою очередь, украл их у китайского гангстера. Так, походя. Просто потому, что имел возможность. Прибрал, что плохо лежало. И спрятал так, что не найдешь! Ну, кто догадается, что жемчужины династии Цин находятся нынче здесь, в Богом забытой деревне?

Черт возьми! Так это значит, что…

А то и значит!

Огнев и староста Аграфена как-то связаны между собой. Может быть, они даже любовники! А что? Аграфена — вдова, Огнев, кажется, тоже вдовый… Или, все же, женат? Впрочем, этот человек может нарушить все человеческие и нравственные законы. Значит, не только скит окормляет Огнев, но еще и деревню…

Ну да! Тут же река, Умборга! Ящики по ней и доставляли, на лодках, ну, не через тайгу же тащить! А потом — в скит через болотину, падь, уж как-нибудь донесут. Местных попросят. Или тех же раскольников.

— Кушайте, кушайте, гости дорогие! — продолжала потчевать староста. — Говорите, железная дорога? Неужто, прямо у нас пройдет?

Я повел плечом:

— Скорее, много южнее. Или наоборот — севернее. У вас уж больно болот много, марей.

— Да уж, то так! Прошлолетось в Листвяную Падь две телки забрели. Пастухи не усмотрели — вот телки-то и утопли. Беда!

— Беда-а… Уха у вас очень вкусная!

— Змееголов! — поправив бусы, улыбнулась Аграфена Ивановна. — Уж на что страшнАя рыбина, а с ухи за уши не оттащишь! Вот еще налимью ушицу пробуйте… И жареного тайменя!

Уху тут, как видно, варили по старым традициям, рыбу меж собою не смешивали. Налимья уха — так налимы, а змееголов — так змееголов.

Улучив момент, я толкнул Базиля ногою, шепнул:

— Что-то ты давно не курил!

— И правда… Аграфена Ивановна! — начальник охраны вытащил портсигар. — Где тут у вас покурить можно?

— Да на крыльце ж! Эвон, на лавочку сядете… Там и пепельница — туес, — старостиха рассмеялась, показав крепкие белые зубы. — Мы ж не староверы-раскольники — это там от табака шарахаются! А у нас многие курят. Но, больше — нюхают. Сами табак посадили! Виргинский! Селифан! Эй, Селифане… Угости-ка гостей табачком! Нашим.

Селифан — уже знакомый нам несколько суетливый мужик средних лет с рыжеватой бородкою и аккуратно стриженными «в кружок» волосами — одернув рубаху, поспешно вскочил из-за стола. Мы с Базилем и еще двое охранников — братья-охотники, Федор и Степан — вышли на крыльцо и уселись на стоявшую там длинную лавку.

Тут же появился и Селифан с кисетом:

— Угощайтесь, гостюшки! Это вот — нюхайте. А сие — в самокрутку.

Я не курил — потому тут же взял щепотку понюхать… Нюхнул… Чихнул! И закашлялся прямо до слез!

— Хар-роший у вас табачок! Забористый.

— А то!

— А вот попробуй-ка нашего, — Базиль щедро предложил папироски «Дукат», весьма недешевые, изготовленные из смеси египетского и турецкого табаков.

— Ого! Торговые! — Селифан втащил из кармана штанов коробок «шведских» спичек с желтой этикеткой с изображением льва и надписью — «Безопасные». Таких спичек много выпускалось в последнее время, вот благовещенский предприниматель Кунст небольшую фабрику выстроил.

Все, кроме меня, закурили

— Спички-то благовещенские? — как бы между прочим, спросил я.

— Оттуда, — Селифан махну рукой.

— Значит, в город частенько ездите?

— Да какое там частенько! Чай, не ближний свет, — выпустив дым, рассмеялся мужик. — Купец один привозит. Хороший человек, со старостой нашей знается.

Незаметно подмигнув Базилю, я продолжил расспросы:

— А что за купец-то? Может, я знаю?

— Да верно, мил человек, знаете! Николай Семенович Огнев, купец первой гильдий!

Базиль подавился табачным дымом…

Я похлопал парня по спине и улыбнулся:

— Как же, как же, слыхал! И впрямь, Николай Семенович — человек известный. И часто он у вас?

— Да бывает, наезжает… — Селифан вдруг прищурился и шмыгнул носом. — Сразу стол ему, банька! На трех лодках иногда припожалует… Эти, как их? Вель-глоты…

— Вельботы?

— Так! Там и весла, и парус… Хороший человек господин Огнев! Не токмо нам, еще и по скитам много чего развозит. Ну, тут наши тащить помогают, да…

— А, интересно, что привозит-то?

— Книги божественные, иконы… Во прошлый раз целый ящик привез! Так и подписано было: «Иконы. Оптом».

— Вон оно ка-ак!

— А что, раскольники иконы почитают? — неожиданно осведомился один из братьев-охранников, Степан, заядлый охотник и спорщик.

— Почитают, да не все! — важно отозвался Селифан. — Чтимые иконки-то еще до Никона писаны. Ну, или с них списки. Богородицу чтут — Тихвинскую, Владимирскую, Казанскую. Еще — Спаса Нерукотворного. В скиту, что за Листвяной Падью, такая икона и есть! Старинная. Еще очень любят Николая Угодника, — выпустив дым, продолжал Селифан. — Особо чтят — с ликом, что насторону смотрит. Так его и называют — Никола Отвратный. Верят, что отвращает от всякого несчастья. Ну и мы так же верим… Ну, еще Иоанн Богослов, Иоанн Предтеча, Илия Пророк, Михаил-Архангел… Много почитают-то!

— Понятно, — покивал я. — Добрый у вас табачок, ага!

— Посейчас еще принесу, — вскинулся Селифан. — Табак-то наш. Сами ростим!

Выращивают табак… — я рассеянно покусал ус. — А что если в форте — небольшую такую табачную фабрику? Название придумать, красивые пачки… Виргинский табак все-таки!

Мужичок ушел в избу, и я тот час же рассказал своим о картинах и о возможной связи старосты Аграфены с Огневым.

— Думаете, любовь у господина Огнева со старостихой? — вскинул глаза Базиль. — Тогда все понятно. И в деревне у него все схвачено, и — надо думать — в скиту.

Я усмехнулся:

— Ну, в скиту, положим, не все! Раскольники вообще мало кому из мирских доверяют. Тем более — такие упертые!

— Да уж, — покивал начальник охраны. — Как еще нас там примут?

— Думаю, что никак, — я напряженно задумался. — В сам скит нас точно не пустят! Для них это святое, сакральное место, доступное только своим.

— Что же, с боем брать?

— Нет, не с боем, — оглянувшись на дверь, отрывисто бросил я. — Пистимея же говорила как-то… Своих зашлем! Староверов. Так сказать, на разведку…

— Своих? — Базиль ахнул. — Это что ж — ту ведьму, что ль? Так она всех нас и выдаст! Вот, как пить-дать…

— Не выдаст, — перебил я. — Ей от нас все-таки кое-что нужно. К тому же, кажется, она тамошнего старца Зосиму недолюбливает. Да и не одна пойдет!

— Как это, не одна? Нас же не…

— Пелагея! Она ж сама из раскольников и все их обычаи знает прекрасно… Ну, и… — тут я немного помолчал и хитро прищурился. — Не может такого быть, дорогой мой Василий Михайлович, чтоб кто-то из твоих парней да из староверов был! Слишком уж тут их, староверов, много. Кто-то у нас есть из бывших… Ну, или не из самых радикальных. Наверняка!

— Так есть! — подал голос дотоле молчавший Степан. — Еремей-то Кудинов как раз истинный раскольник и есть. Из молокан, те не скитами — улицами живут. Он ведь у нас и не курит, и водки в рот не берет!

— Молодец! — я одобрительно кивнул. — Так, сперва проведем разведку… А там поглядим!

— Сначала еще до скита добраться надо, — напомнил Базиль. — Когда там еще болотина просохнет? Может, просохла уже?

— Да! — я предостерегающе понял руку. — Раз уж тут Огневым пахнет… Держите себя с осторожностью. Зря не болтайте. Базиль, предупреди всех!

— Да понял я уже, шеф! Сделаем.

В сенях послышались шаги. Верно, вернулся Селифан с новой порцией табачка…

— Все курите? — прозвучал звонкий голос.

Ан, нет! Не Селифан — Пелагея. И не с табачком, а с фотоаппаратом.

— Мне Аграфена Ивановна разрешила снимки сделать! — скромно пояснила девушка. — Ну, деревню поснимать и всех, кто хочет. Правда, на всех у меня фотопластинок не хватит, точно! Для дела ведь припасла. Не знала, что тут…

— Пелагея, а ты их сразу вместе снимай, группами, — посоветовал я. — Так сказать, групповые портреты! Эвон… народ-то к тебе повалил!

Первыми прибежали девушки. Не просто так, а сперва бросились по домам, приоделись, нарумянились…

— Встаньте вот сюда, на фоне деревьев… Ага! — деловито командовала девчонка. Готовы? Тогда попрошу не шевелиться и не моргать… Раз-два. три-и… Оп! Есть еще желающие? Аграфена Ивановна! Уж вам-то сам Бог велел! Тем более, шаль у вас такая красивая…

— Ну-у… — староста задумчиво махнула рукой и вдруг рассмеялась. — Ладно! А когда карточки будут?

— Карточки я в Благовещенске сделаю, — тут же покивала Пелагея. — Но, обещаю — быстро! Вот, право слово, быстро. Вернемся из экспедиции и… Я их в форт Громов передам, первым же пароходом! Ну, или ваши если в Благовещенске будут — пусть в пансион зайдут.

— Куда-куда?

— В девичий пансион фрау Эльзы фон Оффенбах! Да вам там любой покажет.

Селифан взъерошил затылок:

— В девичий-то пансион? Так нас туды и не пустят!

— Это тебя, Селифане, не пустят. Потому что ты — варнак варнаком! — расхохотался Семен. — А у меня спинжак городской есть! И рубаха с галстуком!

— А я… я, может, тоже галстук куплю! — распалился задетый за живое Селифан. — Закажу, вон, Николаю Семенычу…

Между тем, к фотографу уже выстроилась целая очередь. Я поначалу удивлялся, но потом вспомнил, что это же все — обычные русские люди, никакие не сектанты, а свободные крестьяне-переселенцы, отнюдь не чуждые духу технического прогресса. Все-таки, в конце девятнадцатого века живем, понимать надо! И телеграф уже есть, и железные дороги, и телефон, и даже фонограф Эдисона! Вот-вот граммофон появится, грампластинки. И уже совсем скоро братья Люмьер снимут свою первую фильмУ! Так что, уж не каменный век, слава Богу!

— Так, господа! Последняя фотопластинка! — предупредила Пелагея. — Давайте всей деревней уже! Вон, на фоне речки… Да, кстати! Ежели потом индивидуально кому… Я вполне могу приехать! Как тут ближе-то?

— По Амуру сперва, а потом — по Умборге, — пояснила ушлая Термидора, сфотографировавшаяся уже раз пять с разными компаниями. — Только по Умборге пароходы не ходят. Лодочки!

— Так, понимаете, — фотолюбительница всплеснула руками. — Можно же целую экспедицию устроить. Еще одну! Только на этот раз — этнографическую. Тогда вас можно даже будет снять для какого-нибудь журнала…

— Для чего-о?

— Ну, есть специальные фотографические издания… А еще можно природу фотографировать! Как Гюстав Ле Грей! — серые глаза барышни, казалось, метали искры. — А фотопортрет? Это же целое искусство!

— Этак и художники скоро станут не нужны, — Термидора важно подбоченилась. — Ну, те, что разные картины рисуют.

— Не рисуют, а пишут! — учебным голосом поправил Семен.

— Пишут — писари в присутствиях! А художники — рисуют! Так что, не знаешь — не говори. Верно, барышня?

— Ну… да, наверное, так… Кстати, появились такие художники, которые считают, что рисовать как прежде, нельзя! Называются — импресьон… импресьонисты, да… Раз уж фотография точно все передает… А скоро появится и цветная!

— Цветная! Вот я и говорю — как же тогда художники? — ахнула Термидора. — Это ж заработка у них никакого не будет!

— Вот, — Пелагея отрывисто кивнула. — Потому и рисуют они совершенно по-другому!

— Это, антиресно, как?

— Сама пока не видела, — честно призналась девчонка. — Но в газетах их выставки все время ругают! И детей запрещают пускать.

— Ого-о! Что же они такое рисуют-то, Господи?

После обеда, в ожидании бани, гости прошлись по деревне, ведомые лично старостой Аграфеной. Осмотрели и ухоженные поля, засеянные яровой пшеницей, ячменем и овсом. Еще выращивали лен, гречиху, подсолнечник и кукурузу — на силос. Сособой гордостью Аграфена Ивановна похвасталась небольшой табачной плантацией, разрабатываемой на паях с «неким господином». Я даже догадался, как сего господина зовут.

— На огородах картофель ростим, — уже на околице пояснила староста. — Смородину, малину, яблоки… Эвон — мельница! Моя!

Чуть выше по течению узкой порожистой Умборги виднелась водяная мельница с верхнебойным колесом. Невдалеке от мельницы зеленел заливной луг, на котором паслось стадо.

У самой реки, в ольховнике, возились мальчишки — похоже, вырезали удилища. По всей деревне росли тополя, черёмуха и рябина, вдоль заборов густо зеленели кустарники — та же смородина, боярышник, жимолость.

Вообще, Ново-Воронежка показалась мне довольно зажиточной деревней. Как похвастала староста, у них даже своя маслобойня имелась, тоже на паях. Масло делали для себя и немного на продажу. Табак же пока продавать не пробовали, не так и давно начали сажать.

Судя по некоторым уж совсем убогим хижинам, были в деревне и бедняки, социальное расслоение никуда не делось. Пока спасало освобождение от податей…

— Ране казаков на Амур переселяли, — щурясь от солнца, Аграфена Ивановна глянула на реку, словно бы силясь там что-то увидеть. Словно бы кого-то ждала… И это мне почему-то не очень понравилось.

— И желания у них особо не спрашивали. Все ж государевы люди!

Это я уже знал и без нее — специально казаками интересовался… все из-за того же Дьякова, чертова есаула!

Численность казаков в Приамурье ныне составляло около двенадцати тысяч человек — Амурское казачье войско, линия пограничной стражи. Все казаки, с семнадцати до пятидесяти шести лет, кроме воинской повинности, обязаны были еще много-много чего! Содержать дороги в районе своих станиц, перевозы через реки и ручьи, давать постой для проходящих воинских команд, провозить казачью почту, назначать сторожей для охраны общественных зданий, заниматься их ремонтом и нести еще многие другие повинности. Уж не позавидуешь! Крестьянам и впрямь было полегче.

Кроме охраны границы, казачки занимались рыбными и лесными промыслами, звероловством и охотой. Хлебопашество же было развито в станицах, расположенных ниже Благовещенска по теченью Амура. Здешние же почвы считались неблагоприятными… Хотя, вот, Ново-Воронежские разрабатывали и не жаловались!

Мы вылетели из бани, словно револьверные пули! На ходу одеваясь, бросились мимо деревни, к лесу, словно преследуемые злобными духами тайги, о которых так много знали тунгусы. Один из этих духов, на мой взгляд, имел даже имя, фамилию и даже отчество — Николай Семенович Огнев!

Эх, как не вовремя! Как не вовремя-то…

— Вон, у реки… Гляньте! — резко остановившись, указал рукою Базиль.

На берегу уже собиралась процессия, точнее сказать, «комитет по торжественной встрече» в лице старосты и ее людей. Да что там говорить — почти вся деревня сбежалась! Что, и в самом деле, Огнева встречали?

— Та-ак… Парни, давайте к нашим! А мы, Базиль, поглядим… прикинем…

— Хорошо, — кивнув, за всех отозвался Федор. — Будем вас ждать. Денек, вроде, хороший стоял… сухой, жаркий. Может, падь-то и подсохла?

— Дай-то Бог, Федя! Дай-то Бог…

Дав указание охранникам, мы с Базилем нырнули в заросли ольховника, бредины и вербы, тянувшиеся по берегу реки. Близко не подходили — в деревне имелись собаки. Впрочем, и так уже можно было все хорошо разглядеть.

Деловито шевеля веслами, к берегу подплывали три большие лодки — вельботы — со сложенными мачтами и каким-то грузом в ящиках и больших сундуках. Снова динамит? Или, на этот раз что-то для торговли… Какая-нибудь контрабанда, иначе зачем все прятать в столь отдаленных местах?

На переднем вельботе, на носу, стоял грузный осанистый барин с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом, одетый в короткий сюртук и полосатые, заправленные в высокие ярко начищенные сапоги, брюки, называемые местным народом американскими. Тут и узнавать было нечего — собственной персоной Николай Семенович Огнев, купец первой гильдии, ушлый и хитрый черт… и мой давний вражина!

В каждом судне еще было человек по полдюжины, всего, таким образом, вместе, как минимум, около двадцати. Многовато!

— Десять винтовок, — прикидывая, шепотом считал Базиль. — Похоже, берданки… Это только то, что видно. Еще на поясе у Огнева — револьвер… И у того, что сзади — тоже. Да, полагаю, они все не с пустыми руками!

— Тоже так думаю!

Я согласно кивнул, глядя, как Огнев, выпрыгнув из лодки и раскатисто хохоча, принялся обниматься со старостихой:

— Ах, Аграфена Ивановна! Соскучился по тебе! Рад. Рад…

— И мы все рады, Николай Иванович! — обернувшись, староста махнула рукой. — Семен! Селифане! Почто стоите-то? Берите всех, разгружать помогайте!

Вельботы причалили к берегу… точнее говоря, их просто втащили носами на каменисто-песчаную отмель. Корма у этих больших лодок была точно такая же заостренная, как и нос, так что разворачиваться потом нужды не было. Просто столкнули суденышки с мели — и плыви себе.

Началась суета, деревенские принялись вытаскивать из вельботов груз — сундуки и ящики. Все с шутками, с прибаутками — видно было — рады!

— Опа, опа, пошла Европа! — управляясь с ящиком, весело приговаривал Семен.

Селифан тут же с хохотом продолжил:

— Америка, Китай, Груня — вылетай!

— А почто Груня-то? — рассмеялся Семен. — Тебе ж всегда Термидора глянулась!

— Мне? Термидора? Это кто ж такое сказал?

Неловко взмахнув рукою, Селифан уронил ящик едва ль не себе на ногу. Хорошо, время отскочил, и груз с хрястом грохнулся об камни. Не выдержав, затрещали доски, и на берег посыпались жестяные коробочки свинцово-серого цвета.

— Патроны! — ахнул я.

— Ну да, — невозмутимо кивнув, начальник охраны прищурился и вытянул шею. — Так оно и есть, шеф! Унитарные патроны центрального воспламенения с металлической гильзой и дымным порохом… предназначенные для винтовки Бердана образца тысяча восемьсот семидесятого года! Одна-ако! Куда столько? Господин Огнев здесь что же, с кем-то воевать собрался?

— Может, просто, на всякий случай, — шепотом предположил я. — В случае нужды отсидеться… А, впрочем, запишем пока в загадки! И будем иметь ввиду.

— Эх ты, черт неловкой! — хмыкнув, Семен заругался на незадачливого грузчика. — Хорошо, не алмазы просыпал!

— Алмазы, не алмазы… — а кое-что раздобудем! — хвастливо ухмыльнулся один из «огневцев» — румяный парень с кучерявой бородкою и круглым глуповатым лицом.

— Меньше болтай, Тетеря! — хмуро бросил ему напарник, угрюмого вида мужик с черной окладистой бородой и перебитым носом. — Может, дольше и проживешь.

— А я чо, дядько Пахом? — испуганно отпрянул парниша. — Я ничо. Ничо такова…

Я покусал губы:

— Ладно, идем… Завтра утром — на падь. Подсохла, не подсохла… А, похоже, других вариантов у нас не осталось.

— Должна б подсохнуть, — выбираясь из зарослей, пробурчал Базиль. — День-то сухой отстоял… О! Смотри-ка — девки! С корзинками… Запыхались все… видать, из лесу! Черт… нам бы спрятаться бы!

— Поздно, Василий Михайлович! Вон, девки-то уже руками машут… — я вдруг усмехнулся. — А, может, и к лучшему! Здравствуйте, девицы! Поди, за ягодами ходили?

— Да ягоды-то еще не поспели, мил человек!

— А вот грибы — да!

Девчонки отвечали наперебой. Три подружки лет по пятнадцати или того младше. Одна — с темной косой, и две — светленькие. Этакие крестьянские красотки.

— Тепло нынче, да и дождило… Вот и грибы!

— Ничего себе! — я с любопытством заглянул в корзинку. — Подосиновики, подберезовики, белые… Ого!

— Это разве еще много? — приосанилась темненькая. — Много в августе будет. Тогда и насушим, и насолим. А посейчас так, на жареху.

— Приятного аппетита! — я усмехнулся и тут же перешел к главному. — Да, девчонки… Мы тут вынуждены срочно уйти… даже не попрощались. У нас тут еще одна экспедиция, отряд. Так мы вот встретились и решили вместе. На Плутояр пойдем, так посмотрим…

Я нарочно назвал противоположную от Листвяной Пади сторону.

— Может, там и будем строить…

— На Плутояре? — разочарованно переглянулись девчонки. — Далёко! Ох… вот бы на паровоз посмотреть! Говорят, черный такой, стра-ашный!

— Ну, не страшней парохода! — Базиль громко расхохотался. — Парохода ведь вы не боитесь?

— Парохода — не-ет!

— Девушки! Вы там попрощайтесь за нас, — напомнил я. — Аграфене Ивановне наши извинения передайте. Ну, случилось так — вынуждены срочно уйти…

— Передадим, ништо-о!

— Да! И за баньку — особая благодарность.

Девчонки ушли, помахав на прощанье руками, и мы с Базилем быстро направились к лесу. Нужно было успеть до наступления темноты. Темнело сейчас где-то полдевятого, время еще имелось.

— Как думаете, шеф, поверит Огнев? — прошагав минут пять, поинтересовался Хватов.

Я повернул голову:

— А почему бы и нет? Что ему до каких-то железнодорожных экспедиций? Если это и угроза, то уж о-очень отдаленная. Пока еще дорогу построят!

— Ну, а вдруг он вспомнит про нас, про форт Громов? — не отставал Базиль, перебирая в уме все самые неблагоприятные для нас версии.

— Не вспомнит! — я убежденно тряхнул головой. — Форт Громов отсюда — не ближний свет. А эти места господин Огнев явно считает своими. И чувствует здесь себя очень даже уверенно! Судя по тем же картинам. Ну, а что? От границы далеко, хунхузы здесь вряд ли появятся. Ну, а бродячие спиртоносы-китайцы никакой угрозы не представляют — в изобразительном искусстве они точно не разбираются! Ну, а насчет нас…

Я ненадолго задумался, глянув на пробегавшие по небу облака, подсвеченные золотистым садящимся солнцем:

— Огневу и в голову не придет, что мы можем пуститься в такую вот авантюру! Тем более, со столь немногочисленными силами. Не-ет, вряд ли…

— Но, ведь… юная барышня с фотоаппаратом — слишком уж примечательно! — задумчиво возразил Базиль. — Тем более, она так много о себе рассказала.

— Вот именно, Василий Михайлович — о себе! — улыбнулся я. — А не о форте. Ну, девчонка… ну, фотографирует… ну, знакомая, может быть… И что с того? Почему бы ей и не подработать в железнодорожной экспедиции? Не-ет, встречи с нами Огнев не ожидает никак!

— А описание? Ну, словесные портреты?

— Да таких, как мы, мужиков… — я громко расхохотался. — Слава Богу, старицу Пистимею в деревне не видели. Да, ее увидели косари, но издалека, мельком… Тем более, старица вполне может навестить отдаленный скит, как она раньше и делала! Ничего необычного.

— Однако…

— Однако — да, Василий Михалыч! Согласен, — перебил я самым серьезным тоном. —. Нынче нам все время нужно быть начеку! Кто знает, сколько еще пробудет Огнев в деревне? Не пойдет ли он в скит? И зачем ему столько патронов?

— В скит он, скорее всего, заглянет, — предположил начальник охраны. — Но, думаю, не завтра. Он же почти у себя дома, расслабился — это видно! Банька с дороги, водочка… Завтра с утра — опохмел… Но, да! Не худо бы нам поторопиться… Или, наоборот, подождать, покуда огневские уплывут себе с Богом.

Я дернул шеей:

— Нет, друг мой, ждать мы не будем! Во-первых, как я уже сказал — неизвестно, сколько Огнев намеревается здесь пробыть? А, во-вторых — и в тайге есть чужие глаза и уши. Так что уж лучше поспешить!

В лесу, у шалаша, нас уже ждали. Все были готовы, собраны… И могли выступить в путь хоть сейчас.

— Матушка… — я подошел к сидевшей в отдалении Пистимее. — Как думаете, можно ли выйти рано поутру?

— Если дождя не будет — пойдем, — сухо кивнула старица. — Господь в помощь.

— Хорошо! — я обернулся и повысил голос. — Тогда сейчас всем спать. Выступаем завтра с рассветом.

Все повалились на лапник, устраиваясь поудобнее. Базиль в полголоса расставлял ночные посты:

— Первая повинна ночи — Федор и Степан, вторая — Еремей и Митрий. Всем ясно?

— Ага!

— Глядите у меня — смотреть в оба!

Улегшись на лапнике, я принялся подсчитывать все наше вооружение. Итак… У охранников — винтовки Бердана. Две старого образца — «номер один», и две — «номер два», нового. Ну, патроны там походят. Винтовка Бердана — оружие грозное… и патронов хватает. Еще — охотничьи ружья. У Ивана — «сибирка», и у Кондратия — «турочка», дробовик на белку. Теперь — револьверы. У меня и Базиля — надежные «Смит-Вессоны», и у Пелагеи — компактный револьверчик «Ladies Colt» тридцать второго калибра с укороченным стволом и эбонитовой накладкой на рукоятке. Кстати, подарок Решникова. Я даже и не видел когда он его и купил! Однако — вот… Подарок. На будущею свадьбу, что ли? Я давно заметил, доктор и юная пансионерка друг к другу неравнодушны.

Мы вышли на рассвете. Было прохладно и росно. Солнце еще только начинало золотить высокие вершины лиственниц, сосен и кедров. В лесу пели птицы, дятлы неутомимо стучали по стволам, а при подходе к пади прямо из-под моих ног вылетела, испугано забив крыльями, какая-то крупная птица. Терев? Рябчик? Дрофа?

Вскоре впереди появилась зыбкая болотная марь, местами поросшая кривыми елками, таволгой и осокой.

— Листвяная Падь, — склонившись, Пистимея пощупала рукою трясину. — Кажись подсохло. Ну, с Богом, помоляся… Пошли!

Перекрестившись двумя перстами, старица взяла в руку клюку и бесстрашно ступила на зыбкую тропу. Мы все со слегами в руках зашагали следом…

— Не слишком ли быстро идет? — промолвил шагавший позади Базиль. — Не вышло бы, как в прошлый раз! Ну, куда так торопиться?

Хлюпала под ногами зыбкая гать. Корявились по сторонам деревья. Все вокруг, казалось, дышало напряжением и близкой страшной смертью. Вот кто-то засвистел… видимо, чтоб было повеселее…

— Оставить свист! — тут же приказал Хватов. — Внимательней! Не забывайте про слеги… Барышня, вы там как?

— Нормально! — Пелагея отозвалась, тяжело дыша. Сапоги ее уже были полны коричневой болотной жижи, короткая курточка испачкалась в грязи, как и лицо, и волосы…

Оглянувшись, я поспешно спрятал усмешку — Пелагея нынче напоминала не утонченную барышню, воспитанницу частного пансиона, а, скорее, какого-нибудь парижского оборванца-гавроша.

— Давайте сюда ваш кофр! — Базиль протянул руку и улыбнулся. — Да не бойтесь, не уроню! Слегами пользоваться не забываем!

Шли. Шагали. Чавкала под ногами грязь и болотная жижа…

— После споем с тобой, Лизавета, — не к месту вдруг вспомнилось мне. — Вот выполним приказ… и споем.

Эх, Лиза Бричкина — так ты с Васковым и не спела, увы…

Чу!

Кто-то из парней все же ухнул в болото! Едва успели прянуть слеги… вытащили! Уф… Слава Богу.

Я утер со лба пот.

Через полчасика стало заметно суше, хотя под ногами по-прежнему чавкало. Впереди показались заросли какого-то растения высотой около метра с кожистыми темно-зелеными листьями и пышными молочно-белыми цветами. Резко запахло чем-то дурманеще-горьковатым, с небольшою кислинкою и заметными нотками дегтя и смолы. Однако, знакомо…

Багульник!

Черт побери! Его только и не хватало.

— Быстрее! — подогнал я. — Задержать дыхание!

Кто-то задержал. А кто-то закашлялся…

Где-то багульник на сопках цветет,

Кедры вонзаются в небо…

Обгоревшие бревна, черные угли, зола, похожая на пыль — это было все, что осталось от скита.

— Что ж тут такое случилось-то? — ахнула Пелагея. — Сами пожглись? Или поджог кто?

— То один Господь ведает! — Пистимея быстро перекрестилась и затянула какую-то молитву.

— Могли и сами, — осматриваясь, буркнул Базиль. — С раскольников станется.

— Да, случаи были.

Согласно кивнув, я приказал охранниками и эвенку проверить округу, сам же решил провести тщательный осмотр пожарища.

Да, что и говорить — от скита Спаса Нерукотворного остался лишь один частокол, и то частично обгоревший, да остатки хлева.

— Матушка! — обернулся я. — А где тут у них что было-то?

Снова перекрестившись, старица подошла ближе:

— Тут вот молельная изба стояла. Рядом — жилые избы. Сам видишь — сгорело все!

— Все, да не все! — с подозрением протянул Базиль. — Видал я пожары… А тут… Вот так, чтоб все и дотла? Так редко бывает. Если только специально, со всех углов.

— А еще костей нет! — вытащив фотоаппарат, Пелагея сделала пару снимков. — Ни костей, ни черепов! Ведь совсем-то полностью сгореть не должны бы! Ведь что-то да и осталось бы.

— А ведь верно! — оценил я. — Костей нет. Ни человеческих, ни коровьих… Матушка! Скот-то держали в скиту?

— Коров да коз — да, видала.

— И где же они все? — Базиль покачал головою. — Странно.

Я посмотрел на старицу:

— Может, куда ушли?

— Того не ведаю! — махну рукой, Пистимея отошла в строну и снова принялась молиться.

— Ага, не ведает она, — убрав фотоаппарат в кофр, неожиданно хмыкнул Пелагея. — Где-то ведь и тайная молельня должна быть! Ну, как у нас, в Устиновском… где меня… где вы…

Девушка замолчала и покусала губы — воспоминания-то были не из приятных!

А ведь и правда! Вот что значит — человек из скита. А старица все же была со мной не до конца откровенной! Ну да чего же было ждать? Мы для нее — Антихристы, как и весь окружающий мир.

— Да, подожгли аккуратно, — Кондратий испачкался в саже так, что стал походить на черта! — Правильно вы, Александр Андреич, сказали — со всех углов. Иначе б так бы не выгорело.

— Подожгли… — протянул я. — Но, прежде вывели скот, и сами ушли. Да и динамит наверняка, прибрали! Иначе бы тут вообще ничего не осталось, все б разбросало взрывом. Вон, рябину бы повалило точно, березы… Правильно ты, Кондратий, сказал — все сделали аккуратно!

— Интересно, куда только ушли? — начальник охраны неприязненно покосился на старицу. — Знает ведь, старая!

— Может и не знать, — возразил я. — На то она и тайная молельня, чтоб чужим о ней не рассказывать. Ну да, по поводу, куда ушли — думаю, скоро узнаем. Когда наши следопыты вернуться. Не сомневаюсь, найдем! Не на крыльях же они улетели?

Базиль покачал головою:

— А вот еще интересно, из-за чего так? Почему собственный скит пожгли? Почему сбежали? Кого-то испугались? Кого?

— Узнаем, — покивал я. — Всенепременно узнаем. Должны же мы этот чертов динамит найти! И все описание сделать!

За деревьями послышались голоса, и к пожарищу вышли наши.

— Там колея, следы… вдоль ручья, — быстро доложил Федор. — Еще — колея от тележных колес! Везли что-то тяжелое.

— Ну вот! — Хватов потер руки. — Сундуки, ящики с динамитными шашками. Пойдем по следам?

— Ну, а куда еще-то? — усмехнувшись, я посмотрел на эвенка. — Иван! А ты что скажешь?

— Вот, — без лишних слов таежник вытащил из кармана окурок!

Точнее, остатки свернутой из газеты самокрутки.

— Китайский табак, — понюхав, сообщил Иван.

— И газета китайская, — Базиль развернул окурок. — Вон, иероглифы… Похоже, свежая! Вон, и бумага еще не пожелтела.

— Дайте-ка сюда! — протянув руку, Пелагея без всякой брезгливости осмотрел окурок. — Ну да, китайская. Я даже вот эти иероглифы знаю! Это «Цзин-Пао», пекинская императорская газета. Она по всему Китаю есть.

— Что же, здесь еще и китайцы были? — начальник охраны зачем-то осмотрелся вокруг. — Хунхузы!

— Вовсе не обязательно хунхузы, — тряхнула головою барышня. — Те же спиртоносы, промысловики… Кто угодно! Границы-то толком нет.

— Ладно, — сказал я. — Пойдемте-ка по следам, глянем… Матушка! Прошу не отставать.

Я все же приглядывал за старицей. Сожженный скит, на мой взгляд, не подействовал на нее никак, лишь заставил о чем-то задуматься. Впрочем, старуха умела скрывать свои чувства. С нами она пошла без всяких вопросов — значит, и правда, была где-то неподалеку тайная молельня, схрон.

Идти стало труднее — хотя болотные мари исчезли, зато появились каменистые овраги и скалы, которые приходилось обходить. Собственно, и следов-то уже было не очень видно, их различал разве что Иван, почему-то становившийся все смурнее и смурнее. Нынче он не насвистывал, не напевал, даже не смолил свой любимой «носогрейкой», лишь хмуро поглядывал вокруг да недобро щурился. Ну, бывает… Настроение у людей вообще меняется часто.

Мы вступили в нагорье, густо поросшее сосняком и кедровым стланником. Тут и сям виднелись белые колокольчики кассиопеи и рододендроны. Правда, здесь они уже отцвели. Еще росло много шикши, так же именуемой водяникой или вороникой — вечнозеленый кустарник из семейства вересковых. Побеги ее, с мелким игловидными листьями, стелись по земле, образуя плотный ковер.

Вообще, горы занимали около шестидесяти процентов региона. На севере, куда сейчас продвигались мы, протянулись хребты Станового нагорья, к востоку переходящие в складчато-глыбовые горы Токинского Становика и Джугдыра. Южнее расположились системы хребтов Чернышёва, Янкан, Тукурингра, Соктахан, Джагды. На востоке — среднегорно-высокогорные хребты Селемджинский, Ям-Алинь с высокой горой Город-Макит, и Туран. На юго-востоке тянулись низкогорья Буреинского хребта и Малого Хингана.

Вот впереди, за деревьями, снова показались скалы и журчащий у их подножья ручей с вкусной холодной водою. Видно было, что раскольники устраивали здесь привал. Примятая трава, обглоданные рыбьи кости, кострище…

Ненадолго остановились и мы. Набрав водицы, запалили костер — еще у Ново-Воронежки Кондратий с Иваном запромыслили тетерева, которого там же и запекли, да наловили в реке рыбы. Вычистили, переложили крапивой да сунули в котомки — с собой. Как раз сейчас на ушицу.

— Красиво как! — искренне восторгалась Пелагея. — Горы такие — синее, сиреневые, розоватые даже! Небо — синее-синее, в облаках… а воздух какой прозрачный! Просто чудо какое-то, а не воздух! И так пахнет хвоей… Я бы сфотографировала, но… Поберегу пластинки! Уж, как-нибудь потом, на обратном пути. Если останется, на что снимать… Ой! Смотрите, кто это?

Чья-то стремительная тень метнулась за деревьями — и тут же пропала.

— Кабарга! — пояснил Кондратий.

Иван же так и не проронил ни слова, даже уселся чуть в стороне ото всех.

Улучив момент, я подошел к нему и присел рядом:

— Здесь что-то не так?

— Все не так, — эвенк дернул шеей. — Нехорошее, недоброе место. Люди говорят, где-то здесь вход в нижний мир. Хэрги Буга, царство мертвых! Там живут души умерших, злые духи и духи болезней. Тут есть пещеры, расщелины… И знаки, нарисованные на скале! Шаманы говорят, их нарисовал сам Харги — злой дух, хозяин нижнего мира. И мы сейчас рядом с ним! Ой, нехорошо. Ой, плохо!

Неожиданно для меня эвенк вдруг истово перекрестился и помянут святого Николая.

— Ты же веришь в господа, Иван! — хмыкнул я. — И боишься каких-то злых духов.

— Да, верю, — тунгус снова перекрестился. — В Господа нашего Иисуса Христа, в святых, в Богородицу… Но верю и в духов тоже! Наши добрые духи — они, как святой Николай, всем помогают. Злые же… Злые же — вредят! Нехорошо! Плохо! Некоторые из наших, я слыхал, поклоняются Харги! Они называют его — Авахи, и приносят жертвы. Есть черные шаманы, да! Здесь — дикий, некрещеный народ. Мокогиры, уиллагиры. монегры… Совсем небольшие роды. Но, все — охотники, воины.

— Так мы сейчас на их территории?

— Пока нет, — эвенк покачал головой. — Но скоро будем.

Поднявшись, я подошел к костру — в котле вовсю кипела ушица. А как пахло — умм!

Мой рассказ о злых духах особого впечатления не произвел, вызвав разве что усмешки. Впрочем, не у всех… Сидевшая в стороне Пистимея явно прислушивалась… И скорбно поджала губы.

— Слыхала, матушка? — словно бы невзначай проходя мимо, я искоса глянул на старицу. — Скажешь, дикари тунгусы все врут?

— Не скажу, — соизволила отозваться старуха. — Здесь где-то есть Бесов камень. Весь расписной. Зосима-старец рассказывал. Где-то там рядом у них и молельня, и схрон. Печера!

— В пещере, что ли?

— Того не ведаю. Печера — так он сказал.

— Александр Андреевич! — Базиль вдруг позвал меня громким криком.

Что-то случилось? Не зря же он так кричал…

Я быстро подошел к костру…

— Говори! — Хватов глянул на Митьку.

— Да это… — парень подтянул штаны. — Я тут это… Отлучился по малому делу… Слышу — лошади за кедровником ржут! Ну, точно.

— Та-ак…

Прихватив с собой Базиля и братьев-охотников, Степана и Федора, я отправился на разведку. Остальным было приказано ждать, не шуметь и «не отсвечивать».

Миновав кедровник, мы затаились в кустах рододендронов. Сразу за ними высились обрывистые сопки и скалы. В одной из сопок чернел пещерный выход! Рядом виднелись телеги, да под присмотром белоголового паренька паслись стреноженные лошадки.

— Ну, вот она — печера! — прошептал я. — Тайная молельня и схрон.

— Да тут, судя по всему и жить можно, — Базиль тихонько засмеялся и прихлопнул усевшегося на щеку комара.

По возращению, решали, кому идти к раскольникам. И тут главное слово имела Пистимея.

— Они боятся кого-то, скрываются, — резонно промолвила старица. — Чужие мужчины все — на подозрении! Пойду одна. Зосима-старец меня знает. Да и я их жизнь да обряды ведаю.

— Я тоже ведаю! — Пелагея уверенно выступила вперед. — Скажешь — нет, тетушка Пистимея?

— Мх-х! Отступница!

— На себя посмотри! Кто с Огневым связался? Вот уж Антихрист-то!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — замахав руками, старица как-то сразу сникла. — Ну, пусть так… Токмо это… В одежу женскую надоть! А то — в платье мужском, тьфу!

— Так мне только юбку! — быстро сообразила барышня. — Из рубахи можно сшить, быстренько… Нитки-иголки — с собой.

Я качнул головою:

— Ну, давай, шей…

— Коли хотите, так еще и горбуна вашего можно взять, — вдруг промолвила Пистимея. — Сразу видно — убогий! В скитах таких любят…

Так и пошли. Старица во всем черном, Пелагея в рубахе, платке и самодельной юбке, и каторжанин Кондратий. «Убогий», как обозвала старуха.

— Если что, кричите! — напутствовал я. — Истошно, как только можете. Мы рядом будем.

Я, Базиль и братья -охотники скрытно расположились в кедровнике. Я приложил к глазам бинокль… Слава Богу, изобрели уже… Видел, как вся наша троица остановилась у входа в пещеру. Тут же показались какие-то мужики в посконных рубахах, а за ним — седой как лунь дед в длинном черном балахоне с откинутым капюшоном и с посохом. Как видно, это и был старец Зосима.

Наши разом поклонились и по очереди поцеловали старцу руку. Тот довольно кивнул и, что-то сказав мужикам, призывно махнул посохом. Все скрылись в пещере… Теперь оставалось только лишь ждать… и надеяться, что все пройдет хорошо.

— Интересно, — протянул Базиль. — Сколько они там пробудут? Неужто, до утра?

Я усмехнулся и опустил бинокль:

— Да думаю, уж пораньше. Найдут причину, чай, не дураки… Ну, что, делать? Пока наблюдаем…

Засланцы появились часа через три. Кажется, вполне довольные…

— Ишь, — глянул в бинокль начальник охраны. — Улыбаются все. И те, и наши… Видать, встреча счастливо прошла.

Похоже, что так.

Прощаясь, старец расцеловала гостей в щеки. А Пелагею — еще и в губы!

— Вот гад! — Базиль негромко расхохотался. — А еще святоша!

Встретив наших в кедровнике, мы вернулись к ручью.

— Ну? — усевшись у кострища, с нетерпением вопросил я. — Что скажете? Костер ныне не разжигать?

— Почему ж? — старица отозвалась с неожиданною язвительностью. — Они нас давно уж заприметили. Ждали. Я сказала — мы святостью напитаться идем, а вы… так, охотники-звероловы. Мол, прибились к вам, чтоб одним по тайге не идти. Вместях-то все не так страшно! Ох… а святости-то у них нет!

Пистимея зло сплюнула и перекрестилась:

— Господи, Богородица-дева! Да что же все оборотни-то такие кругом? Огнев, Зосима… Про тебя, отступница, уж и молчу! Тьфу! Пойду, помолюся…

Старица отошла к ельнику и забормотала молитвы. Парни разжигали костер, Пелагей с Кондратием уселись рядом. Настал их черед.

— Всего в общине человек тридцать, — первым начал Кондратий. Из-под спутанных волос его весело блеснули глаза — умные, острые, нынче полные достоинства, а не прежней ненависти и боли. — Лет пять они следом за Зосимой со воего старого скита ушли, от старца Амвросия. Не сошлись, понимаешь, в вере! Здесь в основном — мужики. Женщин всего пять или семь… Сестрами их называют.

— Они все — жены, — Пелагея покусала губы. — Общие. Но, в первую очередь — старца. Остальным — как старец разрешит! Ох, Зосима этот такой ходок оказался! Меня в пещеры зазвал да всю исщупал! Тьфу… вспоминать противно. Но, виду-то я не показывала! Наоборот, улыбалась… Так старец-то подобрел, разговорился… Обедом нас потчевал, икону Спаса Нерукотворного показал! Старинная, в золотом окладе. И, видно цены — не мерянной!

Девушка покачала головой и продолжила:

— Так вот! На иконку эту — охотников много! Спиртоносы про нее прознали, китайцы. Объявились дня три назад. Хунхузы! Целая шайка… Вот раскольники-то сразу же и ушли. Зосима давно хотел в пещеры перебраться, в скиту-то слишком уж суетно. То охотники объявятся, то еще кто… Опять же, деревня рядом — соблазн! Вот и переселились… Тем более — случай такой! А в пещерах у них давно уж запасы…

— Да уж, — показал головой Базиль. — Только вот не пойму, зачем они старый-то скит пожгли? Можно было б продать. В ту же деревню! На дрова хотя бы…

— Эх, Василий Михалыч! — Пелагея вдруг рассмеялась. — Все они правильно сделали, все по своей вере! Сожгли, чтоб не опоганили скит-то… Да! Ящики с динамитом я видела! Все, как вы сказали — подписаны «Книги. Оптом». Там пещер много — так они слева, в крайней. Я заметила — где. Только вот темновато там — у раскольников одни свечки!

— Зато у нас — карбидные фонари! — улыбнулся Базиль.

— Все равно, фотографировать темновато будет…

— Там задокументируем, что да где… — я пригладил волосы. — А уж потом на улице снимем. Вообще, динамит надо где-то спрятать. Не с собой же до форта тащить! Хотя… пригодился бы.

— Вот-вот! — оживился Хватов. — Потом, по зиме, можно будет ватажку отправить.

— Отпра-авим, — я махнул рукой. — Все одно зимой старателям заниматься особенно-то нечем. Да! Не забудьте еще — шайка хунхузов где-то рядом рыщет! Вот только… за иконой ли они пришли? Сдается мне, не только за нею…

Я задумался, посмотрев в быстро темнеющее небо. Зудели комары. Рвались к небу рыжие искры. От костра одуряюще пахло ухою…

Картины Жэня Боняня… Так, значит, посланные в особняк Огнева грабители их так и не нашли? Купец оказался хитрее. Спрятал! И так далеко, что… Но, ведь как-то про них узнали! Если это, конечно, Ли Сючэнь здесь, а не какие-нибудь левые бандиты. Ну, узнать-то дело нехитрое — мало в Благовещенске китайцев? Да почти вся прислуга! Если так, если это Ли Сючэнь ищет свои картины, то… Что в них такого ценного? Ну, Жэнь Бонянь, да… Так сейчас и импрессионисты-то еще не раскрутились! Тем более, мало кому известный китайский художник. Ну, талантливый — и что? Что такого в его картах, ради чего надо так рисковать? Вторгнуться в чужую страну с вооруженной шайкой! Если это, конечно, Ли Сючэнь…

— Зосима мне вон что подарил, — Пелагея вытащила из-за пазухи… изящные резные четки. — В скитах такие называют — лествицы! Как бусы вполне можно носить…

Накинув на шею четки, барышня приосанилась и стрельнула глазами:

— Ну, как?

— Очень красиво! — одобрительно хлопнул в ладоши Базиль. — Моржовый клык? Древний вымерший мамонт?

— Ни то, ни другое, — девчонка важно скрестила на груди руки. — Зосима сказал, тунгусы называют их — зубы дракона! А еще сказал, здесь, у Бесова камня, спрятан какой-то старинный клад. Его искали многие, но, так и не нашли.

Клад… У Бесова камня… Этого еще не хватало! Клад…

Выманить раскольников из пещер решили просто, надежно и быстро. Ближе к утру подкрались, замотав лица тряпками, подняли беспорядочную стрельбу, орали, невесть что, а Базиль еще по-китайски ругался. Я тоже поддержал, когда уводили лошадок:

— Джили! Чери! Чанган! Хаваль на все ваши головы!

Такого староверы не стерпели — как же без лошадей? И, дождавшись, когда мы прекратили обстрел, тут же выскочили из пещер и бросились в погоню. Правда, осторожничали, слишком уж на рожон не лезли.

— В погоне — человек двадцать, — вернувшись вместе со мной и Пелагеей к пещере, прикинул Базиль. — Одни мужики.

— Понятно, — я быстро кивнул. — Значит, в пещере — женщины, дети… И старик! То есть — старец.

— Тот еще старец! — хмыкнул Пелагея. — Ну, что — идем?

Подойдя к пещере, девушка заглянула внутрь:

— Отче Зосима, э-эй? Где вы есть?

— Ой… никак Пелагия-дева! — выглянувший из пещеры старец держал в руках длинное увесистое ружье. И держал вполне уверенно!

— Это хто это с тобой, дева?

— Так охотники же! Я ж говорила…

— Стреляли, вот мы и пришли, — я повел плечом. — Думаем, может, помочь чем?

— Да уж как-нибудь без вас, бесов! — хмуро бросил Зосима. — Шли бы вы… А ты, девица, заходи, коли хочешь!

Мы с Хватовым переглянулись… Старец угрожающе качнул стволом:

— Ну? Пошто встали? Пальнуть?

— Это у вас английская пехотная винтовка Монтсторма? Образца шестидесятого года? — неожиданно спросил Базиль. — Переделана из дульнозарядной в казнозарядную капсюльную?

— Она самая и есть, — довольно похвалился дед. — А пошто спросил-то? Хочешь посмотреть, как стреляет? Так сейчас! У меня — живо…

Старик вскинул винтовку… Вот ведь чертов сектант!

— Знаю я, как она стреляет, — презрительно хмыкнул Базиль. — Просто мы могли бы капсюли вам продать. Или даже патроны! Она ведь подходит под латунный патрон?

— Подходит, — Зосима так и не опускал оружие, но все же немного подобрел. — А чего б за патроны взяли бы? Только знайте — денег у нас нет!

— Пушнина, меха… — я развел руками. — Что угодно! Даже золотые самородки возьмем.

— Ишь, какой… самородки! — дед задумался и опустил ружье. — И много у вас патронов?

— Да ящичек бы продали… Коль у вас тут стрельба! — усмехнулся Базиль. — Верно, пригодились бы!

— Да уж пригодились…

— Так, отче, пойдем, сам и глянешь! — начальник охраны развел руками. — Коли что — сюда принесем. Тут и расплатишься…

— Ну-у…

У нас и в самом деле имелся изрядный запас патронов для винтовок Бердана. Вот только подходили ли они оружию раскольников? Что ж, в крайнем случае, капсюли у нас тоже были.

Надо отдать должное, старец соображал быстро, и выгоду свою понимал — похоже, с патронами в новом скиту было туго.

Хм… Зато с динамитом — хорошо!

— Ин ладно. Идем! Только знайте, паляю я метко!

— Ну, вы сходите… А мы пока силки проверим, — я махнул рукой. — Хунхузы-то, вроде, убегли…

— Лошадок наших покрали, ироды! — закинув ружья на плечо, пожаловался старик. — И сбегли, тварюги трусливые! Ничо, наши догонят. Свое вернем!

Старец Зосима и Базиль скрылись в лесу, мы же с Пелагеей…

Поначалу чуть выждали…

Потом, дружно вытащив револьверы, начали, куда попало стрелять! И снова выждали… На этот раз — совсем чуть-чуть.

— Эй, Филофея! — заглянув в пещеру, заполошным голосом закричала барышня. — Филофея! Скорей!

Пелагея повернула голову, пояснила:

— Это старшАя у них…

Из пещеры выглянула женщина в глухом черном платке:

— Пошто орешь?

— Будешь тут орать! Хунхузы в лесу, рядом.

— Господи-и-и… А наши-то…

— Вот и я говорю! Живо икону спасайте! Уходите в распадок, прячьтесь. Да поскорей!

— Икону…

— Да скорей же! Скорей! А Зосиме-старцу я все обскажу!

Через пару минут немногочисленные местные женщины и дети шустро покинули пещеру и растворились в лесу. Двигались они бесшумно, как индейцы. И, естественно, забрали из пещер все самое ценное. Кроме динамита — с тяжелыми ящиками явно было некогда возиться… Вот еще — тащить всякое! Другое дело — икона да золотой песок… коли имелся. Так что с динамитными шашками — некогда.

А вот нам было, когда!

Повернувшись к лесу, я негромко свистнул… На зов ту же явились Кондратий сИваном. И с краденой лошадью! Которую тут же запрягли в телегу…

К телеге мы и вытащили ящики. Те самые — «Книги. Оптом». Пелагея все тщательно фотографировала. Даже сделала пару снимков в пещере, с карбидным фонарем — на длинную выдержку.

— Должно получиться! Теперь — здесь… Крышки надо открыть… Ага!

Пока она снимала, я, вытащив журналистский блокнот, зарисовал карандашом схему пещеры…

Карандаши у меня были хорошие, в бордовой деревянной оболочке с золотисто надписью — «1884 Ф. В. Карнацъ. № 2». Карандашная фабрика Карнаца считалась одной из лучших в России. А вот в здешних местах карандаши не делали — не было хорошего сырья. Точнее, имелось, но далеко — в Забайкалье, у нерчинской каторги. Вот там карандаши делали… но мало.

Я задумался, но быстро вернулся «на землю». Торчать тут слишком долго было нельзя — в любой момент могли вернуться Зосима и посланные им в погоню люди.

— Увозим, живо! — оглядевшись, скомандовал я. — Иван дорогу знает.

Наш тунгус скривился — дорогу он знал, пусть и примерно. Просто вот ехать туда ему совсем не хотелось!

Еще бы… Чертово нагорье! Вход в нижний мир — Хэрги Буга, царство мертвых! Однако, деваться-то было некуда. Нагорье — единственное наше спасение! И там вполне можно спрятать ящики с динамитом.

Чем дальше в горы, тем трудней было ехать. Лошака тянула едва-едва, жалобно скрипели колеса.

— Ладно… Стоп! — углядев подходящий распадок, распорядился я.

Место казалось глухим, да и дальше все равно дороги не было. Сосны, лиственницы, заросли каких-то колючих кустов — вполне, вполне…

— Вот сюда и сложим! Осторожнее!

Аккуратно замаскировав ящики с динамитом хвоей и сухостоем, мы переглянулись, вполне довольные результатом. Хорошо спрятали, надежно. В трех шагах пройдешь — не заметишь!

— Надо место запомнить, — резонно заметила Пелагея. — А то сами потом не найдем.

— Схему нарисую! — я полез за блокнотом.

— Зачем? Сейчас сфотографирую.

Девушка проворно вытащила из кофра фотографический аппарат и сделала снимок. Да и я все же, на всякий случай, запомнил местность, обращая пристальное внимание на все возможные приметы. Большой серый камень метрах в десяти. Корявая сосна впереди, слева. И справа… Справа, примерно в сотне шагов, торчала высокая белая скала! Вот это — да, вот это — примета.

Что-то показалось мне странным. Я вытащил бинокль… И ахнул!

— Ч-черт побери! Рисунки! Петроглифы…

— Что-что? — тот час заинтересовалась барышня. — Какие еще рисунки?

— Вон там, на скале! А ну-ка, пойдем, посмотрим.

— Э-э, Лександр Андреич, я нэ пойду-у! — Иван весь затрясся, задрожал мелкой дрожью. — Нэ пойду, и вам нэ советую! Там — Харги, дьявол! Хэрги Буга — земля мертвецов! Нижнее царство. Нет, нет…

— Я, пожалуй, тоже не пойду, — передернув плечами, перекрестился Кондратий. — Ну его к ляду!

— Темные вы люди! — Пелагея свернула глазами и засмеялась. — Это ж — для науки! Бесценно! И снимки, фотографии… Я первая сделаю! Потом — в журнал… Дядя Саша, идем!

Да, мне не показалось! Это были петроглифы — рисунки, изображающие людей, животных, небесные светила, природные явления и персонажей забытых древних мифов. Некоторые фигурки выглядели совсем уж абстрактно, как загадочные наборы черточек и кружков. Древние люди, населявшие эти края, рисовали охрой. Та глубоко впиталась в камень, поэтому изображения отлично сохранились до наших дней.

— Так вот он какой, Бесов камень! — восхищенно протянула Пелагея. — Никогда такого не видела. Только слыхала… Как ты сказал, дядя Саша? Петроглифы?

— Да, петроглифы. Таинственные письмена и рисунки, сделанные древним народом. Такие есть и в Карелии, и на северах… — с удовольствием поведал я. — Им где-то около десяти тысяч лет.

Еще в прежней своей жизни я знал, что самые известные наскальные рисунки находятся в Сковородинском районе, примерно в тридцати километрах от поселка Ерофей Павлович. Здесь, в тайге, стоит каменный столб высотой почти десять и шириной шесть метров, полностью покрытый рисунками, нанесенными светло-красной и темно-бордовой охрой. Это место было священным для эвенков, которые приходили туда для обрядов и ритуалов на протяжении многих веков, о чем красноречиво свидетельствовали многочисленные археологические находки: каменные наконечники стрел, фрагменты керамики, бронзовые подвески, датируемые от времен неолита. Всего в семи районах Приамурья было известно около двух десятков подобных памятников.

— Ой… забыла снять! — Пелагея снова вытащила фотографический аппарат… считавшийся по этим временам переносным и вполне компактным, но весивший около четырех килограммов. Попробуй, целый день потаскай-ка! Но, упорная девчонка справлялась…

— А вот еще хотела спросить…

Сделав снимок, Пелагея повернулась ко мне… и резко замолкла! Серые очи ее округлились…

— Дядя Саша… там…

— А ну, руки в гору! — словно собачий лай, прозвучал чей-то жесткий голос. — Я сказал — живо! Перестреляем, к дьяволу, всех!

И что оставалось делать? Для начала — хотя бы во всем разобраться, хотя бы кое-что понять.

Мы медленно подняли руки…

Тот же голос что-то повелительно бросил, кажется, на языке эвенков. Судя по всему — приказал сообщникам нас обыскать. Что и было проделано быстро и на редкость ловко.

— О-па! Револьвер! Хэгды. И еще один. Хулукун, хо!

Да, эвенки! Тунгусы, как их называли. Хэгды — большой, хулукун — маленький. Эти слова я понимал.

— Па-авернитесь! Медленно!

Мы повернулись…

Тунгусов было около десятка. Все на лошадях, лишь двое молодых парней спешились. Верно, они нас и обыскивали. Вооружены… Неплохо вооружены, совсем неплохо! Капсюльные ружья, берданки, ножи… Одеты все традиционно — короткие кафтаны — мирэлэн — с длинным «хвостом» сзади, прозываемый остряками — «тунгусский фрак». «Хвост» нес весьма практическую нагрузку — на него обычно и садились, а не прямо на холодный камень или землю. Нагрудники-хэлми, короткие штаны-хэрки с прикрепленными к ним ноговицами. Вся одежда и обувь — из тонкой замши.

Прямо перед нами, верхом на вороном коне, сидел главный — высокий, худой с жестоким скуластым лицом и узкими темными глазами. Нагрудник его был щедро расшит бисером, на плечах чернела накидка из вороньих перьев, на шее — ожерелье из черепов какой-то мелкой дичи.

— Так и знал, что здесь лучи — русские! — тонкие губы главаря изогнулись в змеиной ухмылке. — Вы посмели нарушить покой наших великих духов! Зачем вы осквернили святое место? А? Что скажете в свое оправданье, лучи?

Черт! Вот это вляпались! Только местных шаманов нам и не хватало для полного счастья!

— Мы… мы не знали… — подала плечами Пелагея. — Мы случайно, да…

— Дэ-ушка! — вожак снова улыбнулся… и улыбка его мне не понравилась! Как не пришлась она по душе и моей юной спутнице.

— Тэбе сколько лет, дэушка?

— А какая разница?

— Ты не замужем?

— Странный вопрос! Ну, допустим, нет.

— Аят! Аят! Хорошо! Очень… Гарпанча, Аксик! Хоп!

Все те же молодые парни проворно связали нам руки, веревки же приторочили к лукам седел.

Так вот мы и пошли! Хорошо, ехали эти гады неспешно. Фотографический аппарат и кофр с фотопластинками они, кстати, подобрали — не выбрасывать же! Правда, я сильно сомневался, знают ли дикари, что это такое?

Да уж, попали… Впрочем, ненадолго. Я ни капельки не сомневался, что Иван с Кондратием уже очень скоро отыщут нас по следам. Куда мы пошли, они знали, и, если сильно задержимся — начнут искать.

Лишь бы нас не увели слишком уж далеко…

— Ничего, Пелагея! Прорвемся! — поверну в голову, подбодрил я.

Ехавший рядом тунгус замахнулся кнутом:

— Нэ говорить! Нэ говорить! Малчать, тихо-тихо.

Тихо-тихо… Они что, кого-то боялись?

Пользуясь случаем, я старался получше рассмотреть наших похитителей, по возможности проявляя внимание к самым мелким деталям. Один из парней — шустрый, с острым живым лицом и вытянутыми карими глазами, чем-то напомнил мне молодого Че Гевару, только без бороды, а с тоненьким редкими усиками. Которым парниша явно очень гордился, да и вообще, пытался выглядеть франтом! Бахрома на кафтане, юфтевые сапоги, вместо нагрудника — явно покупная городская сорочка с желтым шейным платком! Не дикарь, не-ет… Явно уже где-то в городе пообретался. И так посматривал на Пелагею… С интересом… и, кажется, без злобы. В отличие от главаря! Неужели, тот и в самом деле шаман? И что же, нас скоро принесут в жертву? И… зачем он выспрашивал, замужем ли Пелагея?

Двигались мы почти бесшумно — тунгусы тоже промеж собой не болтали и, как мне показалось, старались, чтоб их никто не заметил…

Да нет, не показалось! Вон, как шуганулись от кабарги! А она — от них.

Не-ет, по своей земле так не ходят! Ну, ведь каждого куст боятся. Ладно, поглядим…

Где-то через пару часов мы свернули в распадок, затем вновь поднялись на сопку и вскоре оказались в каком-то урочище — едва пройти лошадям. Темно! Какие-то кругом буреломы, овраги — ноги сломать! В таких гиблых местах люди не живут и стойбища не устраивают… Разве что — тайный схрон!

Ну да — вот и чум! Ну и выбрали же место…

Посреди буреломов и зарослей стоял обычный тунгусский чум — конический шалаш из жердей, покрытый по-летнему — берестяными полосами-нюками. При перекочевках каркас оставляли на месте, а материал для покрытия брали с собой…

Однако, один только чум. Ни лабазов для хранения мяса и прочего, ни навесов, ни изгороди… Странно! Эвенки так не живут!

Тем не мене, все спешились…

— Похоже, пришли, — глянув на Пелагею, я ободряюще улыбнулся. Девчонка тоже улыбнулась в ответ.

Главарь был чем-то недоволен, все время ярился, ругался… вот ударил кого-то, пнул… Сильно досталось и франту. Все терпели молча, а этот вот — выругался. Хоть и в полголоса, но — таки да. Я для себя отметил.

В чум нас и поместили! Связанными. Просто усадили на мох. Сами же тунгусы опять повскакали на лошадей и уехали, оставив двоих сторожей — того самого франта и дюжего детину с пудовыми кулачищами и заплывшими жиром щелочками-глазами. Детина, похоже, остался за старшего — все покрикивал на франта, один раз даже чуть не ударил… Сквозь прохудившуюся бересту чума мы прекрасно видели все. И слышали.

Франт на толстяка не обижался, наоборот откуда-то притащил плетеную баклажку. Уселся на мох, скрестив ноги, подмигнул:

— Э, Бургуми! Водка?

— Водка? Аят! — сразу же оживился детина. — Аят, аят, Гарпанча! Хох… Тыкупча-сонин, у?

— Тыкупча? Хо! Водка — аят! — презрительно скривившись, франт первым сделал глоток и передал баклажку своему сотоварищу.

— Да уж, — прошептал Пелагея. — Те еще сторожа! Пьяницы!

— Ничего! Здесь скоро наши будут. Ха! А те-то… Один, похоже, заснул… Давай-ка развяжемся!

Развязаться мы не успели — молодой с любопытством заглянул в чум:

— Ну, как? Что скажем-расскажем? Пить хотите?

— Водку? — усмехнулся я.

— Водки нет! — парень улыбнулся и развел руками. — Только вода. Будете?

— Да не худо бы…

— Тогда вот! Пейте.

Еще она баклажка. На этот раз — с водой.

Сторож наш, похоже, уходить, не собирался, и был настроен довольно дружелюбно.

— Меня Гарпанча зовут! Что значит — Солнечный луч.

— Красивое имя. А я — Пелагея. А это дядюшка мой, Александр.

— Аят! Хорошо. Старатели? Охотники? Звероловы?

— Изыскатели…

— Хо?

— Железная дорога!

— А! Паровоз! Аят — хорошо! Строить будете?

— Не сразу.

— Все равно — хорошо. Этот… как его… Прог-ресс!

Прогресс! Одна-ако…

— Его Бургуми зовут, — кивнув на храпящего напарника, пояснил Гарпанча. — Что значит — Толстый.

А парень-то, похоже, не дурак выпить… и поболтать!

— А это что за ящик?

— Фотографический аппарат!

— А! Слышал. Картины делать, ага.

— А главный ваш? — быстро спросил я. — Он кто?

— Тыкупча-сонин? Великий шаман нашего рода!

— Нет у вас никакого рода! — вдруг заявила Пелагея. — Вы просто бродяги. Это же сразу видно!

— Мы не…

— Бродяги, бродяги — не спорь!

Парень, к моему удивлению, и не спорил! Просто смотрел на Пелагею, открыв рот:

— Почему так думаешь? Скажи!

— Так ясно же! — барышня посмотрела на Гарпанчу, как на ребенка. — Все тунгусские роды, кроме ясачного обложения, еще несут повинности. Ну, на содержание школ и присутствий, на ремонт зданий, отупение освещение… Еще и подводная повинность…

— О, да, да!

— Вот и довели тунгусов до крайнего изнеможения и упадка! Так даже в газетах писали, — барышня резко тряхнула головою. — Не вы одни нынче в бродягах… Ты нам руки-то развяжи!

— Зачем?

— А как же мы пить-то будем? — резонно заявила Пелагея. — Потом свяжешь обратно. Да! А что этот ваш… шаман… спрашивал, не замужем ли я? Жениться хочет?

Тут и я насторожился. Гарпанча же неожиданно осунулся и помрачнел:

— Тыкупча — плохой, злой человек! И очень… как это говорят… суеверный! Тут все клады ищут… Вот и мы… Тыкупча сказал — есть такое поверье, если в полнолуние духам в жертву девственницу принести… Сжечь с багульником! И духи покажут клад. Обязательно! Тыкупча верит. Потому, как тебя увидал — сказал: удача!

— Ну вот! — хмыкнула девушка. — Опять меня на костре сжечь хотят! Да сколько ж можно?

— Гарпанча… — я пригладил бороду. — Ты, я вижу, человек неплохой… А чего с упырем этим связался?

— Денег хочу! — честно признался парень. — Из рода своего сбежал. А одному в тайге не выжить! И не только в тайге…

Вот тут я заулыбался во весь рот:

— А зачем одному? Давай к нам, на прииск! Мне такие люди нужны. Хочешь — золото мой, а хочешь — в охрану. Около тысячи рублей в год! В управе столько жалованья не получают… Вот, нам поможешь и…

Снаружи послышалось лошадиное ржание, раздались громкие гортанные голоса. Бандиты-кладоискатели возвращались…

— Ну, Гарпанча, решайся! Станешь свободным… и богатым! — подбодрил я. — Сейчас — или никогда!

Гарпанча не мигая смотрел на меня в полумраке чУма. Я видел, как в его карих глазах мечется отчаяние и надежда — та самая борьба, которую я сам переживал не раз. Он молод, этот парень. И он хочет жить. Не просто существовать в этой банде дикарей, а жить — по-настоящему, свободно, с достоинством. Да к тому же с такими деньгами… Можно и в самом деле новую жизнь начать.

Я не торопил его. Слова сказаны, предложение сделано. Теперь выбор за ним. Нужно выждать. Торопить — только все портить. А я знал, что выбор будет правильный, Гарпанча не дурак, все прекрасно понимает.

Эвенк медленно поднялся. Бургуми храпел у входа, сжимая в руке пустую баклажку. Гарпанча бесшумно, как кошка, подошел к нему, присмотрелся. Потом эвенк шмыгнул ко мне. Пальцы его — тонкие и ловкие — принялись распутывать веревки на моих запястьях.

Я перевел взгляд на Пелагею. Она тоже смотрела на него, широко раскрыв глаза, но молчала — умная девочка.

— Спасибо, — одними губами прошептал я эвенку.

Гарпанча не ответил. Только указал на выход из чума и приложил палец к губам.

Веревки упали. Кровь хлынула к онемевшим кистям, и я едва сдержал стон — руки горели огнем. Но некогда было жалеть себя. Я перехватил веревки на ногах, освободился и тут же принялся развязывать Пелагею.

— Тихо, — прошептал я ей на ухо. — Мы уходим.

Она кивнула. Ее руки дрожали, когда я перерезал последний узел, но лицо оставалось спокойным. В этой девчонке было больше мужества, чем в иных мужиках.

Гарпанча уже стоял у выхода, приподняв берестяную полосу нюка. Снаружи лился лунный свет — холодный, серебряный. С одной стороны хорошо — освещает путь. С другой стороны — освещает не только нам и если за нами пойдет погоня…

— Пошли, — одними губами сказал эвенк.

Мы выскользнули из чума.

Ночь. Пахнет сыростью, хвоей. Гарпанча двинулся вперед, не оглядываясь, и мы с Пелагеей устремились за ним. Я схватил девушку за руку — не столько чтобы вести, сколько чтобы не потерять в темноте.

Сзади, из чума, все еще доносился тяжелый храп Бургуми. Он так и не проснулся — видимо, баклажка с водкой была не первой в этот вечер. Но, черт побери, мне казалось, что каждый хруст ветки под ногами разносится по всей тайге, как выстрел из пушки.

— Сюда, — шепнул Гарпанча, сворачивая в заросли стланника.

Мы нырнули в кусты, и я услышал, как сзади хрустнула ветка. Замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, и я молился, чтобы это был просто зверь.

Тишина. Ничего. Только уханье филина и шелест листьев под легким ветром.

— Идем дальше, — сказал я, чувствуя, как Пелагея крепко сжимает мою ладонь.

Мы шли, наверное, с полчаса. Я потерял счет времени, когда внезапно сзади раздался треск — громкий, яростный. Кто-то ломился сквозь заросли, не таясь, с хрустом и матом. Как же мне хотелось верить, что это зверь. Но был это тот, кто хуже зверя — человек… Да и не один…

Гарпанча резко остановился, прислушался.

— Проснулись, — прошептал он. На его лице заиграли желваки.

— Знаю, — ответил я, оглядываясь. — Бежим.

Мы побежали.

Гарпанча вел нас зигзагами — петлял между кедрами, нырял в папоротники, перепрыгивал через ручьи. Казалось, он знает этот лес до последнего камня. Хотелось, по крайней мере, верить в это…

Где-то сзади залаяли собаки. Злобный, захлебывающийся лай, таким лаем тунгусские псы берут след. Ох, даже представить жутко что будет, если нас поймают эти псы.

— Быстрее! — крикнул Гарпанча. — Собаки! Они нас учуют!

Я оглянулся. В темноте мелькнула большая, мохнатая тень. Одна из собак была совсем близко. Эвенк, не оборачиваясь, выхватил из-за пояса нож и швырнул его назад, в темноту.

Раздался визг. Вторая собака залаяла злее.

— Сюда! — Гарпанча схватил Пелагею за руку и потащил в сторону, к зарослям ивняка.

Я бросился следом. Мы нырнули в густую стену кустов и оказались на краю оврага — глубокого, с крутыми глинистыми склонами. Эвенк не раздумывая столкнул Пелагею вниз, и я услышал, как она охнула, ударившись о землю. Затем толкнул меня, и я покатился по скользкой глине, царапая руки о корни, пока не врезался спиной в мягкую землю.

Гарпанча спрыгнул следом, и мы забились в темный провал — старую медвежью нору, расширенную водой и временем.

— Тихо! — шикнул эвенк.

Мы прижались друг к другу, затаив дыхание.

Сверху, на краю оврага, послышались голоса. Кто-то ругался по-эвенкийски — я разобрал только имя Тыкупчи и какие-то проклятия. Собака — вторая — кружила на месте, тявкала неуверенно, то приближалась к оврагу, то отбегала. След обрывался, и она не понимала, куда мы ушли.

Гарпанча зажмурился, и я увидел, как его губы беззвучно шевелятся.

«Молится», — понял я.

И кажется молитва сработала. Собака залаяла в другую сторону — туда, где Гарпанча специально увел след перед оврагом. Голоса удалились, топот сапог стих, и снова стало тихо.

Мы еще некоторое время сидели в темноте, слушая, как затихает погоня. Я почувствовал, как Пелагея дрожит — от холода и страха. Я обнял ее за плечи, прижал к себе, ощущая, как колотится ее сердце.

— Они ушли, — выдохнул я, когда тишина стала полной.

— Вернутся, — буркнул Гарпанча. — Тыкупча как медведь, не уйдет, пока не убьет.

— И на медведя есть свой капкан.

Я с трудом встал на колено — глина оказалась скользкой. Огляделся. Не знаю, сколько мы сидели в этой норе — час? Два? На небе, над востоком, прорезалась серая полоса. Кажется, светает.

Пелагея поднялась, закашлялась, вытерла лицо. Грязь размазалась по щеке.

Гарпанча уже успел подняться наверх и стоял на краю оврага, вглядывался в ту сторону, откуда мы пришли. Стоял неподвижно, как изваяние. Только плечи чуть напряжены.

— Идут? — спросил я.

— Не слышно, — ответил он. И добавил, помедлив: — Может, ушли. Может, засаду готовят.

— Тогда нам надо поспешить.

Мы поднялись наверх, вновь пошли. Сначала шагом, потом быстрее. Где-то за деревьями свистнула птица, другая отозвалась.

Через час мы вышли к скалам. Я узнал их сразу — по странному изгибу, похожему на согбенную спину гиганта, и по тёмным пятнам на камне. Петроглифы. Те самые, которые Пелагея так хотела сфотографировать. В рассветной белизне они казались чёрными, глубокими.

Гарпанча остановился, замер, прислушался. Я тоже замер, чувствуя, как Пелагея вцепилась мне в рукав.

— Там кто-то есть, — сказал Гарпанча.

Пелагея напряглась, но не сказала ни слова. Только ослабила хватку на моём рукаве и шагнула чуть в сторону, за мою спину. Умная девочка.

Я двинулся вперёд.

— Свои! — раздалось вдруг из-за камня. Голос хриплый, уставший, но родной. — Александр Андреич, вы?

Базиль.

Я выдохнул.

— Свои, — крикнул я в ответ. — Это я.

Из-за скалы показался начальник охраны. Грязный, как черт, с красными от бессонницы глазами. В руке — винтовка, стволом вниз. Увидел меня заулыбался.

— Живы, — сказал он. — Слава богу.

Он подошёл, стиснул мою руку — сильно, до хруста.

— Мы уж думали, вы того, утонули или зверь вас загрыз, Александр Андреич.

Базиль перевёл взгляд на Пелагею, потом — на Гарпанчу. Задержался на нём дольше, чем на девушке.

— А это кто? — спросил он. Ладонь незаметно легла на рукоять ножа, покоящегося на поясе.

— Свои, — сказал я. — Это Гарпанча. Он спас нам жизнь. Теперь он с нами.

Базиль не отпускал рукоять, но и не вытаскивал. Смотрел на эвенка — долго и пристально, словно проверяя того.

— Тунгус? — спросил он.

— Тунгус, — ответил Гарпанча.

Базиль хмыкнул, но руку с рукояти убрал. Повернулся ко мне.

— Так что случилось то?

— В общем, так, — начал я. — Пошли мы с Пелагеей к скале, на петроглифы посмотреть. Там нас и накрыли. Десять человек, все на лошадях. Главарь — Тыкупча, шаман местный. Сразу оружие отобрали, руки связали, в чум заперли. Хотели Пелагею в жертву принести. Тыкупча верит, духи ему клад укажут.

Базиль скривился:

— Идиот.

— Идиот, — согласился я. — Но опасный. У него люди, ружья и собаки. Если бы не Гарпанча — я бы сейчас с вами не разговаривал.

Я кивнул на эвенка. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к скале. Взгляд — настороженный, скользит по деревьям, по кустам.

— Он нас отвязал, вывел, — продолжил я.

Базиль помолчал. Потом повернулся к Гарпанче, посмотрел в упор:

— Значит, свой?

Гарпанча ответил не сразу. Только кивнул, чуть заметно, одним движением головы.

— Свой, — сказал он. — Больше не хочу с Тыкупчей.

— А что с ним не так? — спросил Базиль. — Кроме того, что он людей жгет.

Гарпанча поморщился.

— Никакой он не шаман. Врун. Обычный вор, который прикинулся шаманом. Погремушку старую нашёл, бисером обшился, перья на плечи нацепил — и пошёл людей морочить. Говорит, духи с ним говорят. Никто не слышит, только он. Но он умный — умеет пугать и умеет обещать. Тем, кто слабее, — клады. Тем, кто сильнее, — власть. Всем — страх.

Я присмотрелся к нему.

— Ты же не верил ему. Почему тогда оставался?

Гарпанча усмехнулся — горько, криво.

— А куда идти? В тайге одному — смерть. В городе — свои законы, меня там не ждут. А у него — чум, еда, ружья. Если слушаешься, дают кусок. Если нет — бьют. Я два года терпел. А как его увидел, — он кивнул в мою сторону, — как он сказал про работу, про деньги, про новую жизнь — понял: больше не могу. Лучше умереть в лесу, но свободным, чем с ним гнить.

— Ну что ж, — сказал я. — Я обещал тебе новую жизнь, ты ее получишь. А сейчас…

Я не договорил.

Где-то в лесу, со стороны, откуда мы пришли, грохнул выстрел. За ним — второй.

Базиль уже стоял с винтовкой, пригнувшись, глаза — узкие щелки.

— С запада, — сказал он. — Близко. Версты три.

Гарпанча сорвался с места, прыгнул на валун, вгляделся в сторону леса.

— Это не Тыкупча, — сказал он. — Его ружья — другие звук. У него старые капсюльники. А это…

— Берданы, — перебил я. — Наши. Это Иван с Кондратием.

Я уже знал, что произошло. Эвенк не стал бы лезть в бой, если бы не было причины. А причина могла быть только одна — они наткнулись на Тыкупчу. Или Тыкупча на них.

— Идут, — сказал Гарпанча, спрыгивая с валуна. — К Бесову камню. Но если их в лесу настигнут…

— Прорвутся, — сказал Базиль. — Опытные.

Я схватил оружие, побежал в сторону выстрелов. За мной — Базиль, за ним — Гарпанча. Пелагея благоразумно осталась у скалы, с остальными.

Прогрохотал третий выстрел, потом четвертый. Крики.

Пятый выстрел, шестой. Я выскочил на поляну.

Увидел сразу: трое эвенков упали, ещё двое стреляют из-за кедра. Наши — Иван с Кондратием — держатся за поваленным стволом. В стороне, в кустах, братья-охотники. Я не разобрал, живы ли.

Я принялся тут же палить по противнику.

Первый — мимо. Второй — в ствол, рядом с головой эвенка. Тот дернулся, отскочил. Сзади грохнула винтовка Базиля — и один из эвенков осел, схватившись за плечо. Гарпанча бросился в кусты с ножом. Тут же раздался чей-то предсмертный хрип.

Тыкупча — я узнал его по чёрной накидке из перьев — рванул к лошади. Я выстрелил, пуля чиркнула по седлу, и эвенк хрипло заорал, схватился за бок. Но не упал. Дернул поводья, вскочил, и лошадь унесла его в лес. За ним — двое, потом ещё один.

Твою мать! Ушел!

Догонять его было уже поздно.

— Четверо в плену. Двое убиты. Иван ранен, но легко. Кондратий цел, — доложил обстановку Базиль. — Какие будут приказания, Александр Андреевич?

— Возвращаемся.

Мы вернулись к Бесову камню к полудню. Солнце уже поднялось высоко, но здесь, у подножия скалы, было сумрачно и прохладно. Тени лежали длинные, черные, и петроглифы на камне казались живыми — они словно бы двигались, когда я переводил взгляд, и я не мог отделаться от странного чувства, что за нами кто-то наблюдает.

Я присел на поваленное дерево, разминая затекшую шею. Базиль уже распоряжался: раненых перевязали, пленных эвенков связали и усадили в тени под скалой. Четверо — молодые, злые, с затравленными глазами. Один из них сплюнул, когда я проходил мимо. Состояние их понятно, они только что потеряли своих, и злость была единственным, что у них осталось. Впрочем, мне их было не жалко. Если бы не Гарпанча, какая тогда нас с Пелагеей ждала бы участь?

Иван сидел у костра, перевязывая руку. Кровь просочилась сквозь тряпку, но он держался молодцом, только губы побелели. Кондратий стоял рядом, опершись на винтовку, и курил, выпуская дым в небо.

— Как самочувствие? — спросил я, подходя.

— Жив, — ответил Иван. — А ты, господин, как?

— Бывало и лучше.

— Хозяин, мне тот эвенк не нравится, — после раздумий произнес Иван, кивая на Гарпанчу. — Не знаю я его, но вижу, что может предасть. Своих предал, а нас — и подавно.

Я не стал объяснять Ивану ситуацию нашего нового спутника, лишь глянул на того. Гарпанча стоял у скалы. Он медленно и с каким-то благоговением водил по петроглифам пальцем, словно слепой, который пытается прочитать невидимые буквы. Вдруг эвенк замер, приложил ладонь к камню, и я увидел, как его лицо меняется. Он глянул на меня, попытался что-то сказать, но слова словно бы застряли в горле.

— Что? — спросил я, подходя ближе.

Эвенк не сразу ответил. Стоял, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом обернулся.

— Здесь есть вход, — сказал он.

— Вход?

— Тут написано.

— Ты что, петроглифы умеешь читать?

— Немного, мама в детстве рассказывала. Совсем немного помню. Сейчас вот вспомнил, когда пальцем водил один знак. Вот он.

Он указал на символ, похожий на круг с двумя крестами внутри.

— Это означает «дверь». Вот этот крестик указывает, что дверь прямо тут, рядом есть.

— Дверь? — задумался я. — И куда же она ведет?

Гарпанча пожал плечами, потом указал рукой на скалу.

— Наверное, где-то здесь.

И совсем по собачьи принялся осматривать каждый сантиметр камня, цепляясь пальцами за каждый выступ и обнюхивая каждое углубление. Мне даже стало смешно. Но когда эвенк остановился метра в пяти о меня возле ровного участка скалы и сдвинул часть, мне стало не до смеха.

— Дверь! — радостно воскликнул эвенк.

— Мать честная! — удивился Базиль, глядя то на темный проем, то на меня. — Это чего он там нашел?

— Дверь! — повторил Гарпанча.

Базиль на всякий случай перехватил удобнее ружье, я тоже проверил — на поясе ли револьвер.

— Ты это, давай без всяких фокусов! — строго произнес Базиль.

— Тыкупча ищет это место, — пояснил Гарпанча. — Вот поэтому он тут, в этих краях, оказался. И вас в плен взял. Он думает, что внутри золото. Говорит, ему духи сказали.

— Духи правду говорят, — вдруг подошел к нам Иван. — Но где духи, там смерть. Не надо туда ходить.

— Суеверия, — отмахнулся Базиль.

— Может быть, — ответил Гарпанча. — Но Тыкупча верит. Он искал этот вход.

Я подошел ближе и осмотрел щель между камнями. Она была узкой — в плечо, не шире. Изнутри тянуло сыростью и холодом. Я чиркнул спичкой, сунул внутрь — пламя не погасло, значит, воздух был.

— Дайте свет, — сказал я.

Базиль передал мне карбидный фонарь. Я зажег его, и белый луч уперся в каменную стену, уходящую вниз, в землю.

— Не простая пещера, — буркнул я, оглядываясь.

Вон и ступеньки имеются, ведущие вниз. Грубо вырезанные, но вполне себе удобные, сделанные человеком.

Уж не засада ли это? Может, такой хитрый план? Гарпанча втирается к нам в доверие, потом как бы случайно обнаруживает вход… нет. Слишком сложно. Такой мудреный план на каждом своем пункте может рассыпаться. А если бы мы не сбежали? А если бы убили Гарпанчу? А если бы… Много этих самых «а если бы».

Я помолчал, глядя вниз. Потом перевел взгляд на Гарпанчу.

— Ты думаешь, там что-то есть?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но Тыкупча никогда не шел на риск, если не был уверен. Он послал людей искать этот вход. Может быть, там и правда… что-то ценное.

— Я спущусь, — после паузы сказал я.

Базиль шагнул вперед:

— Я с тобой, Александр Андреич.

— Нет. Оставайся здесь. Если я не вернусь через час, иди за мной. Но лучше, чтобы ты был снаружи. Пригляди тут… за всеми.

Базиль понял меня, кивнул.

Я глянул на Гарпанчу. Эвенк молча кивнул, я понял — он пойдет со мной.

Я сунул револьвер за пояс, взял фонарь и шагнул в темноту.

Ступени были крутыми, узкими. Местами они осыпались, и я ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Гарпанча шел следом, почти касаясь моей спины. Запах сырости становился сильнее, а воздух — тяжелее. Я насчитал двадцать семь ступеней, потом они кончились, и мы оказались в небольшом гроте.

Фонарь выхватил стены — гладкие, ровные, обработанные искусственно. Я провел по ним пальцем — камень был холодным, сухим. В углу стоял каменный алтарь, сложенный из плит, и на нем — человеческий череп. Старый, пожелтевший, с глубокой трещиной на лбу.

Гарпанча неумело перекрестился — в защите от потусторонних сил все средства хороши.

— Что это? — спросил я.

— Жертвенник, — ответил эвенк. — Старые шаманы приносили здесь жертвы. Чтобы духи дали силу. Чтобы земля дала золото.

«Скорее для того, чтобы отпугнуть возможных случайных путников, которые могут обнаружить эту пещеру», — подумал я. А если хотят отпугнуть, значит есть что скрывать.

Я отошел от алтаря, поднес фонарь к стенам. На них были изображены карты, древние, схематичные, но вполне понятные. Реки, хребты, условные значки…

— Здесь что-то есть, — вдруг подал голос Гарпанча.

Я оглянулся.

— Где?

— Тут, — эвенк подсветил небольшой проход, расположенный в углу комнаты.

Я не смог сдержать возгласа удивления.

Свет упал на груду металлических слитков. Они лежали ровными рядами, аккуратно, как на складе. Сверху — пыль, паутина, следы времени. Но металл не потемнел, не потускнел. Он тускло блестел в луче фонаря.

— Это… — только и смог вымолвить я.

— Маньчжурское, — прошептал Гарпанча, поднимая один слиток. — Вот тут, видите, клеймо — дракон и иероглифы. Маньчжурское золото.

— Золото… — эхом повторил я, прицениваясь к слиткам.

По деньгам выходило много. Очень много.

«Вот тебе и мир мертвых», — подумал я, глядя на золото. Такое богатство только покойники и могли раздобыть. И сдаётся мне, что и мы могли пополнить их ряды, прихватит его с собой. Но оставлять тут…

Мы стояли в гроте, молча глядя на ряды слитков. Свет карбидного фонаря выхватывал их из темноты по одному — они лежали ровными рядами, как солдаты на плацу, и пыль, вековая, серая, покрывала их тонким слоем. Гарпанча протянул руку, провел пальцами по верхнему слитку. Стер пыль. Металл блеснул.

— Сколько тут? — хрипло спросил парень.

Я прикинул. Три ряда, в каждом — штук двадцать. Итого, выходило, около шестидесяти слитков. Каждый — фунта по два, наверное, не меньше. В пересчете на деньги — это было состояние, на которое можно было купить прииск, пароходы, городскую усадьбу, и еще останется.

— Фунтов сто, сто двадцать, — сказал я. — Может, больше.

Повисла долгая напряженная пауза.

— Ну вы чего тут? — это не выдержал Базиль, все же спустился к нам. Беспокоится, парень. С ним увязалась и Пелагея. — Долго вы что-то застряли…

Слова застряли у него в горле. Базиль увидел золото и присвистнул.

— Однако!

Пелагея подошла ближе, присела на корточки, разглядывая клейма.

— Маньчжурское, — сказала она. — Я видела такие в музее. В Благовещенске, у Кунста. Там целая коллекция. Там были другие, но похожие.

— Ты уверена?

— Да. Символы те же. Дракон, иероглифы. Письмо цинское, это видно. Оно где-то семнадцатый век, я читала про это.

Я поднял один слиток. Тяжелый, холодный, шероховатый. Видно, что плавили давно, не имея особых приспособлений. Клеймо — дракон, и под ним — иероглифы. Слиток пролежал здесь не один десяток лет. Может, даже не один век. И никто ее не тронул.

— Почему они не забрали его? — спросила Пелагея. — Те, кто прятал?

— Может, не успели, — сказал я. — Может, умерли по дороге. Может, решили, что проклято.

Я положил слиток обратно.

Гарпанча все еще стоял над золотом, глядя на него, как на живое существо.

— Тыкупча искал это два года, — сказал он. — Два года, господин. Он убивал людей, чтобы найти этот вход. А оно лежало здесь, под самым носом. И никто не брал.

— Теперь мы взяли, — сказал я.

Я повернулся к выходу из грота. Нужно было подниматься наверх, собирать людей, решать, как вывозить это богатство. И как скрыть его от посторонних глаз.

— Базиль, — сказал я. — Сколько у нас лошадей?

— Две. Одна — с телегой. Вторая — под седлом.

Я шагнул к выходу, и в этот момент Гарпанча, стоявший сзади, вдруг дернулся, как от удара. Повернул голову, прислушиваясь.

Я тоже замер.

— Слышите?

— Что?

— Слушайте.

Мы замерли, прислушиваясь. Тишина. Потом — снова звук. Снаружи.

Выстрелы.

Грохнуло дважды, потом — третий. Короткие, резкие, без пауз. Уже наверху, у Бесова камня.

— Базиль! — крикнул я. — К нашим!

Я вылетел из пещеры, щурясь от света — солнце ударило в глаза. Грохот. Винтовочный выстрел, резкий, смачный, потом чей-то крик. И наши голоса — русские, с матом.

На поляне у подножия Бесова камня стояли староверы. Человек двенадцать — все с ружьями, все в черном, с суровыми, злыми лицами. Впереди — Зосима. Он держал свое то самое свое ружье Монтсторма на уровне плеча, и ствол смотрел прямо в меня.

— Стой! — крикнул старовер. — Ни шагу!

Я замер. Позади послышались шаги — Базиль и Гарпанча выходили из пещеры, за ними Пелагея. Они встали рядом, и я увидел, как Базиль медленно, незаметно положил руку на винтовку.

— Зосима, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Ты что делаешь?

— Делаю то, что должен, — ответил тот. — Ты украл наше. Динамит и икону. Отдай, и уходите с миром.

— Динамит мы у тебя взяли, да, — сказал я. — Только он не твой. Он Огнева.

Зосима дернулся, как от удара.

— Не твое дело чей он, — процедил он. — Главное — не твой. И икону верни!

— У меня нет иконы, — сказал я.

— Врешь! — выкрикнул старец. — И кому врешь? Мне!

Перестрелки нельзя было допустить. Начнут стрелять — заденут любого, мало не покажется. Хотелось верить, что это понимал и старец.

Я вскинул руку, показывая, что не вооружен, и сделал шаг вперед. Зосима дернул стволом, но не выстрелил. В его глазах мелькнуло сомнение — секундное, едва заметное, но я успел его уловить.

— Я не вру, — сказал я, стараясь говорить спокойно, даже мягко. — Иконы у меня нет. И никогда не было. Твои женщины сами ее забрали, когда уходили из пещеры. Спроси у них, если не веришь.

Зосима нахмурился. Староверы за его спиной переглянулись. Кто-то негромко кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу.

— Ты лжешь, — повторил старец.

— Проверь, — сказал я, разведя руки в стороны. — Обыщи меня. Обыщи всех нас.

Зосима молчал. Я видел, как он колеблется — его пальцы сжимали цевье ружья то сильнее, то слабее. Взгляд метался от меня, к Базилю, Гарпанче и Пелагее.

— Ты обманщик, — сказал он наконец. — Ты — слуга Антихриста. Ты явился сюда, чтобы украсть святыни и осквернить нашу веру.

Ну вот, знакомая песенка. Опять я Антихрист. Уже второй человек меня так называет. Не ровен час и в самом деле превращусь в слугу ада.

— Я пришел за динамитом, — сказал я. — Который Огнев прятал в твоем скиту. А икона мне не нужна, Зосима.

Старец дернулся. Ружье в его руках дрогнуло, и я увидел, как палец старца лег на спусковой крючок.

А потом раздался выстрел.

Я не понял, кто стрелял первым. Может, кто-то из староверов не выдержал напряжения. Может, Базиль дернулся и спровоцировал их. А может, Зосима решил, что медлить больше нельзя. Но пуля просвистела у моего уха и впилась в камень у меня за спиной.

В следующую секунду Базиль уже дал ответный залп. Я не увидел, куда попали его пули, потому что сам уже падал на землю, увлекая за собой Пелагею. Гарпанча метнулся в сторону, укрываясь за валуном, и оттуда, из-за камня, начал стрелять из трофейного пистолета.

Староверы закричали. Несколько человек бросились врассыпную, но Зосима стоял на месте, не двигаясь, и его ружье снова выстрелило — на этот раз в сторону Базиля. Пуля чиркнула по камню, выбив сноп искр, и начальник охраны ответил, пригнувшись за стволом поваленной лиственницы.

Я вытащил револьвер и выстрелил в ответ. Не целясь, больше для острастки, но пуля, судя по звуку, попала в кого-то из староверов — кто-то охнул, и стрельба с той стороны на мгновение стихла.

— Пелагея, в пещеру! — крикнул я, толкая девушку к входу.

Она не спорила, просто нырнула в темноту, и я услышал, как ее сапоги застучали по каменным ступеням, уходя вниз. Хорошо. Хотя бы одна голова не в опасности.

Гарпанча выстрелил еще раз, потом еще. Я увидел, как один из староверов — молодой парень с рыжей бородкой — схватился за плечо и упал. Его ружье вылетело из рук и покатилось по мху. Второй старовер, пожилой, с седыми космами, рванул к лесу.

Зосима стоял посреди поляны, как вкопанный. Верит, что Бог ему поможет и убережет от пули? Глупец!

Старик перезарядил свое ружье Монтсторма, руки его — старые, костлявые, с толстыми венами — двигались быстро, привычно, как у человека, который делал это тысячи раз. Отступать он явно не собирался. И сдаваться как видимо тоже.

Я выстрелил снова. Пуля ударила в камень у его ног, и старец дернулся, но не отошел. Лишь посмотрел на меня, злостно, с издевкой, мол видишь, уберегает Всевышний.

— Ты умрешь, Антихрист! — закричал Зосима, вскидывая ружье.

Базиль выстрелил первым.

Пуля ударила старца в плечо. Зосима качнулся, но устоял, и его ружье, уже почти наведенное на меня, дрогнуло — и выстрелило вверх, в кроны кедров. Птицы с криком взмыли из веток.

Базиль выстрелил снова. Пуля попала Зосиме в грудь — чуть левее, туда, где сердце. Старец охнул, выронил ружье, и на его черном балахоне проступило темное пятно. Он сделал шаг вперед, потом второй, потом его ноги подкосились, и он упал лицом в мох.

Вокруг воцарилась тишина.

Староверы, видя, что их предводитель мертв, тут же и разбежались. Те, кто были живы, уже исчезли в лесу, и только двое остались на поляне — убитый молодой парень и сам Зосима.

— Твою мать, — выдохнул Базиль, поднимаясь на ноги. Его лицо было бледным, руки — все еще сжимали винтовку. Он глянул на меня, потом на Зосиму, потом снова на меня.

— Надо было просто ранить… — буркнул я.

— Он хотел убить вас, — ответил Базиль.

Я подошел к Зосиме, присел на корточки. Старец был еще жив — я слышал его хриплое дыхание, видел, как его руки царапают мох, словно он пытался подняться. Кровь текла из его груди, изо рта, смешиваясь со слюной.

— Зосима, — сказал я тихо. — Ты слышишь меня?

Старец дернулся, его глаза открылись. В них еще теплилась жизнь, но я видел, как она уходит.

— Ты… ты проклят… — прошептал он. — Ты умрешь… как я… умрешь…

И он умолк. Его голова упала набок, и глаза остановились, глядя на небо, сквозь кроны кедров. Смерть пришла тихо, почти мирно.

Базиль подошел ко мне, остановился рядом. Молчал. Потом перекрестился — неловко, как человек, который делает это редко.

Я поднялся, посмотрел на Гарпанчу. Тот стоял у валуна, сжимая в руке пистолет, его лицо было бледным. Он не привык убивать своих — староверы были чужими, но все равно людьми. Его трясло.

— Ну что, — сказал я, стараясь. — Пошли вниз. Надо решать, что делать с золотом.

Костер горел едва-едва, прячась в глубокой яме, вырытой Иваном. Сверху — накинутые еловые лапы, чтобы свет не разносился по округе. Мы сидели в тесном кругу, каждый чувствовал чужое дыхание и слышал, как в темноте шуршат ночные звери. Вокруг стена тайги, густой, черной и враждебной.

— Уходить надо, — сказал Иван, растирая раненое плечо. — Возвращаться в форт. Утром староверы вернутся. Сейчас они в страхе, но потом страх пройдет, а злоба останется. У них старец погиб — для них это, как у вас царя убили. Они не простят.

— Я знаю, — ответил я, глядя на угли костра. — Погоня будет. И не одна.

— Погоня? Огнев? — спросила Пелагея, и в её голосе прозвучала тревога. Девушка сидела рядом со мной, и я чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от пережитого. Сейчас, в свете костра, она казалась ещё моложе, ещё беззащитнее, хотя я знал, что внутри неё стальной стержень, который редко встречается даже у мужчин.

Я ответил. Имея на руках столько золота, за которым все так долго охотились, мы автоматически превращаемся в мишени. Убить нас захотят все — от Огнева, до старообрядцев и тунгусов, тех, кто остался в живых. Причем, мишени очень громоздкие, маломобильные. Одна телега, груженная динамитом и золотом. С такой быстро не погонишь.

А значит…

— Нам нужно разделиться, — вслух произнес я.

Слова мои повисли в воздухе, и я видел, как лица товарищей меняются — от удивления до понимания. Пелагея первая кивнула, словно давно ждала этого предложения. Базиль нахмурился, но промолчал, давая мне договорить.

— Нас слишком мало, чтобы защищать и золото, и самих себя, — продолжил я, обводя взглядом круг. — Если мы останемся все вместе, нас выследят и перебьют поодиночке. Огнев не успокоится, пока не вернет свое. Тыкупча будет искать золото до последнего вздоха. Староверы жаждут крови за своего старца. Мы — дичь, за которой идет охота с трех сторон.

— И что ты предлагаешь? — спросил Базиль. Я видел, как он сжимает перевязанную руку. Рана давала о себе знать, но он держался молодцом.

— Разделимся на две группы, — сказал я. — Одна, самая большая, уходит с золотом в форт Громов. Иван ее поведет — он знает тайные тропы, сможет уйти от погони. С ним — Кондратий, Митька, Еремей и братья-охотники. Они доставят золото в безопасное место. А заодно и приведут обратно подкрепление. Да! Старицу захватите с собой. Она вообще, где?

— Далеко не уходит. Молится.

— А вторая группа? — спросил Гарпанча. Он сидел чуть поодаль, и его глаза в темноте блестели, как у зверя.

— Вторая группа остается здесь, — ответил я. — Мы с Базилем и ты, Гарпанча. Мы будем отвлекать внимание на себя, давая возможность уйти основной группе. Будем идти к Ново-Воронежке, создавать видимость, что мы пытаемся прорваться к Амуру. Огнев клюнет на это — он не позволит нам уйти с тем, что мы знаем. А тем временем первая группа уйдет незамеченной.

— Это рискованно, — сказал Иван. — Если Огнев догадается…

— Он не догадается, — перебил я. — Он слишком самоуверен. Он будет думать, что мы пытаемся сбежать с его добром. И он поведет своих людей за нами. А вы в это время уйдете в другую сторону.

Повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает костер да где-то вдалеке ухает филин.

— А пленники?

Лучше б их было убить, но… Я же не варвар!

— Оставим в лесу. Рано или поздно развяжутся…

— Зря, — покачал головою Базиль. — Но, шеф, как знаете.

— А как же я? — вдруг подала голос Пелагея. И глянула на меня. — Я пойду с вами…

— Нет, — отрезал я. — Ты пойдешь в форт. Твой фотоаппарат — это наше главное доказательство против Огнева. Если нас поймают, то улики пропадут.

Я не хотел говорить правду о том, что будет, если нас поймают. Черт с ним, с фотоаппаратом. Там бы голову сохранить. Что вряд ли. Поэтому рисковать девушкой ни в коем случае нельзя.

— Что? — девушка вскочила, и в ее голосе послышалось возмущение. — Александр Андреевич, я не собираюсь сидеть в телеге, как мешок с картошкой! Я могу стрелять, я знаю здешние обычаи, я…

— Пелагея, возражения не принимаются.

— Но я могу остаться с тобой и сделать новые снимки, — не сдавалась девушка.

— Нет, — твердо сказал я. — Ты идешь с Иваном. Ты будешь беречь пластинки, как зеницу ока. И если с нами что-то случится — ты доберешься до города и передашь их в руки тех, кто сможет ими воспользоваться. Поняла?

Она хотела возразить, но я видел, как ее плечи опускаются, как она сглатывает комок, застрявший в горле. Потом она перевела взгляд на костер, и голос ее стал тише.

— А если вас убьют? — спросила она, не глядя на меня. — Если Огнев вас поймает и убьет?

— Тогда ты сделаешь так, чтобы его посадили.

Она молчала, и я видел, как ее пальцы сжимают лямку кофра. Потом она кивнула, коротко, отрывисто.

— Я поняла, — сказала она. — Я пойду с ними.

— Вот и хорошо, — сказал я и перевел взгляд на Ивана. — Ты отвечаешь за нее, Ваня. Не за золото. За нее. Золото мы еще добудем, а она одна. Если придется выбирать между слитками и жизнью Пелагеи — выбирай жизнь. Ясно?

— Ясно, — эвенк кивнул. — Ая, ая. Жизнь человека — земли соринка. Но моя дорогая соринка. Сохраню.

— Договорились, — ответил я, глядя на Пелагею. Девушка смотрела в сторону, и я видел, как дрожит ее подбородок. Я не стал говорить больше ни слова. Просто подошел и положил руку ей на плечо.

— Все будет хорошо, — сказал я.

Она кивнула, не поворачиваясь.

Иван уже поднялся, проверяя сбрую на лошадях. Кондратий и братья-охотники загружали телегу, укладывая мешки с золотом на дно, прикрывая их сверху хворостом и старой попоной. В предрассветной мгле их движения казались замедленными, словно во сне.

— Пора, — сказал Иван, подходя ко мне.

Я крепко пожал его руку.

— Береги себя, Ваня. И береги ее.

— Ая, — ответил эвенк. — Я — тунгус. Меня не убьют.

И он исчез в темноте, ведя за собой лошадь. Кондратий последовал за ним, затем — братья-охотники. А между ними, сжимая в руке кофр с фотоаппаратом, шла Пелагея. Она обернулась, когда уже почти скрылась из виду, и я видел, как она машет рукой в темноте, прощаясь.

Я махнул в ответ. Потом первая группа исчезла, и тишина сомкнулась над лесом, как вода над утонувшим камнем.

— Остались трое, — сказал Базиль, вставая рядом. — Ты, я и Гарпанча.

— Трое, — повторил я. — Но с нами — карта, знание местности, два револьвера и ружье.

— И ни грамма золота, — усмехнулся Базиль. — Огнев будет разочарован, когда поймет, что мы пустышки.

— Он поймет это слишком поздно, — ответил я. — А пока он будет думать, что мы везем его добро, он не станет искать тех, кто ушел с настоящим кладом.

Гарпанча подошел ближе, его глаза в темноте блестели, как у зверя.

— Они уже близко, — сказал он. — Я слышал, как лошади фыркают внизу, у подножия холма. У нас есть полчаса, максимум час, чтобы уйти.

— Идем, — сказал я, разворачивая карту. — Мы будем ждать их на вершине. Мы дадим им увидеть нас, чтобы они поверили, что мы везем золото. А потом мы уйдем в ту сторону, — я показал на извилистую линию реки, — и поведем их по ложному следу. Подкинем в травы дров, чтобы дым было видно издали.

— А если они нас настигнут? — спросил Базиль.

— Тогда, — я улыбнулся, и улыбка вышла жесткой, — мы устроим им хорошую встречу.

Мы двинулись в сторону реки — трое против всего отряда Огнева. И в груди у меня горела уверенность — мы сделаем это. Потому что за нами была правда. А за Огневым — только страх и золото.

Через час мы остановились у старого дуба на берегу Умборги. Река шумела, перекатывая камни, и я посмотрел на ее темную воду, вспоминая, что говорила Пелагея о маньчжурском золоте, о картинах Жэня Боняня, о том, как важно сохранить доказательства.

— Гарпанча, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты говорил, что знаешь тайную тропу вдоль реки.

— Знаю, — ответил эвенк. — Она идет через болото, но если знать, где ступать, можно пройти за час.

— Мы поведем Огнева туда. В болото.

Базиль присвистнул.

— Это самоубийство.

— Это шанс, — ответил я. — Он хочет нас догнать. Он не знает, что золото уже в другом месте. Он будет спешить — и он ошибется.

Мы затаились в кустах у самого берега, глядя на долину, где уже виднелись черные точки всадников.

— Идут, — сказал Гарпанча.

— Хорошо, — я медленно выдохнул, проверяя револьвер. — Значит, начинаем.

Я ненадолго задумался, прикидывая, как и что сделать. Допустим, Огнев и его люди узнали про золото от староверов. От кого же еще? Поначалу «огневцы» явились, как обычно, к старому скиту Спаса Нерукотворного. Увидев пепелище, пошли дальше, к пещерам — явно знали, где искать раскольников.

Хм… интересно, как они провели через болото лошадей? Видать, хорошие были проводники. Куда лучше нашей старицы Пистимеи.

Ну, как бы то ни было, а мой старый враг здесь! Знает ли он обо мне? Вряд ли… Что вообще могут знать преследователи? Да то, что мы сами о себе рассказали, плюс догадки.

Мол, появились какие-то железнодорожные изыскатели… Украли из Печерского скита динамит, оставив тамошних раскольников «без защиты от мирских напастей»! Мало того, убили уважаемого старца Зосиму! Пытались украсть икону!

Наверняка, именно так и заявят староверы, наверняка… А еще — отобрали у тунгусов какое-то золото, отыскали заколдованный клад! Видать, точно — Антихристы, иным бы клад в руки не дался.

Да уж, мысли мои были далеко не веселыми. Я хорошо представлял себе злобное удивление Огнева. Ничего себе, изыскатели! Прямо какие-то техасские рейнджеры, устроившие резню бензопилой! Таких обязательно нужно догнать и уничтожить, вернуть свое. Ишь ты — похитить динамитные шашки! Да еще какое-то «левое» золото… Золото!

Догнать! Отобрать! Закопать всех к черту, чтоб неповадно было.

Скорее всего, Огнев принял нас за какую-нибудь таежную шайку, коих в эти беспокойные времена обреталось в тайге не меньше, чем хунхузов. Беглые каторжане, неудачливые старатели, разорившиеся спиртоносы и прочий авантюрный народ, не боявшийся лить чужую кровь литрами. Такие же, как и шайка фальшивого шамана Тыкупчи-сонина! Уничтожить, к черту, от греха, перестрелять всех!

Что ж, вполне логично. На месте Огнева я рассуждал бы так же… Еще интересный вопрос — что он о нас знает? Наверняка — количество, что о-очень уж нас немного. Знает и про Пистимею… И про городскую барышню с фотоаппаратом! Может как-то связать ее со мной? Да черт его… Пожалуй, тут — вилами по воде. С другой стороны — догонит, увидит — узнает! И тогда ожесточенности его просто не будет предела.

Я вдруг улыбнулся, погладив по стволу верный «Смит-Вессон». А все ж таки хорошо, что, при любом раскладе, Огнев не получит ничего! Ни динамита, ни золота. Одни наши жизни… Которые еще попробуй, возьми. Мы тоже не лыком шиты, и будем действовать осторожно.

Правда, очень уж нас мало. Всего трое… Ну, а иначе как было поступить? У нас около сотни фунтов золота, да еще динамитные шашки… по всем прикидкам, не меньше пятисот килограммов! Полтонны. При этом, грузоподъемность обычной крестьянской лошадки — а именно такие были у нас — максимум килограмм девяносто во вьюках. Ну, и в телеге — двести пятьдесят, много — триста. Да уж, что говорить — по таким-то дорожкам триста килограммов никакая лошадка не потянет. Остальное — в котомочках за плечами. И все равно, еще кое-что припрятали у приметной сосны.

Потому, как ни крути, а большинство людей пришлось оставить в обозе… Ладно! Трое, так трое. Поглядим.

Усмехнувшись, я убрал револьвер и посмотрел на Гарпанчу.

— Говоришь, по болотной тропе — час ходу?

— Да, — отрывисто кивнул тунгус. — Я как-то хаживал… Помню.

— С лошадьми там можно пройти?

Парень пожал плечами:

— Можно. Если хорошо знать путь.

— Эти — вряд ли знают.

— На их месте, я бы просто оставил лошадей здесь, в каком-нибудь распадке, — всматриваясь в таежную хмарь, задумчиво протянул Базиль. — Хотя бы во-он в том…

Он указал рукой:

— Стреножили бы… И с ними, для присмотра — парочку человек.

— Хорошо бы точно знать, сколько их да чем вооружены! — покачал головой я. — Гарпанча?

— Сделаю, хозяин.

— Но! — Хватов поднял руку. — Сначала их бы в болото завлечь… Нет?

— Это — в первую голову! — быстро покивал я. — Они будут здесь… где-то через час… Ну, парни, пошли! Пора устраивать замануху.

Вокруг расстилалась глухая тайга: кедры, сосны да ели, пихта, даруская лиственница. В сухих местах к осени было бы много брусники, в более влажных уже цвела голубика, да отцветал багульник.

Первую «замануху» мы устроили в распадке, вполне подходящем для того чтоб оставить лошадей. Примяли траву, провели слегами по грязи, разбросали окурки… И все- равно, было пока непонятно — поверят ли?

— В первую очередь я бы поискал следы тележных колес, копыт… — протянул про себя начальник охраны.

Гарпанча неожиданно рассмеялся:

— Они не тунгусы, и вряд ли умеют хорошо читать следы. А здесь — трава в пояс, папоротники, болотная марь. Поди, чего разбери! Сам злобный Харги не догадается.

— К тому же — азарт! — внес свою лепту и я. — Вот они появились… И сразу обнаружили наши следы. Тут уж не до рассуждений, а только — скорей, скорей!

— Пожалуй, оно так, — подумав, Базиль согласно тряхнул головою. — Да, скорее всего, так оно и будет. Николай Семеныч Огнев — мужик азартный.

Следующие «следы», устроили у заболоченного редкостойного лиственничника, так называемой мари, тянувшейся почти до самого болота. Точнее сказать, в него плавно переходившей.

Стойкий запах багульника шибанул в нос. Чавкнула под ногами зыбкая почва. Кругом грязь, влага — что за следы, и не разберешь. Главное — следы имелись, и в большом количестве, уж в этом мы постарались!

Таежное солнце висело в облаках золотистым шаром, парило, но дождя не было, да и грозовые тучи на горизонте не появлялись.

— Подходящее деревце, — обернувшись, Гарпанча кивнул на высокий кряжистый кедр. — Там, у распадка — редколесье… Хозяин, дадите бинокль?

— Бинокль? — глянув на толстенный ствол и ветки, усмехнулся я. — Пожалуй, и сам залезу.

Сбросив легкую «оленью» куртку и шляпу, я закинул за спину бинокль и поплевал на руки…

Уж конечно, я вовсе не родился Тарзаном, да и возраст был уже не тот. И, тем не менее, забрался! Не так быстро и ловко, как Гарпанча, но все-таки…

Базиль остался дожидаться внизу, мы же устроились на раскидистой ветке.

— Хозяин, вон! — щурясь, тунгус указал на появившихся у распадка всадников.

Да я уже и сам их заметил да с любопытством приложил к глазам бинокль…

Знакомую грузную фигуру с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом, я углядел сразу же. Выехав к распадку, Огнев спешился, передав поводья коня деревенскому мужичку с рыжеватой бородкою и аккуратно стриженными «в кружок» волосами, в коем я тут же признал нововоронежского Селифана. Ага, вот показался и высокий чернобородый Семен… и еще несколько деревенских. И двое раскольников в длинных темных рубахах. Люди покойного старца Зосимы, старые знакомые из «пещерного» скита.

— Верно, они через болото и провели, — прошептал Гарпанча.

— Или — нововоронежские, — я снова приложился к окулярам. — Они тоже те места знают.

— Вон еще четверо… И вон…

— Вижу…

Появились дюжие приказчики Огнева, те самые, что приплыли с ним на вельботах. Плюс нововоронежские… Плюс староверы Зосимы…

— Десять… двенадцать… четырнадцать… — вслух считал я. — Восемнадцать…

Все это сильно напоминало ситуацию с внезапно появившимися немецкими диверсантами в фильме «А зори здесь тихие». Слишком уж много их оказалось!

Ничего, справимся…

— Гарпанча! — я протянул бинокль тунгусу. — Оружие повнимательней глянь.

Парень ишь усмехнулся — он и так всегда был внимателен… как и любой коренной житель тайги.

— У городских — берданки, — приникнув к биноклю, комментировал Гарпанча. — Старого образца… и нового… У главного — наган. И еще у двоих. У деревенских — охотничьи ружья.

— Сибирки?

— Не у всех. Есть и «крынки»

«Крынками» прозывали охотничьи винтовки Крнка, предназначенные для стрельбы по крупному зверю: медведю, лосю, кабану, моржу. Эти винтовки были помощней малокалиберных шомпольных «сибирок» с капсюльным или кремневым воспламенением, пользовавших устойчивым спросом у добытчиков пушнины.

Резюмируя, можно было сказать, что на нас перла весьма мощная сила, как по количеству, так и по вооружению.

Рассмотрев все, что нужно, мы спустились на землю.

— Да уж, — Базиль покачал головой. — Могучие ребята. Говорите, около двадцати?

— Так.

— С лошадьми я бы оставил парочку — точно! — покусал усы начальники охраны. — Вот уже — минус два… Ну и болото… Там тоже по-всякому может случится… Так что, пошли в трясину, что ли?

— Да, пора, — я согласно кивнул. — Веди, Гарпанча!

Закачалась под ногами зеленоватая болотная марь, пахнуло запахом багульника. Ступая за Гарпанчей след в след, мы шагали по зыбкой невидимой гати, и я совершенно не представлял, как по ней вести лошадей? Да никак! Сами-то шли, шатались…

Тунгус вел нас по каким-то своим, ведомым ему одному, приметам. Как ни приглядывался, я не заметил никаких условных знаков по заросшим осокою и кустарником берегам. Ни приметных деревьев, ни воткнутых в землю шестов, ни камней — ничего. Как ориентировался Гарпанча? По памяти?

— Здесь отдохнем! — обернувшись, проводник махнул рукой.

Раздвигая рогоз и камыши, мы вышли на узенький островок, шириной метра три и длиной около десятка, весь заросший стланником и шиповником, сквозь плотную пелену коих проглядывали яркие розовато-фиолетовые цветки леспедицы, главного медоноса здешних мест.

— Красиво!

Усаживаясь на поваленный ствол, я невольно улыбнулся и посмотрел на Гарпанчу:

— Так, понимаю, недолго осталось?

— Да, скоро пройдем, — вглядываясь в болотную хмарь, коротко отозвался тот.

Подойдя, Базиль встал с проводником рядом. Наклонился и указал на что-то рукой:

— Это — гать?

— Да. Начало, — вся так же кратко информировал тунгус. — Дальше не видно. Во-он на ту березу пойдем.

Он указал на кривую березу, изогнутую, казалось, не природой, а прихотливой кистью художника… того же Жэня Боняня!

Да уж… Если здесь объявились хунхузы, то нельзя исключать, что во главе их шайки стоит Ли Сючэнь, явившийся за своими картинами… Или, все же — за старым маньчжурским золотом? Так или нет, встречаться с ним мне что-то не очень хотелось, тем более — столь малочисленным коллективом.

— Александр Андреевич! — Базиль резко обернулся. — А что, если нашим друзьям ложные приметы оставить? И кое-что убрать. Вот, хоть ту березу… Да и эти чертовы колья…

Склонившись над гатью, Хватов подергал торчавшие из ряски колышки… Напрягся, выдернул один и тут же выкинул в болотную жижу, спугнув парочку уток, прячущихся в камышах.

На удивление, Гарпанча отнесся к этому весьма флегматично.

— Ты все равно сможешь пройти? — подойдя, спросил я.

Эвенк бесстрастно кивнул:

— Я — могу. Тыкупкча — тоже может. Мы знаем. Не только приметы — запахи, память…

— Понятно, — я ухмыльнулся и потер руки. — Так что, ломай все к черту, Базиль!

Вскоре мы выбрались на сухой берег. Кругом растилась густые заросли можжевельника и лещины, за которыми виднелись высокие лиственницы, сосны и кедры.

— Погодите-ка! — вытащив нож, Базиль подобрался к той самой кривой березе…

И через пару минут сломал ее ко всем чертям!

— Только не выбрасывай!

Подскочив ближе, я схватил срубленное деревце и посмотрел на Гарпанчу:

— Где тут самая трясина?

— Везде, — ухмыльнулся тот. — Хар-роший задумка, хозян! Однако… Тыкупча все равно пройдет! Тыкупча знает. Хитрый.

— Ну, с этими справимся, — Хватов улыбнулся и тряхнул головою. — Не так уж их и много осталось.

Сломанную березу мы примостили в зарослях черной смородины, шагах в двадцати от старого места. Гарпанча сказал — вполне достаточно.

— Так, может их еще и пострелять? — недобро прищурился Базиль. — А что? Засаду устроим.

— Можно и пострелять, — я пригладил броду. — Только ведь и они не погулять вышли. Люди опытные. Ну, провозятся на болоте… Кто сказал, что у них нет надежного проводника?

— А вот это — посмотрим, — потер руки Гарпанча. — Как ступят на гать — сразу видно будет.

Посреди болота, на острове, послышались голоса. Мы затаились… Сильно пахнУло багульником…

— Раз они до островка добрались, значит, проводник у них все-таки есть, — поудобней примащивая берданку, шепнул Базиль. — Да и Огнев не такой человек, чтоб соваться в воду, не зная броду. Хваткий!

— Поля-д-им… О! Вон они!

Я передал Хватову бинокль…

Собственно, и без него уже было видно показавшиеся на краю островка фигуры. Правда — плохо. Болотная хмарь, туманок — для прицельного выстрела далековато.

— Ищут гать, — глядя в окуляры, прокомментировал начальник охраны. — Ходят по всему берегу… Ага, вот замерли! Ишь, гады — нашли. Кто-то у них есть… Верно, староверы про это болотце знали? Вряд ли деревенские…

— О, смотрите-ка! Пошли… Все со слегами…

Взяв у Базиля бинокль, я протянул его тунгусу:

— Глянь…

— Я лучше так, — усмехнулся тот. — Глаза пока видят…

С минуту эвенк напряден всматривался в болотный туман… Потом вдруг весело улыбнулся:

— Однако, на вашу березу идут! Проводник есть, но плохой. Плохо болото знает… Первый и пропадет! Ага…

С гати послышись крики! Видно было, как идущий впереди худущий мужик с длинной темной бородою (по виду — сущий раскольник) — нелепо взмахнув слегой, повалился в трясину!

К нему тут же ринулись на помощь… Да провалились и сами!

— Какая веселая кутерьма! — хмыкнул Хватов. — Шеф! Может, и мы внесем свою лепту? В общее, так сказать, веселье…

— Для выстрела далеко, сам видишь! — предупредил я. — Только спугнем. Заставим насторожиться. Они — обратно на остров. А мы — сиди здесь с ружьями и кукуй, не давай ходу!

— Да, — подумав, Базиль согласно кивнул. — Было б нас больше, тогда — другое дело. Оставили бы кого-нибудь здесь… Сами бы тропку намяли… Рано или поздно, те все равно выбрались бы.

Рано или поздно…

Я посмотрел на Гарпанчу:

— Болото можно обойти?

— Можно. Но долго. Два, три дня… Как идти… А через трясину — за час. Сами видели.

— Да-а, разница есть, — согласно кивнул я. — Значит, и впрямь, стрелять смысла мало… Тогда пошли! Веди, Гарпанча!

— Как скажете, хозяин! А куда нам?

— К Амуру. Будем «огневцев» туда уводить. Подальше от нашего «золотого» обоза.

Оставив по пути множество следов — окурки, кострища, сломанные ветки — мы переправились через небольшой каменистый ручей и резко свернули к югу. Меж скалами потянулись заросли монгольского дуба и каменной березы, славившихся замечательно прочной древесиной. Из такого дуба, насколько я знал, делали прекрасный паркет и фанеру.

Гарпанча время от времени оставался позади нас, наблюдал, и потом являлся с докладом…

— Однажды он вот так уйдет… — лежа в траве на краю распадка, протянул Базиль. — И не вернется. Или приведет вражин. Знаете, шеф, наш Ваня прав — я тоже этому чертову тунгусу не доверяю! Вы только на глаза его посмотрите… Чертовы, дьявольские глаза! Такой предаст в един миг!

— Не предаст, — возразив, я с самым безмятежным видом сунул в рот травинку. — Слишком уж многое он на нас поставил. Слишком! Предал свою шайку… И прекрасно знает — обратной дороги нет.

— Мало ли кругом шаек? Да те же «огневцы»!

— А вот им от него толку мало, — рассмеявшись, я уселся под березу, привалившись спиной к стволу. — Что он может знать про обоз? Только то, что он есть!

— Они могут бросить нас и повернуть обратно! Догонять обоз.

— А вот это, пожалуй, уже поздновато… — пожевав травинку, лениво потянулся я. — Думаю, еще день-другой помурыжим, и можно уходить.

— Снова через болото?

— Ага.

— А, если этот чертов тунгус…

За деревьями послышались чьи-то легкие шаги… Показался Гарпанча. Вернулся. Как и всегда… Ну, а куда же ему деваться? Именно со нами он связал свою жизнь, сделал ставку. И хорошо понимал это!

— Они прошли болото и идут по нашим следам, — доложил эвенк. — Часа три — четыре — и будут на этом месте. Хозяин, пора уходить!

— Да, идем, — я поднялся на ноги. — Гарпанча, здесь поблизости нет никакой реки?

— Есть ручей. Да вы видели.

— Впадает в Умборгу?

— Да.

— Отлично! — я азартно потер руки. — Обратно мы не пойдем. Но… думаю, ручей-то петляет? И там кругом заросли, тайга…

— Да. Так.

— Эх, нам бы топоры…

— Топоры? — изумленно переспросил Базиль.

Я весело рассмеялся:

— Именно! Каменная береза — дерево твердое.

— Есть топоры, хозяин, — неожиданно хмыкнул Гарпанча. — Тут недалече — заимка. Много кто ночует — охотники, промысловики, спиртоносы… Топор там точно есть! Может, и пила даже есть. Однако, надо потом все вернуть.

Ну да, это был неписаный закон. Закон тайги. Таежная избушка — для всех. Взял что-то — верни! Переночевал — оставь хоть что-нибудь. Или, хотя бы, дров наруби.

Через пару часов пути мы выбрались на берег ручья, и после короткого отдыха, принялись пилить росшие кругом деревья. Гарпанча оказался прав, обычная лучковая пила в избушке нашлась. И топор — тоже.

Пилили вдвоем с Базилем, тунгус в это время ловил рыбу в ручье. И вот уже запалил костерок…

— Ну, Базиль, слишком-то не увлекайся! — я вытер со лба пот. — Не входи в раж. Думаю, уже вполне достаточно. Вполне…

— Но, тут и на один плот не хватит!

— Так, а зачем он нам?

— Зачем? А-а-а… Вот же я дурень-то!

Бросив пилу, Хватов от души расхохотался:

— Ну, шеф! Ну, голова-а!

Конечно, никакой плот нам был не нужен. Нужно было другое — чтоб те, кто шел за нами по пятам, поверили, что мы сделали плоты. И погрузили на них весь наш груз!

Нагорье заканчивалось, начинались вполне проходимые тропы, так что становилось сложновато оставлять ложные следы. Рано или поздно враги догадаются, что их просто водят за нос. Ну, как с таким грузом и без лошадей, без телег? Где следы-то? Верно, уже Огнев уже сейчас в изумлении и совсем скоро все поймет. А тут вот р-раз- и пожалуйста, плоты! И все понятно… Теперь — скорее по берегу, нагнать… Делов-то! И никакие следы искать не надо. Вот он, ручей!

Устало переглянувшись, мы уселись кушать уху…

— А вкусно! — одобрительно бросил Базиль. — Вот, всегда говорил, что для настоящей ухи…

Он не договорил, да так и застыл с ложкой — невдалеке, за деревьями, гулко громыхнул выстрел!

Прозвучал, пронесся эхом по тайге, еще один выстрел. Вскочив на ноги, мы бросили уху и схватились за ружья.

— Вон там стреляют! — Гарпанча указал рукой. — Не берданы — «турочки». На дичь! Рябчик, тетерев… Здесь много.

— Думаешь, просто охотники? — напряженно вслушиваясь в тайгу, спросил я.

— Может, и так, — тунгус пожал плечами. — Смотреть надо.

— Золотые слова! — хмыкнул в усы Базиль.

— Что-то больше не стреляют, — покусав губы, я опустил винтовку.

Гарпанча улыбнулся:

— Так дичь запромыслили, да-а. Нам теперь — прятаться! Скорей.

— Прятаться? — я вскинул брови. — Зачем?

— Здесь тропа, хозяин, — указал дулом ружья тунгус. — Охотничья, вон. Тетерева, рябчика стреляли — сейчас сюда. Здесь — вода! Готовить можно, перекусить… Вон там кострище — кто-то уже бывал.

Хватов поправил шляпу:

— Думаешь, местные тунгусы?

— Говорю же — будем смотреть!

— Ну, смотреть, так смотреть! — закинув бердану за спину, я огляделся. — Вон, в орешнике, можно.

— Слишком близко, — тут же возразил Базиль. — Если собаки — почуют.

Я усмехнулся:

— Что-то не слышно, чтоб лаяли.

— Так далеко… Да и у самих тунгусов нюх, как у собак! — хмыкнул начальник охраны. — Знаете, как их у нас в цирке прозвали? Не собак — тунгусов… Индейцы тайги!

— Фенимора Купера начитались, — я невольно улыбнулся и пригладил растрепавшуюся бороду. — Или Майн Рида… Гарпанча! Так, где лучше?

Парень без слов указал рукой на видневшийся метрах в ста кедровник.

— А не слишком ли далеко? — снова усомнился Базиль. — Что мы оттуда разглядим?

— Разглядим, — направляясь к деревьям, я уверенно покивал. — Кой у кого глаз острый! Да и бинокль… И, коли собаки — в тайге всегда, на кого лаять, найдется.

— Вот это, Александр Андреич, верно!

Кедровники раскинулся, наверное, на гектар или даже больше. Кроме кедров, на опушках росла каменная береза, орешник, таволга и леспедица с розовато-фиолетовым цветами. Кроны могучих деревьев скрывали солнечный свет, густой подлесок дышал влагой, пахло чем-то тяжелым, звериным, и вообще, казалось, что нога человека здесь, в этих зарослях, не ступала никогда.

— По-моему, хорошо будет, — Базиль кивнул на раскидистый кедр. — Если что, залезем…

— Залезем, — улыбнулся я. — Не впервой!

Гарпанча лишь молча кивнул.

Скинув котомки с припасами, мы распределили роли. Мы с Гарпанчей, прихватив бинокль, полезли на кедр, Хватов же остался внизу, на подстраховке.

— Вещи стереги! — глянув вниз, пошутил я. — Народу кругом, как на вокзале. Как бы не сперли!

— Вещи? — начальник охраны моргнул… и тихонько засмеялся. — Однако, шутник вы, шеф!

Ну, а как же без шутки? Обстановочку чуть-чуть разрядить.

Примостившись на толстом суку, я припал к окулярам… Берег, остатки кострища… опилки… Пилу и топор мы, кстати, прихватили с собой — вернуть в хижину.

Выглянувшее из-за облаков солнце весело сверкнуло в ручье. На плесе заиграла рыба… Форель? Хариус? Однако, где же люди?

— Видишь кого-нибудь? — я поднял голову — Гарпанча расположился чуть выше.

— Вон, — парень указал рукой на распадок. — Там, в ельнике… Птицы вверх поднялись! Резко так… С чего бы?

Птицы… Я бы и не заметил. Вот, что значит — таежный человек. Здесь, в тайге, родился… Правильно Базиль сказал — индеец!

И в самом деле, над ельником, невдалеке от ручья, закружили птицы. Мало того, что кружили, но еще и как-то рассерженно кричали — ругались! Ну да — спугнули…

— Сейчас выйдут… — прошептал тунгус. — Ага! Вот они…

Поводив биноклем, я почти сразу поймал в окуляры всадников, показавшихся из-за елок, в короткие кафтанах — мирэлэн — прозываемых «тунгусский фрак». Нагрудники-хэлми из тонкой замши, богато расшитой бисером, короткие штаны-хэрки с прикрепленными ноговицами. За плечами — ружья.

Эвенки! Те или не те? Честно говоря, для меня все тунгусы были на одно лицо, разве что Ивана различил бы…

— Гарпанча…

Я хотел было спросить у нашего парня, может, он кого-то узнал, однако…

Однако, из ельника, верхом на вороном коне, выехал весьма знакомый тип — худой с жестоким скуластым лицом и узкими темными глазами. Фальшивый шаман Тыкупча! Жестокий взгляд, накидка из вороньих перьев, на шее — ожерелье из черепов мелкой дичи…

Он ищет золото! Ищет нас. Чтобы убить и забрать «свое». Просто убить, не вступая ни в какие переговоры. А зачем? Он ведь уверен, что золото с нами.

— Шестеро, — прошептал Гарпанча.

Ну да, примерно столько их и оставалось… Полдюжины.

— Хо! Толстяк Бургуми еще жив! — присмотревшись, тунгус удивленно вскинул брови. — Одна-ако!

— Явились! — глянув вниз, я помахал Хватову рукой. — Те самые…

— Что они делают? — тут же поинтересовался Базиль.

Бандиты выбрались к ручью и спешились, внимательно разглядывая берег. Обмануть Огнева и раскольников мы еще могли… Но вот, прокатит ли такая штука с тунгусами?

Сам Тыкупча тоже спрыгнул с коня, огляделся и что-то сурово бросил соратникам. Те тут же побежали по каменистому берегу по течению ручья.

— Неужто, совсем убегут? — глядя в бинокль, сквозь зубы хмыкнул я. — Интересно, что они хотят там найти? Уплывающее на плоту золото?

Бандиты, впрочем, ходили недолго — вернулись уже минут через десять. Все это время их предводитель шатался возле кострища, к чему-то присматривался, принюхивался… И, вдруг, резко дернув шеей, обвел всю округу цепким пронзительным взглядом!

Я невольно поежился — казалось, Тыкупча насквозь пронзил меня своими злобными чуть раскосыми глазами.

— Что это с ним? — я посмотрел на Гарпанчу.

Тот повел плечом:

— Что-то нашел… Что-то задумал…

— Ага… Смотри, смотри — возвращаются! Что-то говорят… показывают на ручей…

— Думаю, Тыкупча почуял запах недавней ухи, — негромко промолвил тунгус. — Он знает, что здесь кто-то был. Совсем-совсем недавно! Ел уху, строил плот и уплыл. Знает! Но, не уверен, что это мы с золотом.

— И чтоб ты сделал на его месте?

— Проверил бы! Попытался бы догнать. Посмотреть — кто. Ручей петляет — на лошадях быстрей. Правда, не везде лошадка может пройти.

Тыкупча поступил в точности так, как сказал наш тунгус. Окинул всю свою поредевшую шайку орлиным взглядом, что-то повелительно бросил…

Бандиты дружно вскинулись на коней и исчезли в разросшихся росших вдоль ручья зарослях орешника, смородины и вербы.

Мы спокойно слезли с дерева. Я кратко рассказал Базилю о том, что увидели. Выслушав, тот задумчиво кивнул и посмотрел на Гарпанчу:

— Ну? И что они будут делать, когда не найдут никаких плотов? Помчатся вдоль ручья до самого Амура?

— Э-э! — тунгус понял указательный палец. — Тыкупча — жестокий убийца, но он вовсе не дурень. Они вернутся меньше, чем через полдня и станут искать! Рыскать по всей округе.

— И Огнев со своими людьми тоже вот-вот объявится, — протянул Хватов. — Правда, те без лошадей, но зато их много. Две шайки будут искать обоз. Которого тут нету!

— Да, — согласился я. — «Огневцы» скоро выйдут к ручью. Сами же заманили! И…

Хитро пришурясь, я посмотрел на своих:

— Ну? Эти придут… те вернутся… Никаких идей на этот счет нет?

— Стравить! — тут же хохотнул Базиль.

Я хлопнул в ладоши:

— Именно!

Осталось только придумать, как это лучше сделать.

Спустившись чуть вниз по ручью, мы выбрали удобное место — невдалеке от распадка, по которому можно было легко уйти — спрятаться, затаиться в тайге. Мы с Базилем выбрали убежище заранее, на заросшей лиственницам и соснами сопке. Гарпанча же, выждав после нашего ухода какое-то время, произвел несколько беспорядочных выстрелов и проворно скрылся в распадке.

Теперь осталось только наблюдать, да следить, чтоб не заметили самих — в этом случае можно было легко уйти узкой звериной тропою. Слава Богу, нынче не было нужды карабкаться на деревья, выбранный нами наблюдательный пункт и без того находился на возвышении, а ручей — в низине, так что оставалось лишь получше укрыться в зарослях и терпеливо ждать. Что мы и сделали.

У ручья гулко ахнули выстрелы…

Минут через десять в распадке качнулись ветки орешника. На всякий случай Базиль поднял винтовку… И тут же опустил, завидев показавшегося из зарослей Гарпанчу.

— Хорошо, да! — выбравшись к нам, тунгус заценил укрытие. — И видно, и тропа… Не только звериная. Охотники, рыболовы… Наш народ тут ходит, эвенки. Не лючи, не русские, нет.

— С чего ты так решил? — щурясь от солнца, полюбопытствовал я.

Парень пожал плечами:

— Вижу.

— И все-таки? — поддержал меня Хватов.

— Следы… — Гарпанча скривил губы в улыбке. — Ни одна ветка не сломана, ни один окурок не брошен. И следы — торбасы, замша! Не сапоги.

— Значит, стойбище где-то близко? — уточнил я.

— Да, так. Недалеко. Это земли дилкогиров. Такой народ, — пояснил тунгус. — Их нынче мало осталось. Меньше сотни, да.

— Та-ак… И, вероятно, они уже знают… И про нас, и про остальных.

— Знают, — кивнул Гарпанча. — Но, нападать не будут. Если сами не нападем.

Базиль вдруг озабоченно вскинулся, словно почуявший опасность охотничий й пес:

— А святилище? Где мы взяли золото… Это не их капище часом? Могут вдеь и отомстить!

— Нет, нет, не их, — запрокинув голову, искренне расхохотался эвенк. — Здешние эвенки давно в Христа-Бога веруют! Правда, и своих духов не забывают…

— Вот-вот!

— Есть еще мокогиры и уиллагиры… — неохотно продолжал парень. — Эти — дикие. Но — далеко. А святилище они обхаживали. Правда, вряд ли знали про золото. Иначе б забрали давно.

— Так, может, боялись? — Базиль не отставал. — Может, считали, что золото принадлежало богам? Ну, этим вашим, духам.

— Ну-у… — отмахнулся Гарпанча. — Не такие уж они и дикие. Да и — ясак плати, повинности исполняй, грузы вози, важных людей вози. Все делай! Всем дай! В селе — дай, в уезде — дай, господину губернатору — дай! Не-ет, золото бы им пригодилось.

Наскоро перекусив вареной рыбой, прихваченной хозяйственным Хватовым, мы выбрали местечко поудобнее, на самом краю обрыва, в зарослях таволги и леспедицы. Наломав лапника, укрылись, устроились…

— Это… вот, — Гарпанча вдруг вытащил из кармана кусок какого-то снадобья, напоминавшего застывшую смолу и быстро таявшего в руках.

— На одежду, на руки — да… Клещ, комар — не укусят!

А вот это было правильно! Волшебная мазь Ивана подходила к концу, а оставаться на съедение комарам что-то не очень хотелось. Тем более, клещи — та еще напасть!

Намазавшись, мы затаились, вглядываясь в каменистые берега ручья. Неужели, никто не придет на выстрел?

Качнулись ветви берез. Взметнулись вверх встревоженные кем-то птицы…

— Вон они! — указал пальцем Гарпанча. — Явились.

На берегу показались всадники в коротких тунгусских кафтанах. Банда Тыкупчи… Выбирались по одному, насторожен осматриваясь…

Вот главарь что-то приказал. Двое спешились, бросились в разные стороны вдоль ручья… Вернулись…

— Кто-то идет по тропе! — оглядываясь, вдруг шепнул тунгус. — Хозяин! Скорей в ельник!

Что ж, наш проводник, верно, знал, что делал…

Мы едва успели укрыться, как в зарослях показались люди. Короткие казенные крутки, сапоги, шапки и шляпы… Русские!

Еще бы… Я недобро прищурился, увидев, как на обрыв выбрался грузный барин с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом — Огнев! Вся его команда шла пешком — лошадей-то оставили у болота. И с ними двоих — присматривать. Еще парочка, верно, так и осталась в трясине… Упокой их души Господь.

Высокий худой мужик в длинной посконной рубахе (похоже, сектант), подойдя к Огневу, указал рукою на берег ручья и что-то сказал.

Огнев тут же махнул рукою. Все зашевелились, подобрались, и, вскинув наизготовку ружья, быстро скрылись в распадке.

— Все ушли! — выглянув, усмехнулся Гарпанча. — Может, пойдем, поглядим? А потом думать будем.

Мы вновь устроились на краю обрыва…

Видно было, как бродившие по берегу ручья тунгусы вдруг насторожились — видать, почуяли что-то неладное.

Вот разом подались влево, в заросли. Спешились, но лошадей не привязывали… Решили взглянуть на незваных гостей?

Те, ощеряясь ружьями, уже выходили из распадка. Первым шагал раскольник, видимо — проводник. За ним — двое дюжих приказчиков с винтовками Бердана, следом — сам Огнев с револьвером. Ну, а дальше уж все остальные, включая деревенских с капсюльными охотничьими дробовиками-«турочками». На белку. В бою от таких ружей толку мало.

«Огневцы» принялись тщательно осматривать берега, забегали туда-сюда, засуетились…

Вот и приказчики явились с докладами…

Как видно, никого и ничего они здесь не обнаружили. Еще бы! Тунгусы Тыкупчи, судя по всему, вовсе не собирались себя выдавать. Понятно — их-то раза в три меньше. Правда, можно из засады напасть! Но, тут и возможная добыча представлялась весьма сомнительной. Что с «огневцев» взять-то? Ну, ружья, припасы — да… Но, слишком уж большой риск! Овчинка явно не стоила выделки.

Похоже, Тыкупча рассудил именно так. Тем более, что нас-то он уже видел и точно знал, что золото маньчжуров — у нас. А не у этих вот. Так что да — похоже, фальшивый шаман решил разойтись краями. Что совсем не устраивало нас…

Я оглянулся:

— Гарпанча! Как бы так…

— Я понял!

Вскочив на ноги, парень укрылся за сосною и, приложив руки к губам, завыл. Жутко, протяжно, дико… как воет почуявший добычу волк!

Тунгусские лошадки встрепенулись и тревожно заржали… Тот час же раздались выстрелы!

«Огневцы», пока что особо не целясь, палили на звук и даже подстрелили одну лошадь. Тунгусы принялись огрызаться…

Трое приказчиков ринулись налево, четверо — направо… Еще трое бросились к лесу. Действовали умело — окружали, не давали уйти.

— Наверняка, приняли шайку за нас! — рассмеявшись, потер руки Базиль. — Теперь пошла писать губерния!

— Да, и нам здесь теперь делать нечего, — я убрал револьвер и поправил шляпу. — Гарпанча! Веди поскорее к болоту. К тому самому.

— Возвращаемся, хозяин? — оживился эвенк.

— Да, — я спокойно кивнул и улыбнулся. — Пора уже и домой. Думаю, тут дальше и без нас весело будет. Да и обозникам нашим не худо б помочь. Не забывайте, Ново-Воронежка — огневская вотчина! Гарпанча… там есть дорога к Амуру?

— До самого Амура — нет. Есть до Убморги.

— Значит, и правда — плоты, — усмехнувшись, я приладил бороду. — Ну а там, дальше, посмотрим.

— Да уж, — довольно покивал Базиль. — Тут нынче и без рас разберутся. А домой дорожка всегда короче да веселее! А, Александр Андреич?

И не поспоришь!

Мы спокойно ушли под гулкие выстрелы, вскоре оставшиеся далеко позади. Переправившись через ручей, углубились в тайгу.

Царапали небо высокие лиственницы и кедры, шумел, исходя хмурой влагой, густой подлесок — папоротники, таволга, шиповник. Кое-где, в распадках, попадались шиповник и рододендроны.

Мы спускались в низину. Идти стало труднее, зачавкала под ногами липкая влажная грязь. Тучами вились кругом комары, слава Богу, спасало тунгусское снадобье.

И все равно — душа пела, ведь мы возвращались домой. Правда, до дома еще оставалось ого-го сколько!

Пройдя верст десять, сделали привал, а потом уж остановились на самом краю болота, у родника. По пути Гарпанча подстрелил по пути молодого рябчика. Развели костерок — варили… У родника был устроена скамеечка, а рядом, на дереве — небольшой схрон. Спички, крупы… и, самое главное — соль.

— Как думаешь, кто там кого победит? — вытянув ноги, я обернулся к Базилю

— Даже не знаю, шеф, — лениво отозвался тот. — С одной стороны, у Огнева людишек побольше. А с другой, тунгусы — местный народ, тайгу куда лучше знают. Да и стрелки — отменные.

— Там тоже стрелки, — хмыкнув, отозвался я. — Приказчики… На самом деле — бандиты!

— Бандиты, — пожевав травинку, протянул Хватов. — Французское слово… У нас называют — душегубцы. Или — разбойники. Что же, шалят иногда… Да всегда шалили! Одно слово — тайга.

— Еще есть такое слово — гангстеры, — я расслабленно потянулся и положил траву шляпу, отличную замшевую шляпу с приподнятыми по бокам полями, с веревочками — как раз для тайги.

— Гангстеры?

— Американское слово. Ганг — городская шайка.

— Значит, и там шалят…

— Не то слово!

— Помнится, как-то к нам в трактир американцы забрели, — мечтательно улыбаясь, вдруг припомнил Базиль. — Самые настоящие, из Северо-Американских Соединенных государств. Шкипер с китобоя с помощником. Корабль их у нас во Владивостоке стоял. А они вот решили в Благовещенск глянуть — что тут, да как? Чего тут удумать можно? Приплыли на пароходе… Ахнули — у нас тут все уже есть! И те же пароходы, и прииски… и типографии — все! Однако, говорят, паровые машины можно строить… Я тогда спросил — а что же у вас-то? Все места, что ли, заняты? Тем более — китобой, промысел денежный.

Я повернул голову:

— И что?

— А то, что не такой уж и денежный нынче кит пошел! — снова рассмеялся Хватов. — Раньше китовый ус на корсеты шел… А нынче корсет не в моде! Нынче только ворвань… Конечно, и та…

— Пожалуй, готово, да, — потыкав зажаренного рябчика ножом, Гарпанча повернулся к нам. — Садитесь ужинать.

— А вот это хорошо! — присаживаясь к костру, Базиль потер руки. — Это славно… Однако, скоро и смеркаться начнет! И тогда хорошо бы…

Чей-то крик вдруг пронзил округу. Мы разом насторожились и подняли головы. Кричали где-то невдалеке, на болоте…

— Точно — с болота! — приподнялся Хватов. — Журавль, что ли?

— Да не очень-то похоже…

Вскоре крик повторился… Не крик даже — истошный женский вопль!

Переглянувшись, мы тут же вскочили на ноги и со всех ног бросились к болоту. Хлестнули по лицу ветки, зачавкала под ногами бурая болотная жижа. Тусклое вечернее солнце уже скрылось за деревьями, лишь окрашивало облака трепетной золотисто-оранжевой кистью.

Никто больше не кричал, и это настораживало. Неужели, не успели?

Нет! Вот где-то впереди послышался стон… бульканье…

— Гарпанча! Скорей!

— Слушаю, хозяин!

Тунгус знал это болото, знал, как пройти, нам же с Базилем соваться туда было противопоказано, разве что — на подхвате.

— За мной не идите! — обернувшись на ходу, бросил Гарпанча. — Я сам позову. Стойте!

Мы застыли, как велено. В паре десятков шагов, впереди, кто-то барахтался, боролся. Но, похоже, силы борящегося уже были на исходе, голова почти полностью погрузилась в трясину — еще немного, и…

Над ряской взметнулась рука!

Тунгус тут же метнул аркан и бесстрашно ринулся в трясину! Лишь успел бросить нам другой конец ременной петли да крикнуть:

— Тяните! Сильней!

Ухватившись, я потянул ремень на себя… Узкий и прочный, он поддавался плохо.

— Тяните! Да-а! Хоп! Хоп!

На помощь пришел Хватов, и вот уже мы тянули аркан вместе…

— И-и-и р-раз! И-и. два!

Тем временем, Гарпанча, улегшись на трясину грудью, греб под себя левой рукою, правой же схватил кого-то за руку, потянул…

Над ряскою вдруг показалась голова с выпученными от ужаса глазами и длинными волосами, заляпанными болотной грязью!

Точно — женщина!

Лицо мне показалось знакомым… Впрочем, сейчас некогда было разглядывать, не до того…

— А ну, навались! — навалившись, мы с Базилем дернули разом…

— Плавнее, плавней! — командовал я. — И-и раз… И-и…

— Э-эх, дубинушка, ухнем! — Хватов неожиданно запел, причем, весьма недурным голосом, кажется, баритоном… — Эх, дубинушка… Сама пойдет!

Трясина поддавалась неохотно — булькала, урчала, словно крокодил, не желавший отпускать свою жертву! И, тем не менее…

— Эх-х, дубиншка!

Вот уже и Гарпанча выбрался на невидимую под ряскою гать, потянули втроем.

— Э, не вставай не ноги, дура! — вдруг заругался тунгус. — На брюхе ползи, на брюхе… Во-от… во-от… Молодец! Ая, ая, хорошо! Ух, красавица какая! Гудепчу!

Нет, вот точно, знакомое лицо… отмыть бы от грязи…

— Теперь — на берег ее, — Гарпанча махнул рукою. — С осторожкою, с осторожкой! След в след…

Да мы про болото не забывали, про узкую почти невидимую гать. Так, вот гуськом и шли, тащили на руках спасенную… Та дрожала мелкой дрожью, пыталась перекреститься, да все повторяла — Господи, Господи…

Еще пара шагов — и я ощутил под ногами твердую почву!

— Уфф! Выбрались! Ну, ну, милая, не реви.

— Господи-и… Александр Андреич, миленький! — чуть отдышавшись, вдруг заголосила несостоявшаяся утопленница. — Господи, господи… Спаси вас Бог! Кабы не вы — утопла бы!

— Хо! Термидора! — я невольно вскочил на ноги. — Ты? Ты как здесь? Хотя… потом расскажешь! Давай-ка, помойся у родничка… Да рыбку с нами покушай! Бери вот, соль… Сейчас бы чайку, да вскипятит не в чем! Ничего, и родниковая водичка сойдет.

Минут через двадцать, Термидора уже сидела у костра с порозовевшими щечками, закутавшись в куртку Базиля. Собственная одежонка ее — мужские штаны, рубаха и оленья куртка — висела на кустах, сохла.

— Ух… Вкусная рыбка, благодарствую!

— Ешь, ешь…

— Ела бы… — женщина передернула плечами. — Да кусок в горло не лезет! Господи, Господи…

— Ну, ну, милая, — усевшись рядом, я обнял Термидору за плечи. — Все, все уже. Не трясись, не надо! Давай-ка лучше расскажи, что да как?

— Ой, горе-то! Ой, беда-а! — снова застенала спасенная. — Ой, горюшко-о… Господи Иисусе, спаси да сохрани!

— На-ка, вот, попей… — я протянул туес с родниковой водицей, скрученный из березовой коры Гарпанчей. Этот парень много чего такого умел.

— Благодарствую…

Напившись, Термидора несколько успокоилась:

— Ой, батюшко, беда! Беда-то какая бедовая…

— Так! — я громко хлопнул в ладоши. — Давай-ка, милая, поконкретней!

— Хунхузы, — наконец, поведала спасенная. — Энтих желтолицых — цельная шайка. Напали, мужиков всех убили, подранили… Ох, горе-то! Кто успели, попрятались… А они в деревне остались! Коров, свиней забили — жарят… Ох, чую — деревню пожгут!

— А ты что же сюда? — Базиль вскинул голову. — Зачем?

— Николай Семеныч на сю сторону, в печерный скит подался, — вновь задрожав, пояснила Термидора. — На конях, с оружьем. Наших еще мужиков прихватил… Вот меня Аграфена-то и послала! Беги, говорит, Терька, в скит. Найди Николая Семеныча, скажи, пущай скорей возвернется… Поможет проклятых хунхузов прогнать! А то спалят деревню-то, спалят! И так какой разор… Ох, Господи-и-и…

Я покачал головой:

— А ты что же, и болото это знаешь? Коли так вот, напролом, пошла…

— Да ведаю… Голубики тут — пропасть! А чтоб не пропасть, надобно по старой гати на кривую березу идти, не сворачивая. Я так и шла… И вот… Господи-и-и…

Мы с Базилем переглянулись — шутка с подставной березой сбила с толку не только «огневцев»…

Однако, хунхузы — в Ново-Воронежке! Ли Сючэнь явился за картиной? Хм… Как-то сомнительно. Хотя… черт его знает, может, и явился. А деревню они точно — сожгут! А скот угонят. Однако, далековато до границы-то! Риск. Такую добычу можно и куда ближе к Амуру найти. Значит, не просто так, пограбить, явились…

— А сколько их?

— Да много… Пара дюжин — точно! Кто на лошадках, кто пешком. По-разному. Ружья у всех, револьверты.

— А главарь как выглядит? — быстро уточнил Хватов. — Волосы длинные, короткие, коса? Как одет? Татуировки какие?

— Да я и не приглядывалась-то особо. Испугалась вся! Не знаю, кто уж у них там главарь… не скажу… Господи… Господи Иисусе… За что же нам этакая напасть? Господи-и-и…

Термидора вновь принялась причитать. Правда, на этот раз недолго. Вздохнула, перекрестилась и, внимательно посмотрев мне в глаза, спросила про Огнева.

— Не, не видели ваших, — хмуро бросил я. — Нам в скит незачем. Однако, тут шайка шалит! Тунгусы.

— Тунгусы! — покосившись на Гарпанчу, ахнула женщина. — Этих еще не хватало… И что же они?

— С Огневым что-то не поделили, — я передернул плечами. — Сами-то мы того не видели… Проводник наш сказал.

— Да, так, — тут же подтвердил эвенк. — Перестрелка вышла знатная.

— Господи-и-и… — Термидора в ужасе перекрестилась. — Там, с Огневым-то, и мужики наши… Семен, Селифан…

— Так что искать Николая Семеныча — плохая идея! — подбросив в костер хвороста, промолвил я.

Спасенная дернулась:

— Ась?

— Говорю — зря ноги стопчешь! Или сгинешь где-нибудь… Огнева-то в тайге сыщи, пробуй!

— Да-а, в тайге не найдешь, — уныло согласилась Термидора. — Однако, чего же делать-то?

— Мы с тобой пойдем, — я приладил бороду. — Придем осторожненько — глянем. Чем сможем — поможем.

— Ох, Александр Андреич! Благодарствую! — немного воспрянув духом, крестьянка тут же и сникла. — Только вот как-то вас маловато… А где люди-то?

— Южнее пошли, — пояснил Базиль. — Разделились.

— А-а-а…

Догорая, шаял бордовыми углями костер. Серп месяца целя вершины кедров, в черном небе сигали холодные звезды.

— Поможем, поможем, — тихо повторил я. — А сейчас — спать. Как говорится — утро вечера мудренее.

В путь отправились на рассвете, с первой росой. Без всяких приключений миновав болото и Листвяную падь, осторожно вышли к деревне.

— Ты, Термидора, беги к своим, — шепотом приказал я. — А мы тут глянем.

— Ага…

— Расскажешь там все… В случае чего, как вас найти-то?

— За мельницею в распадке… Там наши пастушки — глазастые. Вас увидят — сообщат. Встретим. Ох, мужички, господа хорошие! Спасибо, что сгинуть не дали. Да и посейчас…

— Ничего! Ступай, милая. Ступай.

Помахав на прощанье рукой, женщина скрылась в зарослях.

Ново-Воронежка встретила нас пустотой и тревожной неестественной тишиною. Не кукарекали петухи, не мычали коровы… Лишь пели в палисадниках птицы да где-то в лесу уныло куковала кукушка. У самой околицы валялся пристреленный пес. Вокруг вились, жужжали крупные изумрудно-зеленые мухи.

Мы подобрались ближе и спрятались в зарослях жимолости возле старого овина. Прислушались… Гарпанча вдруг втянул носом воздух:

— Жареным мясом пахнет! И правда, коров да свиней забили. С собой гнать не собрались! Я заборами проберусь? Гляну…

— Давай! — разрешил я. — Только смотри, осторожней.

Мог бы и предупреждать. Тунгус исчез, словно бы растворился без следа.

— Если это Ли Сючэнь, то он пришел за картинами, — я принялся рассуждать вслух, вполголоса. — Откуда-то узнал, что они здесь.

— Маловероятно, шеф, — скептически усмехнулся Хватов. — До Благовещенска отсюда далековато будет. Да если и кто чужой в Ново-Воронежку заглянул… Народ здесь такой, что картины особо не разглядывает. Темнота! Тяги к изобразительному искусству нет… Эх, знали бы они, сколько эти картинки стоят!

— А знаешь, не думаю, чтоб так уж и много, — я покачал головой. — Ну, Жэнь Бонянь, императорский художник, даже, быть может, гений… И что? Кроме Китая он вряд ли еще где известен. А в Китае его не продать — о краже из императорского дворца все состоятельные люди в курсе!

— Какой тогда толк от этих картин? — изумился Базиль.

— Вот! В том-то и загадка… — я покачал головой. — С какой целью Ли Сючэнь вообще их похитил? Несмотря на все свои закидоны, он далеко не дурак и человек образованный — бывший шэньши.

— Поймаем — спросим… как бы сказал господин Ващенков, бравый жандармский ротмистр! — рассмеялся Базиль. — А вообще, с Ли Сюэчнем нам бы не с руки встречаться. Зуб у него на вас, Александр Андреевич!

Позади вдруг послышалось глухое рычание. Мы резко обернулись. Шагах в пяти от нас появился, наливаясь злобой, стоял кудлатый деревенский пес. Пегий, с рыжеватыми подпалинами, и довольно крупный. А уж клыки!

— Эй, ты только не вздумай тут гавкать! — Базиль выхватил нож…

Но метнуть не успел. Заметив движение, псина резко отпрянула в сторону и принялась громко, с остервенением, лаять!

Тот час же послышались громкие голоса и топот. Из избы напротив выбежало человек с десяток безбородых молодых парней с плоскими желтыми лицами и волосами, заплетенными в косу. Робы, халаты, круглые китайские шапочки… И целый арсенал орудия: большие ножи, сабли, ружья — в основном, охотничьи «сибирки», но были и винтовки Бердана, и револьверы.

Из всего этого парни тот час же начали палить, подняв жуткую канонаду.

— Вот ведь, чертовы хунхузы!

Почти не целясь, Хватов вскинул винтовку и выстрелил, после чего поспешно откатился в сторону, под защиту овина. Я тот час же последовал его примеру. Укрывшись же, высунулся и выстрелил из винтовки.

Кто-то из бандитов закричал… упал…

Отложив разряженную берданку, я выхватил револьвер. То же самое уже сделал и мой начальник охраны.

Оценив остановку, хунхузы залегли, огрызаясь редкими выстрелами.

— Патроны берегут, сволочи, — сквозь зубы процедил Базиль. — Не вышло с наскока, — решили окружить. Плохо дело. Надо прорываться, шеф! Долго не высидим.

— Надо! — я согласно кивнул, перезаряжая «Смит-Вессон». — Ружья придется бросить. И котомки…

— Согласен! Брем револьверы и…

— Я — влево, ты — вправо! Встретимся у мельницы… Если повезет.

— Повезет, шеф! Бог куражливых любит.

— Тогда на раз-два… И-и-и…

— Вы, верно, собрались куда-то бежать, господа? — прозвучал громкий уверенный голос. — Очень не советую. У реки у нас пост. И у дома старосты — тоже.

— Что вы хотите? — сделав знак Хватову, я выглянул из-за овина.

— Для начала просто поговорить, — один из бандитов высунулся из зарослей. Молодой парень в черной фетровой шляпе. Пижон! Ковбой дешевый…

— Ну, говори! Я слушаю.

— Меня зовут Нгуен Вонг… Но, люди называют меня — «Красный дракон».

Все это было произнесено с пафосом и явным хвастовством.

— Да по мне, хоть фиолетовый!

Я повернулся к Базилю:

— Слыхал про такого?

— Нет.

— И я — нет. Однако, он почему-то уверен в своей популярности. Тоже мне — рок-звезда! Эй!

Я приподнял голову:

— Нгуен? Ты что же, вьетнамец?

— Что? А, имя… Да, я из Тонкина. Где сейчас война.

— Что же ты не воюешь?

— Если б хотел, воевал бы, — неожиданно расхохотался хунхуз. — Только не за Цин! Но, французы и без меня справятся. А la guerre comme а la guerre! Так у меня для вас предложение! Судя по всему, вы не из местных…

Ишь ты, приметливый какой…

— Да, мы просто охотники! И не из самых последних.

— Я уже убедился…

Парень встал во весь рост. Правда, для револьвера все равно, далековато…

— Так вот. Вы мне не нужны! Как, впрочем, и местные… Все что нужно, я у них уже взял. А с вами я бы охотно поговорил… а потом отпустил бы.Je le jure!

— Je le jure — однако! По-французски честью клянется… — хмыкнул Базиль. — Верить хунхузам на слово — себя не уважать. Обманут!

— Да, да, выходите! — Нгуен Вонг повысил голос. — Je serai heureux de vous offrir du thé. Et même quelque chose de plus fort. («Буду рад угостить вас чаем. И даже кое-чем покрепче»)

Уверяю, с вами мне совершенно нечего делить!

Высок, строен и, по всей видимости, весьма ловок. Судя по речи — явно не из простых людей. Длинные черные волосы, небольшая бородка… Пижонская, с яркой красной бахромою, куртка, явно покупная рубашка, желтый шейный платок… Еще и французский! Мушкетер хренов… Ну да, южный Вьетнам уже давно принадлежал Франции. А за северный французы схватились с китайцами как раз сейчас.

— Э-эй! — бандит помахал рукою. — Я сейчас вам кое-что покажу…

Обернувшись, он махнул рукою…

Из палисадника тот час же вылетели две горящие стрелы — воткнулись в стены овина.

— Я спалю этот чертов сарай! — подбоченился Вонг. — Причем — вместе с вами. Вы окружены, убежать вам не удастся. Хотите — горите. J’ai tout dit! Я все сказал!

Огненные стрелы полетели градом. Стены и крыша овина тут же занялись пламенем…

— Вот же черти поганые! — выругался Базиль. — Этак они всю деревню спалят. Что будем делать, шеф?

Я усмехнулся и поднялся на ноги:

— Что ж, пойдем, чаю попьем. Раз уж пригласили. Тем более, Ли Сючэнем здесь и близко не пахнет. Так мне почему-то кажется.

— Да, пожалуй, так.

— Эй, вы там! — выйдя из овина, я помахал револьвером. — Вот! Кладу на землю.

— Очень хорошо! Très bien! — сняв шляпу, патлатый захлопал в ладоши. — Ну, наконец-то я вас уговорил. Милости прошу в дом!

— Умоляю, не верьте ни одному его слову, шеф, — шагая чуть позади, прошептал Хватов.

Я повел плечом:

— Ну а кто ж верит?

Нас завели в знакомую избу — крепкий дом-пятистенок под тесовой крышей, с высоким резным крыльцом. Дом старосты Аграфены…

Хунхузы о чем-то переговаривались и смеялись, однако же, видно было — своего главаря они откровенно побаивались. Все его приказания выполнялись быстро и с оглядкой на реакцию господина Вонга.

Посередине двора двое парней-хунхузов деловито разделывали барана, как видно, на обед или на ужин. Еще двое разводили костер. Бог весть, чем им печь-то не нравилась? Азиаты-с…

Ого!

Поднимаясь на крыльцо, я едва не наступил на оставленную кем-то палитру! Обычную палитру, какую используют все художники.

Обычная вещь… в необычном месте. Откуда художники в тайге? Тем более, среди хунхузов… Хотя, фотографы ведь нынче в тайге имеются! Почему б и художникам не быть?

— Мой кузен Хо рисует, — перехватив мой взгляд, неожиданно пояснил Нгуен Вонг. — Очень красиво. В самом Пекине покупают!

— Однако, — не на шутку удивился я. — Хотелось бы на картины взглянуть.

— Так вы попросите, — главарь хунхузов негромко рассмеялся. — Он вам и покажет альбом. Обычно всем показывает. Géricault non reconnu du Tonkin! Непризнанный тонкинский ЖерикО. А, вот и он кстати… Хо! Тут люди интересуются…

Мы вошли в горницу…

Кузен главаря шайки оказался щуплым юношей лет шестнадцати, с такой же пышной шевелюрой, но без бородки и усов. Он же был одет по-европейски — в узкие штаны-панталоны и наброшенный поверх сорочки сюртук.

— Господа хотят взглянуть на мои картины? Пожалуйста! Прошу… S’il vous plaît!

Господа… Господа авантюристы из французских колоний. Какого черта они забыли здесь? Что их сюда так влекло?

Небольшой, обтянутый зеленым бархатом, альбом, какие обычно бывают у эмансипированных уездных барышень для записи пожеланий подружек и любовных стихов. Картины тоже небольшие, скорее — эскизы. Легкие воздушные мазки… А парень-то и вправду — талант! Замечательные, вполне узнаваемые, пейзажи. Вот — урочище, кедровник. Вот болото с багульником, цветущие рододендроны… А вот…

Я невольно вздрогнул, увидев изображение той самой скалы с петроглифами! Скалы, под которой еще не так давно лежало маньчжурское золото!

Голова болела, словно после большого перепоя… или — после хорошего удара дубиной! Прямо раскалывалась. Любое движение причиняло боль, отдаваясь в мозгу электрическим током.

Я лежал на соломе в каком-то полутемном помещении с невысоким потолком и узкими дощатыми полками. Свет поступал сквозь небольшое оконце — едва кошке пролезть. Вдоль стен виднелись бочонки и какие-то мешки. В центре помещения со всей несуразностью громоздилась крутая лестница, ведущая к люку в потолке. На чердак, что ли?

Пахло кислой капустой и плесенью, воздух казался затхлым… А наверху, на чердаке, кажется, кто-то ходил! Половницы скрипели…

Черт побери! Так это ж — подвал!

Ну да, обычный подвал с припасами, какой имеется в любой деревенской избе.

Где-то рядом вдруг послышался стон. Кто-то заворчал, заворочался… заругался!

— … ититна мать! Александр Андреич, нас что, в казематы бросили?

Господи — Базиль!

— Не в казематы — в подвал!

— Попили чайку, — усевшись на соломе, Хватов скорбно почмокал губами. — Да уж! Вот же проклятый гад! Я про хунхуза… Опоил, собака! То-то мне показалось, чаек-то багульником отдает! Значит, не показалось…

Тут и я вспомнил. Как сели за стол, как главарь шайки хунхузов Нгуен Вонг угостил табачком, чайком… расспрашивал про болота, про Листвяную падь, про скалу с петроглифами… Что и как мы отвечали, я, честно говоря, не помнил.

— Базиль! Мы про золото, часом, не рассказали?

— Не помню. Может, и рассказали. Этот же гад такое зелье подлил!

— И мы, как полные идиоты, попались! Прямо, как дети, Господи…

Поморщившись, Хватов неожиданно хмыкнул:

— Ниче, выберемся! Вам-то, Александр Андреич, простительно… А я-то — дурак! Уж, думал, хунхузов, как облупленных знаю. Все их привычки, нрав… Вообще-то, они — народ простой. Набегут, убьют, скот угонят. Больше всего на хутора нападать любят.

— Оно понятно, там людей мало, — невесело усмехнулся я.

— Вот-вот! Навалятся всей толпой… — скривившись, Базиль покивал и схватился за голову. — У-у-у! Так вот, нападут… потом в тайге скроются, а там уж, сами знаете, толком никакой власти нет. Ни нашей, ни китайской. Лет пять назад случай был — на хутор некого Гека напали. Гек — это фамилия такая, он из Финляндии родом. Так вот, Гек этот в отъезде был, а как вернулся… Бабу его повесили, работников убили, а сынишку с собой увели в шайку! Так никого и не нашли… Или вот, на хутор немца Купера напали, убили всех сыновей… Страшные маски наденут, никого не щадят, сволочи! До всех столиц тут далеко, что до Петербурга, что до Пекина… Да и китайцам не до того сейчас — с французами за Тонкин воюют. Отберут у них галлы Тонкин, помяните мое слово!

— Не сомневаюсь!

Вдруг подумалось, что я как-то очень мало знаю об истории Китая. Хотя, казалось бы — соседи, но… Со школьных времен только Великая стена в памяти осталась, Конфуций, тайпины… и восстание желтых повязок. Все!

— Как думаете, шеф, они нас тут оставят? Или все же убьют?

— Хотели б убить — еще вчера б убили бы, — я пожал плечами. — Думаю, тут нас и бросят. А деревню — сожгут.

— Ага, ага… вместе с нами! Ох, Александр Андреич, по всем статьям — выбираться надо!

— Да не худо бы…

— Еще интересно, где тунгус наш шляется? Поди, давно уже лыжи навострил… Александр Андреич… — Базиль зачем-то понизил голос, хотя, кто тут нас мог послушать, кроме кошек да мышей?

— Я вот за ним присматривал, за тунгусом, — шепотом признался Хватов. — Ну, не глянулся он мне! Весь себе на уме, вертлявый… Такой продаст за милую душу! Как банду свою продал.

— Не банду продал, а встал на честный путь! — нравоучительно перебил я.

Базиль махнул рукой:

— Ну-у, как угодно сказать можно! А с выводом вашим, я, шеф, согласен. Деревню, как пить дать, сожгут… И мы вместе с нею сгорим! А насчет тунгуса… Он что-то в котомке прятал! Что-то тяжелое, твеодое… Вот думаю, не брусочек ли золотой умыкнул? А что, вполне мог! Запросто… Ладно… посмотрим, что тут за оконце? Господи, башка-то трещит!

Пошатываясь, Хватов поднялся на ноги и подошел к окошку…

— Не-е… не пролезть — узко… На реку выходит… А то, напротив — во двор. И там такое же узкое. Сейчас по лесенке поднимуся…

— Постой! — дернулся я. — Примерно прикинем, который час уже?

— Так утро! — Базиль припал к оконцу. — Судя по длинным теням — раннее… Мясом жареным пахнет! Верно, хунхузы поросенка жарят…

Наверху вдруг послышались грубые голоса. Мы затихли…

— Ага! — прислушался Хватов. — Кто с докладом явился… Говорят по-китайски… а вот — по-маньчжурски… Вроде, в лес их отправляют, кого-то искать… Верно, деревенских!

— Ты что же, Василий, китайский с маньчжурским знаешь? — удивился я.

Базиль хмыкнул:

— Если бы! Так, некоторые слова могу понять… А фразыуже нет… О! Смотри-ка, по-французски заговорили… Кузены — промеж собой! Видать, сотоварищей опасаются… А про нас и забыли!

— Так бывает… — невольно улыбнулся я. — Особенно, когда в палатке… Не видно человека, так, вроде его и нет. А стенки-то тонкие… Базиль! Ты по-французски как? Понимаешь?

— Обижаете, шеф! Я все же человек куртуазный!

— Тогда — слушай! Тсс…

Минут пять, а то и побольше, мы напряженно прислушивались к происходившему в горнице разговору…

— Говоря про тележный след… Видели у распадка, — шепотом переводил Хватов. — Ого! Золото упоминают. L’or! L’or des Mandchous! Маньчжурское золото, шеф! Говорят о русских… Я так понимаю — об Огневе! Опасаются, что он может забрать золото из тайника!

— Та-ак…

— Младший смеется… — Базиль улыбнулся и сам. — Не верит в золото. Нет, говорит, у разрисованной скалы никакого тайника. Иначе б давно бы кто-нибудь да нашел. Отговаривает старшего идти… А тот упирается! Мол, мы за золотом сюда и пришли, а не просто так… Оно точно есть! Он уверен. Нужен только хороший проводник.

— Тьфу! — я поежился. — Вот оно, значит, как. И эти за золотом явились! А не много ль желающих?

— Ах, Александр Андреич! Боюсь, как бы они до нашего обоза не добрались. Тележный-то след хорошо виден…

— Тсс! Похоже, уходят…

Мы навострили уши… Послышался звук захлопнувшейся двери. Скрип ступенек… Точно — ушли!

Я быстро поднялся по лестнице и принялся расшатывать крышку лаза. Подавалась плохо.

— Там, сверху… засовец, по-моему… Эх, хоть какой гвоздь бы! Базиль, глянь тут…

— Ага…

— Тсс! Вернулись!

В горницу снова кто-то вошел. Как мне почему-то показалось — крадучись! Что-то прошептал… И со скрипом отодвинув засовец, приподнял крышку!

— Сейчас его за ноги — и бежим! — прошептал я. — Будь наготове!

— Сделаем, шеф!

— Хозяин? — прозвучал сверху знакомый голос. — Вы здесь?

— Гарпанча! Ты как тут?

— Вылезайте! Скорей, скорей!

Уходить можно было только к деревенским, в распадок. И — как можно быстрее.

— Хунхуз здешние места знает, — проскочив через двор, обернулся Гарпанча. — А нас трое всего. У местных же — ружья! И — люди, много. Женщины тоже стрелять умеют, ага.

К большому моему удивлению, двор оказался пуст. Как, похоже, и вся деревня.

— Вся шайка ушла к Листвяной пади, — внимательно осматривая улицу, тунгус поправил шляпу. — Кого-то заметили там. Здесь, в деревне, три человека осталось. Присматривать.

— Ха! — выбираясь за ворота, усмехнулся Базиль. — Что же это за нами-то никто не присматривает?

Гарпанча хитро прищурился:

— Почему ж нет? Договориться пришлось, однако. Не за просто так, хо! Ладно, пора уходить, да…

И в самом деле, рассусоливать было некогда — бандиты могли вернуться в любой момент. Или оставленная охрана, заметив нас, подняла бы стрельбу. Впрочем, с охраной Гарпанча договорился… Вот же хитрый тунгус! Но, молодец, нас не бросил. Так и куда же ему без нас? Все правильно, о будущем думает. Сделал ставку — и упорно ее держит. А ведь мог бы и…

— За мельницей кусточки шевелятся! — едва мы выбрались на околицу, предупредил эвенк. — Кто-то прячется, да.

— Так — ребята… Термидора ж предупреждала.

Я улыбнулся и помахал рукою кустам:

— Эй, парни! Передайте своим — хунхузы из деревни ушли. Лишь троих оставили!

— Да мы видели, — донесся из зарослей звонкий мальчишеский голос. — А вы погодьте пока. Митька уже побежал…

— Митька у них побежал — о, как! — рассмеялся Хватов. — Тоже еще — конспираторы. Ну, подождем… Только лучше к реке спустится — глаза не мозолить.

Мы расположились на бережку, в ольховнике. Тусклое солнце пряталось в облаках, но дождь, вроде бы, не собирался.

— И хорошо — не жарко.

Базиль положил шляпу в траву и вытащил портсигар. Однако, закурить не успел — выйдя из зарослей, к нам спустился плечистый мужик с рыжеватой кудлатою бородою, как видно, и деревенских. В руках мужик держал увесистую «сибирку»… Переглянувшись, Гарпанча тоже потянулись к оружию. А у нас-то все отобрали! Сволочи.

— Гляжу — знакомые! — крестьянин вдруг улыбнулся и закинул ружьишко за спину. — Правду мальцы сказали. Я — Васильев, Пахом… Инда, идемте — Аграфена Ивановна с вами поговорить желает.

— Желает — поговорим, — согласно кивнул я.

Пройдя с полверсты по пыльной дороге, мы резко свернули в тайгу, и вскоре оказались уже в самых зарослях. Кругом рвали небо величественные лиственницы и кедры, густые заросли боярышника, жимолости и лещины застилали путь, и один Бог ведает, как Пахом находил здесь дорогу? Шагал он уверенно, быстро — насколько здесь вообще можно было быстро идти.

Где-то минут через сорок впереди показался просвет и мы вышли на просторную поляну, весьма обустроенную. Скошенная — от комаров и мошки — трава, добротные шалаши, даже грубо сколоченный стол под кроной старой разлапистой ели. Вместе лавок — поваленные древесные стволы.

Сидевшая за столом старостиха обернулась к нам:

— Здравы будьте! Садитесь, рассказывайте. Что там, в деревне? Пахом! Чайку нам спроворь.

— Сделаю, матушка…

Все, что знали, мы рассказали. Внимательно выслушав, Аграфена Ивановна задумалась, перебирая бусы.

— Значит, говорите, трое всего осталось?

— В крайней фанзе… Тьфу — в избе, — подтвердил Гарпанча. — Народ трусоватый, стрелять не будут. Сдадутся иль убегут.

— Да, но те могут вернуться…

— Не думаю, чтоб скоро. И вообще… — эвенк вдруг улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы. — Я слыхал, в Листвяной пади оружные люди объявились. Многие — на лошадях. Не наши. Лючи — русские.

— Так это верно, Николай Семенович возвращается! — красивое лицо старостихи озарилось радостной улыбкой. — Господи, слава те! Услышал наши молитвы… Да и что говорить — уж пора бы господину Огневу прийти!

— Да, но там теперь и хунхузы! — осторожно напомнил я.

— Ничего! У Николая Семеныча — сила! Отменные все стрелки… Пахом! Собирай народ! В деревню идем. Возвращаемся. А то ведь эти нехристи-то — пожгут!

Ну, да, могли и поджечь. Кто его знает, какие инструкции даны тем троим? Нгуен Вонг — тип еще тот и способен на многое.

— А вы, стало быть, разделились? — допивая чай, вдруг спросила староста.

— Ну да, — я быстро кивнул. — Наши южнее ушли.

— А-а… Значит, это не ваши по лесу на телеге ползают… — Аграфена махнула рукой и поднялась на ноги — командовать сборами.

— Что-что? — подскочил на лавке и я.

— Ну, тележные следы мужички наши у Сыпь-озера видали, — пояснила старостиха. — Там и какого-то горбуна встретили…

Горбун! Черт побери — Кондратий! И телега… Значит, это что же — обоз? Наши?

— Он их про кузнеца спрашивал. Мол, есть ли поблизости где? Ось у них, похоже, сломалась… или шкворень.

Скорее, шкворень…

— Аграфена Ивановна! А как к этому озеру пройти?

— Сами не пройдете, не думайте! Там болота, мари кругом… Пождите чуток. Гляну, что в деревне — проводника вам пришлю.

— Вот за это спасибо, Аграфена Ивановна! — со всей искренностью поблагодарил я.

Возвращение нововоронежцев в родную деревню походило на хорошую венную операцию. Первыми ушли мужики во главе со старостой. За ним, чуть выждав — крепкие молодухи и подростки. Старушки и еще несколько женщин остались с маленьким детьми на поляне. Ждали. Как и мы.

Крестьянки сварили на костре щавелевую похлебку с мукою. Угостили и нас — весьма кстати! Две старушенции пристроились за столом рядом и с любопытством выспрашивали про город, про форт, про театры и пароходы…

— Газовые фонари⁈ Господи, неужто, горят?

— Ничо! — смеялся Базиль. — Скоро вообще электрическое освещение будет! Как в Америке заживем.

— В Америке? Господи, Господи, спаси и сохрани!

Через пару часов явился посланец. Вернее — посланница. Все та же Термидора! Красивое румяное лицо, сияющие очи… мужская одежка. И радостная улыбка до ушей!

— Николай Семеныч Огнев возвернулся! Хунхузов прогнал! С ним — и мужики наши — Семен, Селифан, да все…

Огнев вернулся! Не очень-то приятная новость. Следовало действовать как можно быстрей.

— Термидора, милая… Нам староста проводника обещала.

— Так я проводник и есть! Зря, что ль порты нацепила?

Термидора, как и любая местная женщина, прекрасно знала окружающую родную деревню тайгу. Шла спокойно, уверенно, по одной ей ведомым приметам, по солнышку. Я, к примеру, даже намека на тропинку не наблюдал! Хотя, болота мы обходили, шагали посуху.

— Скоро на лесную дорожку выйдем, — остановившись передохнуть, пояснила женщина. — Там, неподалеку, и озеро. Хариус там вкусный, форель… Ох, напечем, бывало, рыбников! Да с лучком!

— А что там, в деревне? — я искоса взглянул на Термидору, так, что та зарделась и одарила меня ответным довольно-таки томными и даже несколько фривольным взглядом. Вообще, женщина она была симпатичная, фигуристая, как говорится — все при всем. Впрочем, сейчас не до флирта…

— Праздник будет! Ну, и похороны, да… — женщина на миг помрачнела, но тут же лицо ее вновь озарилось самой радостною улыбкой. — Наши хунхузов в Листвяной пади разбили! Вся шайка поразбежалася. Селифан рассказывал — ух-х! А на днях Николай Иваныч уезжать собирается. Не сразу, а сперва кого-то хочет догнать. Кто-то в новом Печерном скиту что-то украл… Старца убили! Дикие тунгусы, наверное. Уж Огнев такого не спустит, он завсегда скитам помогал!

Ну да, ну да… Про нас он, конечно, узнает…

— Откуда ты знаешь, что Огнев уезжает? Он сам сказал?

— Так собираются же! Николай Семенович и картины свои забрал…

— Картины⁈

— Велел снять со стенки. Аграфена Ивановна самолично в холстину зашивала.

Та-ак… Вот, значит, как — картины… Ну, господин Нгуен Вонг, ну ты и дурень! За златым тельцом гоняешься, а то, что прямо под ногами — не видишь. Ну и черт с тобою!

— Стой, кто идет? — из зарослей рододендронов раздался вдруг гулкий окрик.

Термидора дернулась и затравлено обернулась.

— Кто надо! — спокойно отозвался Базиль. — Степан, ты, что ль?

— Господи!

Из зарослей показалось до крайности удивленное лицо Степана-охотника, одного из братьев:

— Василь Михалыч — ты? Ох… И Александр Андреич здесь!

— Здравствуй, Степан! — улыбнулся я. — Давай, веди к нашим! Да ружьишко-то опусти, еще ненароком пристрелишь.

— Александр Андреевич! Дядя Саша! Как же я рада!

Первой мне на шею кинулась юная Пелагея, красивая до невозможности даже в мужских штанах и куртке.

— Дядя Саша… Вы как… как здесь? А мы… Мы тут…

О том, что случилось с обозом, в подробностях доложил Кондратий. Да, собственно, ничего не случилось, просто телега не выдержала лесных дорожек и довольно солидного груза. Колесо, наехав на камень, треснуло пополам вместе с железной шиною. Вот и искали кузнеца — починить. И это было худо: не сегодня-завтра Огнев ринется прочесывать окрестные леса. А ведь телега везла примерно три четверти всего нашего груза! Ну, пусть даже чуть меньше…

— Придется оставить здесь, — присаживаясь на пень, покачал головою Базиль. — До лучших времен.

— Или — построить плот! — я поправил шляпу. — Теперь уж не имитировать, а в самом деле построить… Термидора! Куда течет ваша речка?

— Ась? — женщина живенько отвернулась от Еремея Кудинова, с которым уже сцепилась языками «за жизнь». — А, ручей-то?

Неширокую местную речку нововоронежцы почему-то упорно именовали «ручьем».

— Так в Умборгу. А та — в Амур.

— Вот! — я поднял вверх большой палец. — Значит — плот. И даже не один, а два. Правда, не очень удобно — по течению там как раз в Благовещенск, а не в форт.

— Нам лишь бы отсюда выбраться, — рассмеялся Базиль. — Да еще и груз увезти. А там уж дальше посмотрим. Может, пароход какой встретится?

— Послушайте… — я внимательно осмотрелся вокруг. — А что-то я старицы не вижу? Сбежала, что ли?

— Не, не сбежала, — пожала плечами Пелагея. — Сказала, что отсюда она до Устиновского скита и сама по себе дойдет. Мы же и без нее дорогу знаем.

— Что ж, — пусть так… — я махнул рукою. — Значит, плоты…

— Хозяин…

Гарпанча вдруг отозвал меня в сторону, словно бы по какому-то важному делу. Отозвал и, покосившись на болтавшую с Еремеем Термидору, понизил голос до шепота:

— Зачем плоты, хозяин? Когда у мостков три вельбота стоят!

Черт! А ведь молодец, парень — сообразил! Как я-то мог позабыть про огневские вельботы?

Я подошел к своим:

— Ты ступай себе, Термидора. Коли спросят, скажешь — телегу изыскатели починили да подались на Желтую сопку.

— Эвон вы куда! — ахнула красотка. — Ну, в добрый путь.

— Спасибо…

Подойдя к Степану, я попросил у него немного денег (свои-то забрали чертовы хунхузы!) и протянул Термидоре синенькую трехрублевую банкноту:

— На вот тебе за труды.

— Что вы, господин хороший! — покраснев, женщина наотрез отказалась. — Какие деньги? Вы ж мне жизнь спасли.

Вечером, как стемнело, охранники во главе с Базилем увели вельботы. Один мы утопили, порубив днище топором, а два других использовали, погрузили ящики. Отплыли сразу же, ночью.

В небе ярко светила луна. Сверкали звезды. Еще горел карбидный фонарь на носу первой лодки.

Шли осторожно, на веслах, тщательно проверяя глубины шестами. И тем не менее…

— Эх, хорошо! — вглядываясь в ночь, восхищенно промолвила Пелагея. — На вельботе-то, это не пешком по тайге пробираться!

— Да уж! — я согласно кивнул.

Где-то на берегу вдруг послышалось лошадиное ржание.

— Лошадки наши! — воскликнула девушка.

— Да нет, — я покачал головой. — Лошадок мы у самой деревни стреножили. Не наши это…

— Смотрите-ка! — привстав, Базиль указал рукой. — Вон там, на скале.

На скале, прямо над обрывом, над речкой, маячил одинокий всадник в длинном черном плаще.

— Тыкумча! — зло прошептал Гарпанча. — Однако, выследил, гад.

Ночь опустилась на реку. Сотканная вся из зловещих и пугающих звуков — уханья птиц, шума воды, завывания ветра, — она невольно наводила на неприятные мысли. Огромная, медная, с краюшкой тени луна висела над тайгой, разливая серебряный свет по воде, по скалистым берегам. Я сидел на корме первого вельбота, сжимая в руке весло, и всматривался в темноту впереди. Второй вельбот, с остатками нашего груза, шёл чуть позади — я слышал мерный плеск вёсел и тяжёлое дыхание гребцов.

Тыкупча. Неужели он?

Я прищурился, вглядываясь в чернеющий на фоне луны силуэт утёса. Одинокий всадник в длинном чёрном плаще. Тыкупча. Точно он. Тунгус смотрел на нас сверху, как коршун на добычу, и я почти физически чувствовал его взгляд — злой, цепкий, неумолимый.

— Гарпанча! — шепнул я, не оборачиваясь. — Это он?

Тот, сидевший на вёслах впереди, обернулся. Его лицо в свете луны было бледным, а глаза — узкими, как щёлки.

— Он, хозяин. Тыкупча. И он не один.

Я приподнялся, вглядываясь в берег. Там, за скалой, мелькнула ещё одна тень, потом ещё. Всадники. Трое, четверо, может, пятеро. Они выезжали из-за утёса, и в лунном свете поблёскивали стволы ружей.

— Гребите! — скомандовал я, вскидывая револьвер. — Быстрее, к середине реки!

Вёсла заскрипели, ударяя по воде с новой силой. Вельбот рванул вперёд, и я услышал, как сзади, со второго судна, тоже ускорили ход. Вода забурлила под днищем, ветер засвистел в ушах. Скорее! Только бы успеть. Я молился лишь о том, чтобы мы успели оторваться от берега, пока они не начали стрелять.

Но мы не успели.

Первый выстрел грянул со скалы. Пуля просвистела над головой и ударила в воду в пяти саженях от борта. Второй выстрел — ближе. Я услышал, как кто-то из парней на втором вельботе выругался сквозь зубы.

— Не стрелять без команды! — крикнул я. — Берегите патроны!

Противник принялся палить с седёл, на ходу, почти не целясь. Пули зацокали по воде, несколько выбили щепки из бортов, одна из них просвистела так близко от моей головы, что я почувствовал ветерок.

Вот ведь черт!

Я вскинул револьвер и выстрелил в ответ — в тень, мелькнувшую между деревьями. Пуля ушла в темноту. Чёрт бы побрал эту качку! Вельбот начало кидать на волнах, и целиться было почти невозможно.

— Базиль! — крикнул я, перекрывая грохот. — Держи руль, я попробую с носа!

— Уже!

Начальник охраны передал весло Еремею и перебрался ко мне, держа в руках свою берданку. Он присел, опершись на носовой планшир, и прицелился, стараясь уловить ритм качки.

— Правь левее! — закричал он гребцам. — Давай, давай, уходим от берега!

Вёсла ударили синхронно, и вельбот резко вильнул в сторону. В этот момент я заметил, что берег начинает меняться — скалы уступили место пологому, поросшему кустарником откосу. И там, внизу, у самой воды, снова мелькнули тени. Тыкупча обгонял нас. Он знал, где река сужается, где нас можно будет взять на прицел с близкого расстояния.

— Хотят нас зажать! — крикнул Гарпанча. — Там, впереди — пороги! Узкий проход, в два вельбота не пройти!

— В два пройдём, — сказал я, вглядываясь вперёд. — Если будем работать вёслами, как в гребне. Пелагея! Сядь на дно, держись за банки!

Девушка, сидевшая на корме с фотоаппаратом на коленях, быстро убрала его в кофр и пригнулась, вцепившись в борта. Лицо её было бледным, но глаза горели — девушка перестрелки не боялась.

Грохнул ещё один выстрел, и пуля ударила в борт вельбота — прямо над водой. Дерево треснуло, и в пробоину хлынула вода.

— Еремей! Черпай!

Еремей бросил весло, схватил пустую баклагу и начал вычерпывать воду. Я тем временем встал на нос, прицелился в тень, которая мелькнула на берегу, и выстрелил. Короткий, резкий, почти без паузы. Всадник дернулся. Попал.

— Есть! — крикнул Базиль. — Ещё один!

Он выстрелил, и я увидел, как лошадь на берегу встала на дыбы, сбросив седока. Тыкупча исчез в кустах.

— Ушли! — крикнул кто-то сзади.

Я обернулся. Второй вельбот шёл чуть правее, тоже прибавив ходу. Вёсла работали, как на гребной гонке.

— Пороги!

Я резко повернул голову. Впереди, в доброй версте, река действительно сужалась. Берега сходились, скалы нависали над водой, и между ними бурлил белый гребень — пороги. Мы входили в узкий проход, и я понимал: если нас настигнут здесь, выжить не успеет никто.

— Гребцы — все на вёсла! — закричал я. — Базиль — носом! Еремей, хватит черпать, берись за весло!

— Так ведь потонем…

— Скорее постреляют нас! Или разобьемся о скалы! Бери весло!

Лодка рванула вперёд, течение схватило её за днище, потащило вниз, к каменным гребням. Вельбот закачался, заскрипел, я вцепился в борт, чтобы не вылететь. Вторая лодка шла следом, отставая на пару десятков метров — им труднее, на борту больше ящиков. Если они застрянут…

Пороги. Вода запенилась вокруг, начала бить в борта.

— Держитесь! — крикнул я. — Главное — не дать себя развернуть! Работайте вёслами синхронно!

Первый камень проскочили в полусажени, второй — ещё ближе. Вельбот завилял, но Базиль, стоявший на носу, умело выправил, держа лодку носом по течению. Мы проскочили, оставив позади грохот и пену, и вдруг — тишина.

Вода успокоилась, течение замедлилось, и мы вышли на плёс. Сзади всё ещё грохотали пороги, но здесь, за поворотом, было почти тихо.

Я перевёл дух и оглянулся. Вторая лодка тоже вышла из порогов — мокрая, сбитая набок, но целая. Кондратий замахал нам рукой.

— Все живы? — крикнул я.

— Живы! — донеслось в ответ. — Но воды набрали!

— Черпайте! Мы ждём.

Я опустился на скамью, чувствуя, как дрожат руки. Револьвер всё ещё был в ладони, и я с трудом разжал пальцы.

— Шеф, — прошептал Базиль, подходя ближе. — Тыкупча отстал.

— Знаю, — я кивнул. Отстал, но не ушел. — Мы почти у цели. Скоро Амур. Через полчаса-час. Ещё немного — и мы выйдем в большую воду, где сможем встретить пароход или добраться до форта по берегу.

— Шеф, — Базиль подсел ко мне, вытирая пот со лба. — Мне это не нравится. Слишком тихо.

— Тишина в тайге — к беде, — согласился я. — Но мы ничего не можем сделать, кроме как идти вперёд. Веди.

Базиль кивнул и вернулся на своё место.

Мы прошли ещё с полверсты. Протока начала расширяться, камыш пошёл на убыль, и впереди, за поворотом, я увидел синеющую гладь — Амур. Широкий, могучий, он разливался на вёрсты, и на его поверхности играли лунные зайчики. Где-то там, за горизонтом, был Благовещенск, а ближе — наш форт Громов.

— Вижу! — крикнул я. — Мы почти у цели!

Но радость моя была преждевременной.

Первая пуля просвистела мимо моего уха и ударила в воду. За ней — вторая, третья. Я обернулся и увидел, как из прибрежных кустов вылетают всадники. Трое, четверо, пятеро. Впереди — чёрный плащ, развевающийся на ветру. Тыкупча. Поджидал.

— В укрытие! — закричал я, падая на дно вельбота. — Все на дно!

Вёсла заскрежетали, и я услышал, как кто-то из парней вскрикнул — пуля задела плечо. Второй вельбот вильнул в сторону, пытаясь укрыться за нашим, но тунгусы уже рассыпались по берегу, паля с седёл, почти не целясь.

— Гарпанча, к берегу! — крикнул я. — Давай, уходим в кусты!

— Нельзя, хозяин! — ответил тунгус, указывая шестом вперёд. — Там топко, застрянем!

— Тогда — на середину! Всем — на середину реки! Гребите!

Мы рванули вперёд, и я почувствовал, как вельбот набирает ход.

— Базиль! Огонь! Сдерживай их!

Начальник охраны вскинул берданку и выстрелил. Я увидел, как один из всадников качнулся в седле и выронил ружьё. Второй выстрел — и лошадь под третьим тунгусом понесла, сбросив седока. Но остальные продолжали стрелять.

Пуля ударила в борт, и я услышал, как закричал Митька. Сзади, на втором вельботе, раздался хриплый вопль, и я понял — кого-то из наших ранило.

— Чёрт! — выругался я, поднимаясь на ноги.

Я вскинул револьвер и выстрелил в берег — туда, где мелькнул чёрный плащ. Пуля чиркнула по камню, и я увидел, как Тыкупча резко осадил коня. Он поднял ружьё — я увидел его лицо: перекошенное злобой, с узкими, горящими глазами. Он прицелился в меня.

— Господин! — закричала Пелагея. — Ложись!

Я упал на дно, и пуля просвистела прямо над моей головой, ударив в корму вельбота. Дерево треснуло, и я услышал, как хлынула вода.

— Налево! — крикнул Гарпанча. — Я знаю! Там мель! Они не пройдут!

Мы рванули в сторону, к песчаной косе, выступающей в реку. Вёсла заскрежетали по дну, и я понял — мы на мели. Но тунгусы тоже не могли подойти ближе — их лошади увязли в трясине у берега.

— Всем — в воду! — скомандовал я. — За лодку! Стрелять лёжа!

Мы вывалились из вельбота, хватаясь за борта. Я, ухватившись за планшир, вскинул револьвер. Тыкупча был прямо передо мной — он спешился и шёл по воде, вскинув ружьё. Злой, обезумевший. Меня в темноте он не видел, рыскал взглядом по глади воды.

Он выстрелил первым, кажется, наугад, не целясь. Пуля чиркнула по моему плечу, разорвав куртку, жгучая боль обожгла плечо. Я выстрелил в ответ — раз, второй. Первая пуля ушла в воду, вторая — попала противнику в руку.

Тыкупча пошатнулся, но устоял. Снова вскинул ружьё.

— Сейчас! — крикнул я, и выстрелил последним патроном.

Пуля попала ему в грудь. Тыкупча качнулся, выронил ружьё. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и рухнул в воду, подняв фонтан брызг. Следом Базиль расправился и с остатками отряда противника. Три точных выстрела — и тишина. Только плеск воды и крики раненых.

— Шеф! — Базиль подбежал ко мне. — Живы?

— Жив, — я выдохнул, чувствуя, как плечо горит огнём. — Ты как?

— Цел. Раненые есть — Митька в плечо, Еремей в ногу. Но живы.

— Тыкупча? — я повернул голову в сторону берега.

Но Тыкупча не двигался. Он лежал в воде лицом вверх, и его глаза, широко раскрытые, смотрели в небо. Чёрный плащ колыхался на течении, и вода вокруг него окрашивалась в тёмно-бурое.

Гарпанча подошёл к нему, наклонился, приложил пальцы к шее. Потом поднялся и посмотрел на меня.

— Мёртв, хозяин. Тыкупча больше не опасен.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо.

Я отошёл от вельбота, стряхнул с себя воду и подошёл к Пелагее. Она стояла по пояс в воде, держа в руках свой фотоаппарат, и смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Дядя Саша, — прошептала она. — Вы ранены…

— Пустяк, царапина, — я улыбнулся, чувствуя, как адреналин уходит, и боль становится сильнее. — Главное — мы живы. Все живы.

— Тыкупча мёртв, — сказала она, глядя на тело, которое медленно уносило течением. — Это конец?

— Не знаю, — честно ответил я. — Огнев ещё жив, картины ещё не найдены. Но одна опасность — точно позади.

Я обернулся к своим.

— Парни! Перевязывайте раненых. Осмотрите суда. Нам нужно добраться до форта.

Кондратий уже вышел на берег и осматривал второй вельбот. Ящики с золотом и динамитом были на месте, и горбун довольно усмехнулся, увидев, что они целы. Митьку и Еремея перевязали наскоро, и оба бодрились, хотя было видно, что им больно.

Отдохнув полчаса, вновь продолжили путь — нетерпелось скорее попасть домой.

До Форта Громов добрались только на рассвете. Пароход «Монте-Карло» как раз отчаливал от пристани, унося в Благовещенск партию золотого песка, добытого старателями за последнюю неделю. На причале кипела работа — китайцы Ли Вэя таскали мешки с мукой, плотники достраивали второй этаж дебаркадера, а в лавке Кузьмы Пряника уже слышались голоса первых покупателей.

Я стоял на корме вельбота и смотрел на всё это, чувствуя, как усталость, копившаяся неделями, начинает отпускать. Мы вернулись. Живые. С золотом, с уликами, с победой в кармане.

— Александр Андреич! — Базиль подошёл сзади, потирая забинтованное плечо. — Нас уже заметили. Вон, Белов машет.

Я поднял голову и увидел на пристани доктора Решникова. Он стоял сбоку, опершись на костыль, и махал нам рукой. Рядом с ним суетилась Пелагея — она уже выскочила из вельбота и бежала к нему, размахивая кофром с фотоаппаратом.

— Илья Фомич! — кричала она. — Мы вернулись! Мы всё привезли!

Доктор улыбнулся, и я увидел, как его лицо, обычно хмурое, озарилось теплом. Он обнял Пелагею, и та не отстранилась.

— Ну, ну, — сказал Решников, отстраняя её и оглядывая с ног до головы. — Жива, целехонька. А я уж думал…

— Всё хорошо, — перебила она. — Там столько всего… Я вам расскажу!

— Расскажешь, расскажешь, — он перевёл взгляд на меня. — Александр Андреевич! С возвращением. Как вы?

— Жив, — я улыбнулся, хотя плечо всё ещё ныло. — Раненые есть, но не тяжело. Митька в плечо, Еремей в ногу. Но оба на ногах.

— Сейчас я их осмотрю, — Решников уже взял себя в руки. — А вы — в контору. Там вас ждут. И не только дела.

— Кто?

— Гость из города. Офицер, майор. Приехал на «Монте-Карло» вчера вечером. Говорит, дело важное.

Я переглянулся с Базилем. Тот только пожал плечами.

— Идём, — сказал я.

Полозов сидел за столом, что-то записывая в толстую амбарную книгу, и при виде меня поднялся.

— Александр Андреевич! — он стиснул мою руку. — Ну, вы и даёте! Мы тут уже и не знали, что думать. Иван вернулся с обозом, рассказал про схрон, про золото… А вы всё не шли.

— Шли, — я опустился на стул, чувствуя, как ноги гудят. — Шли долго. Но — дошли. Рассказывай, что тут без нас?

— Да всё, в общем-то, хорошо, — Махаил развёл руками. — Прииск работает, старатели довольны, китайцы Ли Вэя фигурки вырезают — продаём в Благовещенск по хорошей цене. Пароходы ходят по расписанию. Вот, письмо вам пришло, — он протянул конверт. — Из Благовещенска. От госпожи Строгановой.

Я взял конверт, и сердце моё забилось быстрее. Лиза. Её почерк, аккуратный и изящный, я узнал сразу.

Пристань гудела. Народу не сосчитать, и каждый со своим важным делом — грузчики тащат тюки, носильщики кричат, извозчики спорят с седоками, беспризорники шастают среди прибывших, выискивая захмелевших, чтобы подчистить их карманы. У причала стояли три парохода — «Цесаревич», «Амур» и наш «Монте-Карло», который как раз ошвартовывался. Я спустился на берег, чувствуя, как под ногами качается земля — после нескольких дней на воде я ещё не привык к твёрдой почве.

За плечами рюкзак, в нем — самое важное, «подарок» для следователя про Огнева. Но ничего, с этим успею разобраться. Сначала…

Пока ждал извозчика невольно побеседовал с подошедшей милой старушкой, которая конечно же была в курсе всех последних новостей и сообщила, что в мире творится. На свое горе я поздоровался со старушкой, что было принято как желание выслушать последние сплетни.

— Что твориться! Хоть святых выноси! У мельника Егорова корова отелилась третьего дня. А телок-то… Ой, мамочки! С двумя головами! Одна — человеческая, глаза прямо как у нас с вами, а вторая — телячья. И языками-то он шевелит, и мычит, а по человечьи не говорит, слава богу. Не к добру это, барин! Не к добру! Старухи говорят — к войне. Или к мору.

— Это интересно, — протянул я, поглядывая куда запропастился извозчик.

Старушка оживилась, поняв, что я готов слушать дальше.

— А еще у нашего старосты Петра Иваныча, что на Базарной живёт, петух запел в полночь. И не просто так запел, а встал на забор, повернулся мордой на восток и прокричал три раза! А под утро, слышь, у него во дворе курица яйцо снесла… в кожуре! Как орех, — она прищёлкнула языком, — твёрдое, зеленоватое, и на нём буквы какие-то. Уж послали в город за священником, тот сказал, сжечь надо.

— Кого? Старосту?

— Петуха того! И курицу. А вчерась на ярмарке у Кунста народ собрался — поглядеть на «самобраную скатерть», какую мужик из-под Хабаровки привёз. Говорят, на ней узоры сами собой появляются, как её на солнце положить. Только не наша, бают, фабрика — китайская работа. Одна баба даже заплакала, когда узор увидала. Говорит, ей покойный муж приснился в тех узорах. А мужик тот — сам не местный, сказывал, что иконы такие же продавал. Токмо их в губернии не жалуют.

— Так-так…

— А ещё у нас людишки беглые объявились! Из каторги сбежали, из-за Благовещенска. Слышала я, верст пятьдесят отсюда тюрьма была, да там охранники их не доглядели — вот они и ушли. В тайгу, бают, подались. Ищут их, да не найдут. Говорят, они людей ели. В тайге еды нет, вот они и… Хорошо, ежели ушли куда подальше, а то ведь, страсти, ворвутся, ограбят, убьют…

А вот и извозчик. Я учтиво поклонился болтливой старушке и скорее запрыгнул в повозку и поехал к дому Лизы. Сердце колотилось, как в юности, и я мысленно ругал себя за эту мальчишескую взволнованность. В конце концов, я уже не мальчишка, у меня прииск, люди, дела. Но когда извозчик остановился у знакомого двухэтажного особняка на Губернской, я понял, что все эти доводы — чушь.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открылась почти сразу — будто меня ждали.

— Александр Андреевич! — Лиза стояла в дверях, и при виде её у меня перехватило дыхание.

Она была в лёгком платье цвета слоновой кости, с кружевным воротником, её волосы, тёмные с рыжеватым отливом, были уложены в простую, но изящную причёску. Она улыбалась, но я видел, что глаза её немного встревожены.

— Здравствуйте, Елизавета Петровна, — я шагнул вперёд и, не удержавшись, взял её руки в свои.

— Здравствуйте, Александр Андреевич, — она сжала мои пальцы, и я почувствовал, как тепло разливается по всему телу. — Заходите, прошу вас. Я заварила чай.

Мы прошли в гостиную — уютную комнату с высокими окнами, выходящими на сад, с мягкой мебелью и старинным роялем в углу. Лиза усадила меня в кресло, сама села напротив, и мы некоторое время молчали, глядя друг на друга.

— Я так рада, что вы приехали, — наконец сказала она. — Я уже начала волноваться. Слухи доходили такие… Говорили, вы в тайге, с какими-то бандитами воюете…

— Всё правда, — я улыбнулся. — Но я жив, здоров и, как видите, приехал.

— Я вижу, — она чуть наклонила голову. — Но я также вижу, что вы ранены.

Я машинально коснулся плеча — повязка скрывалась под сюртуком, но она заметила. Вот ведь глазастая!

— Пустяк, — сказал я. — Царапина.

— Александр Андреевич, — она посмотрела на меня строго, и в этом взгляде было столько тепла, что я почувствовал себя мальчишкой. — Вы всегда так говорите. «Царапина», «пустяк». Я же вижу, что вы устали.

Я не нашёл, что ответить. Она была права — я действительно устал. Устал до чёртиков, до дрожи в коленях, до пустоты в голове. Но когда я посмотрел на неё, то вся усталость ушла, уступая место чему-то тёплому и светлому.

— Вы хотели сообщить мне что-то важное, — напомнил я, чтобы сменить тему. — Я прочитал ваше письмо и сразу приехал.

Лиза кивнула, и лицо её стало серьёзным. Она отставила чашку и сложила руки на коленях.

— Да. Я хотела сказать вам две вещи. Они разные, но обе важные. И я не знала, как написать об этом в письме — слишком серьёзно. Новости приходят очень… тревожные.

— Я слушаю, — я подался вперёд.

— Первая новость — политическая, — начала она. — Вы знаете, что недавно было создано Приамурское генерал-губернаторство?

Я нахмурился, припоминая:

— Раньше было Восточно-Сибирское, а теперь его разделили?

— Да, — Лиза кивнула. — На Иркутское и Приамурское. В новое Приамурское вошли Забайкалье, Амурская и Приморская области, а также Сахалин. Генерал-губернатором назначен барон Корф. И центр теперь не в Благовещенске, а в Хабаровке.

— В Хабаровке? — я удивлённо поднял брови. — Но почему? Благовещенск — крупнейший город на Амуре, здесь почти все торговые пути…

— Именно, — она вздохнула. — Все чиновники говорят об этом. Раньше вся власть была здесь, а теперь главный начальник будет сидеть за восемьсот вёрст. И распоряжения оттуда будут идти неделями, а то и месяцами. Это может сильно повлиять на дела — в том числе и на ваши. Я подумала, что это важно для вас.

Еще как важно! Вот ведь черт, теперь решать все государственные дела станет сложнее. Если власть переедет в Хабаровку, то все важные решения — о землях, о лицензиях, о пограничных спорах — будут приниматься там, вдали от реальных проблем. А до чиновников в Благовещенске они будут доходить с большим опозданием.

— Это плохая новость, — сказал я. — Но, к сожалению, я ничего не могу с этим поделать.

— Но думаю, что переезд будет не так скоро, не все местные чиновники хотят этого, поэтому все будет затягиваться, — она улыбнулась. — Но есть и вторая новость, и она, возможно, ещё важнее.

— Какая?

— Война, — сказала она. — Франция и Китай воюют за Тонкин. И здесь, на Амуре, это начинают чувствовать.

— Как?

— Казаки получают дополнительные обязанности, — пояснила Лиза. — На пристани только и говорят: «Если французы разобьют китайцев, что будет здесь?» Китайский берег становится всё более беспокойным. Хунхузы активизируются, китайские чиновники нервничают. Мой отец говорил, что в штабе генерал-губернатора всерьёз рассматривают возможность усиления гарнизонов на границе.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Война Франции с Китаем — это далеко отсюда, но её отголоски уже достигали берегов Амура. И если китайцы начнут проигрывать, они могут попытаться компенсировать свои потери на других направлениях. Например, здесь. Теперь понятен визит майора Зверева ко мне. Значит и в самом деле обеспокоились.

— Это объясняет появление майора Зверева, — сказал я вслух.

— Кого? — Лиза насторожилась.

Я коротко рассказал ей о визите майора в форт, о его предложении, о хунхузах на границе.

— Он говорит, что китайцы готовят вторжение, — закончил я. — И что мне нужно помочь разведке.

Лиза побледнела.

— Вы согласились?

— Да, — я взял её руку. — Я должен. Если китайцы перейдут границу, они не остановятся на деревнях. Они дойдут до форта. До всего, что я построил. Там укрепленный и идеальный с их точки зрения плацдарм для дальнейших действий.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Я просто боюсь за вас.

— Не бойтесь, — я улыбнулся. — Я уже пережил и не такое.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах было что-то тёплое, почти нежное. Потом она сказала:

— Я не хочу, чтобы вы уезжали. Но я знаю, что вы должны. Только обещайте мне одну вещь.

— Какую?

— Вернитесь, — сказала она. — Живым. Это всё, что я прошу.

Я сжал её руку и посмотрел ей в глаза.

— Обещаю, — сказал я. — Я вернусь.

Она улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было столько света, что я готов был идти на край света, лишь бы видеть её.

— Тогда договорились, — сказала она. — А теперь расскажите мне всё. Всё, что было в тайге. Я хочу знать.

— В канцелярию судебного следователя Пантелеева, — сказал я, забираясь в пролётку. — На Соборную.

Извозчик кивнул, хлестнул лошадку, и мы покатили.

Канцелярия Пантелеева находилась на Соборной, в двухэтажном каменном здании, рядом с собором. Я поднялся на второй этаж и постучал в дверь с табличкой «Судебный следователь Пантелеев».

— Войдите, — раздался голос.

Я толкнул дверь и вошёл.

Пантелеев сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал. Он поднял голову, узнал меня и улыбнулся:

— Александр Андреевич! Вот уж не ожидал. Какими судьбами?

— Дело есть, — я поставил рюкзак на свободный стул. — Серьёзное дело.

Пантелеев отложил перо, подошёл и заглянул внутрь.

— Что это?

— Улики, — сказал я. — Против Огнева.

Следователь нахмурился, взял одну из стеклянных пластинок и поднёс к окну. Свет упал на изображение, и я увидел, как он помрачнел.

— Динамит? — спросил он.

— Он самый. Целые ящики. Крупная партия. — Мы нашли их в скиту Спаса Нерукотворного, в верховьях Умборги. В пещерах. Там же — детонаторы, бикфордовы шнуры, капсюли. Всё, что нужно для взрывов. И всё это — собственность Огнева.

Пантелеев поставил пластинку обратно и взял следующую. На ней были запечатлены ящики в пещере, с открытыми крышками, где виднелись патроны с динамитом.

— Чьи это показания? — спросил он, кивнув на стопку бумаг.

— Старицы Пистимеи, — ответил я. — Она была одной из старших в скиту. Огнев поставлял им динамит для диверсий. Она подтверждает это под подписку.

— Она в форте?

— Да. Под охраной. Я привёз её показания лично.

Пантелеев прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Его лицо было сосредоточенным.

— Александр Андреевич, — наконец сказал он. — Это серьёзное обвинение. Огнев — купец первой гильдии, человек влиятельный. Если эти улики подлинные, его посадят. Если нет — вы сами знаете, что будет.

— Они подлинные, — твёрдо сказал я. — Я сам их собирал. Мои люди — свидетели. Я не прошу вас верить мне на слово — я привёз доказательства.

Пантелеев кивнул и снова подошёл к столу. Он развернул протокол, взял перо и начал записывать.

— Назовите дату и место, где были найдены улики, — сказал он. — Все подробности. Нужно составить бумагу, сами понимаете.

Я начал рассказывать. Как мы шли к скиту Спаса Нерукотворного, как нашли пещеры, как старица Пистимея указала на ящики. Как мы делали снимки, как брали образцы. Как уходили от староверов, как переправляли груз через болота и пороги.

Пантелеев слушал внимательно, иногда уточняя детали, записывая всё в протокол. Когда я закончил, он отложил перо и посмотрел на меня.

— Это всё, что есть?

— Не всё, — я вытащил из сундука ещё одну стопку бумаг. — Это показания Пелагеи Устиновой. Она была в скиту и видела ящики. Она же делала фотографии. Кроме того, есть показания Селифана, нововоронежского крестьянина, который видел, как Огнев привозил ящики в деревню.

— Александр Андреевич, — сказал Пантелеев, не поднимая глаз. — То, что вы принесли, — это больше, чем я мог ожидать. Фотографии, образцы, показания. Это целое дело. Я начинаю расследование сегодня же.

— И что будет с Огневым?

— Его арестуют, — просто ответил Пантелеев. — У меня достаточно оснований. Динамит, взрывы, попытка убийства, контрабанда. Огневу не уйти.

Он поднял на меня взгляд, и я увидел в его глазах стальную решимость.

— Вы хорошо поработали, Александр Андреевич. Теперь дело за мной.

Я выдохнул с облегчением. Всё, что я собрал, всё, за что рисковал, — теперь было в руках правосудия. Огнев будет отвечать.

— Ещё одно, — сказал я.

— Слушаю?

— Хотел узнать, вдруг знакомы. Майор Зверев. Что-нибудь знаете о таком?

Пантелеев удивлённо приподнял бровь:

— Майор Зверев? Конечно я слышал о нём. Человек надёжный. А что случилось?

— Да в гости заходил.

Пантелеев пожал плечами — мол, если не хотите говорить, то дело ваше. Протянул мне бумагу:

— Распишитесь здесь. Ваши показания официально зафиксированы. Если всё подтвердится, Огнев сядет надолго.

Я взял перо и расписался.

— Когда арест?

— Сегодня вечером, — Пантелеев поднялся. — Я отправлю людей в его особняк, как только выйду отсюда. Вы хотите быть при этом?

Я подумал и покачал головой:

— Нет. Я достаточно видел Огнева.

— Понимаю, — следователь протянул мне руку. — Тогда — удачи вам, Александр Андреевич. Надеюсь, в следующий раз мы встретимся в более спокойной обстановке.

Я пожал его руку и вышел из канцелярии. На лестнице я остановился, прислонился к стене и перевёл дух.

Теперь дело было за судом.

Я вышел из канцелярии Пантелеева и остановился на крыльце, глубоко вздохнув. Мелкий дождь, начавшийся недавно, так же внезапно кончился, и солнце пробивалось сквозь облака, освещая мокрые мостовые и зелёные купола собора. На душе было легко — впервые за многие недели. Огнев будет арестован. Улики переданы. Дело сделано.

Я застегнул сюртук и направился в сторону пристани, чтобы успеть на «Монте-Карло». Но не прошёл я и двадцати шагов, как услышал за спиной торопливый топот.

— Барин! Барин! — раздался звонкий мальчишеский голос.

Я обернулся. Ко мне бежал мальчишка лет двенадцати, в рваной рубахе и картузе, сдвинутом на затылок. Босой, грязный — типичный беспризорник, каких в Благовещенске было немало. Он остановился, тяжело дыша, и уставился на меня большими серыми глазами.

— Ты ко мне? — удивился я.

— К вам, барин, — мальчишка кивнул и зачем-то оглянулся. — Пойдёмте со мной. Быстро.

— Куда? Зачем?

— С вами поговорить хотят, — он дёрнул плечом, явно нервничая. — Серьёзно. Пойдёмте, барин, не пожалеете.

Я насторожился. В Благовещенске, сразу после передачи улик против Огнева, любой неожиданный приглашение могло оказаться ловушкой. Слишком много людей хотели бы заткнуть мне рот.

— Кто хочет поговорить? — я присел на корточки, стараясь смотреть мальчишке в глаза. — Назови имя.

— Не могу, — он помотал головой. — Сказали, что вы сами придёте, если будете умным.

Я усмехнулся. В любом случае, идти за незнакомцем, который водит тебя в неизвестность — глупость. Я выпрямился и покачал головой.

— Тебя как зовут?

— Прошка.

— Извини, Прошка. У меня дела. Передай тому, кто тебя послал, что я не хожу на незнакомые встречи. Если он хочет поговорить — пусть приходит сам. В гостиницу «Савой». Открыто и честно.

Мальчишка побледнел.

— Но он сказал…

— Я не пойду, — твёрдо ответил я. — И тебе советую не связываться с такими делами. Иди домой, пока цел. Вот тебе, пара копеек.

Я повернулся и сделал шаг, но в этот момент что-то твёрдое упёрлось мне в спину, чуть ниже лопаток. Холодное. Острое. Нож.

— Не торопитесь, Александр Андреевич, — раздался голос сзади. Спокойный, ровный, почти вежливый. В нём не было угрозы — скорее, усталая просьба. — Вы уж извините, что так. Пройдите с нами. Это не займёт много времени. Еще раз извините.

Я замер. Рука сама потянулась к кобуре, но я остановил себя — за спиной у меня был нож. И человек, который его держал, явно умел им пользоваться.

— Вы же понимаете, что это глупо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нападение на чиновника среди бела дня, рядом с собором. Это рискованно.

— Мы не собираемся на вас нападать, — голос оставался спокойным. — Мы хотим поговорить. И я прошу вас — поверьте, это в ваших интересах. Если бы мы хотели вас убить, вы бы уже были мертвы. Но нам нужен живой и здоровый Громов. И еще раз великодушно прошу меня извинить, что пришлось вот так.

Какой учтивый убийца! Я помолчал. В голосе действительно не было злобы. Только настойчивость и странная, почти отеческая забота. Это было необычно. И это заставило меня задуматься.

— Вы не из людей Огнева? — сказал я, не оборачиваясь.

— Нет, — просто ответил голос. — Мы хотим поговорить о другом.

Я сделал выбор. Не самый мудрый, но единственный возможный.

— Хорошо, — сказал я. — Хотите поговорить — давайте.

— Спасибо.

Нож исчез. Я повернулся и увидел перед собой высокого мужчину в длинном пальто и шляпе с широкими полями. Лицо его было скрыто тенью, но голос был молодой — лет тридцать, не больше. Он слегка поклонился, как делают старые знакомые, и указал рукой в сторону переулка.

— Прошу, — сказал он. — Это недалеко.

Я взглянул на мальчишку. Тот стоял с опущенной головой, словно чувствуя вину.

— Не бойся, парень, — сказал я ему. — Иди домой.

Мальчишка кивнул и, не оглядываясь, быстро побежал вниз по улице. Я посмотрел на мужчину.

— Ведите, — сказал я.

Мы прошли через ещё два переулка, потом через узкий проход между ветхими заборами, и я понял, что мы углубляемся в ту часть города, которую даже местные старались обходить стороной. Трущобы. Дома стояли криво, окна были забиты досками, а земля под ногами превратилась в жидкую грязь, несмотря на то, что дождь давно кончился.

— Мы почти пришли, — сказал незнакомец, не оборачиваясь.

Он остановился перед массивными воротами, обшитыми листовым железом. Ворота вели на территорию старой фабрики — когда-то здесь, видимо, был кирпичный завод. Теперь всё пришло в запустение. Стены покрылись мхом, окна были выбиты.

Незнакомец постучал в ворота — три удара, пауза, ещё два. Где-то за железом лязгнул засов, и ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться внутрь.

— Входите, — сказал незнакомец и первым шагнул в темноту.

Я помедлил секунду, оглянулся на пустую улицу, потом сделал шаг следом. Внутри было сумрачно. Глаза привыкали к темноте, и я начал различать очертания — высокие своды, ржавые балки, груды мусора по углам.

И люди. Много людей. Они стояли вдоль стен, сидели на ящиках, лежали на тюфяках, набитых соломой. Все — мужчины. Все — взрослые, крепкие, с обветренными лицами и жёсткими глазами. Некоторые были в рваной одежде, некоторые — в том, что осталось от арестантских роб. У многих — шрамы, у некоторых — татуировки, какие обычно бывают у каторжников.

Я медленно перевёл взгляд с одного лица на другое. Двадцать, двадцать пять, тридцать. Все смотрели на меня — не враждебно, но настороженно. Как на того, кто может решить их судьбу.

Вот ведь черт… А ведь та старушка говорила про бежавших заключённых, которые человечину едят. Не соврала значит?

Из темноты шагнул человек. Высокий, широкоплечий, с седой, коротко стриженной головой и глубоким шрамом через всю правую щёку. Одет он был чище остальных — в добротную кожаную куртку и сапоги. Он шёл спокойно, уверенно, и все остальные смотрели на него, как на главного.

Он остановился в трёх шагах от меня и вдруг — поклонился. Не низко, но с достоинством.

— Александр Андреевич, — сказал он низким, хрипловатым голосом. — Простите, что пришлось прибегнуть к таким методам. Мы не хотели вас пугать. Но другого способа встретиться с вами у нас не было.

Я смотрел на него, стараясь понять, что происходит. Этот человек явно был не простым каторжником — в нём чувствовалась стать, привычка командовать, опыт.

— Кто вы? — спросил я.

— Меня зовут Ефим Ильич Колыванов, — ответил он. — Я был приказчиком у купца Лазарева. Пять лет назад меня по ложному доносу осудили на каторгу за кражу хозяйского добра. Я не крал. Меня подставили.

— И что же вы хотите от меня? — осторожно спросил я.

«Денег. Они хотят денег. Чего же еще?»

— Мы готовы на любую работу, — сказал Ефим. — Земляные работы, лес, золото, охрана, даже строительство. Мы можем делать всё. Мы не боимся тяжелого труда. Мы боимся только одного — вернуться в каторгу.

— Подождите… — такой ответ меня смутил. — Вы что, хотите…

— Александр Андреевич, возьмите нас к себе в форт? — закончил за меня Ефим.

Вот так новость. Я думал меня тут будут резать и грабить, но никак не ожидал, что все повернется в такую сторону.

Я посмотрел на Ефима. Разыгрывает меня? Нет, полностью серьёзен.

— Сколько вас? — спросил я.

— Тридцать два человека, — ответил он. — Все — мужики. Все — крепкие, здоровые. Некоторые — бывшие плотники, четверо — печники, двое — кузнецы. Есть лесорубы, есть землекопы.

— Интересно, — протянул я, не веря такой удаче. — За что получили сроки? Небось убийцы?

— Душегубов нет среди нас, Александр Андреевич, если вы это имеете ввиду, — сказал Ефим. — Все по своей бедноте и нужде попали в тюрьму.

Я ухмыльнулся — знакомые слова. Все так говорят — не виноват, подставили, обманули, обдурили. А копни глубже…

— Все мы из бедных семей, все работящие, крестьяне. А что с таких взять? Последнее забрали, а потом кто за долги угодил, кто на воровстве поймался. Лешка вон, для отца своего больного буханку хлеба украл, да в аптеке микстуру какую-то стащил, чтобы тому больно не было. Ну его и схватили. А я мешок муки украл. У всех похожая история. Поэтому и объединились, и поэтому получилось всем вместе так далеко уйти. Общее горе объединяет. Сашка вон только молодой, жандарму по пьяни лицо набил.

— А что он меня задирал? — подал голос паренек. — Мать мою нехорошим словом называл. Ну я ему и…

«Однако, — подумал я. — Работники и в самом деле хорошие. На бандитов и головорезов и в самом деле не сильно похожи, крестьяне».

— Если вы сбежали с каторги, как вы оказались в Благовещенске? — спросил я. — Это же тысячи вёрст. Кто вам помогал?

Ефим усмехнулся.

— Нам помогали люди, которые тоже когда-то были на каторге. Кто сбежал, кто отбыл срок. Есть такие — люди, которые знают тайгу, знают дороги, знают, как уйти от погони. Они довели нас до города и сказали: «Здесь есть человек, который может вас приютить». И показали на вас.

Я медленно перевёл дух. Весь день был похож на безумный сон, и теперь этот разговор казался мне ещё одним сном — странным, опасным, но почему-то настоящим.

Разум мой кричал: «Нет! Это безумие! Тридцать два беглых каторжника в форте — это смертный приговор всему делу». Но сердце, чёрт бы его побрал, понимало: эти люди не враги. Они просто устали. И они готовы работать.

«Если майор Зверев узнает об этом — а он узнает, он же разведчик, и скоро придет туда, — он просто закроет форт. Или, хуже, арестует всех нас. Я не могу рисковать всем, что построил»

— Ефим Ильич, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Вы понимаете, о чём просите? В моём форте — закон и порядок. Люди, которые работают и верят мне. И вдруг я привожу туда тридцать два беглых каторжника.

Ефим молчал. Он не спорил, не оправдывался — понимал, что это бесполезно в его положении.

— Мы не просим вас рисковать, Александр Андреевич, — тихо сказал он. — Мы просим шанс. Если вы нас примете — мы будем жить в тайге, в охотничьих избушках. Да где угодно. Мы не покажемся в форте, пока вы не разрешите. Мы будем работать вахтами. Просто дайте нам работу и пищу. Вот и все, чего мы просим.

Я покачал головой. Внутри меня шла борьба. Одна часть меня кричала, что это безумие, что я не имею права брать на себя такую ответственность. Другая — более тихая, но настойчивая — напоминала: форту нужно расширение. Нужны люди. Нужны руки. А где их взять? Вольных рабочих на Амуре — кот наплакал. Переселенцы идут медленно, местные не хотят уходить с насиженных мест. А тут — тридцать два человека. Тридцать две пары рук. Тридцать две судьбы.

— Вы даже не знаете, что я строю, — сказал я, глядя на Ефима. — Форт — это не просто золото. Это дома, пристань, лазарет, мастерские. Я не могу рисковать всем этим.

— Мы знаем, — сказал он. — Мы слышали о вас. Ваши люди говорят, что вы — справедливый человек. Что вы даёте работу тем, кто хочет работать. Мы не просим денег вперёд. Мы просим только еду и крышу над головой. И обещаем работать так, как никто другой.

Я задумался. Перед глазами встала картина: форт, пристань, дебаркадер, пароходы. И вдруг — тридцать новых лиц. Тридцать человек, которые будут работать в тайге, валить лес, строить новые кордоны, охранять границы. С ними я смогу расширить свои владения. Смогу поставить заслоны на подступах к форту. Открою еще один промывочных шлюз, а может и два. И если хунхузы или китайцы решат напасть — у меня будет своя маленькая армия.

Но если майор Зверев узнает…

Но ведь можно же и не показывать их посторонним. Спрятать, растворить среди толпы. Сейчас они выглядят красноречиво — арестантская роба, нечёсаные, грязные. Но если преобразить их немного… Может, и получится. Эх, рискованно… Впрочем, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Я вздохнул и посмотрел Ефиму прямо в глаза.

— Ефим Ильич, я приму вас. Но на одном условии. Если хоть один из ваших людей украдёт, убьёт или нарушит мой порядок — я сдам всех военным. Не задумываясь, в ту же секунду. Думаю, это справедливо. Вы поняли меня?

По залу прокатился вздох облегчения. Кто-то выдохнул так громко, что это было слышно даже в дальнем углу. Ефим шагнул ко мне и крепко пожал руку.

— Понял, Александр Андреевич. Вы не пожалеете. Мы отработаем каждую копейку.

— Тогда слушайте дальше, — я отпустил его руку и оглядел всех. — Завтра утром, в шесть часов, вы будете у старой пристани за лесопилкой. Оттуда будет отправление на пароме. Но до этого вы должны сделать две вещи. Первое: купите всем новую одежду. Я даю вам деньги, — я вытащил из кармана несколько монет, — чтобы вы не выглядели как беглые каторжники. Второе: побрейтесь, помойтесь, приведите себя в порядок. Если вас остановят на улице, вы должны выглядеть как обычные рабочие, а не как беглецы из тюрьмы. А лучше вообще по городу не ходите. То, что тут укрылись — это вы верно придумали. Вот тут и будьте да завтра.

Ефим кивнул и взял деньги.

— Всё будет сделано, Александр Андреевич.

— И последнее, — я обвёл всех взглядом. — Вы будете работать вахтами: месяц в тайге, неделя в форте. Ко мне должны приехать люди, с которыми вам лучше не встречаться. И пока они будут у меня, вы будете в тайге. Я покажу вам укромные места, там вас не найдут. Когда станет безопасно я пошлю за вами человека. Если понадобитесь — я дам знать.

— Мы поняли, — Ефим поклонился. — Спасибо, Александр Андреевич.

Я развернулся и пошёл к выходу. Снаружи уже смеркалось, и воздух был сырым и свежим. Я остановился у ворот и оглянулся на фабрику.

Тридцать два человека. Тридцать две души. И я только что взял на себя ответственность за каждую из них. Если всё пойдёт хорошо — форт получит новую силу. Если плохо — я потеряю всё.

Я вздохнул и направился в сторону пристани. Мысли крутились в голове, и я понимал, что это решение изменит всё.

Форт Громов должен был расширяться. И эти люди могли стать его новой опорой. Или его могилой.

Время покажет.

Пароход «Монте-Карло» причалил к пристани форта Громов уже под вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая Амур в золотисто-багровые тона. Я стоял на палубе, глядя на знакомые очертания дебаркадера, на дымы из труб лазарета и конторы, на фигурки людей, снующих по причалу. Усталость давала о себе знать, но внутри меня теплилась странная лёгкость — Огнев будет арестован, улики переданы, и, может быть, наконец-то наступит спокойствие.

Я спустился на берег, и первое, что я увидел, была знакомая высокая фигура в форменном пальто. Майор Зверев стоял на пристани с неизменной трубкой в зубах и смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

Черт, а он то что тут делает? Договаривались же через неделю, а прошло три дня.

— Господин Громов, — Зверев шагнул вперёд и протянул руку. — С возвращением.

Я пожал его руку, но внутри меня кольнула тревога.

— Борис Борисович, — кивнул я. — Вы же говорили, что приедете через неделю. Я не ждал вас…

— Знаю, — он выпустил облако дыма и улыбнулся, но улыбка его была напряжённой. — Все понимаю и прошу простить меня за то, что прибыл раньше. Но времени нет, Александр Андреевич. Мне сообщили, что обстановка на границе ухудшается быстрее, чем мы думали. Через два дня я должен быть в Хабаровке. Но перед этим мы должны решить вопрос с разведкой. Я пришёл раньше, чтобы не терять ни дня.

Я кивнул, но внутри всё сжалось. Чёрт… Майор здесь. Он пришёл слишком рано. А завтра утром сюда должны прийти тридцать два беглых каторжника. Если он их увидит — всё пропало. Он донесёт, меня арестуют, форт закроют.

— Понимаю, — сказал я, стараясь не показывать волнения. — Но я только что с дороги. Мне нужно привести себя в порядок, поговорить с людьми. Может быть, завтра?

Зверев посмотрел на меня внимательно, и я почти физически почувствовал, как его взгляд скользит по моему лицу, оценивая, пытаясь понять, что я скрываю.

— Завтра так завтра, — сказал он. — Утром я буду у вас в конторе. Обсудим всё. А пока — отдыхайте, Александр Андреевич. Вы выглядите уставшим.

— Спасибо, Борис Борисович. Вы располагайтесь в форте, я организую вам комнату, — ответил я и подумал о том, что комнату нужно выбрать наиболее дальнюю.

Я зашёл в контору, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Полозов поднял голову от бумаг.

— Александр Андреевич! Вы вернулись. Как Благовещенск?

— Хорошо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Огнев будет арестован. Улики переданы.

— Отлично! — он улыбнулся. — Тогда всё хорошо.

— Не всё, — я подошёл к столу и сел, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Майор Зверев здесь. Он должен был приехать через неделю, а он уже здесь.

Полозов нахмурился:

— И что в этом плохого? Борис Борисович сказал, что дело срочное. Может, он просто хочет поговорить.

Я посмотрел на него и тихо сказал:

— У нас завтра утром должны появиться гости. Тридцать два человека. Новые рабочие.

— Так это же прекрасные новости! Нам как раз не хватает рук. Я тут расчеты кое-какие сделал…

— Не спеши радоваться, ведь еще не знаешь кто они.

Михаил вопросительно глянул на меня.

— Беглые каторжники, которых я обещал взять на работу.

— Александр Андреевич…

— Знаю, рискованно. Но интуиция подсказывает, что они нас не подведут. Правда вот если майор увидит их — всё пропало.

— Х-м… — Полозов понимающе кивнул. — Вот оно что.

— Я дал им шанс, — сказал я. — Они обещали работать и не нарушать порядок. Но если Зверев их увидит, он будет обязан доложить. И тогда — конец.

Михаил молчал, потом вздохнул.

— Надо их как-то спрятать. Провести в обход форта, напрямую в тайгу, в избушки. Чтобы майор ничего не увидел.

— Я думал об этом, — сказал я. — Но у меня нет времени. Они придут завтра утром. А майор уже здесь. Если он выйдет на пристань, он их увидит.

Полозов помолчал, потом сказал:

— Я могу встретить их сам. Провести через старую тропу, которая идёт в обход форта, к лесным кордонам. Они не будут проходить через главную пристань. Майор их не увидит.

Я поднял на него глаза. В его лице не было страха или сомнения — только деловая сосредоточенность.

— Ты уверен?

— Уверен, — он кивнул. — Я знаю тайгу не хуже Ивана. И я знаю, как провести людей незаметно. Впрочем, могу и Ивана взять в сопровождающие. Я встречу их на старой тропе. Они не попадутся на глаза майору.

Я хотел возразить, но понял, что это единственный выход.

— Хорошо, — сказал я. — Возьми Ивана и Базиля, объясни все им по пути. Завтра с утра ты идёшь к старой пристани, встречаешь Ефима Колыванова и его людей. Он знает, куда идти. Проведи их по обходной тропе к лесным кордонам, в охотничьи избушки. Скажи им, что они будут работать вахтами, и пока майор здесь — они не выходят из леса. А я пока отвлеку самого майора. Есть у меня одна идейка как его отвлечь.

Полозов кивнул:

— Сделаю.

Я устало улыбнулся.

— Договорились.

Ближе к вечеру я заглянул к Борису Борисовичу, посмотреть как он расположиться. А заодно и отвлечь его беседой.

— Благодарю, Александр Андреевич, что не отказали в размещении!

— Пустяк. Чай?

— С удовольствием, — майор потер руками. — Давно я не пил настоящего чая. В Благовещенске, знаете, всё больше какой-то суррогат, а здесь, говорят, купеческий, кяхтинский имеется. А еще и на травах поди есть? Вот от такого точно не откажусь.

— У нас свой, — я достал из шкафа заварной чайник и начал возиться с чашками. — Специально собираем.

— Это хорошо, — задумчиво кивнул Борис Борисович.

Я понял, что он о чем-то крепко размышляет.

— Что-то вас тревожит?

— Обстановка меняется, Александр Андреевич, — он откинулся на спинку стула и затянулся. — Навалилось все.

— Дела?

— Они самые. Да как назло сразу все подряд. Верно говорят, что беда приходит не одна.

Я вопросительно глянул на майора.

— Вы вчера из города вернулись — должны были слышать новости.

— Слышал, — я кивнул. — Про Приамурское генерал-губернаторство, про войну с китайцами…

— И не только, — майор поставил чашку на стол и посмотрел мне прямо в глаза. — Вчера мне пришло донесение. С каторги сбежали заключённые.

Я замер, стараясь не выдать волнения.

— С каторги? Откуда?

— Верст пятьдесят от города, — Зверев помрачнел. — Тюрьма была не очень хорошо охраняема, видимо, охрана сплоховала. Сбежало больше тридцати человек. Все — мужики. Ищут их, да не найдут. Один из моих людей вчера обходил лесные тропы и нашёл следы — они, скорее всего, ушли в эти края.

Я постарался, чтобы лицо оставалось невозмутимым, хотя внутри всё похолодело.

— Думаете, они здесь?

— Скорее всего, — майор налил себе ещё чаю. — Тайга густая, места глухие, есть где спрятаться. И если они засядут в лесах, их будет очень трудно найти. Особенно если у них есть оружие. А ведь они нам сильно мешать будут. Мы в разведку пойдем, а если на них нарвемся? Они бой конечно дадут, а нам зачем это? Нам тише воды нужно быть.

— И что вы предлагаете? — спросил я, пытаясь перевести разговор в нужное русло.

— Я предлагаю организовать патрулирование окрестных лесов, — сказал Зверев. — У вас есть люди, знающие тайгу. Я мог бы взять их с собой на несколько дней, прочесать местность. Если беглые здесь — мы их найдём. Если нет — хотя бы убедимся, что опасности нет.

А вот это не надо.

— Борис Борисович, — я улыбнулся как можно дружелюбнее, — вы ведь с дороги, устали. Патрулирование беру полностью на себя, не переживайте.

— Думаете? — нахмурился майор.

— Конечно. Люди у меня с оружием, сами все организуем. И вообще, предлагаю все эти проблемы отложить. Я сегодня могу показать вам, как мы тут живём, проведу экскурсию. Знаете, у нас в форте есть маленький театр теней — я сам придумал, старатели с удовольствием смотрят. Вечером можно устроить представление, отдохнуть…

Зверев вдруг поднялся и покачал головой.

— Простите, Александр Андреевич, но мне совсем не до веселья, — сказал он жёстко. — Сбежало больше тридцати человек. Это опасность не только для форта, но и для всех окрестных селений. У меня есть долг перед губернатором и перед людьми, которые живут здесь. Я не могу позволить себе отдыхать, пока банда беглых каторжников бродит по лесу. Вы же понимаете.

Я вздохнул и кивнул. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и я не мог ему возразить. Но это ставило меня в ещё более сложное положение.

— Конечно, — сказал я. — Извините, Борис Борисович, я не подумал. Просто я хотел, чтобы вы немного отдохнули перед такими делами. Но если нужно действовать — будем действовать.

Зверев посмотрел на меня с благодарностью.

— Спасибо за понимание, Александр Андреевич. Я предлагаю собрать отряд — человек пять-шесть, с вашими лучшими охотниками. И завтра, с рассветом, мы выдвигаемся в лес. Если беглые там — мы их найдём и отдадим властям. Если нет — значит, они ушли дальше, и нам не о чем беспокоиться.

Я кивнул, хотя внутри меня раздирало противоречие. Я должен был либо согласиться и тем самым рискнуть своими людьми, либо отказаться — и подозрение майора пало бы на меня.

— Хорошо, Борис Борисович, — сказал я. — Завтра с рассветом.

Мы ещё некоторое время обсуждали детали, пили чай, строили планы. Но я всё время думал об одном: успел ли Полозов провести беглецов в лес? И если майор найдёт их следы, что я скажу?

Ночь опустилась на форт Громов тяжёлой, вязкой темнотой. Луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды мерцали сквозь разрывы, освещая крыши домов и верхушки деревьев. Я сидел в конторе у лампы, перебирая бумаги, но мысли мои были далеко — о завтрашнем патруле, о беглецах, о майоре Звереве, который спал сейчас в гостевой избе, не подозревая, что его враги находятся в каких-то двух верстах от форта.

Дверь резко отворилась, и на пороге возник Базиль. Он был бледен, взволнован, и в его глазах я увидел то, что видел редко — страх.

— Александр Андреич, — он вошёл и плотно закрыл за собой дверь. — Беда.

Я поднялся из-за стола.

— Что случилось?

— Беглецы, — он подошёл ближе и заговорил шёпотом, хотя вокруг никого не было. — Они пришли раньше времени. Хорошо. Что мы решили загодя проверить места их размещения. Да на них и наткнулись. Полозов встретил их ещё засветло, провёл по старой тропе. Они сейчас засели в Яблоневом распадке — это совсем недалеко отсюда, за болотцем. Там есть старые охотничьи избушки, одна даже с печью. Я только что оттуда.

— Но это же хорошо, — я перевёл дух. — Значит, Михаил успел. Их разместили, они спрятались.

— Это только половина беды, — Базиль помрачнел ещё сильнее. — Там не тридцать два человека, как вы говорили.

Я замер.

— Что ты имеешь в виду?

— Больше.

— Нет, ты что-то путаешь. Ефим сказал, что их ровно тридцать два человека. Может, ошибся на пару человек?

— Там точно не на пару человек ошибка, — хмуро улыбнулся Базиль.

— Сколько?

— С полсотни, — выдохнул он. — Я сам насчитал. Кажется, к каторжанам по дороге примкнули ещё работяги. Сказали, что сбежали из Благовещенска, с заводов. Услышали про вас, что вы даёте работу и не выдаёте. Вот и решили идти вместе. И что теперь делать, Александр Андреич? Куда их девать? Полсотни человек просто так не укроешь и не спрячешь.

— Это верно, не спрячешь, — эхом повторил я.

— Так что будем делать? — спросил Базиль.

Я молчал. Ответа у меня не было.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.