© Митин С. Г., 2024

© Ромасюков А. Н., иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Это историческое исследование посвящено русской дворянской фамилии Орловых. Фамилия Орловых, к сожалению, более известна для широкой аудитории одним из своих представителей – Григорием Орловым как фаворитом и любовником Екатерины II, а также орловскими рысаками, выведенными его братом Алексеем.

Внимательное изучение эпизодов жизни представителей семьи Орловых, их влияния на судьбу нашего Отечества показывает, что это далеко не так.

И Григорий Орлов и другие представители семьи Орловых были настоящими патриотами Российской империи, много сделавшими для её становления и процветания. Выходцы из средней дворянской семьи, в начале и середине XVIII века Орловы были не столь известны в обществе. Как и большинство так называемых «случайных людей» (то есть попавших «в случай», в фавор, неожиданно для многих обративших на себя внимание), они, оказавшись на самой вершине власти, естественно, имели больше завистников, чем почитателей. Судьба фаворитов, как правило, изменчива. Тем более это присуще временам царствования Екатерины Великой. Ситуация не могла улучшиться и при императоре Павле I, сменившем Екатерину и считавшем Орловых причастными к убийству своего отца Петра III.

XIX век выдвинул свои проблемы и… своих героев. Советские же историографы в большинстве случаев относились к «царскому периоду» истории критически, в лучшем случае – индифферентно, и жизнеописание графов Орловых их особенно не интересовало. Требовались свои победы и свершения, и свершившие их свои герои.

Наше время – время конкурентной борьбы идеологий и моралей – требует более внимательно и бережно отнестись к своим историческим ресурсам. Немного стран мира имеют такое богатое, тысячелетнее историческое прошлое, как Россия. И это историческое прошлое необходимо бережно хранить. Это великое национальное прошлое имеет и своих великих национальных героев. Этих героев необходимо знать, помнить о них, ими гордится и учиться их подвигам. При этом, на наш взгляд, важно знать и помнить не только о широко известных исторических личностях, но и о людях менее известных, но своим мужеством и патриотизмом добившихся величия нашей Родины. О людях гражданских и военных, разных национальностей и вероисповеданий. Людей, которые превыше всего ставили интересы своей Отчизны и своим мужеством, умением и трудом добивались её процветания.

Именно такими людьми были представители фамилии Орловых, основные деяния которых пришлись на век XVIII. Непростой век для нашей истории. Век реформ и переворотов. Век войн – поражений и побед. Век превращения России в великую державу.

Автор этой книги, десять лет прослуживший новгородским губернатором, системно занимается изучением становления института губернаторства в России и наиболее ярких представителей губернаторского корпуса. Его заинтересовало то, что родовая деревня Орловых – Люткино находилась в составе Бежецкой пятины, которая до губернской реформы Петра I входила в Новгородские земли. Отец четырёх братьев Орловых – Григорий Иванович – был новгородским губернатором (в 1742–1743 годах), а его сын – наиболее известный из всех Орловых, Григорий Григорьевич, был назначен Московским губернатором на время преодоления «чумного бунта» в Москве в 1771 году. Таким образом, Орловы имели прямое отношение и к Новгородской губернии, и к губернаторским должностям.

В книге мы не будем строго придерживаться хронологической последовательности событий, на которые так щедры биографии Орловых. При таком подходе – подобном бесстрастной регистрации, почти бухгалтерском – в череде дат могут поблекнуть, затеряться самые важные моменты, которые должны храниться в памяти поколений. Мы постараемся опираться именно на эти драгоценные моменты, на главные взблески минувшей эпохи, которые продолжают светить всем нам через толщу времени. Мы предложим читателю отправиться в путешествие по времени. Путешествие длиной в 300 с лишним лет. И как в любом путешествии, можно останавливаться в красивых, интересных местах, возвращаться в места полюбившиеся, мы будем останавливаться и, при необходимости, возвращаться и более подробно рассказывать об интересных событиях нашей истории. Ведь путешествие у нас по времени. Главные места и события нашего путешествия по времени будут сопровождаться рисунками.

В нашем «путешествии по времени» мы будем останавливаться на наиболее ярких моментах жизни представителей семейства Орловых. Характерно то, что большинство этих событий будут напрямую связаны со значимыми событиями для всего Российского государства. Мы постарались найти в богатой событиями жизни нескольких поколений Орловых общие, присущие именно им действия и поступки. И неслучайно начнём мы наше путешествие с легенды, которая якобы произошла в октябре 1698 года, и заключалась в мифическом помиловании предка Орловых во время настоящей стрелецкой казни. Легенде, которую всячески поддерживали сами Орловы. Легенде, которая подчёркивала постоянство в преданности Орловых престолу и Отечеству и полностью соответствовала их девизу, начертанному на родовом гербе: «ТВЁРДОСТЬЮ И ПОСТОЯНСТВОМ».

И это общее, присущее в деяниях Орловых всех поколений – служба престолу и Отечеству. Так было в XV–XVII веках, когда первые Орловы служили русским царям и Московскому царству. Так было в веке XVIII, когда отец братьев Орловых служил Петру Первому, в становлении Российской империи пройдя вместе с ним сражения и битвы.

Так было и с пятью братьями Орловыми, которые служили и Екатерине II, и Российской империи, участвуя в большинстве её великих преобразований. Так было и с их потомками, которые служили российскому престолу и России во времена правления императоров и Александра I, и Николая I, и Александра II.

Именно поэтому хронологию нашего путешествия по времени мы начали со стрелецкой казни, где впервые появляется мифический предок Орловых – стрелецкий старшина Иван Иванов сын Орлов. И проявляется ещё одна характерная для Орловых особенность – Орловы были близки к престолу и соответствующим царствующим особам.

Стрелецкий старшина Орёл беседует с царём Петром, и тот милует стрельца. Остаток жизни Орёл преданно служит царю, давая гордую фамилию своим потомкам. Так же преданно служит престолу и Родине его сын Григорий, чья юность совпала с началом великих преобразований Петра I. Походная жизнь Григория Ивановича Орлова началась в пятнадцатилетнем возрасте и тянулась почти без перерыва все царствование Петра I. Участвовал практически во всех военных операциях того времени. Был близок к фавориту Петра I князю А. Д. Меншикову и за отличия был назначен полковником Ингерманландского пехотного полка, шефом которого был сам Александр Данилович Меншиков. Став лично известным императору, Григорий Иванович Орлов за отличную храбрость и ранения получил от Петра I золотую цепь с портретом императора. Служил и при императрице Анне Иоанновне, выполняя её поручения. В 1742 году при императрице Елизавете Петровне был назначен новгородским губернатором.

Эстафету службы престолу и Отечеству приняли его пять сыновей.

Это старший сын Иван Орлов, начавший службу в Преображенском полку, но после смерти отца в 1746 году принявший на себя всю ответственность за семью и заботы по хозяйству и воспитанию младших братьев. Причём младший брат – Владимир воспитывался в доме Ивана. Хозяином Иван Григорьевич был отличным, об этом можно судить по расширению его владений и по образцовым методам ведения хозяйствования. Участвовал он и в государственной деятельности. В качестве депутата от дворян Вяземского уезда Смоленской губернии в 1767 году был назначен членом Комиссии по составлению нового Уложения. Был избран в маршалы комиссии, но отказался от этого поста, оставшись членом дирекционной комиссии.

Более заметную роль в историю России привнесли два его младших брата.

Это Григорий Орлов, пятнадцатилетним юношей вступивший в один из лучших гвардейских полков России и прошедший все ступени солдатской службы. Будучи поручиком Лейб-гвардии Семёновского полка, он, трижды раненный, не покинул поля боя в Цорндорфском сражении, несмотря на превосходящие силы тяжёлой кавалерии Зейдлица – одного из лучших военачальников Фридриха II.

C непоколебимой, твёрдой решимостью действовал он во время переворота 1762 года и возведения Екатерины на российский престол. С такой же решимостью он выступал и в бриллиантовом сверкании высшего света, и в центре пышных праздников. Участвовал в принятии грандиозных решений по расширению международного влияния России. Возглавлял важнейшие государственные ведомства и создавал новые учреждения, боролся с чумой в Москве.

Это Алексей Орлов, «сухопутный адмирал» с кейзер-флагом, добившийся великой победы далеко за пределами родины, умеющий внушить иностранцам уважение к себе как к представителю своего Отечества в Европе и всегда готовый на любые неожиданные действия, даже авантюры, необходимость которых для блага своей Родины он чувствовал интуитивно… Это он вывел первую российскую заводскую породу лошадей – орловский рысак, в которой генетически закреплена способность лошади к резвой рыси (одной из основных аллюров лошади) и которая исправно служит на благо России почти 250 лет.

Это Фёдор Орлов, беззаветный герой ристалищ, фигура которого видна и из нашего века сквозь пороховые дымы сражений в Чесменской бухте и на суше, вдали от русских границ… Это его Екатерина II, видя «светлый ум и неизменную готовность стать грудью за правое дело», направила в Сенат «к текущим делам». Это он – Фёдор Орлов в 23 года стал обер-прокурором, то есть главой военно-морского департамента правительствующего Сената. Склонный к государственной деятельности, он, кроме своей работы в Сенате, как и его старший брат Григорий, был направлен депутатом от дворян Орловской губернии в Комиссию по Уложению, созданную Екатериной II для систематизации и преобразования российских законов.

Это Владимир Орлов, лишённый по состоянию здоровья возможности искать военного счастья, зато обративший на пользу соотечественникам свою склонность к науке… Назначая Владимира Орлова на пост директора академии, императрица признавала в нём «довольное в науках сведение, охоту и наклонность к оным», чтобы с успехом осуществлять ее предначертания, касающиеся академии, которую сама императрица решила взять «в собственное свое ведомство для учинения в ней реформы к лучшему и полезнейшему ее поправлению».

Служа как бы себе, добиваясь титулов, чинов, орденов, богатства, братья Орловы – порой даже не строя прогнозов – кардинально меняли страну. Служа престолу – они влияли на престол. Произошло великое личностное преобразование: из рядовой немецкой принцессы одного из захудалых европейских домов Екатерина превратилась в российскую императрицу и первую националистку на российском троне.

Безусловно, это произошло не без влияния братьев Орловых, как и многих других их соотечественников. Ещё мечтая о власти, она многое сделала для того, чтобы из немецкой принцессы, как бабочка из куколки, вылетела русская самодержица, но окончательно в российскую патриотку её превратило наличие вокруг неё именно таких людей, готовых взять на себя ответственность за судьбу страны.

Опираясь на опыт Петра Великого, Екатерина правильно заметила, что в России «неурожая на людей не бывает». В июле 1762-го она увидела, что ей есть на кого опереться, что необходимый ей «двигатель» есть в её распоряжении. А затем её окружение, среди которого братья Орловы занимали видное место, отшлифовало «просто Екатерину» – в Екатерину Великую, «Мать Отечества».

Уверенно можно сказать, что благодаря Орловым (и таким, как они) 34-летнее правление императрицы, которую они возвели на трон и приняли участие в её становлении как «Матери Отечества», стало по праву называться «екатерининской эпохой» в истории России.

Июльский переворот стал, по сути, национальной революцией. Он отодвинул на задний план иноземных «охотников за счастьем», которые порой бывали полезны России, но полезны случайно, походя.

Но национальная революция не стала поводом для изгнания иностранцев с их знаниями и опытом. Всего через год после знаменательного июля, летом 1763 года, императрица издала манифест «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых губерниях они пожелают и о дарованных им правах». И всем Екатерина обещала своё «матернее попечение и труд о тишине». Императрица учредила Канцелярию опекунства иностранных переселенцев, которая помогала мигрантам освоиться в России. И неслучайно ведомство возглавил один из героев «национальной революции» – и герой сердца Екатерины: граф Григорий Орлов. И во многом положительные результаты работы Канцелярии связаны с его деятельностью. Льготы и права, предоставленные российским правительством европейцам, желающим переехать в Россию, были беспрецедентными, какие и не снились соотечественникам. Новым подданным предоставляли деньги на путевые расходы, возможность беспрепятственного выезда из России, личную свободу и право исповедовать свою религию, освобождение от уплаты любых налогов на 5 лет для жителей городов (а в сельской местности – на 30 лет), право беспошлинного ввоза собственного имущества и беспошлинной же торговли, освобождение от воинской службы, собственные органы самоуправления в местах компактного проживания, 10-летние беспроцентные ссуды на обзаведение хозяйством… Всего за три первых года с издания манифеста в Россию приедут примерно 30 тысяч человек, которые поселились в Поволжье, в Малороссии, в Воронежской, Лифляндской и Ингерманландской губерниях. До 57 % переселенцев были крестьянами, остальные – ремесленниками. Всего же за годы правления Екатерины II иностранцев, решившихся на переезд в страну, всё население которой составляло не более 30 миллионов человек, наберётся около 100 тысяч. При этом иностранцы въезжали в страну, уже вполне сознававшую свои интересы, и вписывались в общество, видевшее цели, которых желает достичь. И новички могли понять, каким целям предстоит служить на новом месте им самим. Более того, многие мигранты «екатерининского призыва» быстро обрусеют и превратятся в настоящих русских патриотов.

Продолжили своеобразную эстафету служения Отечеству и последующие поколения Орловых:

Дочь Алексея Орлова – графиня Анна Алексеевна Орлова была вхожа в ближайшее окружение императора Александра I. Патриотические порывы графини Анны проявились уже в Отечественной войне 1812 года, когда она стала одной из крупных благотворительниц для Московского ополчения. Ею были пожертвованы на формирование ополчения значительные суммы, на её средства куплены обмундирование и вооружение. Именно при содействии Анны Алексеевны Александр I издал 1 августа 1822 года Высочайший рескрипт «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ», «Все тайные общества, под какими бы они наименованиями ни существовали, как то: масонские ложи или другими – закрыть и учреждения их впредь не дозволять». В качестве причины закрытия лож были названы «беспорядки и соблазны, возникшие в других государствах от существования тайных обществ» и желание царя «дабы твёрдая преграда полагаема была по всему, что к вреду государства послужить может». Это во многом способствовало быстрейшему подавлению восстания в декабре 1825 года. Во многом это содействие, как и благоприятное в целом отношение к семье Орловых, явилось причиной уважения к графине Орловой у императора Николая I.

Верно служил престолу и Отечеству и сын Фёдора Григорьевича Орлова, двоюродный брат графини Анны Орловой – Алексей Фёдорович Орлов. Несмотря на гражданское образование и первоначальную службу в Коллегии иностранных дел, он в 18 лет поступил юнкером в лейб-гвардии Гусарский полк, принял участие в войнах с Наполеоном, был награждён золотым оружием и семь раз ранен в Бородинском сражении.

За участие в подавлении декабрьского восстания на Сенатской площади в декабре 1825 года Фёдор Орлов заслужил признательность нового монарха Николая I. Успешно выполнял особые дипломатические поручения императора. Был одним из самых приближённых к Николаю I вельмож. В 1844 году был назначен начальником Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии – высшего органа политической полиции времена императоров Николая I и Александра II.

При Александре II выполнял ряд важных дипломатических поручений, участвовал в государственных преобразованиях и реформах. В конце своей карьеры занял пост председателя Государственного совета и председателя Комитета министров.

Второй сын Фёдора Орлова – Михаил Фёдорович Орлов был на два года младше своего брата Алексея. Так же как и Алексей он получил гражданское образование и начал службу в Коллегии иностранных дел. И так же семнадцатилетним юношей поступил юнкером в Кавалергардский полк. Участник сражения под Аустерлицем, за проявленную храбрость в других боевых действиях с французами награждён золотой шпагой. Начало Отечественной войны 1812 года встретил поручиком Кавалергардского полка и флигель-адъютантом императора Александра I. Геройски сражался на протяжении всей Отечественной войны 1812 года, георгиевский кавалер и полковник. За составление условий и заключение договора о сдаче французской столицы – Парижа союзным войскам произведён в генерал-майоры и назначен командиром 16-ой пехотной дивизией, расквартированной в Кишинёве. Судьба его сложилась не так успешно, как у старшего брата. За участие в разработке проектов либеральных реформ и волнения в дивизии, а также близость к руководителям декабрьского восстания он был освобождён от командования дивизией. И несмотря на то, что участия в подготовке вооружённого восстания он не принимал, но после декабря 1825 года был всё же арестован и посажен в Петропавловскую крепость, где и провёл полгода.

Благодаря заступничеству своего брата Михаил Орлов не понёс тяжелого наказания, а был лишь окончательно отставлен от службы. Ему было предписано жить в своей деревне Милятино Калужской губернии под надзором полиции. Орлов был человек выдающийся по уму, с возвышенной душой и благородным характером. Не отчаявшись и не утратив патриотических чувств, он последние годы своей жизни посвятил организации в Москве Училища живописи, ваяния и зодчества.

Характерной чертой для всех поколений Орловых является их преданная служба престолу, приближённость к царствующим особам и, конечно, беззаветная служба своему Отечеству. Как правило, в юном возрасте мужские представители фамилии поступали в армию, храбро, невзирая на раны, сражались в боях, служили родине на разных постах, участвовали в происходящих преобразованиях, выполняя самые сложные поручения, и добивались успехов. И вот эта особенность поколений Орловых и привлекает нас к изучению и восхищению их деяниями.

Мы начинаем рассказ[1], и, несмотря на то, что отправная точка этого путешествия происходит в веке семнадцатом, а именно в октябре 1698 года, начнём мы наше путешествие в наши дни – первой четверти века двадцать первого.

Итак…

Северо-Запад России. Валдайская возвышенность. Глухие, болотистые леса Новгородчины. Одно из самых удалённых и малонаселённых мест. Здесь – посреди безлюдного, глухого леса, в нескольких десятках километров от жилья – можно увидеть удивительной красоты белоснежную церковь.

Ещё более удивительна и поучительна история её строительства, служения людям, разорения и восстановления.

Само местечко Платоново (в настоящее время Платаново) до 1927 года относилось к Васильевской волости Боровичского уезда, а до середины XVIII века это место по административному делению на «пятины» входило в состав Бежецкой пятины Новгородской земли.

Во времена Екатерины II в Планах генерального межевания это место обозначалось как «Платоново выставка. Владения церковнослужителей». Когда там впервые появилась церковь, неизвестно. Непонятное слово «выставка» объясняет словарь Владимира Даля: «ВЫСТАВКА – отдельная от приходской церковь, по многолюдству или отдалении части прихода».

То есть как бы «выставленная» наособицу, но служит в ней приходский батюшка.

И по смыслу названия, и по данным 1780-х годов понятно – церковь в Платанове существовала. По-видимому, это была деревянная церковь, которая или сгорела, или разрушилась со временем. Новая – каменная церковь Покрова Пресвятой Богородицы была построена в 1823 году. Это большой одноглавый храм с фасадами, с четырёх сторон украшенными колоннами. К церкви примыкает двухъярусная колокольня.

Старожилы говорят, что это была самая красивая и богатая церковь в районе. В 1907 году она была капитально отремонтирована. Но дальнейшая судьба церкви в Платанове сложилась весьма трагично и характерно для многих храмов нашей Родины.

Последним священником в церкви, по данным 1916 года, был Аркадий Михайлович Астреин. Вот только ведал ли он, что станет последним священником?..

В 1927–1929 годах церковь была закрыта. Сам Аркадий Михайлович в 1929-м был осуждён «за саботаж хлебозаготовок» на 8 месяцев принудительных работ и 500 рублей штрафа. А 3 ноября 1937 года батюшку арестовали. На церковь повесили большой замок.

Следственные дела по священникам отличались краткостью. Особая тройка при УНКВД по Ленинградской области 10 декабря 1937 года приговорила Аркадия Михайловича Астреина за «контрреволюционную агитацию» к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор приведён в исполнение 17 декабря того же года в районном центре – городе Боровичи. Там этот новомученик и захоронен.

Церковь же в 1938 году была разгромлена окончательно. То в ней зерно хранили, то под другие колхозные нужды приспосабливали… И в таком состоянии она пребывала до 2010 года, пока по инициативе главы Мошенского района Алексея Кондратьева не начали её восстанавливать. Строители сделали новую кровлю, восстановили купола на церкви и колокольне, выполнили внешние штукатурные и малярные работы. К возрождению храма подключились представители бизнеса, органов власти, жители района.

15 октября 2011 года состоялось открытие церкви Покрова Пресвятой Богородицы с участием представителей органов исполнительной власти, духовенства Новгородской епархии, меценатов, деятелей искусства, жителей области.

Они стали свидетелями трогательной картины: среди прихожан, которым доверили первым ударить в новые колокола, оказался Николай Семёнович Скворцов – он был здесь крещён одним из последних, незадолго до разгрома храма. В памяти сразу всплыло: «И последние станут первыми» – вроде не совсем о том было сказано в Евангелиях Матфея и Марка, а всё же… Представляете себе, как он волновался!

Век XXI. Наши дни. Новгородская область. Платановская церковь Покрова Пресвятой Богородицы

Первую службу в восстановленном храме провёл архиепископ Новгородский и Старорусский Лев. Его слова многое прояснили в истории храма: «Здесь некогда не только о себе молились люди – молились также обо всей русской земле. И по тому, что известно, это были выдающиеся государственные, военные и общественные деятели государства. И они как верующие люди, болеющие за судьбу России, совершали молитву со всем народом, собирающимся здесь».

Кого он имел в виду? Какие такие «выдающиеся деятели» в мошенской глуши?

Исследования показали, что построена была церковь в двадцатые годы XIX века на средства Василия Ивановича Шенина. Он и похоронен был там же, возле церкви. И, кстати, восстановив храм, наши современники реставрировали и могилу этого мецената.

Кто он был, Василий Иванович Шенин? Что побудило его выстроить за свой счёт белоснежную красавицу-церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы?

Следует отметить, что Покров Пресвятой Богородицы почитался как символ особого покровительства Богоматери Русской земле. Большое значение для средневековой Руси имело «заложенное в символе Покрова общественное начало». Покров – это ограда, защита. Он и сам был защитником родной земли, Василий Шенин.

Родился 28 октября 1751 года. Воспитывался в Морском кадетском корпусе, откуда выпущен в гардемарины в 1764 году, и до 1770 года плавал на разных судах в Балтийском и Средиземном морях. В 1769 году на 66-пушечном корабле «Святой Иануарий» перешёл из Кронштадта в Порт-Магон в Первой Средиземноморской эскадре адмирала Григория Андреевича Спиридова. В 1770-м произведён в мичмана. На «Святом Иануарии» же участвовал в морской экспедиции в Средиземное море и в Чесменском сражении.

Корабль «Святой Иануарий», названный в честь дня рождения императрицы Екатерины II (он отмечался в день святого Иануария 21 апреля по старому стилю), относился к серии кораблей «Слава России» – одной из самых удачных серий парусных двухдечных, то есть двухпалубных линейных кораблей Российского императорского флота. Все они обладали высокими мореходными качествами, хорошей маневренностью и остойчивостью В 1771 году на бомбардирском корабле «Гром», вооружённом мортирами и фальконетами, Василий Шенин участвовал в сражениях при Негропонте и Метелино.

В 1772-м – возвратился из Ливорно в Санкт-Петербург. В конце года произведён в лейтенанты и до 1775 года плавал на разных судах в Балтийском море. В том числе на корабле «Город Архангельск» в эскадре контр-адмирала Василия Яковлевича Чичагова.

В 1780 году произведён в капитан-лейтенанты галерного флота. В 1785-м – награждён орденом Святого Владимира 4-й степени и произведён в капитаны 2-го ранга.

В 1790 году произведён в капитаны 1-го ранга, а в 1796-м получил чин капитана бригадирского ранга, а спустя год был произведён в генерал-майоры и награждён орденом Святой Анны 2-й степени.

В 1802 году произведён в генерал-лейтенанты, а на следующий год уволен от службы.

В 1808–1809 годах был уездным предводителем дворянства Боровичского уезда Новгородской губернии. Умер 26 февраля 1835 года.

Биография и послужной список Василия Ивановича подтверждают местную легенду о том, что генерал-лейтенант Шенин дал обет построить церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы в случае, если останется жив в Чесменском бою – это было самое крупное, самое трудное морское сражение в его карьере (читателя может несколько смутить его генеральское звание, вроде бы не соответствующее морским чинам).

Однако внимательное изучение продвижения Шенина по службе показало, что в 1797 году он был назначен обер-экипажмейстером. Морской энциклопедический справочник подсказывает: экипажмейстер (от голландского «equipagie mester», экипажный мастер) в русском военно-морском флоте в XVIII–XIX веках следил за вооружением и снаряжением кораблей, производил закупки в интересах морского ведомства. И эта должность сухопутным званиям вполне соответствовала.

Как балтийский офицер и герой средиземноморских битв оказался здесь, в сугубо сухопутном краю?

В списке землевладельцев Боровичского уезда (1787 г.) есть имя владелицы «Ручья сельца с пустошами – флота капитан-лейтенантши Катерины Алексеевны Шениной». Напомним, что Василий Иванович Шенин получил звание капитан-лейтенант в 1780 году.

Сельцо, которое находилось в одном-двух километрах от выставки Платаново, в первой половине XVIII века принадлежало помещикам Лупандиным. Екатерина Алексеевна в девичестве была Лупандиной, сельцо стало её свадебным приданым, и генерал-лейтенант Шенин после отставки жил в имении жены. Выбор супруги выглядит совсем не случайным. Лупандины – известная на флоте фамилия. Василий Фёдорович Лупандин дослужился до контр-адмирала. До июля 1767 года командовал парусным кораблём «Святой Иануарий», на котором служил мичманом Василий Шенин. В Чесменском сражении командовал 66-пушечным кораблём «Ростислав».

Другой родственник – Фёдор Карлович Лупандин тоже был моряк, капитан 1-го ранга, человек в округе известный – в 1801–1803 годах состоявший предводителем дворянства Боровичского уезда (отставные военные, особенно поведения примерного, всегда пользовались в провинции уважением и доверием).

Это сегодня фамилия Лупандиных не на слуху, но в XVIII веке род, внесённый в Бархатную книгу, оставался известным. Род вёл свою историю, по преданию, от касожского (то есть черкесского) князя Редеди (1022), в древних адыгских сказаниях именуемого «могучим великаном». Редедя упоминается и в Лаврентьевской летописи, и в «Слове о полку Игореве» – как участник поединка с князем Мстиславом Храбрым, в этой схватке павший. Несколько Лупандиных были в XVII веке воеводами, род внесён в VI часть родословных книг Вологодской, Новгородской и Псковской губерний. А главное – он дал России многих исправных служак. Вот и на флоте служило Отечеству и достигло высоких званий немало представителей этой династии, весьма разветвлённой, и мы ещё встретимся с ними.

Так в новгородском лесу, откуда и до Балтики-то – четыре сотни вёрст, не говоря уж о далёком Средиземноморье, сразу повеяло морской солью, а сквозь горько-сладкий запах церковного ладана – горечью пороховых дымов знаменитого Чесменского сражения, в котором участвовал и в память о котором построил красавицу церковь русский морской офицер Василий Шенин. Сражения, которое заняло видное место и в истории России, и в истории рода наших героев – братьев Орловых.

…Утром 7 июля 1770 года солнце, всходя над Чесменской бухтой, осветило страшную картину. Морская вода была похожа на какое-то адское варево из крови и пепла. Покачиваясь на мелких волнах, всё ещё дымились головни, изгрызенные огнём. Бухта была полна гущи из щепы от разбитой корабельной обшивки, обрывков парусины, обгорелых человеческих трупов, как бы в молитве тянущих к небу окостенелые руки, – «так ими порт наполнился, что с трудом можно было в шлюпках разъезжать», свидетельствовал очевидец.

Накануне здесь закончилось Чесменское сражение русского флота с целой армадой турецких кораблей. Закончилось полным разгромом хозяев побережья Малой Азии – турок. И 7 июля по праву станет одним из дней воинской славы России.

Но чтобы понять, почему Андреевский флаг русского флота появился у побережья Эгейского моря, придётся отступить на два года назад, в 1768 год, к началу Русско-турецкой войны.

После смерти в 1763 году польского короля Августа III в Европе сложилась непростая политическая ситуация. Новым королём Польши стал – при поддержке России – Станислав Понятовский, в прошлом – фаворит императрицы Екатерины II. С одной стороны, Екатерина так вознаградила Станислава, вручив бывшему фавориту «утешительный приз» с той же непосредственностью, с какой одаривала других любезных её сердцу молодых мужчин землями и крепостным людом. С другой – рассчитывала на Станислава как на будущего сторонника в её начинаниях.

Век XVIII. Утро 8 июля 1770 года. Эгейское море. Хиосский пролив. Чесменская бухта

За свою поддержку императрица потребовала уравнения в правах католиков и притесняемых поляками православных меньшинств, называемых «диссидентами». Польский сейм под нажимом нового короля уравнял в правах католиков и диссидентов. Однако это решение обернулось «патриотическими бунтами», сложилась Барская конфедерация шляхты, именовавшая Станислава царской марионеткой. Польские магнаты подняли против короля Станислава мятеж, и началась междоусобная война. Русские войска вошли в Польшу для «защиты» православных единоверцев, а заодно в 1768 году подавили восстание.

«В польских делах Екатерина II действует амбициозно, понуждаемая тщеславием, тогда как в войну с турками она вступила из высокомерия», – отмечал французский посланник Дюран. Европейские державы охотно воспользовались подмеченной наклонностью императрицы. Пруссия, Австрия и особенно Франция, противясь возвышению Понятовского и тем самым – усилению российских позиций в Польше и видя неуспешность и бесперспективность выступлений магнатов, решили подогревать воинственные устремления Турции, которая могла бы нажимать на Российскую империю с юга. Турецкий султан потребовал вывода русских войск из Речи Посполитой, но получил отказ. Оттоманская Порта воспользовалась и тем, что казаки в погоне за польскими конфедератами очутились на турецкой территории, и в конце 1768 года объявила России войну.

25 ноября 1768 года русского посла Алексея Михайловича Обрескова с одиннадцатью работниками посольства позвали к великому визирю, и им был объявлен ультиматум: Россия должна дать слово не вмешиваться в польские дела, то есть в борьбу за уравнение прав православных и католиков. Обресков отказался наотрез – и вместе со всеми другими русскими дипломатами был немедленно арестован и заключён в Едикуле (Семибашенный замок). Такая акция делала невозможным мирный исход.

Через несколько недель после объявления Оттоманской Портой войны России Екатерины II созвала Совет при Высочайшем дворе. Совет был создан как чрезвычайный орган для обсуждения вопросов, связанных с ведением войны с Османской империей, и с января 1769-го собирался регулярно, не реже раза в неделю, а то и дважды – по понедельникам и четвергам. Председательствовала на заседаниях императрица лично или письменно назначала темы для обсуждения. Если Екатерина в Совете отсутствовала, ей непременно направляли протоколы заседаний. Позже Совет, ставший аналогом Ближней Канцелярии Петра I или Конференции при Высочайшем дворе Елизаветы Петровны, выйдет за рамки военных тем и станет рассматривать различные события особенной важности, вроде реформы системы местного управления и сословного устройства, мероприятий по подавлению Пугачёвского бунта.

В первый состав Совета императрицей были введены: фельдмаршал граф Кирилл Григорьевич Разумовский, граф Никита Иванович Панин, князь Александр Михайлович Голицын, князь Михаил Никитич Волконский, граф Захар Григорьевич Чернышёв, граф Пётр Иванович Панин, граф Григорий Григорьевич Орлов, князь Александр Алексеевич Вяземский и вице-канцлер князь Александр Михайлович Голицын. Собираться соратникам Екатерины было велено в 10-м часу утра.

Промозглым петербургским утром 12 ноября 1768 года Совет рассматривал «особое мнение», поданное Григорием Орловым. Смысл его был таков: а почему бы не отрядить в Средиземноморье флот, который мог бы давить на Турцию с моря? Будущий герой Чесмы, капитан-командор Самуил Грейг вспоминал: «Ея Императорское Величество была извещена, что Греки, стеная под игом Турецким, ищут освободиться». Действительно: если греки с полуострова Морея, как тогда русские именовали Пелопоннес, поднимут восстание, это сильно отвлечёт и флот Порты, являвшийся в тот момент сильнейшим в Европе, и её сухопутные войска, и «диверсия» облегчит операции русских войск в Молдавии и Валахии.

Ставка на восстание единоверцев повторяла, в сущности, политический ход Петра Великого, который рассчитывал на помощь сербов в борьбе с Турцией. Обращение русского монарха к славянам, оказавшимся под турецким игом, действительно подняло их против Порты. Однако восстание в Сербии и Черногории не помогло России одолеть Турцию: война 1710–1713 годов закончилась поражением первой.

Составил Григорий своё «особое мнение» вместе с родным братом Алексеем, который в это время официально лечился в Италии. Считалось, что Алексей в Европе поправляет здоровье. Трудно судить – на самом деле или притворно. Больше похоже, что в Италии он исполнял секретную миссию государственного значения. И это была заранее хорошо спланированная операция. Ещё в конце 1768 года Алексей и Федор Орловы прибыли в Италию и обосновались в Венеции, у которой были тесные контакты с Балканами. В Италии Алексей Орлов пребывал не как граф Орлов, а как некий россиянин Островов. И умело конспирировался, опасаясь агентов недружественных стран, которых вокруг него хватало. Орлов и его адресаты были немногословны в своей переписке, и всё равно письма из Европы шли даже не от имени господина Островова, а якобы от простых матросов: на вскрытие почты нижних чинов никто не стал бы тратить время и силы. Для самых же деликатных тем Алексей придумал специальный шифр.

Согласно рассказу секретаря французского посольства Рюльера, в Италии братья Орловы ежедневно посещали православные храмы, а на выходе из церквей всегда бывали окружены толпой народа, которому щедро раздавали деньги. Если отбросить авторскую риторику, то становится очевидно, что они прощупывали настроения православного населения для вербовки потенциальных сторонников. По словам Ю. В. Долгорукова, «граф Алексей Григорьевич Орлов, разговаривая со славянами, венецианскими подданными и нашими единоверцами, уверился, что они недовольны своим правлением; также их соседы черногорцы, турецкие подданные. И все греки в Архипелаге преданы делу российскому». Оценив все это, он отправил донесение в Петербург, «дабы на сии народы и обстоятельства делать свое внимание, и он предоставляет свои услуги, если прислан будет флот и войско».

Брату Григорию Алексей сообщал: «Если уж ехать, то ехать до Константинополя и освободить всех православных и благочестивых от ига тяжкого. И скажу так, как в грамоте государь Пётр I сказал: а их неверных магометан согнать в степи песчаные на прежние их жилища». Григорий для Екатерины и Совета сформулировал задачу так: «послать, в виде вояжа, в Средиземное море несколько судов и оттуда сделать диверсию неприятелю». Саксонский посланник Сакен уверял, что большинство Совета относилось к проекту экспедиции скептически. Но Екатерина настояла на том, что осуществить проект надо.

Ей уже надоело безуспешно тратить деньги из казны на подкуп турецких чиновников, которые умудрялись брать деньги одновременно у разных европейских государств. Когда Порта под нажимом Франции фактически объявила России войну, Екатерина была крайне разочарована и раздосадована: «Туркам с французами, – писала она ещё до заседания Совета, – заблагорассудилось разбудить кота, который спал; я сей кот, который им обещает дать себя знать… Зададим звон, какого не ожидали, и турки будут побиты».

Решительный настрой императрицы, готовой к первой в её правление войне, – аргумент сильный. Тем не менее идея Орловых была достаточно дерзкой – оттого уже, что действовать предлагалось там, где турки чувствовали себя полновластными хозяевами уже три века. За это время на Морее успела не только сложиться, но и закостенеть созданная турками управленческая структура, и у неё, казалось бы, «всё было под контролем». И не случайно риск принимает на себя Григорий Орлов – среди членов Совета именно он пользуется особым доверием императрицы (почему – ещё поговорим об этом). Но и брат Алексей наверняка был нужен ему при разработке смелого плана. Собственно, оба они начинали воинскую службу на суше (Григорий – солдатом Семёновского полка, Алексей – Преображенского), а здесь речь шла об экспедиции морской. Требовался особый заряд безрассудности, фаталистической веры в удачу и полного бесстрашия перед любыми трудностями. Именно такими свойствами славился между Орловыми Алексей. Именно его императрица и назначает командующим экспедицией в чине генерал-аншефа: «с полной и неограниченной властью, как найдёт за лучшее и как потребуют обстоятельства». Она – её собственными словами – «совершенно надёжна» в его «горячем искании быть Отечеству полезным сыном».

Много позже отечественный публицист назовёт русский XVIII век «веком кондотьеров», имея в виду не столько первоначальное значение слова, которым когда-то нарекли людей, собиравших отряды наёмных воинов, сколько особенности характеров этих персонажей.

Допустим, внешне оба Орловых подходили под соответствующую характеристику. Оба – могучие атлеты вроде былинного Василия Буслаевича, огромного роста, бретёры, имевшие склонность к кутежам… Но Алексей! В нём чувствовалось больше силы мрачной, чем весёлой. Так было всегда – и даже до того, как в одном из поединков Алексей получит страшный удар саблей, безобразный рубец от которого пересечёт его лицо. Сама императрица скорее боялась его, чем любила. Это было заметно даже посторонним – например, французскому послу при русском дворе Сабатье де Кабру, который доносил о своих наблюдениях и выводах королю Людовику XV. Знавшая Алексея лучше, чем француз, и ненавидевшая графа от всей души княгиня Дашкова в разговоре с гостившим у Екатерины энциклопедистом Дидро даже назвала Алексея Орлова «одним из величайших злодеев на земле». За «злодейство натуры» все, видимо, принимали особую степень его решимости.

Алексей Орлов ещё раньше успел показать себя человеком, абсолютно ни перед чем не останавливающимся. О нём отзывались так: «В самых трудных случаях не он искал, а его искали, не он просил, а его просили». Кого же ещё искать и просить, как не того, для кого ни моральные, ни физические, ни политические препятствия не существовали, и он, как напишет академик Е. В. Тарле[2], даже не мог взять в толк, почему они существуют для других. Впрочем, знали об этом не только его братья – знала и императрица (откуда знала – опять-таки вспомним позже).

И пока Совет судит да рядит, может ли увенчаться успехом предлагаемая диверсия, и что для её осуществления может понадобиться, воспользуемся этой паузой и перенесёмся-ка ещё на несколько десятков лет назад по ветру истории, чтобы понять, откуда такие «кондотьеры» брались.

А происходят Орловы из той же самой Бежецкой пятины бывшей Новгородской земли, где жил, построил белокаменную церковь в лесу и лёг возле неё в землю моряк Василий Шенин, мичманом участвовавший в морском походе в воды Оттоманской Порты и в сражениях той кампании.

В переписи 1710 года в Городецком стане Бежецкого уезда Тверской губернии (это и есть Бежецкая пятина) упоминается «за маэором Григорьем Ивановым сыном Орловым сельцо Люткино; в нём двор помещиков, а в том дворе вышеписанного помещика мать вдова Марья Максимова дочь Ивановская, жена Орлова, 65 лет, у неё дети сын Игнатей 35 лет, Григорей 25 лет, Никита 20 лет, Михайло 19 лет на службе в драгунских полках…»

«Маэор Григорий» был военным и государственным деятелем, на военную службу поступил, как заведено было Петром Великим, рано, участвовал в турецком и шведском походах Петра, во многих сражениях отличился, что сделало его лично известным Петру I, подарившему Григорию Ивановичу свой портрет для ношения на золотой цепи, и в пятьдесят три года был от ратных трудов уволен с возведением в генерал-майоры. Службы же гражданской не оставил, вышел в действительные статские советники, был назначен новгородским губернатором. Сыновей он имел шестерых, что по тем временам не редкость, и из них все, кроме умершего во младенчестве, оставили свой след в русской истории.

Мы ещё встретимся на страницах этой книги и с самым старшим – Иваном, и с младшими Фёдором и Владимиром, но сейчас мы говорим о втором и третьем сыновьях «маэора» – Григории и Алексее – потому что оба они родились именно в Люткине. Все пятеро братьев будут весьма близки всю свою жизнь, однако чаще всего и ближе всего – буквально рука об руку, плечом к плечу – являются на исторической сцене именно люткинские уроженцы.

А пока мы навещали скромное сельцо, рядом с которым проходит сегодня автодорога Вышний Волочёк – Сонково, Совет при императрице успел принять решение: экспедиции – быть.

Потом её назовут Первой Архипелагской, поскольку действовать предстояло в Эгейском море или, как тогда говорили, в «Греческом Архипелаге».

Предприятие обещало быть многотрудным, следовало хорошо к нему подготовиться. Несколькими годами ранее русский фрегат «Надежда благополучия» уже разведал обстановку в Средиземном море, сделал гидрографические планы портов и проливов. Тот поход подсказал важное обстоятельство: тамошние тёплые воды по-особому влияют на суда российской постройки, их корпуса во избежание повреждения червями необходимо дополнительно обшивать в подводной части двумя слоями дубовых досок, прокладывая их овечьей шерстью, битым стеклом и грубой обёрточной бумагой. Правда, после такого усовершенствования суда становились слишком тихоходными.

Успешному началу экспедиции способствовало то, что в союзниках России была Дания, контролировавшая Зундские проливы: Россия, находилась в контрах со Швецией, как и Дания, а «враг моего врага – мой друг». То же и с Англией, которая в пику своим французским соперникам по влиянию в Канаде и Индии готова была обеспечить проход российских кораблей и позволить им снабжаться всем необходимым в своих опорных пунктах – Гибралтаре и Менорке. Более того, России было позволено нанять опытных британских боевых офицеров. А с соизволения Тосканского герцогства порт Ливорно стал, в свою очередь, опорным пунктом для российского флота. И штабом для Алексея Орлова, которому Екатерина доверила политическое руководство экспедицией в должности главнокомандующего. Ему подчинялись и русский адмирал Григорий Андреевич Спиридов, ранее командовавший разными кораблями, включая придворные яхты, и англичанин Джон Эльфинстон, контр-адмирал, на родине отличившийся в боях с французами. Теперь они начальствовали над двумя эскадрами, следовавшими в Малую Азию по отдельности.

Экспедиция столкнулась с трудностями, о которых Совет при Высочайшем дворе едва ли задумывался. С финансовыми проблемами при снаряжении экспедиции Россия справилась: не только за счёт повышения цен на спиртное, доходы от продажи которого целиком шли в казну, но и обратившись к внешнему займу впервые в своей истории. У голландских банкиров заняли 7,5 миллиона гульденов и миллион рейхсталеров, более миллиона ливров – у генуэзцев. Трудности обнаружились прежде всего, так сказать, технологические. В состав экспедиции вошли 5 эскадр Балтийского флота – 20 линейных кораблей, 6 фрегатов, 1 бомбардирский корабль, 26 вспомогательных судов, свыше 8 тысяч человек десанта (всего же личного состава – свыше 17 тысяч человек). Большая сила, вроде бы, но…

Ещё четырьмя годами ранее Екатерина сама объявила, что российский флот находится в плохом состоянии: «У нас в излишестве и кораблей, и людей, но мы не имеем ни флота, ни моряков». Члены Совета, видимо, побоялись напомнить государыне её же оценку, когда самодержица твёрдо встала на сторону Орловых. Между тем оценка была верна.

Корабль «Северный орёл», едва добравшись до Англии, пришёл в такое состояние, что тут же и был продан на дрова, а вместо него пришлось купить у англичан новый 40-пушечный фрегат, назвать его тем же именем и пустить вдогонку за эскадрой. Самый мощный из кораблей экспедиции, свежепостроенный «Святослав», дал течь, был признан негодным для продолжения плавания, и разгневанная Екатерина написала Алексею Орлову, что «чуть было не повесила капитана» этого судна, хотя только что, перед отплытием, повысила его в звании до бригадира. Русский военный флот не имел опыта плавания на далёкие расстояния, одни суда налетали на рифы, на других в результате штормов возникали значительные поломки. В экипажах росло число заболевших, не спасали даже 5400 вёдер рома, который добавляли в питьевую воду для дезинфекции. 54 человека вообще скончались в дороге.

Из 15 больших и малых судов эскадры до Средиземного моря добралось только восемь. Алексей Орлов встретил и осмотрел их в Ливорно. К экипировке экспедиции у него претензий не возникло: императрица повелела вооружить личный состав 4 тысячами ружей, а Григорий Орлов, в должности генерал-фельдцехмейстера заведовавший всею российской артиллерией, снабдил корабли пушками, отлитыми в Арсенале, которым он руководил, включая и упрятанные в чехлы для пущей секретности «шуваловские единороги», совсем недавно изобретённые русскими артиллеристами. Это были одни из самых современных орудий того времени.

Созданные в 1757 году артиллеристом М. В. Даниловым «единороги» были поставлены графом Петром Ивановичем Шуваловым в русскую армию. Своим названием они обязаны фамильному гербу графов Шуваловых, на котором изображён фантастический зверь единорог.

Адмирал Спиридов слал в Петербург с дороги исключительно оптимистические донесения: дескать, люди его здоровы и веселы, «только песни поют и играют». Но Алексей Григорьевич был поражён невежеством офицеров, недостатком хороших матросов, нехваткой провианта и врачей и как следствие – унынием экипажей. «Если бы все службы, – доносил он императрице, – были в таком порядке и незнании, как эта морская, то беднейшее было бы наше отечество».

Неудивительно, что правитель Турции султан Мустафа III, хоть и знал о передвижениях русского флота, только высмеивал противника, которому-де нипочём не добраться от Кронштадта до турецких берегов.

На невежество многих младших по званию коллег указывал Екатерине и Эльфинстон. Но она верила в своих подданных. И отвечала адмиралу афористично: «Невежество русских объясняется молодостью, а невежество турок – дряхлостью».

Действительно, командующие эскадрами в целом справлялись с трудностями. (Это к концу экспедиции Орлов рассорится с Эльфинстоном – да так, что англичанин будет из русского флота изгнан без каких-либо особых почестей по отставке). Чего только не перемелют неспешные, но упорные русские мельницы, с какими только бедами не справится русский моряк!

Гораздо хуже дело обстояло с действиями на суше, на которые братья Орловы (а командовал военно-морским десантом Архипелагской экспедиции третий брат – Фёдор Григорьевич) возлагали большие надежды.

Ставка на греческих повстанцев себя не оправдала. Восстать-то они восстали, благо поддержка русских их усиливала. Но дисциплиной южане не отличались. Захватившие крепость Митра греки были так злы на турок, что, вопреки желанию русских командиров, жизнь пленённым не сохранили, а всех растерзали. Узнав о судьбе сдавшихся защитников Мистры, многие турецкие гарнизоны в Морее предпочли не капитулировать, а сражаться до конца, чтобы не разделить судьбу своих несчастных собратьев, в тыловых же городах и вовсе началась резня христиан. А вот в полевых сражениях, в равных с неприятелем условиях, греки не блистали: в районе Триполицы в Аркадии отряд из около 600 русских и более 7 тысяч местных повстанцев потерпел обидное поражение. Как всегда, не везло России на союзников – похоже, с такими соратниками дойти до Константинополя не получалось. Конец затее?

Век XVIII. Лето – осень 1769 года. На борт военного судна грузят пушки-единороги

Но в изданном 19 января 1769 года «Манифесте к славянским народам Балканского полуострова» Екатерина II провозглашала, что стоит задача «ополчась где и когда будет удобно, против общего всего христианства врага», следует стараться «возможный вред ему причинять». Сила, на это способная, оставалась.

Проблемами неприятеля на побережье турки были приободрены. Но ещё не сказал своего слова российский флот!

Архипелагская экспедиция выполняла первоначально всего лишь транспортные, логистические задачи: доставить пехоту и артиллерию для поддержки православных повстанцев. Теперь же флот имел возможность и сам турку «возможный вред причинить». Мог – и искал этой возможности.

Обе русские эскадры под командованием Спиридова и Эльфинстона приблизились к узкому проливу, отделяющему остров Хиос от малоазийского берега. Они искали неприятеля – и 5 июля (по новому стилю) обнаружили его здесь. Однако желанная встреча не обрадовала, а скорее ошеломила русских. Они рассчитывали встретить восемь военных кораблей Турции, которые ранее видели в море издалека. Но в проливе бросили якорь вдвое больше вражеских линейных кораблей, не считая множества транспортных и иных судов и судёнышек, запрудивших пролив!

Силы сторон в Хиосском сражении (Россия – Турция):

9 линейных кораблей – 16 линейных кораблей

3 фрегата – 6 фрегатов

1 бомбардирский корабль – 6 шебек (парусно-гребные суда)

17–19 малых судов – 13 галер, 32 малых судна

Около 6500 человек – Около 15 000 человек

Силы были неравны: обе эскадры под общим начальством графа Орлова насчитывали 9 линейных кораблей, 3 фрегата, бомбардирский корабль «Гром» и около двух десятков вспомогательных судов и транспортов, турки же располагали 16 линкорами, в том числе 84-пушечным «Бурдж-у-Зафер» и 60-пушечным «Родосом», 6 фрегатами, 13 галерами и четырьмя десятками малых судов.

Даже отчаянный смельчак Алексей Орлов признавался: «Я ужаснулся и был в неведении: что мне предпринять должно? Но храбрость войск, рвение всех (…) принудили меня (…) отважиться атаковать – пасть или истребить неприятеля». Мужество русских матросов и офицеров уравнивало силы сторон.

А ведь в основном это были очень молодые люди. Одному из наших героев – мичману Василию Шенину не было и двадцати лет. Да и самому Алексею Орлову ещё не исполнилось 33 лет, а его брату Фёдору было только 29 лет.

Все турецкие корабли выстроились двумя дугами в полумиле от берега, закрывая проход по проливу, и около полудня открыли огонь по русским с расстояния в полкилометра. Русские пушки пока не отвечали: суда маневрировали, чтобы сократить дистанцию и бить наверняка.

Правда, российские корабли были менее быстроходны. Зато Алексей Орлов позволил себе неслыханную вольность, которая в некотором смысле уравнивала силы. Вольность, неслыханная для профессионального моряка, состояла в умышленном отходе от Морского устава Петра Великого – «Устав морской о всём, что касается к доброму управлению в бытность флота на море», который для моряков был подобен скрижалям Моисеевым, но Орлов-то моряком не был! Зато был человеком предприимчивым до отчаяния, не боявшимся ломать шаблоны. Пётр завещал выстраивать корабли в линию и, разворачиваясь бортами к неприятелю, открывать огонь загодя, издалека. Но в кильватерной колонне, «гуськом» суда быстрее приближаются к неприятелю, на опасную, «убойную» дистанцию в 180 метров… Что ж, ничего, что нарушение петровского «Устава» должно караться расстрелом, главное – результат. В приказе, предваряющем битву, Орлов распоряжался: «По неизвестным же распоряжениям неприятельскаго флота, каким образом оной атаковать, диспозиция не предписывается, а по усмотрению впредь дана быть имеет». Проявляйте инициативу, даже если кто-то сочтёт её авантюрной: генерал-аншеф своим авторитетом прикроет вас от наказания.

Здесь нельзя не сказать о том, что надежда на инициативу, на находчивость, которая призвана была искупить недостаток профессионализма, заметно составила в этот момент преимущество русского флота. Будущий адмирал Александр Семёнович Шишков оставил воспоминания, в которых очень невысоко оценил организацию службы на военном флоте Турции. Он, гардемарин Морского кадетского корпуса, был удивлён низким уровнем подготовки турецких командиров. При этом на кораблях Порты царил самый настоящий феодализм: матросы были вроде крепостных капитана. Между воинской дисциплиной и деспотией есть существенная разница.

…Приближаясь к неприятелю, линейный корабль «Европа» едва не наскочил на подводный риф и, уклоняясь от столкновения, проскочил отведённое ему место в цепи. Так передовым кораблём российской эскадры нечаянно стал «Св. Евстафий». Он и вступил «по усмотрению» в дуэль с флагманом османов.

Флаг главнокомандующего и командный пункт графа Орлова – на корабле, при крещении получившем от Екатерины II пышное, трёхэтажное название: «Трёх иерархов: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста» (иногда писали также – «Трёх святителей»). Но флот многоэтажные выражения терпит разве что в ругательных эскападах, так что исходное имя сокращалось до «Трёх иерархов» («святителей» тож). Судно это принадлежало всё к той же серии кораблей типа «Слава России», отличалось высокими мореходными качествами, хорошей маневренностью и остойчивостью. На борту «Трёх иерархов» – 66 пушек, 600 человек экипажа. Корабль занял место, военным языком выражаясь, в кордебаталии, то есть в самом сердце битвы, в боевых порядках, а не в арьергарде: генерал-аншеф не считал, что такому судну пристало бы держаться позади только ради безопасности главнокомандующего. Скорее уж беспокоило его в начале боя то, что на «Св. Евстафии», в авангарде, на первой линии событий, – его младший брат Фёдор.

В кордебаталии же, то есть в среднем ряду русских кораблей, заняли места также «Ростислав» и «Святой Иануарий». Упоминаем именно их, поскольку на «Иануарии», под началом капитана 1-го ранга Борисова, служил Василий Шенин, которому много позже предстоит осесть на землях Бежецкой пятины и выстроить там церковь, а «Ростиславом» – капитан 2-го ранга Василий Фёдорович Лупандин – из того же дворянского рода, что и будущий родственник Шенина. Тесен же мир, а уж флот – и тем более!

Лупандины-моряки вообще многое сделали для русского флота. Тогда же, в конце XVIII века, служил и дослужился до адмиральского чина ещё и Ефим Максимович Лупандин, тоже участник Первой Архипелагской экспедиции и, кстати, сухопутный сосед Шенина – владелец поместья в сельце Шастово Боровичского уезда Новгородчины…

Алексей Орлов видел, как команда «Св. Евстафия» пошла на абордаж. Рукопашная схватка была ожесточённой.

Рассказывали, будто бы один из русских матросов при попытке овладеть турецким флагом был ранен в правую руку. Он перехватил флаг левой рукой, а когда подбежавший янычар саблей ранил его и в левую руку, матрос вцепился в полотнище флага зубами и не выпускал его до последнего вздоха. Жаль, что имя смельчака не дошло до потомков – был бы у флота ещё один герой вроде легендарного матроса Петра Кошки, отличившегося при Севастопольской обороне 1854–1855 годов.

На турецком флагмане загорелась грот-мачта и… упала на палубу «Св. Евстафия». Люк порохового погреба во время боя не закроешь – надо быстро снабжать артиллерию зарядами, и искры попали в крюйт-камеру – самое уязвимое место военных парусников. Линкор взорвался, но пылающие корабли продолжали свой «парный танец» на волнах, и через несколько минут взорвался и турецкий флагман тоже. Здесь случились самые большие потери русских в Хиосском сражении, которое стало прелюдией к будущему «дню воинской славы». К счастью, адмирал Спиридов ещё до взрыва перешёл на «Три святителя». А с ним – граф Фёдор Орлов. Утверждалось, что именно благодаря распорядительности графа удалось в целости эвакуировать с судна и часть экипажа. Спасся и капитан корабля Александр Иванович Круз, взрывом выброшенный в море и подобранный русской шлюпкой. Страшная картина поединка, чёрно-красная от дыма и пламени, должна была навсегда врезаться в память Василия Шенина. Наверняка тогда он и дал себе слово: если уцелею под ядрами и не пропаду в волнах – выстрою церковь во имя Покрова Божьей Матери, в благодарность за её покровительство.

«Все корабли с великой храбростью атаковали неприятеля, все с великим тщанием исполняли свою должность, но корабль адмиральский “Евстафий” превзошёл все прочие. Англичане, французы, венецианцы и мальтийцы, живые свидетели всем действиям, признались, что они тогда не представляли себе, чтоб можно было атаковать неприятеля с таким терпением и неустрашимостью, – позже доложит императрице Алексей Орлов. – Свист ядер летающих, и разные опасности представляющиеся, и самая смерть, смертных ужасающая, не были довольно сильны произвести робости в сердцах сражавшихся с врагом россиян, испытанных сынов Отечества».

Зато ужасная дуэль и свист русских ядер смогли «произвести робость в сердцах» сынов Порты. Спустя два часа турки, обрубив якорные канаты, решили отступать в Чесменскую бухту. Там они рассчитывали на прикрытие береговых батарей.

Завидев приближение во тьме первых вспомогательных судов русской эскадры, турки вообразили, будто это беглецы с поля боя хотят сдаться в плен. И жестоко ошиблись.

Турецкие береговые батареи оставались далековато от горловины бухты, у которой встала русская эскадра.

Встала – и блокировала неприятеля, корабли которого были теперь скучены на относительно небольшой площади. Инициатива полностью перешла на сторону Спиридова, Эльфинстона и Орлова.

Русские корабли весь день 6 июля могли беспрепятственно расстреливать турецкие суда, как в тире. Что они и делали. 6 июля в пять часов пополудни, был военный совет у графа Алексея Орлова на корабле «Три иерарха». На совете участвовали: адмирал Григорий Андреевич Спиридов, контр-адмирал Джон Эльфингстон, цейхмейстер морской артиллерии Иван Абрамович Ганнибал и «со всех кораблей и прочих судов» командиры. На этом совете положено было атаковать неприятеля вторично». И именно это было отображено в приказе графа Орлова, отданного после военного совета: «Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный (турецкий) флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь в Архипелаге не можем мы и к дальнейшим победам иметь свободныя руки». Мысль сжечь турецкий флот, в том числе используя брандеры, появилась у руководства русской эскадры сразу же после сражения 5 июля, когда турецкие суда находились в беспорядке и паническом страхе в Чесменской бухте. Но брандеров в русской эскадре не было. Их надо было найти или оборудовать, и под них стали готовить 4 греческих судна, следовавших за русской эскадрой. Приготовление брандеров было поручено цейхместеру морской артиллерии Ивану Ганнибалу. Он же должен был назначить на каждый брандер «по одному надёжному артиллеристу», который, по приказу брандерного командира, сцепясь с турецким кораблём, должен был «зажечь брандер и в точном действии, чтобы оный загорелся и неприятельский корабль не отцепясь от него точно сжечь».

Решением военного совета уничтожение турецкого флота было поставлено как цель для русской эскадры. Ночь с 6 на 7 июля была выбрана для проведения операции. Средством для достижения намеченной цели должна была быть атака турецкого флота особо снаряженной русской эскадрой, состоявшей из 4-х 66-пушечных кораблей, 2-х 32-пушечных фрегатов, одного бомбардирского корабля «Гром» и 4 брандеров, командовать которыми выхвались охотники: капитан-лейтенант Дугдаль, лейтенанты Дмитрий Ильин и Мекензи и мичман князь Василий Гагарин. Русские корабли должны были своей артиллерией ослабить и подавить передовую линию турецких кораблей. А брандеры – поджечь наиболее крупные из них.

Приказом графа Орлова предписывалось русской эскадре подойти к турецкому флоту на такое расстояние, чтобы не только орудия нижнего дека, но и верхние пушки были задействованы.

Цель этого распоряжения понятна: участие в бою должны были принять все орудия русской эскадры, включая орудия самого малого калибра, для которого расстояния до неприятеля должны быть невелики. Так оно и было; корабли русской эскадры подошли к турецким на расстояние от 1, 5 до 2 кабельтовых. (1 кабельтов – 185,2 метров). Этот приказ и расстояние, на которое русские корабли подошли к неприятелю, говорят о безусловном мужестве и героизме русских моряков и офицеров.

Брандеры должны были в начале операции держаться подальше от пушек неприятеля, чтобы подключиться к операции в самый нужный момент. От командиров брандеров и их команд кроме храбрости, присутствия духа и находчивости требовалась решимость довести дело до конца. Сцепиться с назначенным ему кораблём противника, поджечь заряд на брандере и убедиться, что огонь перекинулся на вражеский корабль.

Предполагалось, что в бухту первым войдёт фрегат «Надежда», но корабль замешкался, и адмирал Спиридов выдвинул вперёд ту самую «Европу» капитана Федота Алексеевича Клокачёва, который за промашку у острова Хиос был адмиралом сгоряча разжалован в матросы. На этот раз Клокачёв действовал безупречно (между прочим, этот псковский уроженец через 13 лет станет первым командиром нарождающегося Черноморского флота России). Когда стемнело, «Европа» начала перестрелку с турецкими кораблями, вскоре к «Европе» подтянулись «Ростислав», «Саратов» и «Не тронь меня», и артиллерийский огонь стал гуще.

В полночь заалели паруса одного из турецких линкоров, с них огонь перекинулся на корпус, дошёл до крюйт-камеры, и грянул взрыв. Турецкие корабли так теснились в бухте, что пламя стало перекидываться с одного на другой. Южная ночь сделалась ещё темнее от густого дыма. «Гляди-ка, как банька растопилась!» – пересмеивались русские моряки.

Около двух часов ночи под прикрытием артиллерии была осуществлена ещё одна «авантюра», которую благословил Алексей Орлов: в атаку пошли брандеры – юркие малые суда-камикадзе, которые начиняются порохом и смолой. Смолу поджигают – и пылающий факел устремляется на врага, неся ему смерть.

Правда, и самим брандерам дым мешал маневрировать. Брандер капитан-лейтенанта Дугдаля был перехвачен турками, брандер Манензи сел на мель, где и сгорел, брандер князя Гагарина сцепился с уже горевшим турецким кораблём, не нанеся ему никакого урона. И, только брандер лейтенанта Ильина, миновав все препятствия, достиг цели и вцепился абордажными крючьями в борт огромного, 84-пушечного, турецкого линкора. Ильин успел поджечь брандер, прежде чем с командой спрыгнуть в шлюпку. Неудачи, постигшие команды трёх брандеров, ещё более возвышают подвиг лейтенанта Ильина. Лейтенант Ильин блестяще выполнил свою задачу. Он вплотную подошёл к головному турецкому кораблю, сцепился с ним, зажёг брандер и, отъехав на шлюпке, еще остановился посмотреть, какое действие произведёт его горящий брандер. Линкор взорвался, огонь с него опять же перекинулся на соседние корабли, и они взрывались один за другим – так падают выстроенные в тесную цепь костяшки домино…

Потери русской эскадры были весьма малы. На корабле «Европа» было 3 убитых и 6 раненых, на корабле «Не тронь меня» – 3 раненых. Были пробоины в судах, сломаны рангоут и снасти, порваны паруса. Потери турок были огромные. Турки потеряли и флот и более 10 тысяч людей. Победа была полная; весь турецкий флот был истреблён, и дорога в Константинополь открыта. Императрица Екатерина II была чрезвычайно обрадована этой победой русского флота и щедро наградила участников победы. Граф Алексей Орлов получил орден Святого Георгия 1-й степени и титул Чесменского; Адмирал Спиридов – орден Святого Андрея Первозванного; капитан-командор С. К. Грейг – орден Святого Георгия 2-й степени; капитаны 2-го ранга Клокачев, командир корабля «Европа» и Хметевский – командир корабля «Три святителя» – ордена Святого Георгия 3-й степени. Орденом Святого Георгия 4-й степени были награждены капитан 1-го ранга А. И. Круз, капитан 2-го ранга Василий Лупандин, командиры кораблей: «Ростислав», «Не тронь меня», фрегата «Надежда» и командир бомбардирского корабля «Гром».

Все четыре командира брандеров также получили орден Святого Георгия 4-й степени и следующий чин.

Орден Святого Георгия был учреждён императрицей Екатериной II совершенно недавно до описываемых событий, 26 ноября 1769 года, в день святого Георгия. И, конечно, особо ценился в обществе. Впервые в России орден был разделён на четыре степени и предназначался для награждения только за отличия в военных подвигах.

Статут ордена чётко устанавливал право на получение сей награды.

«Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны не дают право быть пожалованным сим орденом: но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком, или подали мудрые, и для Нашей воинской службы полезные советы…» Кавалерам ордена представлялась ежегодная пенсия. Первоклассным по 700 рублей, второго класса по 400 рублей, третьего класса по 200 рублей, четвертого класса по 100 рублей.

Век XVIII. Ночь на 7 июля 1770 года. Чесменская бухта. Подвиг лейтенанта Ильина

Относительно лейтенанта Дмитрия Сергеевича Ильина в предоставлении графа Орлова к ордену 4-й степени сказано: «При сожжении турецкого флота был охотно набран на брандер и исполнял должность с неустрашимостью».

В рескрипте императрицы Екатерины II, начинавшемся словами: «Велико было наше удовольствие, когда мы получили первое извести о знаменитом на море бое под предводительством Вашим, – затем отмечено: – Восхотели мы, в знак нашего к подчинённым вашим благоволения, послать к вам несколько крестов святого Георгия четвёртого класса, дабы оные раздали по делам в статутах того ордена предписанных, а особливо рекомендованному от вас Ильину».

К рассвету 7 июля бой в Чесменской бухте затих: турецкий флот был полностью разгромлен. Побоище закончилось попытками спасения выживших моряков неприятеля. Здесь, в бухте, погибло около 10 тысяч турецких матросов и офицеров. А бухта являла собой самую страшную картину. Будь Солнце живым существом – богиней Авророй, к которой так любили обращаться тогдашние поэты, – содрогнулась бы богиня и зажмурилась бы.

Скрипит, скрипит перо в каюте на «Трёх иерархах»: Алексей Григорьевич должен известить не только своего брата Григория Григорьевича, но и Императрицу Екатерину Алексеевну – о «свисте ядер», о доблести адмирала… Настроение у него приподнятое: грандиозная победа и брат Фёдор жив и невредим – и уже рядом.

Свои переживания Алексей не преминул изложить императрице тоже, сообщив не только о том, что «на другой день после пожара флота он с ужасом увидел, что вода в Чесменском порту, который не очень велик, была совсем красная, – так много погибло в ней турок», но и о том, что «увидев в разгаре сражения, что адмиральские корабли взлетели на воздух, подумал, что брат его погиб. Он почувствовал тогда, что он не более, как человек, и лишился чувств; но минуту спустя, придя в себя, он приказал поднять паруса и с своим кораблём бросился на врагов. В минуту победы офицер принёс ему известие, что его брат и адмирал живы. Он говорит, что не может описать, что почувствовал в эту минуту, самую счастливую в его жизни». Это мы цитируем письмо не Орлова, а Екатерины (к Вольтеру). В драматизм (и даже мелодраматизм) ситуации она погружает великого философа с заметным удовольствием – видимо, чтобы подчеркнуть душевную тонкость Орловых, на клан которых она сделала ставку. Дескать, вот каковы превосходные человеческие качества братьев! Предполагалось, что Вольтер должен при этом оценить и собственные человеческие качества самодержицы, столь чуткой к чужим чувствам.

Век XVIII, июль 1770 года. Российский корабль «Три иерарха» с кейзер-флагом на мачте. Алексей Орлов пишет письмо брату Григорию о результатах Чесменской битвы

Донесения адмирала Спиридова и генерал-аншефа Орлова о чесменском событии удивительно похожи. Спиридов извещал императрицу: «Неприятельский флот атаковали, разбили, разломали, сожгли, на небо пустили, потопили и в пепел обратили, и оставили на том месте престрашное позорище (зрелище – на языке того века), а сами стали быть во всем Архипелаге нашей Всемилостивейшей Государыни господствующи».

Алексей Григорьевич же спешил обрадовать Григория Григорьевича, как автора «особого мнения», которое позволило младшему брату отличиться в глазах Её Величества: «Со флотом за неприятелем пошли, до него дошли, к нему подошли, схватились, сразились, разбили, победили, поломали, потопили и в пепел обратили». Каков воинский строй глаголов! И тот и другой авторы явно подражали древнеримскому лапидарному «вене, види, вици» – пришёл, увидел, победил. Прямо-таки русские спартанцы, поклонники краткости в ущерб словесным кружевам!

Екатерина II, получив известие о «славной морской виктории», писала: «Европа вся дивится великому нашему подвигу… Безпристрастныя радуются успехам нашим. Державы же, возвышению империи нашей завиствующие и на нас за то злобствующие, раздражаются в бессильной своей ненависти».

Известие о чесменской победе застало императрицу по пути на царскую дачу, что на седьмой версте Царскосельской дороги, – в один из путевых дворцов, какие строились на дорогах, чтобы Екатерине было где остановиться на привал и отдохнуть. Известие мог доставить и обычный курьер. Но, по преданию, нагнав здесь кортеж императрицы, бросил самодержице под ноги захваченный русскими моряками в Чесменском сражении флаг турецкого линкора «Родос» князь Юрий Владимирович Долгоруков, сам участвовавший в этой баталии. На сём месте Екатерина и распорядилась в честь знаменательного этого события заложить церковь во имя святого пророка Иоанна Предтечи, которую стали называть Чесменской. Освятят церковь, построенную по проекту Ю. М. Фельтена, к десятой годовщине чесменской победы, и на церемонию освящения императрица явится в морском мундире.

Век XVIII, 5 июля 1780 года – день освящения церкви Рождества святого Иоанна Предтечи «Чесменская церковь» (построенной на месте, где Екатерина в 1770 году получила известие о чесменской победе)

Храм этот, выстроенный в неоготическом стиле, со стрельчатыми окнами и остроконечными башенками, как бы устремляющийся к облакам, и сегодня стоит на улице Ленсовета в Санкт-Петербурге.

В память события была выбита медаль, изображавшая, с одной стороны, портрет Екатерины II, а с другой стороны – горящий турецкий флот.

Её Величество повелели в память о победе отлить золотые и серебряные медали: «Медаль эту жалуем мы всем находившимся на оном флоте во время сего Чесменского счастливого происшествия как морским, так и сухопутным нижним чинам и позволяем, чтобы они в память носили их на голубой ленте в петлице». Надпись на медали была столь же лапидарна, как донесения из Чесмы: «Былъ». В смысле – был там и вышел победителем. Хотя моряки усмехались: «Это у турка флот был, да весь вышел».

Был отмечен и весь отечественный флот. Всему флоту было объявлено монаршее благоволение; выдано не в зачёт годовое жалованье и следуемые по уставу деньги за взятые и сожженные корабли (187 тысяч 475 рубля); нижние чины были награждены серебряными медалями на голубой ленте. Традиции российского флота сильны. Дальние наследники славы участников того сражения – современные моряки Военно-морского флота России – носят на отложном воротнике форменки, называемом у них гюйсом, три белых полоски, и одна из них – как раз память о Чесме.

Кстати, чесменскую свою славу Россия долго ещё использовала для демонстрации соседям силы и богатства империи. Любопытный нюанс: немецкому художнику Якобу Хаккерту была заказана целая серия батальных полотен о победе над турецким флотом. Получился целый живописный комикс из шести сюжетов: самые драматические моменты сражения один за другим. Ради этого с Хаккертом поделились воспоминаниями и Алексей Орлов, и Спиридов, и Грейг. Но немец жаловался, что никогда не видел, как горит корабль, и не знает, как это живописать. И тогда по приказанию Екатерины II на рейде итальянского порта Ливорно один из русских кораблей был взорван – картина, потрясшая европейцев. Расточительность русского правительства поразила великого поэта Гёте, но с точки зрения императрицы не стоило скупиться, чтобы ещё раз напомнить Европе не только о Чесме как символе силы русского флота, но и о богатстве российской казны, не жалеющей настоящего боевого корабля, будто это игрушечная моделька…

Настал звёздный час Алексея Орлова. Можно сказать, что в чём-то он даже превзошёл старшего, Григория, или хотя бы сравнялся с ним. Честно говоря, Григорий, хоть и выше в иерархии имперской, но влияние его уже не столь безгранично, как когда-то, потому что государыня, кажется, начинает понемногу отдаляться от него.

Во взаимоотношениях братьев, впрочем, нет ревности и соперничества, не подумайте: Орловы на удивление дружны всю жизнь, без этого им было бы и не уцелеть, не выстоять в стае лихих «кондотьеров» того века. Братья держатся друг за друга, беспокоятся друг о друге, где можно – друг друга продвигают.

Хотя и без рекомендаций Григория Её Величество понимала, на что способен младший брат её фаворита. Екатерина знает графу цену, знает, что это человек решительный и целеустремлённый до безрассудства. Откуда такая репутация? На то – отдельный, особый сюжет.

Ранним утром 28 июня 1762 года в Петергоф, нещадно пыля, врывается экипаж. Лошади в мыле и еле дышат. Из экипажа вываливается румяный гигант и бежит к деревянному флигелю возле приземистого одноэтажного Каменного корпуса, который скоро переименуют в Екатерининский. Переименуют – конечно, если состоится то, что задумали рослый гвардеец и его товарищи.

Здесь, во флигеле, живёт бывшая принцесса София Ангальт-Цербстская, ставшая в браке с Петром III великой княгиней Екатериной Алексеевной.

Обычное место её обитания – Елизаветинский дворец на Мойке. Поначалу это был небольшой усадебный дом для супруги Петра Великого – с видом на пространство, которое сегодня всем известно как Марсово поле, а тогда звалось Царицыным лугом. Дом был увенчан башенкой с золочёным шпилем и из-за неё носил название «Золотые хоромы». Екатерина Алексеевна это уютное, но слишком патриархальное здание не застала – оно было перестроено знаменитым Б. Ф. Растрелли ещё в 40-е годы «с крайним поспешанием». «Поспешание» было объяснимо тем, что 25 ноября 1741 года произошёл дворцовый переворот, в результате которого императрицей стала дочь Петра Великого Елизавета Петровна. Ей и досталось творение Растрелли, которое сам архитектор описывал так: «Это здание имело более 160 апартаментов, включая сюда и церковь, зал и галереи. Всё было украшено зеркалами и богатой скульптурой, равно как и новый сад, украшенный прекрасными фонтанами». Это он ещё не упомянул богатый декор светло-розовых фасадов, пышные подъездные портики и фигурные лестницы, статуи и вазы на фронтонах и балюстраде. Пространство до Мойки Растрелли украсил цветочными партерами с бассейнами сложных очертаний – Версаль да и только.

На судьбе этого места, однако, заметно сказались перипетии истории дома Романовых: творение Растрелли до нашего времени не сохранилось. Сын Екатерины II, Павел I велел «за ветхостью» снести тот самый Летний дворец Елизаветы Петровны, в котором сам родился, а вместо него возвести другую императорскую твердыню, в своём «рыцарском» вкусе. И окрасить новый Михайловский (он же Инженерный) замок – якобы – в цвет перчатки, оброненной на балу его фавориткой. Говорят, что при закладке нового дворца Павел заявил: хочу-де умереть на том же месте, где и родился.

Многие его затеи не сбудутся, но не эта: он действительно будет убит заговорщиками в Инженерном замке – не спасут ни ров, ни разводные мосты… Поистине, история умеет рифмовать!

Между прочим, самый представительный зал Летнего дворца назывался Тронным – как бы на что-то намекая бывшей принцессе, муж которой стал после кончины Елизаветы Петровны самодержцем.

Но сейчас Екатерина находилась не во дворце с Тронным залом, а в скромном флигеле Петергофа – лишь бы подальше от супруга. Недавно у них произошла очередная размолвка. Да ещё какая!

На торжественном обеде Пётр III предложил стоя выпить тост за здоровье императорской фамилии. Екатерина не поднялась при этом тосте. Её спросили – почему, она ответила, что императорская фамилия состоит из Петра III, её самой и наследника Павла, следовательно, вставать в присутствии императора она не обязана, так как равна ему по положению. Да ещё и нелестно отозвалась о ближайших родственниках императора – герцогах Гольштейнских, которые также считались частью императорской фамилии. Для бывшей принцессы далеко не самого знатного европейского рода это, может быть, и было слишком смело, но Екатерина Алексеевна успела утвердиться в понимании могущества династии Романовых, с которой теперь породнилась: она ведь прилежно изучала, в том числе, и историю страны, над которой Божьим промыслом призвана царствовать. К тому же успела обрасти преданными друзьями из русских… Пётр III был так разъярён, что при гостях крикнул жене: «Folle!» – «Дура!»

Теперь она – в Петергофе, а он «жил и пьянствовал» в Ораниенбауме.

В кавычках – сведения, которые можно почерпнуть из письма Екатерины к Станиславу Понятовскому, которое издаётся в составе её «Собственноручных записок». Правда, верить всему, что она писала о тех днях 1762 года, как и о предшествующем периоде, затруднительно. Правильнее читать между строк – и тогда перед читателем встанет «собственноручная» же презентация императрицы, её характера. А уж о пребывании Петра в Ораниенбауме она могла совершенно достоверно знать лишь, что он там «жил», а не то, что он ещё и «пьянствовал». О каких-либо добродетелях императора мы никак не можем узнать от его супруги – учитывая их взаимоотношения. Мы никаким образом не желаем идеализировать образ Петра III. Просто, объективности ради, ещё раз подчёркиваем накал отношений между супругами.

Итак, рослый гвардеец без лишних вопросов допущен в покои деревянного флигеля, несмотря на ранее время – ещё шесть утра. Слуги гостя знают – это Алексей Орлов – брат фаворита Екатерины, Григория. И это является пропуском.

«Входит в мою комнату Алексей Орлов и говорит мне с большим спокойствием: «Пора вам вставать; всё готово для того, чтобы вас провозгласить». Я спросила у него подробности; он сказал мне: «Пассек арестован» («Собственноручные записки императрицы Екатерины II»).

Пётр Богданович Пассек – активный участник заговора, составившегося не вчера. Он служит в лейб-гвардии Преображенском полку, дружен с братьями Орловыми и возглавляет одно из «крыльев» тайного сообщества.

«До цугундера» его довела нелепая ситуация: распространились слухи, будто императрица то ли арестована, то ли и вовсе погибла; с этим слухом к офицеру Пассеку приходит солдат; Пассек прекрасно знает, что Екатерина цела и свободна, так что он просто отмахивается от доносчика, но тот, удивлённый безразличием Пассека, идёт к другому офицеру, капитану Измайлову, которого к тайному сообществу не привлекали. Измайлов тоже удивлён – и подозревает Пассека в измене. Капитан немедленно докладывает о Пассеке майору Воейкову, а тот приказывает Петра Пассека арестовать.

«Капитан Пассек отличался стойкостью, которую он проявил, оставаясь двенадцать часов под арестом», – пишет Екатерина. Солдаты-преображенцы предлагали своему командиру вызволить его из-под ареста. Записанный в Преображенский полк и в начале этого года туда явившийся Гаврила Романович Державин в своих «Записках» изложит дело так: «Собралась было рота во всём вооружении сама собою, без всякаго начальничья приказания». Но Пассек поопасся преждевременного бунта, на который ещё неизвестно, как отреагируют.

Орловы же обеспокоены другим: как бы арест Пассека не стал ниточкой, за которую потянут – и размотают весь клубок. Поэтому действовать надо решительно и быстро – в стиле Орловых.

Интересно, что Екатерина, если верить её воспоминаниям, не спрашивает у Алексея, что с его старшим братом. Григорий, между тем, – предмет её страстной любви. Он – третий нумер в том, если можно так выразиться, «донжуанском списке» Екатерины (после Сергея Салтыкова и Станислава Понятовского), за правильность которого почти ручаются историки. Более того: он будет оставаться её фаворитом дольше всех – 12 лет! И не просто могущественным фаворитом, а настоящей сердечной привязанностью.

Много позже в фавориты выйдет другой Григорий – Потёмкин, но любви как таковой между ним и императрицей хватит лишь на пару лет, потом любовь остынет, выветрится, и останется только могущество важного сановника, «фаворита-аншефа», как называли его на армейский лад в противопоставление множеству других «унтер-фаворитов», «попавших в случай» и сменявших один другого.

И ещё более того: в прошлом году Екатерина родила от Григория Орлова сына Алексея, будущего родоначальника графского рода Бобринских. По сплетням, ещё прежде она дважды рожала от Орлова дочерей – Наталью (в 1758-м) и Елизавету (в 1760-м), но то – сплетни, а то – будущий граф, рождение которого прошло незамеченным для законного супруга лишь из-за его склонности к праздному любопытству: когда подошло время родов, верный слуга Екатерины, гардеробмейстер Василий Шкурин безжалостно и самоотверженно поджёг собственный дом, зная, что охочий до развлечений император непременно помчится к этому зрелищу, привлекавшему петербургских зевак и в следующем веке.

Нет, наверняка в письме к Понятовскому выпущено, что о судьбе Григория было спрошено. Пропуск неудивителен: Понятовскому как бывшему фавориту такая подробность могла бы быть неприятна. Наверняка спрошено – и наверняка отвечено, что Григорий ждёт за городом.

И действительно: «Я не медлила более, оделась как можно скорее, не делая туалета, и села в карету, которую он подал. Другой офицер под видом лакея находился при её дверцах; третий выехал навстречу ко мне в нескольких верстах от Петергофа».

Описывая этот важный день, любят ссылаться на «Историю и анекдоты революции в России в 1762 г.» пера К.-К. Рюльера. Поэт, писатель и историк, он пребывал в то время в Санкт-Петербурге в качестве секретаря французского посланника. Памфлет его, впрочем, у современников не пользовался успехом. Видимо, даже французам было понятно, что Клод-Карломан пытается скормить им чудовищную мешанину из дипломатически-льстивых формулировок и самых невероятных басен. Екатерину, допустим, он видел едва ли не большей красавицей, чем видел её Григорий Орлов: «Приятный и благородный стан, гордая поступь, прелестные черты лица и осанка, повелительный взгляд – всё возвещало в ней великий характер. Возвышенная шея, особенно со стороны, образует отличительную красоту, которую она движением головы тщательно обнаруживала. Большое открытое чело и римский нос, розовые губы, прекрасный ряд зубов, нетучный, большой и несколько раздвоенный подбородок. Волосы каштанового цвета отличительной красоты, чёрные брови и… прелестные глаза, в коих отражение света производило голубые оттенки, и кожа ослепительной белизны».

Век XVIII. Утро 28 июня 1762 года: Алексей Орлов увозит Екатерину Алексеевну

Преувеличений, как и недостоверных фактов в памфлете более чем достаточно. Зато именно от Рюльера мы можем узнать (поверить ли – другое дело), что карета для Екатерины была заготовлена Алексеем Орловым загодя. «Карета отправилась (…), запряжённая в 8 лошадей, которые в сих странах, будучи татарской породы, бегают с удивительною быстротою. Екатерина сохраняла такое присутствие духа, что во все время своего пути смеялась со своею горничною какому-то беспорядку в своём одеянии».

Карет в различных описаниях этого дня фигурирует вообще-то несколько. Включая наёмную, запряжённую шестью лошадями. Но очень может быть, что Алексей Орлов, ведомый интуицией, подогнал к флигелю как минимум два экипажа, расположив их у разных выходов – чтобы никто не смог перехватить Екатерину и помешать им. Здесь уже нам самим приходится руководствоваться интуицией: так много разных деталей, друг с другом не согласующихся, сообщают авторы сочинений, посвящённых 28 июня, тогда как сами действующие лица подробных письменных свидетельств оставить не пожелали. Алексей сопровождает карету верхом.

«В пяти верстах от города я встретила старшего Орлова с князем Барятинским-младшим; последний уступил мне своё место в одноколке, потому что мои лошади выбились из сил, и мы отправились в Измайловский полк», – пишет Екатерина.

Одноколка, заметьте, – не гербовая карета и не дамское уютное ландо, а экипаж, императорскому статусу не соответствующий. Дело даже не в престиже, а в комфорте – он одноосный, о двух колёсах, но без рессор. Соответственно, не в меру тряский.

Ранним утром, когда Алексей прискакал за Екатериной, старший Орлов был занят совсем другим делом: заканчивал ночные посиделки. Не стоит удивляться, что в столь ответственный момент Григорий в шумной компании проводил ночь за картами и вином. Таким образом он от происходящего отвлекал Степана Перфильева, флигель-адъютанта Петра III. Бывшему комиссару Шляхетного корпуса Перфильеву император, уже вооружённый небезосновательными подозрениями, поручил следить за возможными заговорщиками. Вот он и следил. Раз Григорий мирно перекидывается в картишки – значит, всё спокойно в государстве.

Впрочем, не знаем, насколько бдителен был Степан Васильевич. Может быть, оба – Орлов и соглядатай Перфильев – только делали вид, что «всё спокойно»?

Екатерина знала: она может опираться на четыре десятка участвующих в заговоре офицеров лейб-гвардии (в их числе и Фёдор Орлов, окончивший, как и старшие братья, Шляхетный корпус и совсем юным отличившийся в Семилетней войне; сейчас он – в Семёновском полку поручиком) и на десять тысяч солдат трёх полков. Это – не считая высших сановников империи: воспитателя наследника Павла Петровича Н. И. Панина, будущего московского губернатора М. Н. Волконского, президента Академии наук гетмана Войска Запорожского К. Г. Разумовского.

Екатерина нигде напрямую не говорит о степени своей вовлечённости в составившийся заговор. Но целый ряд документов свидетельствует: всё знала, была вовлечена, делала, что могла, в пользу заговора, даже сносилась с зарубежьем в поисках средств для гвардейцев. Супруга она не любила, а почти ненавидела, зато сразу полюбила власть, которая перед нею брезжила, но в руки пока не давалась. В тех же записках она, заметно преумножая бесспорные недостатки и пороки Петра III, постарается безжалостно представить его настоящим дегенератом, идиотом, только и знающим, что играть в солдатики.

Хватило бы и только этого анекдота (в старом, историческом значении слова, которым обозначали забавное или странное происшествие, казус): «Однажды (…) я вошла в комнату Его Высочества и была поражена представившимся зрелищем. Посередине кабинета (…) была повешена огромная крыса. Я спросила, что это значит, и получила в ответ, что крыса эта совершила уголовное преступление и по военным законам подверглась жесточайшему наказанию, что она забралась на бастионы картонной крепости, стоявшей у него на столе в этом кабинете, и на одном из бастионов она съела двух поставленных на стражу часовых из крахмала, что за это он приказал судить преступницу военным судом, что его собака-ищейка поймала крысу, которую немедленно затем повесили с соблюдением всех правил казни и которая в течение трёх суток будет висеть на глазах публики для внушения примера. Я не могла удержаться от хохота, выслушав эту удивительную нелепость; но это очень не понравилось великому князю, и видя, какую важность придаёт он казнённой крысе, я ушла и сказала, что как женщина ничего не смыслю в военных законах. Но он не переставал дуться на меня за тот хохот и за то, что в оправдание крысы я говорила о необходимости, прежде чем вешать её, расспросить и выслушать её оправдание».

Положим, давняя позорная смерть крысы и не стоит заговора против ещё не успевшего короноваться, но всё же самодержца.

Гвардейцев, особенно Григория Орлова и его братьев, наверняка мало заботило и то обстоятельство, что Пётр предпочитал и в супружеской спальне играть в «куклы и другие детские забавы», которые ему исправно доставляла его камерфрау. Заговор был движим совсем иными мотивами.

Единственное, что могла положительно оценить элита империи из действий императора, это подписанный им «Манифест о вольности дворянства», который не только полностью освобождал дворян от физических наказаний, что раньше водилось. Внук Петра Великого (между прочим, это определение включалось в титул Петра III, и выпустить на письме эти слова было чревато большими неприятностями) отменил введённую дедом обязательную и поголовную повинность служить государству. Теперь дворянство могло не служить вообще, однако привилегии за ним не только оставались, но и расширялись, включая право практически беспрепятственного выезда из страны и право свободно распоряжаться своими владениями даже для неслужилых. «Манифест», собственно, обеспечит России появление в будущем тех самых знаменитых «двух непоротых поколений», которые насчитает Александр Иванович Герцен. «Непоротые» – значит, такие, в ком, по Пушкину, «сердца для чести живы», а умы открыты для высоких ценностей. И уж во всяком случае «непоротые» если станут служить Отечеству, то не за страх, а за совесть, и так, как они понимают благо Отечества, а не как им велят.

Ну и кое-что «по мелочи», как может показаться. Пётр III упразднил Канцелярию тайных розыскных дел, пыточных казематов которой боялись как огня все подданные, не исключая дворян старейших родов. Поощрил торгово-промышленную деятельность, приказав создать Государственный банк с правом выпуска им ассигнаций. Разрешил свободную внешнюю торговлю. Повелел беречь леса – один из важнейших ресурсов страны.

Попытался преодолеть самое мрачное явление закосневшего феодализма, своим указом квалифицировав убийство помещиками крестьян как «тирренское мучение», хотя, с другой стороны, феодальные права дворян укрепил: «Намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать»: то есть правьте своими людьми и живите их трудами, но и жизни их сохраняйте, не уменьшая «тиранством» население моей, Петра III, империи.

Успел он это за недолгий (семь месяцев) срок правления. Сочувствующие из числа современников отмечали, что в императоре, помимо малообразованности и пороков, были и жажда деятельности, неутомимость, доброта и доверчивость. Хотя академик Якоб Штелин, которому доверено было воспитание и обучение племянника императрицы Елизаветы Петровны, ещё недавно считал главной чертой своего ученика не столько способности, сколько лень.

Но за внуком Петра Великого (при рождении – иноязычным и даже инославным Карлом Петером Ульрихом) числились и непростительные отступления от достижений и заветов его предшественников.

Он заключил невыгодный для России мирный договор с Пруссией и вернул ей захваченные земли, тем обессмыслив все понесённые русской армией в ходе войны потери (именно в честь этого невыгодного для России Петербургского мирного договора и давался торжественный обед, за которым разыгралась семейная сцена). Зато готовился к династической войне с Данией за Шлезвиг, которым когда-то владели его предки. Война должна была вестись в союзе с любезной его сердцу Пруссией, тогда как на этот момент союзницею России была, наоборот, Дания. Он предполагал лично возглавить поход на Данию во главе гвардии, но гвардия находила сей поход неуместным, бессмысленным, а Шлезвиг – нужным разве что лично Петру, но никак не России. Осуждалось в обществе и намерение секвестировать имущество Русской церкви, отменить монастырское землевладение.

Вообще-то Екатерина позже всё-таки секвестр проведёт, однако Пётр, воспитанный поначалу в лютеранстве, ещё и заговаривал о реформе церковных обрядов и запрете на иконы, чего Екатерина, тоже перешедшая в православие из лютеранства, себе не позволит. Особое недовольство отечественных дворян вызывало наметившееся в очередной раз засилье иностранцев. К этому вроде бы было не привыкать, но всегда надеешься на лучшее…

Короче говоря, Пётр Фёдорович не был плоской, картонной фигурой. Дурная слава о нём была пущена на века вперёд дворцовой оппозицией, его вдовой, участниками заговора. И наоборот, те современные нам историки, которые делают центром своих исследований именно Петра III, охотно преувеличивают его достоинства или потенциал. Такой пересмотр старых хрестоматийных оценок падает на благодатную почву: на привитую нам, потомкам, дихотомию «наши» – «чужие». Нам свойственна поляризация действующих лиц истории по линии «добро» – «зло». Чего обычно не было, не бывает и не может быть с живыми людьми.

Орловы и их единомышленники и до ареста Пассека явно не намерены были откладывать задуманное в долгий ящик. На то были причины и у офицеров, и у самой Екатерины. Ей Пётр открытым текстом объявил, что после Датского похода может с нею развестись и жениться на своей фаворитке Елизавете Воронцовой. А зарубежный поход может увести гвардейцев из столицы, и им уже не удастся повлиять на ситуацию. Поэтому – сейчас или никогда.

Первейшую из задач они уже решили: государыню никто не сможет арестовать, пока она в бегах. Однако пристало ли государыне петлять, как заяц? Нет, это не побег от врагов – это бег к заветной цели. Так считают Орловы, которые сегодня, по сути, похитили Екатерину Алексеевну. Похитили, как они полагают, не просто у мужа, но – для Отечества.

Век XVIII. Утро 28 июня 1762 года. Алексей Орлов отнимает лошадь у крестьянина

Интересно, что по церковному календарю 28 июня – день перенесения мощей святых бессребреников Кира и Иоанна, прославившихся успешным врачеванием христиан. Подходящий день для излечения России… Следующий эпизод мы находим только в книге «Русские избранники и случайные люди в XVIII веке» (случайные – в смысле «попавшие в случай») фон Гельбига, секретаря саксонского посольства при дворе Екатерины II. Дипломат способен был узнать об этом разве что с чьих-то слов:

«Лошади Орлова были слабы. Когда они на дороге встретили крестьянина с возом сена, у которого была добрая лошадка, Алексей предложил ему обменять её на одну из своих. Крестьянин отказался. Орлов вступил в драку с ним, осилил его, выпряг его хорошую лошадь и оставил ему свою дрянную. Когда путники приблизились к столице, они встретили саксонца Неймана, которого посещали многие молодые люди и в том числе Орловы.

Нейман, увидя своего друга Алексея, закричал ему дружески по-русски: Эй, Алексей Григорьевич, кем это ты навьючил экипаж?

Знай помалчивай, – отвечал Орлов, – завтра всё узнаешь».

Нетрудно догадаться, что рассказать об этом мог только Нейман – Орловы об обстоятельствах судьбоносного дня «помалчивали» всю жизнь.

В это самое время другие экипажи – получше, нежели офицерская одноколка – выезжают из Ораниенбаума в Петергоф. Это император со свитой отправляется туда, где мог бы состояться торжественный обед в честь его тезоименитства. Но деревянный флигель пуст – птичка вылетела из клетки.

Секретарь французского посланника К.-К. Рюльер, описывая последний этап продвижения к столице, говорит, что императрица якобы едет за коляскою Григория Орлова «со своею женщиною», а позади «Орлов-солдат», то есть Алексей, «с товарищем, который его провожал». Француз даже не знает, что товарищ этот, скорее всего, – Фёдор Барятинский, роль которого в перевороте не будет исчерпана событиями этого дня. И Орловы для француза – какие-то «солдаты», никто, выскочки, и «товарищ» остаётся для него безымянным, тогда как Барятинский был при дворе более чем заметен, он – обер-гофмаршал Петра III.

Предполагая, что предприятие может кончиться неудачно, Григорий Орлов «со своим другом зарядили по пистолету и поменялись ими с клятвою не употреблять их ни в какой опасности, но сохранить на случай неудачи, чтобы взаимно поразить друг друга». Если француз это не придумал, то друг с заряженным пистолетом – Фёдор Барятинский.

Возможно, и горничную Рюльер оставляет в одноколке рядом с императрицей, исходя из правил этикета, по которым дама не может передвигаться без прислуги. Но нам кажется, что Екатерине сейчас не до хорошего тона. Тон, как и «какой-то беспорядок в одеянии», уже не может иметь значения. И можно предположить, что путь свой Екатерина завершает наедине с Григорием, в одноколке, где поместиться троим было бы затруднительно.

Непонятно, подзнабливает ли Екатерину Алексеевну от волнения – или просто трясёт её шаткая одноколка. «Я буду царствовать или погибну!» – писала она ранее английскому послу, и вот сейчас станет ясно, какому из двух обещаний суждено сбыться. В одноколке ещё и тесно, и «похищенную» прижало к отцу её сына, родившегося совсем недавно – в апреле. Сам Григорий если и волнуется – за неё и за своих братьев, особенно за Фёдора, оставшегося в полку, – то виду не подаёт и только успокаивает Екатерину.

Румянец на его щеках ярче обычного. Орловы вообще будто созданы для таких вот моментов.

Как у всякого дворянского рода, у Орловых заготовлена легенда о происхождении их фамилии. Даже два варианта легенды. Общее в обоих – то, что предком наших героев был бунтовщик, стрелецкий старшина Иван. Характерная фамильная черта Орловых раскрывается в варианте легенды, усиленно поддерживаемом самими Орловыми.

Легенда эта гласит, что дед Орловых в 1698 году участвовал в Стрелецком бунте против Петра I. Вместе со всеми на казнь шёл и стрелец Иван, которого сослуживцы за силу и, бесстрашие прозвали Орлом. Он спокойно подошёл к Лобному месту и горделиво сказал самодержцу: «Ты бы подвинулся, Пётр, мне на плахе лечь надобно». Пётр не рассердился, а рассмеялся. И помиловал смутьяна – за силу духа. И не просто помиловал, а пожаловал ему дворянство и чин офицера. Прозвище деда стало фамилией.

А по версии, принадлежащей писателю графу Салиасу-де-Турнемиру, версии литературной и оттого более витиеватой, в день стрелецкой казни предок Орловых шёл к плахе гордо и степенно, что, видимо, и бросилось в глаза царю-реформатору. Романист живописует встречу старика Орлова и царя Петра таким образом:

«Царь остановил старика и, вызвав из рядов, спросил, как звать. Стрелецкий старшина Иван Иванов сын Орлов.

Не срамное ли дело, старый дед, с экими белыми волосами крамольничать?! Да еще кичишься, страха не имеешь: выступаешь, глядишь соколом, будто на пир. Старик упал в ноги царю: Срам велик, а грех ещё того величе. Не кичуся я, царское твоё величество, и иду радостно на смерть лютую не ради озорства. Утешаюся, что смертью воровскою получу грехам прощение и душу спасу. Укажи, царь, всем нам, ворам государским, без милости головы посечь. Не будет спокоя в государстве, пока одна голова стрелецкая на плечах останется».

Молодого царя удивили такие речи, и он разговорился со стариком. Пока товарищам Орлова секли буйны головы, царь дознавался у него о стрельцах, о прошлых их восстаниях. Плаха была залита кровью и ждала последнюю жертву. Но царь оставил старика в живых.

С тех пор все Орловы верой и правдой служили государям. Вот только интересно, что этих государей они выбирали себе сами.

Правда или вымысел оба варианта легенды – неизвестно. Да это и неважно. Дело не в том, что у тебя в генах; ДНК – дело тёмное. Важнее то, что ты о себе знаешь или думаешь, с каким настроем вступаешь в жизнь и на что или на кого потом равняешься. «Ты выше, но я высок по-своему и тебя не хуже, так что подвинься, государь» – это все Орловы про себя помнили, как «Отче наш».

Оттого-то, глотая пыль из-под копыт парной упряжки, Григорий спокоен: братья не могут сегодня не выйти победителями.

Легенда. Век XVII. Октябрь 1698 года. Москва, Красная площадь. Царь Пётр и стрелец Орёл

Одноколка с Екатериной и Алексеем – уже в расположении Измайловского лейб-гвардии пехотного полка, основанного Анной Иоанновной больше тридцати лет назад. Екатерина обращается к лейб-гвардейцам со словами о посягательстве на её жизнь и жизнь её сына, наследника престола. Измайловцы и так уже были готовы присягнуть на верность ей, а теперь – тем более воодушевлены.

На очереди – семёновцы. К ним экипаж императрицы является уже, будучи плотно окружён толпой измайловцев. Семёновский лейб-гвардии пехотный полк ещё старше – основан самим Петром Великим, при нём же отличался в Азовских походах и Северной войне. Здесь умеют ценить свои традиции и сожалеют, что не удалось сохранить до сего времени такой важный знак отличия, как необычные – красные – чулки, в которых обрядили их когда-то по приказу царя-реформатора после неудачной для россиян битве под Нарвой – за мужество, с каким семёновцы «стояли по колено в крови». Сожалеют, но смотрят несколько свысока на прочие армейские соединения. Знающие себе цену гвардейцы немедленно присягают на верность «Императрице и Самодержице Всероссийской».

А та – уже на Невском проспекте, в окружении гвардии движется в сторону Казанского собора. Её сопровождают Панин, Разумовский, Волконский, другие вельможи. Но людей, высыпавших на проспект, вдохновляет не вид придворных, а вооружённый кортеж: их слепит блеск летнего солнца на штыках пехоты. Метеорологическими наблюдениями о том июне с нами поделился всё тот же Державин: «День был самый красный, жаркий». Во всех смыслах жаркий, ещё бы!

Век XVIII. 28 июня 1762 года. Сцена у Казанского собора: гвардия приветствует Екатерину

«Приходит Преображенский полк, крича vivat, и говорят мне: “Мы просим прощения за то, что явились последними; наши офицеры задержали нас, но вот четверых из них мы приводим к вам арестованными, чтобы показать вам наше усердие. Мы желали того же, чего желали наши братья”», – пишет Екатерина.

По пути преображенские гренадеры уже успели проявить себя: отбились от майора Воейкова, пытавшегося преградить им дорогу и с лошади рубившего их по ружьям и по шапкам, и прогнали его прочь («вдруг рыкнув, бросились на него с устремлёнными штыками», – живописует преображенец Гавриил Державин). «Всё сие Державина, как молодого человека, весьма удивляло, и он потихоньку шёл по следам полка, а пришед во дворец, сыскал свою роту и стал по ранжиру», – так великий русский поэт, в мемуарах говоривший о себе в третьем лице, становится если не активным участником переворота, то его свидетелем. Присягает и этот полк – тоже бывшие «красные чулки» Петра Великого. Преображенский полк ещё на год старше Семёновского. Екатерину и здесь встречают криками: «Матушка Государыня!»

Многотысячная пехотная гвардия – на её стороне, и это – огромная сила. Недолго сомневался и Конный лейб-гвардии полк, где среди участников нет офицеров высоких званий, зато есть такие деятельные, как вахмистр Григорий Потёмкин, который ещё скажет позже своё слово в российской истории. «Приезжает конная гвардия; она была в диком восторге, которому я никогда не видела ничего подобного, плакала, кричала об освобождении Отечества. Эта сцена происходила между садом гетмана и Казанской. Конная гвардия была в полном составе, во главе с офицерами».

Рюльер, однако, считает, что кавалеристы были несколько озадачены и даже «печальны»: Пётр III «с детства своего был полковником и по восшествии на престол тотчас ввёл в Петербург и дал им место в гвардейском корпусе. Офицеры отказались идти и были все арестованы, а солдаты (…) были ведены другими из разных полков». Но здесь противоречие невелико: рядовые конники вполне могли держаться иного мнения, нежели их командиры.

Присоединяется к этой силе и артиллерия генерал-поручика Вильбуа. Александр Никитич, пожалуй, – самый прославленный из офицеров, вставших на сторону Екатерины Алексеевна: он – герой Семилетней войны, был на ней ранен, награждён орденом Святого Александра Невского… К.-К. Рюльер: «Один из заговорщиков объявил ему, что императрица, его государыня, приказывает ему явиться к ней в гвардейские караулы. Вильбуа, удивлённый таким приказанием, спросил: “Разве император умер?” (…) Вильбуа, до сей минуты ласкавший себя надеждою быть любимым (…) чувствовал, что столь важный прожект произвели в действо, не сделав ему ни малейшей доверенности». Тем не менее, явившись перед очи своей государыни и услышав от неё: «Я послала за вами, чтобы узнать, что вы хотите делать», «он бросился на колени, говоря: “Вам повиноваться, государыня”, – и отправился, чтобы вооружить свой полк и открыть императрице все арсеналы».

Обеспокоенный исчезновением супруги, Пётр III отправляет в Санкт-Петербург полковников Преображенского и Семёновского полков князя Никиту Трубецкого и графа Александра Шувалова. Им поручено удержать свои полки от возможного беспокойства, но картина, которую полковники застают, приводит их к выводу, что выгоднее будет перейти на сторону Екатерины.

Екатерина вспомнит потом день смерти императрицы Елизаветы: «Прислал ко мне князь Михайла Иванович Дашков, тогдашний капитан гвардии, сказать: “Повели, мы тебя взведём на престол”. Я приказала ему сказать: “Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь”». Теперь, стало быть, плод созрел вполне.

Толпа кричит: «Ура!». Такое впечатление, что столица была нравственно готова к свержению императора, которого так и не полюбили. И вот столица охотно пала к ногам Екатерины. Столица – а значит, и вся Россия: это правило надолго останется незыблемым для страны.

Думается, в этот момент, стоя у стен Казанской церкви (не того собора, силуэт которого архитектор Воронихин сделает одним из легко узнаваемых символов Санкт-Петербурга, а храма во имя Рождества Пресвятой Богородицы, который построен был в 1733-м, а получил статус собора и стал главным православным храмом столицы лишь при Елизавете Петровне), 33-летняя «матушка», при её бесспорном литературном даре, позволяющем подметить исторические «рифмы», и при её своеобразном чувстве юмора, не может не задуматься о том, что история повторяется. «Рифма» напрашивается сама собой: как раз-таки Елизавета Петровна без малого 21 год назад вот так же, в окружении гвардейцев, сделалась «матушкой Государыней».

Вернее, сделали её таковою гренадеры Преображенского полка.

«Вы знаете, кто я? – спросила она солдат, – Хотите следовать за мною?

Как не знать тебя, матушка цесаревна? Да в огонь и в воду за тобою пойдём, желанная, – хором ответили солдаты.

Цесаревна взяла крест, стала на колени и воскликнула:

Клянусь этим крестом умереть за вас! Клянётесь ли вы служить мне так же, как служили моему отцу?

Клянёмся, клянёмся! – ответили солдаты хором».

Так описывал эту сцену писатель Н. Э. Гейнце. У Рюльера – всё куда драматичнее: в его версии Елизавета в сопровождении Лестока, лейб-хирурга Петра Великого, наперсника цесаревны и большого интригана, а также сотни старых солдат, под покровом ночи «достигли первой караульни, где ударили тревогу, но Лесток или великая княгиня порвала ножом кожу на барабане – присутствие духа, за честь которого они всегда спорили. Стража, охранявшая комнату бывшего в колыбели императора, остановила Елисавету и приставила к груди штык. Лесток вскричал: “Несчастный, что ты делаешь? Проси помилования у своей императрицы!” – и часовой повергся к ногам». А как оно было на самом деле – бог весть.

Екатерина, конечно, тоже не могла знать – как. Но вот предание о том, как Елизавета вырядилась ради власти в гвардейский мундир, до Екатерины, конечно, дошло. Тем более что дочь Петра Великого, и став императрицей, кокетничала отвагой, ею проявленной тогда, 25 ноября 1741 года, и могла снова и снова рядиться в гвардейца даже на балу – во время так называемых «метаморфоз», в ходе которых мужчины обряжались женщинами и наоборот. Придворных дам она заставляла тоже надевать военную форму – скорее из ехидства, чтобы посмеяться над нелепыми их фигурами: самой-то Елизавете Петровне, хоть она худышкой и не была, мундир приходился к лицу и стану.

Век XVIII. Ночь 25 ноября 1741 года. Зимний дворец. Лесток и Елизавета в гвардейском мундире у барабана

Причём Елизавете потребовалось всего-то 308 верных гвардейцев, чтобы провозгласить себя новой императрицей, заточить в крепость малолетнего Ивана VI и арестовать всю Брауншвейгскую фамилию (родственников Анны Иоанновны, в том числе регентшу Ивана VI – Анну Леопольдовну), фаворитов же её приговорить к смерти, заменив казнь ссылкой в Сибирь лишь ради собственной репутации в глазах европейских послов.

У Екатерины сейчас штыков было куда больше! И её переворот уже не назовёшь чисто дворцовым, келейным, подковёрным: гвардейские заговорщики благодаря большой подготовительной работе убедили её, что с нею – если не вся столица, то самая значимая часть населения «града Петрова».

Сравнения с Елизаветой не случайны. У Екатерины были особые отношения с ныне покойной императрицею. Когда 15-летняя принцесса, прибыв в Россию, увидела Елизавету Петровну, она была поражена её красотой, величественной осанкой, роскошными нарядами. И та хорошо относилась к принцессе как минимум год – ласкала её и одаривала деньгами. Придирки и скандалы начались позже.

Не всегда это означало дурной характер дочери Петра I, некоторые претензии легко объяснялись собственной судьбой императрицы. В правление её двоюродной сестры Анны Иоанновны цесаревна Елизавета носила «простенькие платья из белой тафты», чтобы не влезать в долги, и из собственных средств оплачивала воспитание двоюродных сестёр. Это заняв трон, она сделалась законодательницей мод (после смерти императрицы в её гардеробе насчитали до 15 тысяч платьев), в юности же её держали в чёрном теле. А принцесса-иностранка, видите ли, сразу стала швырять деньги на наряды, а собственными дорогими вещами одаривать фрейлин и горничных!

После одной из семейных сцен, когда Елизавета наговорила «тысячу гнусностей», вошедшая к Екатерине горничная даже застала великую княжну с ножом в руке – готовую поднять на себя руку. Нож, впрочем, был туп… И всё же «гнусности» перемежались с ласками. В честь рождения долгожданного наследника Павла императрица наделила Екатерину 100 тысячами рублей – хотя тут же отобрала новорождённого у матери, унеся его в свои покои, так что увидела Екатерина своего единственного законного отпрыска лишь через сорок дней.

Словом, в своих дневниках, пусть и много позже событий, Екатерина не слишком злословит по поводу Елизаветы. И даже старается отдать ей должное, отмечая любые малые «знаки задушевного доброжелательства» – возможно, оттого, что к её супругу императрица относилась ещё хуже и могла поддержать Екатерину хотя бы в пику Петру. Когда он старался настроить Её Величество против своей жены, «он не достиг своей цели, и ум и проницательность императрицы стали на мою сторону», – пишет Екатерина Алексеевна.

Может быть, важно ещё и то, что «Собственноручные записки» – документ не строго дневниковый, а мемуар, писаный тогда, когда Екатерина уже знает, как 28 июня сблизило её с Елизаветой, к 1762 году уже покойной. В тот день она словно нарочно повторит в точности жест дочери Петра Великого: «Около 10 часов вечера я оделась в гвардейский мундир и приказала объявить меня полковником – это вызвало неописуемые крики радости».

Гаврила Державин, впрочем, уточнил обстоятельства, в каких пришлось императрице переодеться. «В полночь (…) с пьянства Измайловский полк, обуяв от гордости и мечтательного своего превозношения, что императрица в него приехала и прежде других им препровождаема была в Зимний дворец, собравшись без сведения командующих, приступил к Летнему дворцу, требовал, чтоб императрица к нему вышла и уверила его персонально, что она здорова…» Орловы и Разумовский уверяли их, что государыня почивает «в здравии», но им не верили. «Государыня принуждена встать, одеться в гвардейский мундир и проводить их до их полка».

Придётся Екатерине утром издать манифест, в котором она похвалит усердие измайловцев, но напомнит им о воинской дисциплине «и чтоб не верили они слухам, которыми хотят возмутить их и общее спокойствие; в противном случае, впредь за непослушание они своим начальникам и всякую подобную дерзость наказаны будут по законам». Тут, правда, есть место и обычной ревности между двумя старейшими гвардейскими полками. К тому же ради «праздничной» обстановки «кабаки, погреба и трактиры для солдат растворены: солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мёд, шампанское и всякие другие дорогие вина и лили все вместе без всякого разбору в кадки и бочонки, что у кого случилось». И едва ли товарищи Державина по Преображенскому полку вели себя сдержаннее измайловцев.

Схожесть двух переворотов мы видим и в более серьёзных вещах. Елизавету Петровну гвардия приветствовала во многом именно как дочь и прямую наследницу Петра I. Положим, в самом факте рождения от Великого Петра и невелика личная заслуга наследницы, но это обеспечивало ей право на трон в глазах окружающих. Екатерина же пытается реализовать другое право, как раз-таки Петром Великим провозглашённое для всей России: заслуги знатных предков менее важны, чем личные способности и достижения. Именно последние поднимали приближённых первого российского императора по лесенке введённой им «Табели о рангах». И Екатерина в этом смысле наверняка считает себя даже более достойной трона, нежели Елизавета. Та в юности ничего толком не читала, проводя время на охоте, в верховой и лодочной езде, её не считали ни образованной, ни деятельной, оттого так легко к ней прилепится потом прозвище «Весёлая Елисавет». Екатерина же и читала, и деятельна. И, как ей может справедливо казаться, она лучше понимает, что такое Россия и в чём страна нуждается. Хотя бы оттого, что в окружении её уже сейчас куда больше «национальных кадров» – русских, а не заезжих дворян. И они тоже деятельны, тоже решительны – братья Орловы тому пример. К шествию в сторону Казанского собора присоединяются вельможи, в числе которых были Панин, Разумовский и Волконский. По прибытии в Казанский собор архиепископ Новгородский и Великолукский Димитрий (Сеченов) провозглашает Павла I наследником престола, а его мать Екатерину – всероссийской императрицей. Далее процессия направляется в Зимний дворец, для принятия присяги у Синода и Сената.

Казалось бы – почему именно новгородский архиепископ, а не кто-то из столичных священников? В Петербурге ведь существует собственная епархия, возглавляет её в это время архиепископ Вениамин (Пуцек-Григорович). Только ли в том причина, что Новгород занимает особое место в российской истории? Впрочем, ещё при Петре I новгородская кафедра была перенесена в основанную царём новую столицу… К тому же знаменитый отечественный мемуарист Андрей Тимофеевич Болотов, философ и учёный-естествоиспытатель, называет Димитрия (Сеченова) «первенствующим архиереем».

Пожалуй, точного ответа на вопрос «почему» мы не найдём. Но можем заметить ещё одну параллель с царствованием Елизаветы Петровны, которая хорошо была известна Екатерине. В день смерти дочери Петра Великого Екатерина, если верить её дневнику, «до самого ужина горько плакала только о покойной Государыне, которая всякие милости ко мне оказывала и последние два года меня полюбила отменно», но прежде «пришли от Государя мне сказать, чтоб я шла в церковь. Прийдя туда, я нашла, что тут все собраны для присяги, после которой отпели вместо панихиды благодарственный молебен; потом митрополит (в тот момент – архиепископ. – Авт.) Новгородский говорил речь Государю. Сей был вне себя от радости и оной нимало не скрывал, и имел совершенно позорное поведение, кривляясь всячески…» Может быть, Екатерина и сейчас рассчитывала на определённую симпатию со стороны митрополита, который был очевидцем как её достойного поведения, так и позорных кривляний Петра? Более того, есть сведения, что Димитрий был загодя оповещён о существовании заговора. Следует помнить, что отец братьев Орловых – Григорий Иванович Орлов был четыре года новгородским губернатором. Было это, правда, давно, в 1740-х годах, но Орловых связывало с Новгородом и то, что их родовое имение Люткино входило в состав новгородских земель. Можно предположить также, что известие о заговоре было получено Димитрием на исповеди, что, в свою очередь, гарантировало тайну заговорщиков.

И дело не только в долге священнослужителя. А. Т. Болотов рассказал, что Пётр III однажды «призвал (…) Сеченова и приказал ему, чтоб в церквах оставлены были только иконы Спасителя и Богородицы, а других бы не было; также чтоб священники обрили бороды и носили платья, как иностранные пастыри. Нельзя изобразить, как изумился этому приказанию архиепископ». С такой «реформой» Сеченов никак не мог согласиться. Так что у него были поводы встать на сторону тех, кто затеял патриотический (в смысле верности отечественным традициям) переворот.

Сеченов же исполнит и обряд миропомазания во время коронации Екатерины, последовавшей в Москве осенью того же «переворотного» года.

Екатерина умела быть благодарной. Уже 8 октября 1762 г. преосвященный Димитрий был произведен в митрополита. Высочайший указ об этом был очень краток: «Повелеваем синодальному члену Новгородской епархии архиепископу Димитрию именоваться той же епархии митрополитом. Екатерина». Но история добавляет, что титул этот вместе с пожалованием во владение 1000 душ крестьян даны преосвященному Димитрию за его личные качества и заслуги, в благодарность за оказанную им услугу императрице при восшествии на престол и при коронации. В ноябре 1762 г. митрополит Димитрий назначен был членом духовной комиссии о церковных имениях и об очинении штатов духовных. Все епархии империи разделены на три класса. Новгородская, Московская и Санкт-Петербургская епархии отнесены к Первому классу. В 1764 г. утверждены взыскания и постановления этой комиссии, касавшиеся упразднения малолюдных и небогатых монастырей и обращения их в приходские церкви. Первой подписью под этим документом стоит подпись митрополита Новгородского Димитрия. По Новгородской епархии в 1764 г. упразднено до 75 монастырей с обращением их в приходские церкви. В 1767 г. государыня пожаловала митрополиту Димитрию осыпанную крупными бриллиантами панагию с изображением на одной стороне коронования Божией Матери, а на другой – портрета Екатерины II. В том же 1767 г. митрополит Димитрий был назначен депутатом от Святого Синода и всего русского духовенства в комиссии по составлению проекта нового Уложения и 30 июня был в Москве при торжественном открытии этой комиссии.

Он будет пользоваться неизменным уважением той, кого провозгласил императрицей, это заметно по письмам к митрополиту: «В ожидании Вашего ответа, препоручая Себя молитвам Вашим, есмь к Вам с отличным благоволением, добросклонная Екатерина». И – доверием, даже в делах, которые могли вызывать внутреннее сопротивление у священнослужителей. Сеченов, находясь в составе Духовной комиссии о церковных имениях, будет готовить секуляризацию монастырских владений, покушение на которую ставилось в вину свергнутому Петру III (и в одной лишь Новгородской епархии комиссия немедленно упразднит до множество монастырей). Допустим, секуляризацией грозил и Пётр III, но «матушка» хотя бы иконы и бороды священников не трогает…

А пока события в Петербурге развиваются как хорошая гвардейская атака на поле боя. С трудом продвигаясь в толпе гвардейцев, экипаж Екатерины достигает «нового Зимнего дворца» (того, который мы все знаем – на Дворцовой площади и Дворцовой же набережной; он только-только возведён Растрелли к 1762 году). На улицах уже расставлены пушки Вильбуа и даже предусмотрительно зажжены фитили.

В Зимнем ждут представители Сената и Синода, чтобы принести присягу. Над толпящимися вельможами издали видны богатырские фигуры братьев Орловых. Они довольны: оглашается манифест о вступлении на престол. В манифесте указано, что императрица обещает защищать русскую воинскую славу, православную церковь и внутренние порядки, попранные при её супруге.

Довольны братья могли быть и тем, что показали Екатерине своё преимущество, преимущество людей действия, над высокородными, которые тоже делали ставку на Екатерину Алексеевну, но оказались скорее пассивными свидетелями и сторонниками. Вроде Разумовского, которого при его авторитете Орловы всего лишь склонили к обещанию, что «при первой надобности он представится к услугам императрицы». Военные и сановники были как бы двумя крылами заговора, а объединили их, заставили двигаться более-менее слаженно, подлинные мускулы того июля – братья Орловы.

Ох уж эти царедворцы! Великий канцер Воронцов, будучи послан Петром III в столицу, увидевшись с Екатериной Алексеевной, услышит от неё, что причиной «предприятия» стала не она одна, «а целая нация», немедленно с нею согласится и даже принесёт присягу, но тут же попросит взять его под арест: чем бы «предприятие» ни кончилось, а Михаил Илларионович себя подстраховал! Почувствуйте разницу с Орловыми, поставившими на карту в этот день всё, включая саму жизнь.

Новая императрица спускается на площадь и обходит воинский строй. Гвардия встречает её здравицами, горожане – также. Теперь – обратно по Невскому в «старый Зимний» (на углу Невского и набережной Мойки; это временное строение Растрелли в том же году и разберут). Надобно «закончить дело». «Мы совещались и решили отправиться, со мною во главе, в Петергоф, где Пётр III должен был обедать. По всем большим дорогам были расставлены пикеты, и время от времени к нам приводили лазутчиков».

В Петергоф отправляется гвардия, в Ораниенбаум готова выступить походом грозная артиллерия генерала Вильбуа. Если что – война будет нешуточной.

«Мы всю ночь шли в Петергоф, – напишет “полковник гвардии Екатерина Алексеевна”. – Когда мы подошли к небольшому монастырю на этой дороге, является вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом от Петра III». Рюльер нас убеждает, будто бы Пётр III «диктовал против неё два большие манифеста, исполненные ужасных ругательств. Множество придворных занимались перепискою оных, и такое же число гусар развозили сии копии». Может быть, может быть, но архивы сохранили «льстивое» письмо, доставленное канцлером.

«Льстивый» текст известен – записочка хранится в Центральном государственном архиве древних актов. Низложенный пишет по-французски: «Её Величество может быть уверена, что я не буду ни помышлять, ни делать что-либо против её особы и её правления». Уже и факт правления признал! И приписывает на русском языке, в котором совсем не силён (а впрочем, и орфография русская ещё не устоялась; недаром и про Екатерину потом будут говорить, будто в слове «ещё» она делает четыре ошибки – «исчо»; ничего, извините за каламбур, не попишешь: времена такие, что пишут чаще всего, как слышат): «Я ещо прошу меня, Ваша вола изполная во всём, отпустить меня в чужеи края». А подписывается Пётр и вовсе униженно: даже не общепринято, как «преданный Вам слуга» (serviteur), а прямо – «лакей» (valet).

А что ему остаётся делать? Адмирал Талызин был Екатериной своевременно послан в Кронштадт, где моряки могли сохранять верность Петру. Фельдмаршал Миних советовал своему свергнутому императору немедленно направиться именно туда, чтобы бороться, опираясь на флот, и на войска, что размещены в Восточной Пруссии. Пётр же отпирался: он-де будет защищаться в Петергофе – в игрушечной крепости для манёвров, с помощью отряда голштинцев. И лишь узнав о приближении гвардии во главе с Екатериной, он отказался от своего нелепого намерения и действительно отплыл в Кронштадт со всеми приближёнными. Но – поздно: Талызин уже успел рассказать и о благословении митрополита, и о присяге Сената и Синода. И Кронштадт даже не пустил к себе корабль беглеца. Рюльеру кто-то рассказал, будто бы Петру III с берега кричали:

«Кто идёт?» – «Император».

«Нет императора», – и угрожали открыть огонь.

«Заживо умершему» Петру III пришлось вернуться в Ораниенбаум. Но это – слишком близко к «гвардии полковнику». Отсюда и просьба «валета» отпустить его «в чужеи края».

Орловы торжествуют. Григорий, во всяком случае, может рассчитывать на беспрепятственные свидания с Екатериной в её дворцовых покоях. А все «атаманы-молодцы» – на щедроты сегодняшнего «гвардии полковника». В отличие от святых Кира и Иоанна, бессребрениками они, безусловно, не были. И щедроты последуют.

Только несгибаемый Пассек, например, уже 3 августа 1762 года получит 24 тысячи рублей и следующий чин гвардии капитана «за отменную службу, верность и усердие нам и Отечеству; для незабвенной памяти о нашем к нему благоволении», в день коронации Екатерины II 22 сентября он станет действительным камергером, а в ноябре того же года ему будут пожалованы село под Москвой и мыза в Ревельском уезде с 250 душами. Пассек, впрочем, прославился не только своей «стойкостью под арестом», но и тем, что ещё до дня переворота на пару с другим офицером якобы подстерегал с кинжалом Петра III в парке на Петровской набережной, где император любил прогуливаться со своей фавориткой Воронцовой; подстерегал, да не дождался…

Будут вознаграждены и другие – и материально, и доверием на долгие годы.

Между прочим, мы небезосновательно предполагаем, что Степан Перфильев, отряженный Петром III наблюдать за заговорщиками, не слишком усердствовал в слежке, а то и догадывался, что в ночь перед переворотом его просто отвлекают картами и вином. Во всяком случае, приближённому свергнутого императора никто не мстил. Наоборот, Екатерина назначила его одним из воспитателей цесаревича Павла Петровича, в звании он дорос при ней до генерал-майора и год служил губернатором столицы. Не возражал против его карьерного роста и бывший «поднадзорный» Григорий, хотя, пользуясь положением фаворита императрицы, мог Перфильева «притормозить». Но тут сказалось личное благородство Григория.

Что касается самих Орловых, то все пятеро братьев, включая самого старшего Ивана и самого младшего, 19-летнего Владимира (которые в перевороте не участвовали), немедленно будут возведены в графское достоинство. А Григорий произведён будет в генерал-поручики и пожалован в генерал-адъютанты.

«Они (т. е. Орловы) были первые из тех верных сынов Российских, которые сию Империю от странного и несносного ига и православную греческого исповедания церковь от разорения и приблизившегося ей всеконечного падения возведением нас (т. е. Екатерины II) на всероссийский императорский престол свободили, которое православное дело и подлинно их прозорливостью, разумом, смелостью и мудростью к пользе и благополучию Отечества и к радости и удовольствию натуральных союзников всея империи, к бессмертной их славе, действительно и благополучно к совершенству приведено». Так высокопарно и величественно сказано в указе Екатерины II о присвоении пяти братьям Орловым – вчерашним незнатным новгородским дворянам – графского титула за участие в незаконном, но бескровном и быстром свержении Петра III, что привело ее 28 июня 1762 года на престол.

Так что и за себя Орловы, ставшие одним из важнейших двигателей заговора и переворота, спокойны. Они, как их предок, сами выбрали властительницу.

Легенда о происхождении рода Орловых от гордого бунтовщика стрельца красива, но это – легенда. Нравится она, судя по всему, и недоброжелателям Орловых, имеющим возможность отзываться о них пренебрежительно – как о выходцах «из простых». Вот так же тыкали в нос всесильному «игемону» Петра Великого, Александру Даниловичу Меншикову, укоряя его торговлей пирогами «с зайчатиной», с которой он якобы начинал жизнь. Александр Сергеевич Пушкин, будучи не только великим поэтом, но и великолепным историком, развенчал этот миф объяснив его прежде всего завистью бояр успехам А. Д. Меншикова.

Люди Никиты Панина, союзника Орловых по перевороту, но и постоянного их соперника, особенно усердно акцентировали внимание на «подлом» происхождении тех, кто возвёл Екатерину II на трон.

Характерно, что соперничество это не носило характер «местничества» старых боярских родов, боровшихся за близость к государю за пиршественным столом. Если на то пошло, сам Никита Иванович, воспитатель наследника Екатерины II, был тоже не из Рюриковичей. Род Паниных вёл свою историю с XIV столетия, когда в Россию будто бы приехал некто из «древней благородной фамилии» Луккской республики. За дальностью Лукки (государства в итальянской области Тоскана) «благородство» фамилии было труднодоказуемо, а русским графом станет уже сам Панин, причём даже на пять лет позже Орловых. Панин, потомок жителей не монархии, но республики, слыл, как сказали бы сейчас, «либералом», был автором одного из первых для России конституционных проектов, тогда как Орловых всегда устраивал «статус кво», они искали не кардинальных преобразований системы, а в её рамках места для себя, реализации своих способностей с пользой Отечеству. Это была уже борьба идей, политическая борьба нового российского времени, начавшегося с Петра Великого.

Пётр I, при всей его жёсткости, оказался неплохим «садовником» и смог привить к древу русского аристократизма черенок нового понимания личной ценности человека. Сын его крестника, первый профессиональный литератор России Александр Сумароков, сам из «благородных» и состоятельных, напишет в царствование Екатерины II сатиру «О благородстве»:

«На то ль дворяне мы, чтоб люди работали, А мы бы их труды по знатности глотали? Какое барина различье с мужиком?

И тот и тот – земли одушевленный ком. А если не ясней ум барский мужикова, Так я различия не вижу никакого.

Мужик и пьёт и ест, родился и умрёт, Господский также сын, хотя и слаще жрёт И благородие своё нередко славит.

Что целый полк людей на карту он поставит. Ах, должно ли людьми скотине обладать?

Не жалко ль? Может бык людей быку продать?»

И, перечисляя соотечественников, которые вышли в знать, поскольку их хорошо узнали по их собственным великим делам, заключил:

«Коль только для себя ты в обществе живешь, И в поте не своём ты с маслом кашу ешь,

И не собой ещё ты сверх того гордишься, —

Не дивно ли, что ты, дружочек мой, не рдишься? Без крылья хочешь ты летети к небесам.

Достоин я, коль я сыскал почтенье сам,

А если ни к какой я должности не годен, – Мой предок дворянин, а я не благороден».

С подачи политических соперников Орловых французский посланник в Петербурге барон де Бретейль писал: «Большая часть заговорщиков – это бедняги, бывшие лейтенанты и капитаны, и вообще дурные подданные, населяющие все городские притоны». В виду имелись и Орловы.

Между тем к Именному Высочайшему Указу 1762 года, коим Иван Григорьевич Орлов, камергер, Григорий Григорьевич Орлов, генерал-поручик, Алексей Григорьевич Орлов, генерал-майор, секунд-майор лейб-гвардии Преображенского полка, Фёдор Григорьевич и Владимир Григорьевич Орловы, камер-юнкеры, возведены, с нисходящим их потомством, в графское Российской империи достоинство и на указанное достоинство жалованы дипломами, есть примечание: «Графы Орловы произошли от древней благородной Германской фамилии из Польской Пруссии». Что делает их если не равными самим Романовым, чей предок явился на Русь из Пруссии через Новгород, но не менее «благородными».

Допустим, прусское происхождение тоже можно оспорить – его было модно себе присваивать. Настолько модно, что А. С. Пушкин даже написал, будто предком Орловых был некий Адлер, то есть, в переводе с немецкого – Орёл. Хотя похоже, что классик, наоборот, использовал обратный перевод, превративший славянского Орла – в иноземного Адлера. Использовал, позаимствовав его из «Истории Петра III, императора России» пера Ж.-Ш. Лаво, исполнявшего секретные поручения французского короля в Петербурге (как раз Лаво и дядю Орловых, стрельца, объявил их дедом). Во всяком случае, в книге историка В. Плугина, посвящённой Алексею Орлову, есть ссылки на реально сохранившиеся исторические источники: родословные росписи, писцовые и переписные книги, фиксировавшие дворянские роды и их имущественное положение в допетровской России. Согласно этим документам, первые упоминания о роде Орловых относятся к XV веку, достоверные же сведения имеются с начала XVII века. Орловы жили близ Новгорода и отмечены как владельцы поместья. Следовательно, о «худородстве» Орловых речи быть не может.

Вопреки любимой братьями семейной легенде, не дед их, а дядя Иван Никитич Орлов действительно служил стрелецким начальником. Стрелецкий начальник – отнюдь не рядовой воин с бердышем, а обязательно дворянин. Дед же, Иван Иванович, был стряпчим, то есть чиновником. А его сын Григорий даже вышел в новгородские губернаторы. Не исключено, что на его назначение повлияла именно «новгородскость» рода. Причастность к истории Новгорода тоже может о многом говорить. Несмотря на аннексию Новгородской земли Иваном III и затем разгром, учинённый Иваном Грозным, несмотря на истребление и насильственное переселение части населения, здесь всегда находились те, кто с тоской вспоминал времена Новгородской республики и новгородские вольности. Как ни парадоксально, и спустя века, в наше время, новгородцы, подавляющее большинство которых прибыло сюда относительно недавно с многочисленными волнами миграции населения, с гордостью подчёркивают «особую стать» своей малой родины. Такое ощущение, что легендарной вольностью наполнен сам воздух этих северных краёв, для всего прочего малоплодородных. С каких бы пор ни жили Орловы здесь, похоже – надышались…

Орловы не были ни баснословно богаты, ни особенно знамениты. Но и нищими выскочками их нельзя было считать. Похоже, мы здесь сталкиваемся, как и в случае с Меншиковым, с романтической идеей о «безродных бедняках», стремительно поднимающихся на «социальном лифте», чтобы двигать историю. Идея красивая, но больше годящаяся для века XIX, и вернее всего – для Франции, которая прославится наполеоновскими маршалами вроде Удино, Мюрата, Нея: сыновьями бондарей, трактирщиков и прочих мелких буржуа, едва не завоевавшими мир.

Другое дело, что у новоявленных графов Орловых прежде не имелось родового герба. Как не имелось его в допетровской Руси у всех «благородных».

Взрыв геральдических устремлений русских дворян вызвало правление Петра I, когда в страну были «импортированы» привычные для Европы титулы барона, графа, а ряды знати быстро пополнялись теми, кто в глазах императора сумел отличиться на службе Отечеству. Тогда же была введена должность герольдмейстера и на неё назначен Степан Колычев. В помощники ему был принят на государеву службу итальянский граф Франциск Санти, который и занимался непосредственно разработкой гербов для городов и дворян, опираясь на хорошо им изученные общеевропейские традиции.

Как подбирались изображения для гербов – отдельная тема. Иной раз используемые эмблемы попадали на гербы городов совершенно случайно, и значение их было трудно разгадать. Так получилось, например, с гербом города Серпухова, на котором изобразили… павлина, для России существа экзотического. Впоследствии каких только догадок не строили о значении рисунка: вспоминали и разноцветье выпускаемых местными мануфактурами тканей, похожее на хвост павлина, и зоркий глаз чуткой, осторожной птицы, символизирующий роль города как форпоста на подходах к Москве… А на самом деле местные власти, откликаясь на повеление сообщать Санти о характерных приметах местности, сообщили в его канцелярию, помимо прочего, и о том, что вблизи от Серпухова «в одном монастыре родятся павлины». В монастырях тогда бывало много диковинок, включая заморские фрукты…

Бытовали, впрочем, и так называемые «говорящие» гербы. Такой создали для Архангельска, изобразив на геральдическом щите сцену битвы архангела с дьяволом. А на гербе старинного города Старица – старушку с костылём, хотя название явно происходило от участка реки, полностью отделившегося от её главного русла.

«Говорящий» герб присвоен был и графам Орловым. Получился он очень сложным.

Щит делился на четыре равные части, в которых помещены были по диагонали два двуглавых орла с распростёртыми крыльями и золотыми коронами на головах и два льва (в геральдике – это животное, больше похожее на горностая), у которых вызолочены когти и высунуты языки, на груди каждого льва – голубой щиток с золотым крестом. А все четыре четвертушки объединяет наложенный на них по центру малый щит с поперечными полосами золотого и голубого цветов, на котором простёр золотые крылья красный орёл с золотым же клювом (вот она, память о «германском предке Адлере»). Щит пышно оформлен: огромной короной, рыцарскими шлемами с золотыми венцами, щитодержателями в виде молодых воинов. Золотом выписан и девиз, который с латыни переводится как «Твёрдостью и постоянством».

Тут надо вспомнить, как же складывались биографии братьев и их отца – новгородского губернатора Григория Ивановича Орлова.

Орлов-отец входил в когорту сподвижников Петра. Григорий Иванович родился в Новгородских землях. Отец его, Иван Иванович Орлов был стряпчим (государственный служащий в XVI веке), состоящим при супруге царя Иоанна Алексеевича (единокровном брате Петра I).

Юность Григория Ивановича совпала с временем реформ будущего императора Петра I, и Орлов рано был призван на службу Отечеству, как и его родные братья Игнатий, Никита, Михаил и многие другие дворянские недоросли. Но – много званых, да мало избранных, сын стряпчего оказался среди последних. Для этого ему, правда, пришлось, как и полагалось при Петре, немало перенести тягот. Он в 1697 году защищал днепровскую крепость Кызы-Кермень от турецко-татарского набега, в 1700-м участвовал в Нарвском походе, в сражениях со шведами на реке Охте. В 1704-м стал капитаном Ингерманландского полка, в рядах которого сражался бок о бок с братом Михаилом под Сокиной Мызой на территории Речи Посполитой. Были братья и в генеральной баталии под Полтавой. Григорий участвовал также в тяжёлом, но не слишком удачном Прутском походе, который стоил России потери Азова и побережья Азовского моря.

Удачный или провальный итог кампании мало зависит от воинов, которые сражаются не «на картах», а на грешной земле. Григорий Иванович был, видимо, хорош даже на берегах Прута, не говоря уж о штурме Штеттина в сентябре 1713 года, где он возглавил сотню гренадеров и три сотни мушкетёров, которые взяли укрепление Штерншанц, не потратив пороховых зарядов, а орудуя одними только шпагами. В составе русского десанта, возглавляемого лично Петром I, Григорий захватывал шведский флагманский фрегат «Элефант» и галеры… Всего же побывал при девятнадцати сражениях с неприятелем, был ранен – словом, стал лично известен Петру, который наградил Орлова не только медалью, но и своим портретом для ношения на золотой цепи.

Между прочим, конец Северной войны Орлов встретил полковником Ингерманландского полка – знаменитой пехотной части, первым командиром которой был А. Д. Меншиков, ближайший сподвижник Петра Великого и первый российский губернатор.

Но этот карьерный взлёт стал и причиной близкого падения храброго воина. Ингерманландцы слыли любимцами царского фаворита, Меншиков особо отличал офицеров полка, и Орлов гордился близостью к Александру Даниловичу. И когда в конце своей жизни Пётр Великий подверг фаворита опале, недруги Меншикова постарались устранить с политической сцены и всех, на кого тот мог рассчитывать. В результате Григорий и Михаил Орловы предстали в 1724 году перед военным судом. Их обвинили в спекуляции хлебом, закупленным для солдат. У Григория Ивановича конфисковали «неправедно нажитое», отобрали и дар Петра – портрет императора, разжаловали из полковников в рядовые и сослали на каторгу в нынешний эстонский порт Палдиски, строившийся под руководством Абраама Петровича Ганнибала, прадеда А. С. Пушкина. Солдат Орлов строил там Рогервикский маяк. Остатки этого старейшего маяка Балтийского моря можно и сейчас видеть на мысе Пакри.

Опала Григория Ивановича закончилась так же внезапно, как и разразилась, и оказалась недолгой: Пётр I умер в 1725 году. Меншиков вернулся во власть и тут же снял с Орлова все обвинения и восстановил его в чине.

Главной потерей этого времени для полковника стала смерть первой жены. И 53-летний Орлов венчался с 16-летней Лукерией Ивановной Зиновьевой, дочерью искусного наездника и стрелка из рода смоленских Рюриковичей.

Теперь Григорий Иванович всё больше правил тыловую, интендантскую службу, пока не запросился сам в отставку по состоянию здоровья, ссылаясь на то, что «в голове имеет обморок». Прошение Орлова удовлетворили с производством в генерал-майоры, но ещё не раз держава призывала его к исполнению важных государственных поручений. Записанный по отставке с военной службы в статские советники, он был в 1740 году назначен в комиссию, описывавшую конфискованное имущество кабинет-министра Артемия Петровича Волынского. Это был знак высокого доверия, поскольку «делу Волынского» придавалось большое значение при дворе Анны Иоанновны: Волынский возглавил заговор русских дворян, ставивших перед собой цель ограничить власть иноземцев – фаворитов императрицы. Так что члены комиссии оказывались прикосновенны к тайнам заговора и к планам переустройства государственной власти, а во многих знаниях – не только многие печали, но и большие риски…

Члены комиссии наверняка могли задуматься о том, что в «деле Волынского», как говорится, «не всё так однозначно». Действительно: хотя Волынский был предан страшной казни четвертованием, многие годы спустя заинтересовавшись делом бунтаря, Екатерина II, эпохе которой главным образом посвящён наш труд, сделает такое заключение: «Волынский был горд и дерзостен в своих поступках, однако не изменник, но, напротив того, добрый и усердный патриот и ревнителен к полезным поправлениям своего отечества». Старания о благе Отечества Екатерина будет ставить превыше всего…

В 1741 году советник рекетмейстерских дел (рекетмейстеров, то есть докладчиков просьб и жалоб, посредников между государем и государевыми службами, завёл в России по французскому примеру ещё Пётр Великий) Григорий Иванович Орлов отвечает за поставки провизии для армии во время очередной Русско-шведской войны. А в феврале 1742 г., уже в гражданском чине действительного статского советника, назначается новгородским губернатором.

Интересное совпадение: Ингерманландский пехотный полк становился прямо-таки «школой будущих губернаторов».

Губернатором Григорий Иванович пробыл недолго, но успел запомниться новгородцам уже тем, что своею властью отменил в подотчётной ему губернии пытки подозреваемых в преступлениях. Гуманизм – почти чрезвычайный для того времени. Но пост свой Орлов покинул, скорее всего, не из-за этой «революционности» своего поступка, а опять же по здоровью, серьёзно подорванному за полувековую службу.

Помимо родовой вотчины на Бежецкой земле и других поместий в разных уездах (детям останется после отца 1400 душ крепостных), действительный статский советник имел также дом-усадьбу в Москве в районе Никитских ворот.

Было у Григория Ивановича шестеро сыновей (один из которых – Михаил умер в младенчестве). Любопытно, что все братья станут чрезвычайно дружны между собою и даже дома в Москве купят в одном районе, в одном церковном приходе. Тесная дружба братьев, не омрачённая соперничеством и ревностью к чужому успеху, станет, как мы увидим, одной из родовых черт семейства Орловых.

В ту пору жизнь молодого дворянина (недоросля) регламентировалась указом императрицы Анны Ивановны от 9 февраля 1737 года «О явке недорослей…». Этот указ определял, какими знаниями и когда должен обладать дворянин к двадцатилетнему возрасту. Устанавливались четыре срока явки недорослей на смотры для оценки их знаний.

Перед старшим сыном (а потом и перед другими сыновьями) человека, столько лет остававшегося в армейском строю, прежде всего рассматривалась военная карьера. Для этого ещё во времена императрицы Анны Ивановны был создан Сухопутный кадетский корпус, для обучения преимущественно будущих офицеров, но и гражданских чиновников тоже. Отсюда и набор предметов для преподавания: одновременно с военными науками преподавались языки: немецкий, французский, латинский и другие языки, ораторское искусство…

Иван успешно был выпущен из корпуса в Преображенский полк.

Военная карьера была избрана и для его погодка, Григория, родившегося уже в Москве. В столицу Гриша был привезён уже 15-летним, чтобы поступить солдатом в Семёновский полк.

Григорий считался самым красивым из Орловых. Должно быть, он и сам о себе был того же справедливого мнения: Аполлон, да и только! Аполлону же не пристало быть «слишком умным» – Григорий отличался не столько комбинаторными способностями ума, сколько весёлостью, открытостью и даже простодушием. Всё это – наряду с «твёрдостью и постоянством» – высоко оценит Екатерина II, назвавшая Григория «изумительным существом». Но это будет позже, а пока, в соответствии с нежным возрастом, он вовсю шалит, бегает на свидания с девицами… По преданию, однажды во время самовольной ночной отлучки из полка он попадётся дежурному по части. Подпрапорщик посоветует юнцу быть осторожнее, не искушать судьбу, не попадаться на глаза старшим офицерам – и… отпустит Григория. Подпрапорщиком этим якобы был будущий генералиссимус Суворов. Пути двух воинов снова пересекутся, когда оба будут уже на вершине славы.

Однако не внял Григорий советам будущего великого полководца. Будучи адъютантом генерал-фельдцейхмейстера графа Петра Ивановича Шувалова, Григорий завёл роман с возлюбленной своего начальника княгиней Куракиной. Мстительный Шувалов отчислил Григория от должности адъютанта – с глаз долой, в фузилёрный гренадерский полк.

Об этом «галантном подвиге» Григория и безропотно принятой им расплате за любовь много говорят в петербургском обществе. И в это время и происходит встреча великой княгини Екатерины Алексеевны, будущей императрицы, с Григорием Орловым. Встреча, которая кардинально повлияла не только на судьбы её участников, но и на дальнейшее развитие событий в стране.

И, здесь, нам кажется, самое время остановиться на более внимательном рассмотрении личностей Григория Орлова и Екатерины Алексеевны.

Их встреча произошла, когда Григорию было 25 лет. Он на 5 лет младше Екатерины. В большей части оценок Григорий Орлов представляется неким повесой и кутилой, малообразованным солдафоном, на уме у которого только женщины, игра в карты и пьяные кутежи. Кто же даёт эти оценки? Откуда до нас дошла эта негативная информация?

Прежде всего это современники Орловых, которые просто банально завидовали небывалому успеху рядового дворянина.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова, долгое время пребывавшая с Орловыми во вражде (из ревности к вниманию, оказываемому братьям Екатериной), с возмущением описывала, как застала Григория на постели Екатерины – листающим секретные бумаги императрицы.

Это – ревность не аристократки к «случайному» графу. Дашкова никогда не забывала, что и сама – лишь отчасти аристократка, по папеньке. А маменька её – из простых, волжская купчиха Марфа Сурмина. В большей степени эта ревность вызвана стремлением закрепиться в соратницах императрицы – стремлением, которое последняя упрямо не поддерживает. Пример отношения к фавориту мы приводим, чтобы показать, насколько важную роль ревность и зависть будут играть в формировании общего мнения о личности Григория Орлова. Если даже ближайшая подруга императрицы так критически относилась к её близкому и, не побоимся это сказать, любимому человеку, то чего можно было ожидать от других. Не любила Григория Орлова не только княгиня Дашкова, но и многие вельможи, которых он станет откровенно дразнить своим поведением и неожиданно обретённым богатством. И современники и последующие поколения будут вспоминать бриллиантовые пуговицы на его одеждах и нескромную щедрость нувориша, с какой он подарит Екатерине сорокаграммовый алмаз, названный в честь него «Орловым».

Внесут свою лепту и иностранные дипломаты, регулярно информирующие свои правительства о происходящем в России. Традиционно, как и в современном мире, они ненавидели Россию и старались очернить как значимые политические личности, так и всё происходящее в ней. Кстати, эти сведения, как правило, письменно оформлялись в виде докладов или воспоминаний и затем являлись основными источниками информации будущих времён.

Постараемся, с учётом этих особенностей, дать современную, более объективную оценку личности Григория Орлова.

Родился Григорий в 1734 году, в Москве, в семье высокопоставленного царского чиновника. Думается, что он получил неплохое домашнее воспитание, во всяком случае у его родителей для этого были все возможности, особенно когда его отец Григорий Иванович был губернатором Новгородской губернии. Да это было и необходимо для выполнения государственных требований к молодому дворянину. Указ императрицы Анны Иоанновны требовал, чтобы к 16 годам (то есть к третьему смотру) молодой дворянин мог не только хорошо читать и писать, но и хорошо знал арифметику и геометрию. Причём освидетельствование по последним двум дисциплинам проходило только в Москве и Санкт-Петербурге. Не обучившимся к 16 годам арифметике и геометрии указ грозил «определением в матросы без всякого произвождения».

Век XVIII. 14 августа 1758 года. Сражение при Цорндорфе. Трижды раненный Григорий Орлов не оставляет поле боя

В 1749 году Григорий вместе с братьями Михаилом и Фёдором привезены в Петербург. Пятнадцатилетним юношей Григорий поступил солдатом в Лейб-гвардии Семеновский полк – одну из самых известных воинских частей России. Полковником этого полка была сама императрица Елизавета Петровна. Конечно, очень непросто и престижно оказаться в 15 лет солдатом такого полка.

1 сентября 1756 года Россия объявила войну Пруссии и вступила в Семилетнюю войну. В 1758 году Григорий сначала поручиком, а затем капитаном одного из армейских полков участвует в этой войне. 14 августа 1758 года в сражении при Цорндорфе он получил три ранения, но остался в строю. При этом Григорий проявляет не только отвагу, но и удивительную выносливость. Несмотря на три ранения, причем одно из них в голову, он не покинул поле боя.

Именно из-за этого геройского поступка, а также из-за того, что он лучше других офицеров полка знал немецкий язык, Григорий в 1759 году сопровождает взятого в плен флигель-адъютанта прусского короля графа Шверина в Петербург.

Подводя своеобразный итог, можно представить Григория Орлова в 1759–1762 годах, как молодого, красивого офицера, прошедшего суровую школу от рядового солдата лучшего гвардейского полка России до офицера – капитана артиллерии. Имеющего достаточно неплохое домашнее воспитание и образование. Во всяком случае немецкий язык он знал. Как покажет время, неплохо у него было и с другими иностранными языками. Следует знать, что в России того времени было очень ограниченное число военных образовательных учреждений с небольшим количеством воспитанников. (В Санкт-Петербурге в 1719 году учреждены две школы: артиллерийская школа и инженерная. Указом 1721 года были учреждены гарнизонные школы. В 1732 году, в царствование Анны Ивановны, была открыта Рыцарская академия, преобразованная в 1743 году в Сухопутный кадетский корпус на 300 человек. Поэтому Григорий Орлов, как и основная масса его сверстников, воспитывался дома и в армейских частях, куда они попадали ещё совсем мальчишками. Григорий полностью прошёл этот путь. Он участвовал в сражениях, был ранен, и, конечно, это создаёт ему боевую славу. Кроме того, Григорий добрый, отзывчивый человек и товарищ. Настоящий лидер и душа компании, пользующийся огромным уважением среди офицеров гвардии.

Конечно, Григорий произвёл впечатление на молодую женщину. Красивый молодой человек, с решительным характером, зарекомендовавший себя геройскими поступками на войне, любимец гвардейской молодежи привлёк симпатии царевны. Этому способствовали и крайне напряжённые отношения Екатерины с её супругом Павлом Петровичем. Неказистый, с поражённым оспой лицом, Павел был не сравним с рослым, «кровь с молоком», Григорием. Глаза великой княжны, у которой в отношениях с мужем не ладится ничто, готовы к тому, чтобы – увидеть. Увидеть не только красавца, но и человека решительного. «Изумительное существо», по словам самой Екатерины.

А что из себя представляет в это время сама Екатерина Алексеевна, урождённая София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская – принцесса одного из немецких княжеств, а ныне жена наследника российского престола великого князя Петра Фёдоровича?

Дочь европейского герцога Екатерина получила неплохое домашнее образование. Обучалась английскому, французскому и итальянскому языкам, танцам, музыке, основам истории, географии, богословия.

В 1744 году она приехала в Россию и приняла православие. В августе 1745 года в возрасте 16 лет была обвенчана с наследником престола Петром Федоровичем. Отношения с мужем не складывались. Их сын – наследник престола Павел родился только через 9 лет совместной жизни супругов, 20 сентября 1754 года. По велению императрицы Елизаветы Петровны младенца сразу отобрали у матери. Воспитание будущего императора взяла на себя императрица, матери позволяли лишь изредка видеться с ним.

После рождения сына отношения Екатерины с супругом ещё более ухудшились. Не всегда ровными они были и с властвующей императрицей Елизаветой Петровной.

В этой обстановке, видя совершенную бесперспективность своего положения, прекрасно понимая свою судьбу при восхождении своего супруга Петра на российский престол, Екатерина принимает единственное правильное решение. Она начинает усиленно заниматься самообразованием, прежде всего изучает русский язык, русские традиции и культуру. Она читает книги по истории, философии, юриспруденции, сочинения Вольтера, Монтескьё, Тацита, другую литературу. Отстраненная не только от власти, но и от принятия каких либо даже связанных со своей семьей решений, она ищет сторонников и преданных ей людей. Она – молодая, красивая тридцатилетняя женщина. И она встречает Григория Орлова.

Не берёмся определить пропорции: сколько в отношении Екатерины к Григорию было в тот момент чисто женского интереса, а сколько – интереса политического. Нет таких весов. Относительно 1759 года, когда они сближаются, трудно говорить, думала ли Екатерина уже тогда о перехвате власти из рук супруга, который и сам ещё никакой властью не обладал – при живой императрице Елизавете Петровне.

Но 6 марта 1762 года именно при её содействии Орлов из капитанов назначен в цалмейстеры (казначеи) Канцелярии главной артиллерии и фортификации, так что к моменту переворота он сможет распоряжаться средствами, нужными заговорщикам.

Женское внимание Екатерины к Григорию не ослабевает целых двенадцать лет. Так сказать, рекорд для неё. Мы видим устойчивую, по сути, пару, пусть и не связанную узами церковного брака. Но связанную и взаимным чувством, и рождением общего ребёнка, и безусловным доверием со стороны Екатерины.

По крайней мере, до определённого момента – пока в доверительной беседе с французским дипломатом она не скажет с явной обидой о «бурлацкой натуре» Григория, имея в виду единственно его неразборчивость в амурных делах: «калмычка, финляндка и самая изящная придворная дама». Но это будет очень нескоро.

Но сейчас Екатерина очарована Григорием Орловым. Она видит в нем не только настоящего мужчину – сильного и смелого красавца, но и человека решительного, способного на многое. «Изумительное существо», по словам самой Екатерины.

Сентябрьская ночь 1773 года… Затемно к уединённому степному хутору в сотне вёрст от Яицкого городка стягиваются казаки. Жгут костёр. Волнуются, переговариваются: сказывают, хутор стал приютом для самого царя, для Петра Фёдоровича. Сказывают также, будто некоторым казакам объявлялся он ещё прошлой осенью и зимой, показывал доверительно «царские знаки» на теле, а потом пропал. Думали – может, схвачен, ан нет: обещано, что к рассвету предстанет. Действительно: к рассвету выходит к казакам из избы некто – лет тридцати, среднего роста, ладно сбитый, тёмно-русый и с чёрной бородой, в новом шерстяном армяке, в сапогах и в шляпе. В глазах – отблески огня. Иван Зарубин, племянник походного казачьего атамана, в историю вошедший под прозвищем Чика, позже покажет: «Все уже о том думали (…); где не сойдёмся, говорили войсковые все: “Вот будет государь!”, и, как приедет, готовились его принять». Выходит со словами: «Ждёте? Ну, вот он я – точно, ваш государь. Я знаю, что вы все обижены…» От его имени зачитывается тут же «имянной указ», пока без личной подписи, составленный грамотными казаками: «Как вы, други мои, прежним царям служили до капли своей крови, дяды и отцы ваши, так и вы послужити за своё отечество мне, великому государю амператору Петру Фёдаравичу»…

Самое удивительное, что это далеко не первое явление «Петра III». Уже через два года после переворота 1762-го таковым назвал себя разорившийся армянский купец Антон Асланбеков.

Весной 1765 года пусть не лично царь, а его «фурьер» с печатным письмом о присяге появлялся во владениях заводчиков Демидовых под Оренбургом. «Фурьер» уверял приписных крестьян и горнорабочих, что сам Пётр III вместе с оренбургским губернатором по ночам тайно объезжает округу «для разведывания о народных обидах». В том же году Петром III скажется в Воронежской губернии беглый солдат Гавриил Каменев, обещающий тяжёлые налоги заменить на пару гарнцев хлеба с души: «Знаю, что замучены вы»…

Своего «Петра III» знала Слободская Украина: в Изюмском уезде беглый солдат Пётр Чернышев был разоблачён, сослан, но в Нерчинске поверившие красноречивому солдату крестьяне пытались организовать «императору» побег, снабдив его лошадью и даже деньгами на дорогу, да только он заблудился в тайге, был снова пойман и отправлен на вечную каторгу.

Объявятся «Петры Третьи» и за границами Российской империи: в Черногории и в Чехии.

А ещё – беглый крепостной Федот Богомолов и беглый же каторжник, разбойничий атаман Георгий Рябов… И даже капитан одной из расквартированных в Оренбурге частей императорской армии Николай Кретов. Среди лже-петров обнаружился и… скопец Кондратий Селиванов.

Но самым парадоксальным Лже-Петром, видимо, следует считать еврейского авантюриста Якова Франка. После того, как соплеменники обличили его в лжемессианстве, он, раздобыв в Австрии титул барона, стал жить на такую широкую ногу, что обыватели города Оффенбаха сами пустили слух, будто бы на самом деле никакой он не Франк, а уцелевший Пётр III, а дочь его Ева – то ли дочка, то ли внучка почившей в Бозе Елизаветы Петровны. Из чего можно сделать вывод, что вера в «чудесные спасения» свойственна далеко не одним лишь русским людям. Всего же «Петров III» – тех, кто только в России представлялся свергнутым императором, но был быстро схвачен, насчитывают десятки (некоторые исследователи – до сорока!). Собственные их имена памятны специалистам, но даже не попадают в учебники истории.

Появления лжеимператоров особенно в первые годы правления Екатерины II – очень характерное явление. Природа их понятна – нелегитимность занятия императорского престола Екатериной. Никакого права принцесса захудалого немецкого княжества на российский престол не имела. Это понимали все; и сама Екатерина и её ближайшие сторонники. И, конечно, главную опасность представлял свергнутый Пётр III.

Поэтому из событий 1773 года крестьянской войны Пугачева, как и из историй с другими лжеимператорами, вернёмся на одиннадцать с лишним лет назад, в лето 1762 года.

…Уже на следующий день после переворота, то есть 29 июня, Екатерина «послала, под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырёх офицеров и отряда смирных и избранных людей, низложенного Императора (…) в местечко, называемое Ропша, очень уединённое и очень приятное, на то время, пока готовили хорошие и приличные комнаты в Шлиссельбурге и пока не успели расставить лошадей для него на подставу. Но Господь Бог расположил иначе». Так сама Екатерина рассказывает Понятовскому.

Гаврила Державин будет вспоминать о том, как вместе с Преображенским полком совершал в день переворота марш в Петергоф. Как двадцатитысячную колонну войск возглавляла Екатерина в преображенском мундире, на белом коне и с обнажённой шпагой в руке. Он, простой солдат, не сообщит, что при виде взявших сторону императрицы войск, а пуще – обнажённых палашей гусарского отряда во главе с Алексеем Орловым крестьяне с косами и вилами, согнанные для защиты Петра III, разбежались. Зато солдат запомнит, как полку были «даны быки и хлеб», как, «сварив кашу, обедали». А главное – «после обеда часу в 5-м увидели большую четырёхместную карету, запряжённую больше нежели в шесть лошадей, с завешенными гардинами, у которой на запятках, на козлах и по подножкам были гренадеры же во всем вооружении; а за ними несколько конного конвоя». Конвой вёз императора за 30 вёрст от Петербурга – в Ропшу, на мызу, принадлежавшую гетману Кириллу Романовичу Разумовскому.

Впрочем – и не императора уже. В тот самый день он подписал отречение: «В краткое время моего самодержавного правительства Российским государством, на самом деле узнал я непосильную тягость и бремя, чтобы мне не только самодержавно, но и каким бы то ни было способом, владеть Российской Империей – невозможно (…) По всему поэтому, подумал, посоветовавшись с самим собою, беспристрастно и непринуждённо, объявляю не только Российскому государству, но и всему миру торжественно, что я от правления государством Российским на весь век мой отказываюсь, не желая во всю последующую жизнь мою ничем в Российском государстве не владеть, или же когда-либо или через кого-нибудь искать себе помощь. В чём клятву мою чистосердечную перед Богом и всецелым светом приношу нелицемерно, все сие отрицание, написав и подписав собственной рукой».

Документ этот, полученный от Петра, передаёт Екатерине Григорий Орлов.

Но даже свергнутый и написавший отрешение император представлял собой огромную опасность. И не только в случае своего восстановления на троне. Могли возникнуть массовые беспорядки и неповиновения.

Ходили слухи, что Преображенский полк волнуется, как бы Екатерина не примирилась с Петром. В результате примирения преображенцам могли бы припомнить нарушенную ими присягу… Участник заговора, воспитатель цесаревича Никита Панин вынужден был отобрать «батальон в триста человек» для охраны Петра Фёдоровича, «чтобы отвратить пьяных и усталых солдат от возможности покушения»

В «очень приятном месте» Пётр III провёл неделю. Приятным его пребывание в Ропше, в одноэтажном строении, представлявшем из себя две анфилады комнат, тянувшихся по обе стороны центрального зала, назвать трудно. Кто-то из стражи шепнул Петру, что его могут отравить, после чего он боится даже выпить стакан воды.

«Попросил он у меня, – писала супруга свергнутого, – только свою любовницу, собаку, негра и скрипку; но, боясь произвести скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи». Отошлют из Ропши и камер-лакея, которому Пётр всецело доверял. Слугу нельзя, а мопса – можно: мопс не умеет говорить.

«Смирные люди» обращались с не-императором без всякой учтивости. Окна завесили; ему не разрешали ни гулять по саду, ни даже выглядывать во двор, не выпускали даже в туалет – справляй нужду на глазах у часового. Алексей Орлов откровенно издевался над пленником: «Император (…) спросил, нельзя ли ему немного подышать свежим воздухом. Орлов ответил “да” и пошёл вперёд, как бы для того, чтобы открыть дверь, но при этом мигнул страже, и она тут же штыками загнала императора обратно в комнату. Это привело государя в такое возбуждение, что он проклял день своего рождения и час прибытия в Россию, а потом стал горько рыдать».

Век XVIII. Июль 1762 года. Петр III в плену в Ропше: часовые не выпускают императора из комнаты, Алексей Орлов безмолвствует

Сведения об этом можно найти в воспоминаниях целого ряда современников. За одним важным исключением: приставленные к Петру Фёдоровичу письменных воспоминаний не оставили никаких. Приходится верить воспоминаниям тех, кого рядом не было, раз уж ропшинская стража иного взгляда на происходившее нам не предоставила. Возможно, у неё был резон молчать. Для сравнения: об убийстве Павла I известно больше, в том числе от самих участников заговора против него.

Зато у будущих историков появился шанс рассматривать множество версий того, что произошло в Ропше.

«Матушка милостивая Государыня, – посылает 2 июля записочку Екатерине Алексей Орлов, – урод наш очень занемог и схватила ево нечаянная колика. И я опасен, штоб он сиводнишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил». Юмор несколько казарменный, но ведь Орлов и есть «солдат», как называет его Рюльер. Что стоит за запиской? Реальное беспокойство? Или «тонкий намёк на толстые обстоятельства», которые могут возникнуть.

И они возникнут очень скоро.

До нашего времени не дошла ещё одна собственноручная записка Алексея Орлова к Екатерине от 6 июля. Была известна только её копия, снятая много позже – уже в царствование Павла I, который будто бы оригинал бросил в камин. Орлов написал якобы: «Матушка, милосердная государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка – его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Фёдором, не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принёс, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневали тебя и погубили души на век».

«Хоть для брата» – то есть ради Григория.

«Князь Фёдор» – этот тот самый князь Барятинский, вместе с Григорием Орловым встречавший Екатерину на подъезде к столице в день переворота.

Алексей Григорьевич и сам спешит предстать пред очи «милосердной матушки». Никита Панин рассказывал, будто Екатерина, выслушав запылённого и растрёпанного графа, залилась слезами: «Слава моя погибла! Никогда потомство не простит мне этого невольного преступления».

Тем не менее, «матушка» действительно милосердна. Никто из участников событий в Ропше не пострадает. Наоборот. Достаточно вспомнить о наградах «князь Фёдору», которые мы уже перечисляли.

Если Орлов доложил императрице о случившемся лично, зачем было прежде посылать записку? Для чего так неосторожно оставлять письменное свидетельство потомкам?

Невнятица с доказательствами произошедшего и породит обильную конспирологию по поводу 6 июля. Исследователи будут снова и снова перечитывать записки, посланные Алексеем Орловым – точнее, копии с её копии. И чуть ли не с лупой в руках изучать биографии членов «ропшинской стражи», которая Петра III от смерти не усторожила.

Последнюю из записок Орлова объявят более поздней несомненной фальсификацией, основываясь на его обращении к Екатерине на «ты»: дескать, что за фамильярность? Хотя, на наш взгляд, объяснить это можно. Во-первых, хоть и «ты», но всё же – «матушка, государыня». Это может быть как языковой архаизм, который пытался преодолеть своим указом Пётр I, опираясь на древнеримскую и византийскую традицию обращения к императору (былинные герои к своим великим князьям тоже обращались на «ты», так же обращались и к Ивану Грозному), так и неофициальный, кулуарный (точнее – «будуарный») характер этих эпистол. Записки вовсе не предназначались для чужих глаз. А для Орловых (особенно для Григория, как и для Алексея, возможно, тоже) Екатерина – не только государыня, но и почти интимный друг, они входят в ближайший круг лиц, которым она многое поверяла.

А уж сам характер ссоры в Ропше (как сейчас сказали бы юристы, «внезапно возникшие личные неприязненные отношения») отвергался уже современниками. Всё тот же Рюльер полагал, что на самом деле Петра пытались отравить: «По обыкновению русскому, перед обедом подали рюмки с водкою, и представленная императору была с ядом. Потому ли, что они спешили доставить свою новость, или ужас злодеяния понуждал их торопиться, через минуту они налили ему другую. Уже пламя распространялось по его жилам, и злодейство, изображённое на их лицах, возбудило в нем подозрение – он отказался от другой; они употребили насилие, а он против них оборону. В сей ужасной борьбе, чтобы заглушить его крики, которые начинали раздаваться далеко, они бросились на него, схватили его за горло и повергли на землю; но как он защищался всеми силами, какие придаёт последнее отчаяние, а они избегали всячески, чтобы не нанести ему раны, опасаясь за сие наказания, то и призвали к себе на помощь двух офицеров, которым поручено было его караулить и которые в сие время стояли у дверей вне тюрьмы. Это был младший князь Барятинский и некто Потемкин, 17-ти лет от роду. (…) Они прибежали, и трое из сих убийц, обвязав и стянувши салфеткою шею сего несчастного императора (между тем как Орлов обеими коленями давил ему грудь и запер дыхание), таким образом его задушили, и он испустил дух в руках их».

Более чем через сотню лет стали всплывать версии о роли других ропшинцев в убийстве. Заговорили о том, что именно для организации убийства Григорий Орлов прислал в Ропшу Григория Теплова.

Философ, литератор, живописец Теплов был ещё и государственным деятелем, сенатором, фактическим руководителем Императорской Академии наук и художеств с 1746 по 1762 год. Это он составлял акт об отречении Петра III и манифест о вступлении на престол Екатерины II. В год убийства Теплову – около 46 лет, он на пике влиятельности. Австрийский посол давал ему нелицеприятную характеристику: «Признан всеми за коварнейшего обманщика целого государства, впрочем, очень ловкий, вкрадчивый, корыстолюбивый, гибкий, из-за денег на все дела себя употреблять позволяющий». Русский историк С М. Соловьёв: «безнравственный, смелый, умный, ловкий». Если добавить к этому, что в 60-е годы XVIII века слуги Теплова обвиняли барина в том, что он принуждает их к мужеложеству, то вот вам фигура, удобная для обвинений. Слуги эти, впрочем, были осуждены за клевету, но «осадочек остался»…

Среди участников событий также – «отец русского театра» Фёдор Волков. Немецкая исследовательница Елена Пальмер уже в 2000-е годы назвала его едва ли не главным действующим лицом. Дескать, это он срежиссировал убийство императора и даже продиктовал «косноязычному красавцу Орлову» записку к императрице: «Участие в трагедии Петра актёра Волкова придаёт всей драме Шекспировскую глубину».

Нуждается ли ссора – пьяная или на трезвую голову – в «режиссуре»? Видимо, да – если поверить, что убийства… не было. Кандидат исторических наук М. А. Крючкова пишет: «В этот день в Ропше был (якобы) убит “фальшивый” император, двойник, которого специально притащил туда Александр Шванвич». По её версии, Екатерина хотела отправить занемогшего Петра в Голштинию, чтобы он умер там. Как известно, на погребение Петра Екатерина не явилась, сославшись на скверную погоду, а на самом деле – зачем императрице хоронить неведомо какого «двойника»?!

Датский дипломат Андреас Шумахер в своих «Записках» настаивал на том, что «один принявший русскую веру швед из бывших лейб-компанцев – Швановиц, человек очень крупный и сильный, с помощью ещё некоторых других людей жестоко задушил императора ружейным ремнём». Шумахер, впрочем, заметно путался в деталях тех дней и даже, кажется, ошибочно счёл «артиллерийского казначея в чине капитана» Григория Орлова и Алексея Орлова одним и тем же лицом.

Швановица (он же Шванвиц, он же Шванвич) считает непосредственным убийцей только Шумахер. Источник информации ненадёжный, но Шванвич – персонаж весьма занятный.

Ведь это именно он, при Елизавете Петровне служивший в её дворцовой охране, в трактирной драке оставил своею шпагой тот самый рубец на лице Алексея Орлова. Александр Мартынович Шванвич (сын приехавшего в Россию из Польши в начале века ректора гимназии при Академии наук и художеств, автора немецкой грамматики для русских, выдержавшей несколько изданий) был крестником Елизаветы и слыл любимцем Петра III, однако за многие буйства, «предерзости» и «непорядочный чести офицерской» проступок был своею крёстной матерью изгнан из лейб-гвардии и отправлен в Оренбург, в Пензенский пехотный полк. В год переворота вернулся в столицу – видимо, хлопотать об обратном переводе, в день переворота был арестован по подозрению в симпатиях к Петру III. В биографии его утверждается, что под арестом Шванвич пробыл месяц. Следовательно, не мог кого-то душить в Ропше «ружейным ремнём»? Службу Александр Мартынович продолжал и после переворота, пусть и не в столице, а в Торжке. И был по-своему благополучен.

Но вот что интересно. В Оренбург «предерзостный» уехал со всей семьёй, в том числе с сыном Михаилом. Тот вырос, тоже стал офицером, участником Русско-турецкой войны 1768–1774 годов, был отряжен в экспедицию по подавлению восстания Пугачёва (не исключено, что расчёт делался и на его знакомство с Оренбуржьем – с этими «пугачёвскими» местами), попал в плен к бунтовщикам, принял присягу «императору Петру Третьему», назначен есаулом, писал за неграмотного Пугачёва бумаги. Потом снова попал в плен – уже к императорским войскам.

Приговор был таков: «За учинённое им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу». Бывший подпоручик поплатился ссылкой – а мог бы и жизнью.

Мог бы, если бы не одно обстоятельство, о котором можно прочесть у А. С. Пушкина: «…Произошёл переворот, возведший Екатерину на престол, а Орловых на первую степень государства. Шванвич почитал себя погибшим. Орлов пришёл к нему, обнял его и остался с ним приятелем. Сын Шванвича (…) имел малодушие пристать к Пугачёву и глупость служить ему со всеусердием. Граф Алексей Орлов выпросил у государыни смягчение приговора». Первоначальный замысел пушкинской повести о Крестьянской войне крутился именно вокруг двух Шванвичей, но затем, при трансформации сюжета во всем известную «Капитанскую дочку», младший Шванвич остался прототипом лишь второстепенного персонажа с фамилией, несколько созвучной, – Швабрин (вряд ли Пушкину в ней слышалась привычная нам «швабра», скорее – «шваб», то есть немец – помните учебник немецкой грамматики первого из российских Шванвичей, Мартина?).

То, что слышал Пушкин о примирении Алексея Орлова и Александра Шванвича, заставляет задуматься: а вдруг это примирение случилось в первые же дни переворота? Когда столь многое, как мы убеждаемся, засекречено, когда даже убийство объявляется «фальшивым», почему не предположить, что и арест Шванвича-старшего был ненастоящим, и на самом деле он всё же присутствовал в Ропше, на чём настаивал Шумахер? Ведь Шванвич был лично известен императору, это могло успокаивать свергнутого «урода». Если он присутствовал – значит, знал, что Петра III не душили? Или душили, но не Петра, а «двойника»? И именно в благодарность за соучастие (или ради соучастия) Орлов простил сопернику шрам, обезобразивший лицо Алексея Григорьевича?

Но тогда Шванвич-старший мог и сыну Михаилу поведать, что в Ропше не убивали Петра. А вот о настоящей смерти болезненного императора мог и старший достоверно не знать. Тогда Михаил становился как бы носителем знания об «спасении» императора, скрывшегося за рубежами империи, подыграть пугачёвцам, которые использовали обычную народную веру в то, что Бог хранит царственные особы и не позволяет запросто отправить их на тот свет. Эта вера жила издавна – достаточно вспомнить череду лже-дмитриев, эксплуатировавших народную надежду на чудесное спасение царевича Димитрия.

Сами же ближайшие соратники Пугачёва в подобных чудесах и не нуждались. Пугачёв сам им признался в том, кто он есть на самом деле. На что Чика, как известно, ответил: «Мне в том нужды нет: хоша ты и донской казак, только мы уже тебя за государя признали, так тому и быть».

Давайте, однако, на этом покинем скользкую дорожку конспирологических догадок. Все эти версии могут ведь держаться и на простых совпадениях дат, имён и событий. С таким же успехом мы можем верить воспоминаниям людей XVIII столетия. Вот подступает следующий век, на троне – сын Петра Фёдоровича, и Алексей Орлов в разговоре с Натальей Кирилловной Загряжской удивляется, как «такого урода» терпят. «А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка?» – возражает дочь владельца Ропши К. Г. Разумовского и свойственница А. С. Пушкина. «А почему же нет, матушка?» – искренне удивляется граф Орлов. Только что не добавляет: мол, посмотри на меня, матушка – вот этой самой ручищею…

Если такая беседа имела место, то Алексей Григорьевич, пускаясь в откровения, не слишком рисковал. Наталья Кирилловна хоть и состояла в дружбе с наследником престола Павлом Петровичем, но слишком хорошо знала его и с дурной стороны, так что ждала от Павла, ставшего императором, только бед для страны. Да, была им пожалована в кавалерственные дамы ордена Св. Екатерины 2-го класса, однако состояла как бы в скрытой оппозиции к Павлу I – и вряд ли проболталась бы о настроении Орлова, не говоря уж о таком недостойном аристократки деле, как донос. Тем не менее «он был цареубийцей в душе; это было у него вроде дурной привычки», – строго оценивала Загряжская того, кого Екатерина II всегда ценила, уважала и… побаивалась, понимая, что решительность Алексея Григорьевича препятствий не терпит и пределов не знает.

Однако… Один факт вносит некоторый диссонанс в эту характеристику Орлова. После «ропшинского дела» Алексей неожиданно заболевает. Или – сказывается больным? Поводы-то нашлись бы, и не один. Болезнь Алексея подозрительным образом совпадает по времени со сложной интригой Никиты Панина вокруг российской «Железной маски», отечественного «фантома» – Иоанна VI. О результате этой интриги речь ещё впереди, а вот целью Панин ставил, скорее всего, не освобождение Иоанна Антоновича и не смену власти, а вытеснение из дворца всех Орловых, их «группировки». Для того и фабриковал слух о новом заговоре, найдя в этом слухе место и для Орловых тоже. Забегая вперёд, скажем, что Екатерина в разветвлённый заговор не поверит, но Орлову было чего опасаться.

Конечно, Алексей Григорьевич с его чудовищным шрамом и пожизненно приклеившимся к нему прозвищем Балафре – Меченый, идеально подходил для легенды о его «цареубийственном» характере. И наверняка сам это чувствует.

Описания «ропшинского дела» (как правило, совершенно фантастические) издаются в Англии, Германии, Франции и даже просачиваются в Россию, хотя и запрещены Екатериной II к ввозу. А уж в Европе-то они имеют беспрепятственное хождение. Не оттого ли – вдруг, в Вене в 1771 году – Орлов пускается в откровения перед иноземцами.

Если верить французскому поверенному в делах при венском дворе Дюрану, «он по собственному побуждению коснулся этой ужасной материи, и он говорил много раз, что для человека столько гуманного было очень печально оказаться вынужденным делать то, чего от него требовали». Кто требовал – Екатерина? Панин? Разумовский? Этой «материи» Орлов не коснётся.

Европейские собеседники были тронуты, как они выражались, «будоражащей чистосердечностью» графа. Но по поводу «чистосердечности» есть сомнения. Как и по поводу «гуманности» Орлова. По пересказам части тех, кто в Ропше не присутствовал, но собирал сведения о случившемся, Алексей Григорьевич действительно переживал, когда дело дошло до рукоприкладства, даже вышел из комнаты. Не исключено, что его больше устраивал сорвавшийся вариант с отравлением Петра: отравление – то же убийство, но как бы опосредованное, при нём не появляется кровь на руках.

Так что же случилось с Орловым – муки совести? серьёзная болезнь? Или предусмотрительное ускользновение от интриг?

Может быть, верный ответ знала Екатерина, но мы с вами – не знаем. Мы знаем лишь, что императрица уважила больного, отпустила его лечиться под щедрое итальянское солнце, снабдив гигантской суммой в 200 000 рублей на поправку здоровья.

Физическая это была болезнь – или глубокая депрессия? Или и не было болезни, а только секретная государственная миссия? Как бы то ни было, но нашему «больному» хватило сил, чтобы именно там, в Италии, разработать замысел «диверсии» и Архипелагской экспедиции, с которой мы начали рассказ о деяниях наших героев. Всё это стало частью масштабного «Греческого проекта», который многие годы не давал покоя Екатерине, пожелавшей не только вытеснить Порту с исторической сцены, но и воссоздать Византию, канувшую в лету.

Екатерина даже намечала во владетели византийского Константинополя своего внука с неслучайным именем Константин (сына Павла I, который после смерти своего старшего брата, Александра I, станет нечаянным предлогом к декабристскому бунту). И там, в декабре 1825 года, найдётся место потомкам братьев Орловых.

13 мая 1767 года жителей Твери весьма развлекли пёстрые виды волжских вод в черте города и берега Волги, превратившиеся в пышный цветник из дамских нарядов и камзолов вельмож. У причала возле Императорского путевого дворца покачиваются на волнах 26 судов, маленьких и больших, от лодок и полубарок – до галеры «Тверь», в которой тринадцать банок, то есть лавок для гребцов. Следовательно, у флагмана этой флотилии – 26 «двигателей»: 26 вёсел, с каждым веслом управляются несколько гребцов.

Галерой тверитяне по-своему горды: пусть и костромскими плотниками под руководством знатного столичного корабела Михаила Щепина, но построена она в их городе, оттого и носит его имя. Две мачты, длина 39 метров, наибольшая ширина 7, 65 м, высота от киля до гакаборта – 7 м. Длинный шпирон – четырёхметровый нос «Твери» – украшен щедро, чтобы даже издали флагман выгодно отличался от других галер. Роскошно отделаны и каюты на корме, а особо – спальня и столовая на 12 персон, где императрица будет обедать и вести беседы. По отделке «Твери» сразу понятно, что здесь – резиденция Её Величества: на корме резной герб с двуглавым орлом и тремя коронами и вензель Екатерины II, а по сторонам – деревянная скульптура Нептуна в колеснице, запряжённой фантастическим морским обитателем, фигуры тритонов, дельфинов, амуров…

Впрочем, и в целом флотилия – пристанище не просто «сливок общества», а прямо-таки «сливок со сливок». Здесь и президенты Военной и Мануфактур-коллегии, и директор Московского университета, генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга, сенаторы, гофмаршал, фрейлины… Всего – полторы тысячи человек отправляются вместе с императрицей в путешествие вниз по Волге-матушке, до Казани и Симбирска. Это, впрочем, считая вместе с чинами экипажей, которых здесь не менее 1200 человек. И с иностранными послами. Чтобы всех их удовольствовать, в составе флотилии – четыре особые «кухонные» галеры с поварами и 8 полубарок со съестными припасами. Есть и особое госпитальное судно – если кому занеможется.

Командуют судами достаточно опытные моряки. Например, 10-баночной галерой «Волга» – капитан-лейтенант Лаврентий Лупандин. В 1763 году 32-пушечный фрегат «Святой Феодор» под его командой бороздил Немецкое море, как тогда называли море Северное. (Кстати, это брат Лаврентия Фёдоровича, который сражался при Чесме в кордебаталии на своём «Ростиславе».)

Среди участников экспедиции – трое братьев Орловых: Иван, Григорий и Владимир.

В караван включено собственное судно Григория Григорьевича Орлова «Севостьяновка» под командой подштурмана Григория Леонова. Но фаворит больше времени проводит на борту императрицына флагмана. Иван и Владимир Григорьевичи отправляются в путь на галере «Казань».

В два часа дня ударили в колокол, подвешенный на арке между носовыми рубками «Твери» – и в путь! Останавливаемся на волжском «походе» императрицы не только оттого, что с нею здесь сразу трое наших героев, трое Орловых (Алексей, как вы помните, лечится в Европе и вынашивает там планы греческой «диверсии» против турок), но и для того, чтобы лучше был понятен характер того деятельного времени.

Это – не первое путешествие Екатерины II. Как справедливо отметят позже историки, она стала первой после Петра Великого правительницей России, охотно осматривавшей страну, власть над которою ей досталась. Есть одно важное отличие: поездки Петра всё-таки бывали вызваны, как правило, острой необходимостью. Например, закладкой флота или подготовкой логистики во время войны. Это были, так сказать, целенаправленные «командировки». Путешествия Екатерины имели несколько иной характер. Она быстро поняла, что ничто так не стимулирует чиновников к активной и плодотворной деятельности, как личное прибытие самодержца, ничто так не подстёгивает, как пристальный взгляд и дотошные расспросы. И ничто не способствует выявлению истинного положения дел так, как эти расспросы не в столичном дворце, а прямо на месте.

К тому же Екатерина оставалась по-прежнему любознательной – прямо как в непоседливом детстве. Её «походы» мы назвали бы также и первым опытом «познавательного туризма» по отечественным просторам.

Надо заметить, что бывшая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская оказалась, можно считать, едва ли не первой русской националисткой – во всяком случае, из тех, кто до неё сидел на троне. Вплоть до того, что, по воспоминанию одного из придворных, однажды, когда ей была назначена врачом тогдашняя медицинская панацея – кровопускание, при виде текущей императорской крови изволила пошутить: ну вот – кажется, последняя немецкая кровь из меня вытекла. Шутки шутками, но в увлечении «русскостью» она иной раз даже перебарщивала. Например, утверждала, будто язык русский есть первоязык всего человечества, и находила тому невероятные объяснения: дескать, вот и страна Гватемала называется так оттого, что была здесь «гать малая».

Может быть, это сделалось с нею именно потому, что – «бывшая немка»? Иной раз самый крайний национализм становится прибежищем «бывших» инородцев, стремящихся доказать: я – «свой» настолько, что дальше некуда. Точно так же бывшая лютеранка демонстрировала неистовую православность. Тоже потому, что – «бывшая», перекрещённая?

А может, дело в том, что необходимо было создать контраст между её правлением – и правлением «законного» Петра Фёдоровича, который только жаловался на то, что обречён попасть в «эту проклятую страну», и бравировал симпатиями к прусским порядкам. То есть русское дворянство должно было понимать, что при нём страна откатится назад, за пределы царствования Елизаветы Петровны – во времена Бирона и засилья иностранцев.

Иное дело – Екатерина Алексеевна, писавшая: «Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою. (…) Бог дал русским особое свойство».

Льстила? Не исключено. Но при этом действительно декларировала свою нерасторжимую связь именно с Россией и исключительно с нею: «Я тысячу раз говорила Вам, – признавалась она одному из своих зарубежных корреспондентов, – что я годна только для России». И соратников была намерена искать только здесь: «У Петра Великого были такие люди, которые и грамоте не знали, а всё-таки дело шло вперёд. Стало быть, неурожая на людей не бывает. И как скоро есть такой двигатель, всё пойдёт прекрасно». Была намерена – и находила.

Подтверждением тому – июньский переворот 1762-го и его активные участники. Они нашли друг друга.

Первое путешествие императрицы по стране было поездкой по святыням – в 1763-м, менее чем через год после воцарения. Маршрут тоже пролёг по Поволжью, только верхнему. Она побывала в Ростове Великом и Ярославле. В Ростов её привело намерение «по неизреченной всегдашней Своей ревности к благочестию Православия» (как сформулировано в «Описании торжественных всшествий Ея Императорского Величества…», изданном Академией наук в 1764 году) поклониться мощам новоявленного чудотворца Димитрия Ростовского.

Благочестия ради за несколько дней до того побывала она в Троице-Сергиевой лавре, куда шествовала пешком – «по десяти вёрст в день», сказано в том же «Описании». Так богомольцам и предписывалось. В современной литературе, правда, можно встретить иронический взгляд на то паломничество: дескать, всякий раз она уезжала в карете в Москву, чтобы переночевать в комфорте, а на следующий день карета возвращала её в точку, достигнутую накануне. Доказательств тому не приводится, будем считать это байкой. С другой стороны, нет и подтверждений того, что императрица ночевала в каких-либо путевых дворцах.

Димитрий, митрополит Ростовский и Ярославский, духовный писатель и проповедник, скончался ещё при Петре I. Мощи его обретены были сравнительно недавно и – как докладывал Елизавете Петровне Синод – оказались не очень-то нетленными… Однако в народе ходили рассказы о чудесных исцелениях при мощах, а тот же Синод во всё время своего существования (с 1721 года) ещё ни одного русского святого не канонизировал. Это надо было подправить, и Елизавета распорядилась изготовить для Димитрия серебряную раку и облачение из золотой парчи. Вот к переложению мощей в новую раку и прибыла Екатерина II.

2 июня прибыла, а 4-го уже тронулась в дальнейший путь – на Ярославль. Прямо с дороги выслушав молебен в Спасо-Преображенском монастыре и приложившись к мощам благоверных ярославских князей, посетила полотняную мануфактуру купца Затрапезнова.

Поначалу фамилия основателя крупного промышленного предприятия звучала просто как прозвище – Затрапезный. На промышленные подвиги купцов Затрапезных призвал якобы сам Пётр Великий, побывавший в Ярославле четырежды.

Кстати, считается, что прилагательное «затрапезный» в применении к повседневной, домашней одежде и вообще к «непарадному» виду пошло именно от изделий ярославской мануфактуры – простого, не узорчатого полотна.

Само же предприятие уже тогда выглядело весьма нарядно. Существует предание, что императрица каталась на лодке по прудам парка, разбитого владельцем мануфактуры, восклицая: «Ах, какая фабричка! Ах, какая душка!» В «Описании…», хранящем торжественный тон, об этом, конечно, ни слова, но регулярный парк, созданный по образцу петербургского Летнего сада, действительно был очень хорош.

Ночевать Екатерина тоже осталась на мануфактуре, где были подготовлены приличествующие её положению апартаменты. Сопоставляя факты, приходишь к выводу, что знакомство с фабрикой было затеей Григория Орлова, сопровождавшего императрицу в поездке. Дело в том, что хитрые ярославские дворяне наделили графа статусом «первенствующего» в их обществе. Пусть по рождению он и не местный, зато – фаворит Самой!

Именно в качестве «первенствующего» на следующий день Григорий Григорьевич и предводительствовал ярославцами, подводя их «к руке» государыни. Нельзя исключать, что он же помогал советами по составлению речи, с которой от имени дворянства выступил лейб-гвардии капитан Тишинин (он же и «Описание…» затем составил).

Речь свою капитан адресовал не просто «Всепресветлейшей Всевожделеннейшей Августейшей Благочестивейшей Великой Государыне», но и – «матери отечества» («отечество» тогда с заглавной буквы не писали). Деталь кажется нам достаточно важной, чтобы её выделить. Титулом «отца отечества», который в Древнем Риме первыми получили Цицерон и Цезарь, впервые в России был наделён Пётр Великий (одновременно с титулом императора) на 39-м году своего царствования, когда выиграл Северную войну и действительно показал величие своих замыслов и деяний. А Екатерина, как видите, – сразу. Хотя военные и экономические достижения и территориальные приобретения её эпохи были ещё впереди. Кстати, в официальных титулах всех российских императоров это древнеримское звание вообще-то отсутствовало. Но почему бы не польстить «матушке»?! Тишинин (или Орлов?) будто бы предчувствовал, что в будущем, установив «Медного всадника», Екатерина Великая сама сочинит каламбур для надписи на монументе, равняясь на первого «отца отечества»: «Петру Первому – Екатерина Вторая».

Думается, авторство всё-таки – за Орловым. Тут чувствуется его настойчивая рука. В 1767 году, когда императрица созовёт в Кремле Уложенную комиссию и познакомит её со своим знаменитым «Наказом» из 655 статей, член комиссии Григорий Орлов предложит коллегам свою редакцию титула повелительницы: «Екатерина Великая, Премудрая, Мать отечества». Но «мать» велит вице-канцлеру А. М. Голицыну от её имени объявить членам Комиссии: «…на сие ответствую:

на “Великая” – о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить;

“Премудрая” – никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр;

“Матери отечества” – любить вручённых мне подданных и за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть моё желание».

А первым, между прочим, предлагал Сенату провозгласить Екатерину «матерью отечества» хитрый лис Алексей Петрович Рюмин, великий интриган и взяточник, достигший при Елизавете Петровне высшей ступени в отечественной иерархии – канцлерского поста, потом попавший в опалу, тихо пересидевший недолгое правление Петра Фёдоровича и возвращённый Екатериною ко двору в должности первого императорского советника, с достойным пенсионом да ещё и чином фельдмаршала. Екатерина, однако, уже тогда отказалась – не исключено, что предчувствуя непристойные шуточки простонародья по этому поводу. Но торжественные речи верноподданных – это всего лишь «литература»: хотят говорить – пусть говорят…

В 1767-м же, как видите, она от «матери отечества» отпиралась уже как-то нерешительно, нечётко. Может быть, именно оттого, что знала о «редакции Орлова»: Григорий – не Рюмин… Хоть и посетовала на Комиссию («Я им велела сделать Российской империи законы, а они делают апологии моим качествам»), но и не препятствовала подданным так её именовать. А вот Великой её, как бы вопреки монаршьей воле, всё же называть станут – и даже при жизни. Тем более что Ломоносов, опережая Комиссию, ещё в 1764-м посвятил свою оду именно «Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыне Императрице Екатерине Алексеевне».

Помимо Затрапезновской, на ярославской земле осмотрены будут также фабрики Гурьевых и Колосова и дано промышленникам наставление впредь ещё старательнее совершенствовать свои изделия.

На следующий год после Ростова и Ярославля Екатерина навестила прибалтийские окраины империи. Это была уже чисто деловая поездка. Императрица была недовольна поступлениями в казну из Лифляндии (нынешняя Латвия) и Эстляндии (Эстония).

В Ревеле к её приезду приготовили триумфальные ворота с надписью «Matri Patriae Incomparabili» – опять же «Матери отечества несравненной». Екатерина писала Ив. Ив. Неплюеву, оставленному смотреть за порядками в Петербурге: «Здесь весьма мне рады и не знают, что затеять, чтоб показать своё удовольствие».

Сама же она старалась не показать, что кошки скребут на сердце: Панин как раз сообщил ей о «деле Мировича» – о попытке путча в «Шлюссельбурге» ради освобождения Иоанна Антоновича. Пришлось отвечать Панину: «Мне рассудилось, что естьли неравно искра кроется в пепле, то не в Шлюссельбурге, но в Петербурге, и весьма желала бы, чтоб это не скоро до резиденции дошло; и кой час дойдет до Петербурга, то уже надобно дело повести публично».

Словом, голова её отчасти занята «заочным следствием», которое ей приходится вести прямо в дороге. Однако императрице удаётся сохранить лицо и не утерять интереса к местным делам, требующим её вмешательства. Со времён шведского господства устроено было так, что землёй в Остзейском краю могли владеть только дворяне, они же сдавали её в аренду и они же оказывались конечными и полными бенефициарами сельской экономики: их земли налогами не облагались, приносить доход казне было некому. Она посетила несколько имений, получила жалобы крестьян и, возможно, даже встречалась с земледельцами. «Государыня к крайнему своему неудовольствию убедилась (…) что [жалобы] справедливы», и местный ландтаг получил «высочайшее поручение» разобраться с «крестьянским вопросом» – так, чтобы деспотизм относительно крестьян был устранён и чтобы помещики использовали «свою собственность» (то есть крестьян) в соответствии с правилами гуманности и религии. Чрезвычайные привилегии остзейского дворянства она не ликвидировала, но несколько урезала – нужды имперской казны важнее.

И вот – третье путешествие императрицы по стране.

Год назад была созвана Комиссия для составления нового Уложения – кодекса законов, в которую вошли представители от дворянства, купечества, государственных крестьян. Уже адресован Комиссии «Наказ» самодержицы, который она, хвалящаяся дружбой с деятелями Просвещения, наполнила важными сентенциями:

«Равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам», «Человека не можно почитать виноватым прежде приговора судейского, и законы не могут его лишить защиты своей, прежде нежели доказано будет, что он нарушил оные», «Сделайте, чтоб люди боялись законов и никого бы, кроме их, не боялись». До того важными, выглядящими столь революционно, что Людовик XV во Франции запретил перевод «Наказа» к печати. Теперь она хочет ещё лучше узнать, чем живут провинции страны, отрядившие в Комиссию своих представителей.

Поход готовили тщательно. Загодя был разработан точный график посещения населённых пунктов. Составлено «Географическое описание реки Волги для путешествия ея Императорского Величества по оной реке» на основе присланных из приволжских городов карт, и им руководствуются капитаны судов. Построены летние дворцы для отдыха сиятельной путешественницы, заложены провиантские базы (через каждые 80 вёрст!) для снабжения участников похода, в местах торжественных встреч заранее возведены триумфальные арки.

«Ничего приятнее быть не может, как вояжировать без устали целым домом», – отмечает Екатерина. Речной караван движется не слишком быстро – на ручной тяге гребцов скорости невысоки. Береговые волжские ландшафты проплывают мимо путешественников медленно – успеешь не только рассмотреть их во всех подробностях («Волга не в пример лучше Невы», – писала Екатерина М. Воронцову), но и заучить и… даже заскучать. На «Твери» развлекают себя тем, что коллективно переводят книгу французского писателя Ж.-Ф. Мармонтеля «Велисарий». Каждому, включая Екатерину, раздали по одной главе.

Профессор С. М. Шпилевский, чей очерк об этом путешествии был издан в Казани в последней четверти XIX века, числит среди этих «переводчиков» и Григория Орлова. Возможно, упомянутый там же Владимир Орлов, знавший языки едва ли не лучше остальных братьев, помогал брату с переводом. Григорий же, скорее всего, пребывал здесь в привычной ему роли «души общества». Тем более что каких-либо чрезмерных мер конспирации, прикрывающей его отношения с главой плавучего «дома», с Екатериной, предпринимать не стоило: собравшиеся прекрасно понимают место Орлова при дворе, если уж это было отчётливо видно даже зарубежным дипломатам. Например, французский посланник Беранже писал: «Чем более я присматриваюсь к господину Орлову, тем более убеждаюсь, что ему недостаёт только титула императора… Он держит себя с императрицей так непринуждённо, что поражает всех, говорят, что никто не помнит ничего подобного ни в одном государстве со времени учреждения монархии. Не признавая никакого этикета, он позволял себе в присутствии всех такие вольности с императрицей, каких в приличном обществе уважающая себя куртизанка не позволит своему любовнику».

Точно не известно, был ли в той компании ещё один малозаметный участник экспедиции – Алексей Бобринский, сын Екатерины и Орлова. Он, родившийся накануне переворота, для этого слишком мал. Он и для путешествия слишком мал. Если Екатерина и взяла его, то лишь оттого, что её первенец, признанный всеми наследник Павел Петрович, прихворнул – а вдруг окажется так, что наследником станет Алексей Григорьевич?

Да, пишут, что Бобринский тоже плыл по Волге, но внятных свидетельств очевидцев об этом нет. Тем более не пишет об этом сама Екатерина.

Оба родителя относятся к своему сыну более чем прохладно. В зрелом возрасте он лишь однажды встретится с матерью – при своём убытии за границу. Встреча пройдёт сухо, речь будет лишь о денежном довольствии для Алексея… От Григория Орлова, который воспитанию сына никогда ни минуты не посвятил, Бобринский унаследует лишь часть своего дворянского герба – орла, но не какие-либо качества, полезные окружающим. Зато унаследует, к сожалению, склонность к разгулу, которую отяготит, словами современника, знавшего Алексея, «беспечность и нерадение видеть или узнать что ни есть полезное». Может, поэтому толку из него не выйдет, а выйдет рядовой, «затрапезный» помещичек, без амбиций отца или матери.

«Здесь народ по всей Волге богат и весьма сыт, и хотя цены везде высокие, но все хлеб едят, и никто не жалуется и нужду не терпит», – спускаясь вниз по Волге, восторгалась Екатерина. Вполне возможно, что – находясь под влиянием умильных оптимистичных речей Григория Орлова и других «гидов».

Но это – как бы из разряда прибрежных красот, которые подчас обманывали глаз. Сойдёшь на берег – иногда уже не то.

«Сей город ситуацею (то есть расположением и ландшафтным окружением. – Авт.) прекрасен, а строением мерзок (…), губернаторский дом, канцелярия и архив, всё или на боку лежит, или близко того…» – пишет Екатерина Никите Ивановичу Панину о Нижнем Новгороде. Симбирск ещё хуже: «город самый скаредный». Мало того, тут ещё и недоимки по налогам в казну с соли и вина обнаружились немалые – 107 тысяч рублей, из-за «краж и разных несчастливых приключений». В Казани ей нравится больше: «Мы (…) нашли город, который всячески может слыть столицею большого царства. Приём мне отменной, нам отменно он кажется; кои четвёртую неделю видим везде ровную радость, а здесь ещё отличнее. (…) Я живу здесь в купеческом каменном доме, девять покоев анфиладою, все шёлком обитые; кресла и канапеи вызолоченныя; везде трюмо и мраморные столы над ними…» Тем более что в Казани «триумфальные ворота такие, как я ещё лучше не видала».

И в Чебоксарах понравилось: «Чебоксары для меня во всем лучше Нижнего Новгорода». Здесь «Ея величество соизволила пойти в карете за город, дабы собственным озрением осмотреть принадлежащие для корабельного строения адмиралтейству дубовые рощи: куда прибыв, несколько времени пешком по оным ходити изволила» (Из синодика Чебоксарского Троицкого монастыря).

Поселений в ходе путешествия она навестила немало. Была в Угличе, Рыбной слободе (нынешний город Рыбинск), Городце.

Не могла миновать Кострому – родовое гнездо Романовых, продолжательницей династии которых себя чувствовала. Побывала в Ипатьевском монастыре и пожертвовала обители 3000 рублей, а город одарила гербом – с изображением своей флагманской галеры в поле голубом, как вода.

Четыре дня провела в Ярославле, где уже была в 1763-м. Встреченная салютом из 81 пушечного залпа, опять посетила святыни и мануфактуры, на устроенный в её честь бал явилась в русском платье и кокошнике и благосклонно выслушала «Оду на прибытие Её Величества из Москвы в Ярославль» Василия Майкова, ярославца по рождению. Но с тою же благосклонностью выслушала и жалобы на ярославского воеводу – и тут же велела Сенату заменить его: «По нерасторопности своей должность свою исполняет с трудом и не может способствовать восстановлению мира между купечеством».

Так что график, разработанный для неё, императрица тщательно соблюдала.

Другие же участники похода могли действовать по собственному распорядку. Всякий их выход на берег как бы увеличивал «охват» Поволжья высоким вниманием. Например, в силу малозначимости села Кимры сама она здесь на берег не сошла, зато ознакомился с поселением граф Владимир Орлов. Для него это путешествие вообще стало весьма значимым: на Волге он ближе познакомился с одной из любимых фрейлин императрицы, баронессой Елизаветой (Элисабет) Штакельберг. Дочь директора Лифляндской коллегии экономии не отличалась неимоверной красотой или, как княгиня Дашкова, мужской твёрдостью характера. Так – тихая «мышка», скромная и нежная. Может быть, этим и «взяла» графа: достаточно уже Орловых, способных махать саблей или кулаками, Владимир Григорьевич и сам – будто не из их породы. Уже на следующий год он сочетался с нею браком.

Многого Орловы ждут от посещения императрицей имения, управляемого Иваном Григорьевичем. Смысл тут такой: приобретено оно на «наградные», выданные братьям после переворота. По общему согласию, на эти деньги куплена под Симбирском деревня Головкино. Впрочем, так она называлась при прежнем владельце, теперь же зовётся Вознесенским.

И вот этот знаменательный день – 14 июня – наступил. Екатерина посещает имение И. Г. Орлова, расположенное в 10 вёрстах от берега Волги.

Пока другие братья блистают в свете, Иван, вышедший в отставку из гвардии капитаном вскоре после 9 июля, уже привык хозяйствовать. Тем более что и за родовое гнездо братьев после смерти отца пришлось отвечать ему, как старшему из наследников, хоть и было ему тогда лишь двенадцать лет. А отправившись на учёбу и армейскую службу, отвечать издалека – из столицы. Нравом и поведением он не столько «орёл», несмотря на фигуры графского герба, сколько, скорее, «медведь», живущий на отшибе и одиноко охраняющий от чужаков территорию, на которой может укрыться в своей берлоге. «Он никогда не хотел занимать никакого места ни при дворе, ни в армии. Он принял только графское достоинство, значительные имения и ежегодную пенсию в 20 000 рублей», – так охарактеризовал старшего из братьев целых восемь лет проживший в России секретарь саксонского посольства при дворе Екатерины II Георг-Адольф Вильгельм фон Гельбиг в своих заметках «Русские избранники и случайные люди в XVIII веке». На Волге Иван уже успел построить новую двухпрестольную церковь во имя Вознесения Господня и Иоанна Богослова (по ней и село назовут, а соседнее, заложенное Орловым, – Ивановкой, в честь него и Иоанна Богослова), а также огромный дворец «готической архитектуры», в котором и принял Екатерину II.

Дворец простоит долго, сгорит только в середине XIX века. Впрочем, сегодня нет уже следа и от самого имения: 50-е годы века XX оно попадёт в зону затопления при строительстве Куйбышевской ГЭС и уйдёт на дно. Сейчас же Екатерина в восторге от увиденного. И не только от волжской «готики». Она считает, что все здесь пребывают в довольстве: «Хлеб всякаго рода так здесь хорош, как ещё не видала: по лесам же везде вишни и розаны дикие, а леса иного нет, как дуб и липа; земля такая чёрная, как в других местах в садах на грядах не видят, – пишет она Н. Панину. – Сии люди Богом избалованы; я от роду таких рыб вкусом не едала, как здесь. И все в изобилии, что себе представить можешь, и я не знаю, в чем бы они имели нужду; все есть и все дёшево».

Наряженные в лучшее крестьяне посыпают перед нею дорогу солью как символом благополучия и довольства: соль ценна, но здесь её много и она дешева: ведь самый прибыльный промысел здесь – добыча столь важного в быту продукта! И по этой соляной дорожке крестьяне прокатили Екатерину… в санях, как зимой по снегу.

Довольна государыня – довольны и Орловы. Иван заранее живописал братьям потенциал и перспективы угодий, окружающих имение, в котором он уже освоился. Может освоить и соседние земли – плодородные, богатые лесом и уже отчасти заселённые.

Легенда гласит – якобы Екатерина II остановилась на одной из волжских гор под названием Светёлка и предложила стоящему рядом Григорию Орлову: «Что взглядом окинешь, все твоё будет!» Но это – легенда. На самом же деле Орловы, ещё пускаясь в путь с монархиней, были намерены просить императрицу о новой милости: отдать им, по сути, всю Усольскую вотчину.

Вот и местный помещик Мещеринов расхваливает им местность как «лучшее в целой России по обилию лесов, лугов, пашенных земель, рыбных ловель и всяких угодий, орошаемых Волгой с обеих сторон». Мещеринов печётся и о своих интересах: он надолго сделается верным советчиком и помощником Орловых в исполнении их волжских интересов. Надо так понимать, что и своих тоже.

Так что не только Екатерина осматривает Вознесенское и окрестности, но и Григорий с Владимиром тоже. Посмотреть есть на что. Много позже наследники рода (устами Марии Владимировны Орловой-Давыдовой) будут по-прежнему восторгаться: «Усолье – прелесть (…) Здесь чувствуется величие и простор, близость к природе».

Век XVIII. 14 июня 1767 года. Путешествие Екатерины по Волге. Посещение имения братьев Орловых – села Вознесенское

Отказа Орловым, конечно же, не будет. В 1768 году Екатерина пожалует им «все казённые земли на Самарской Луке и прилегавших к ней местам за р. Усой, со всеми населяющими их крестьянами в вечное и потомственное владение». Правда, в обмен они должны сдать (и сдадут) в казну свои прежние имения, включая родное для самых старших из братьев, в Московской, Новгородской и Тверской губерниях. Обменом они будут даже похваляться как очень успешной операцией. Достаточно сказать, что сдадут они поместья с семью тысячами душ крепостных, а получат – более девяти тысяч (в счёт шли, конечно, только мужчины). Между приказом императрицы и сенатским указом пройдёт всего два дня, и без всякой бюрократической волокиты Орловы получат большой массив земель, да ещё и компактный – можно считать, государство в государстве площадью в 300 000 десятин. Подарены им были и ненаселённые территории – «лежащие на горной стороне реки Волги в Самарской Луке земли и угодья, кроме помещичьих, начиная от Рождественской волости и до писцовой межи Усольской волости, как вверх, так и вниз по реке Волге».

Что до помещичьих угодий, Орловы начнут и их прибирать к рукам – где покупать, где судиться за право владения. Если, конечно, земли того стоят. Захватят они и волжские заливные луга, множество островов с лесами и рыбными тонями, и постфактум всё это будет одобрено верховной властью. А безводные участки Орловы предпочитали брать в аренду, благо плата за такие не могла быть высока.

В конце концов из владений Орловых составится целая волость, названная в честь благодетельницы – Екатерининской.

То, что такое «государство в государстве» требует большого внимания, братьев не смущало. В этом они всегда полагались на домовитого и расчётливого Ивана. Авторитет «большака» признавался ими безоговорочно.

Несмотря на не такую уж большую разницу в возрасте, они называли Ивана «старинушкой», «папинькой-сударушкой». И даже не садились в его присутствии без разрешения. А ещё – регулярно писали старшему, отчитываясь обо всех новостях своей жизни, а также жизни других Орловых. Каждый из них понимал: если что утаишь – брат расскажет.

В столице Иван со времени отставки бывал лишь изредка, наездами, только по делам. Петербургская дороговизна волжскому помещику решительно не нравилась. Правда, одна фамильная (да и почти всеобщая по тем временам) страстишка была ему не чужда: карты. Увлёкшись, даже хозяйственный Иван способен был спустить за один вечер несколько тысяч рублей. Благо было где: этот не светский человек был не просто членом, а одним из основателей первого в России джентльменского клуба – московского Английского, среди шести подписей основоположников под правилами клуба была и его подпись. Аглицкий клуб славился не только кухней, но и картёжной игрой. Попасть в его члены долгое время было важной привилегией, поскольку больше 300 человек в нём состоять не могли.

Вот вам и «не светский»!

Такое впечатление, что Иван Григорьевич избегал не «света» вообще, а именно светских дам. Благо в Аглицкий клуб – по правилам, им же и подписанным – они не допускались. Женщины – они же каждая в душе сваха, пойдут на приступ, станут допытываться, отчего до сих пор не женат, а с браком «старинушка» действительно не торопился, и даже очень не торопился.

Женился Иван Григорьевич только в пятьдесят лет, взяв за себя Елизавету Фёдоровну Ртищеву, сестру главнокомандующего русскими войсками в Грузии, генерала от инфантерии. Была она на 17 лет моложе мужа, но бывала разница в возрасте между супругами и поболее. На брак он долго не решался, сватовство затягивалось. Возможно, из-за этого всё те же светские дамы пустили пикантный слушок о свадьбе: будто бы долгое время Иван состоял в связи с Марией Васильевной Лихаревой, по мужу – Ртищевой, то есть – матерью невесты.

Современница писала: «Проведя жизнь в пороке, она решила, чтобы не терять своего влияния на Орловых, сделать свою красавицу дочь любовницей графа. Но нрав дочери был полной противоположностью материнскому, понадобилось 10 лет испытаний, чтобы граф Иван снизошёл с высоты своего положения и согласился жениться на ней».

Проигравшись в Петербурге, расстроенный Иван Григорьевич тут же собирался домой, в деревню – в свою «берлогу». Правда, больше расстраивала его безалаберность Григория, чьи долги Ивану часто приходилось гасить. В 1775 г. Владимир Орлов писал брату Алексею в Италию: «Старинушка (…) устал, как собака, от занятий делами брата Григория… Недовольный расходами его, говорит, что принуждён платить по-княжески, а мошна у него дворянская…» Сердило «старинушку», скорее всего, то, что самого Григория, в отличие от Ивана, совесть совершенно не мучила за его мотовство и долги. Хотя понять можно было обоих: от «папиньки» добыча денег требовала сообразительности и хозяйственной разворотливости, а Гриша жил, считай, на подножном корму – подарками императрицы да собственных подхалимов, желавших угодить фавориту. Ворчать да вздыхать – такой он взял тон, смолоду вжившись в положение самого старшего и мудрого.

В хозяйственных делах Иван был, можно считать, ретроградом, модных новаций не вводил. Хотя и принимал некоторые решения, казавшиеся поначалу неожиданными и даже спорными. Например, изучив земли в Усолье, объявил, что крестьянам, жившим на гористом правом берегу Волги, следует переселиться на заливные луга левобережья. Крестьяне переселяться с насиженных ещё предками мест не хотели и просили у барина милосердия, но потом были ему только благодарны, выкупаясь из крепостной зависимости, заводя собственные хозяйства, а то и переписываясь в купцы: на левом берегу земли и впрямь были плодороднее и позволяли работящему – разбогатеть. Впрочем, не их благосостояние составляло главный предмет заботы: богатели в итоге и Орловы.

Личная скромность не покинет Ивана до самой его смерти в 1791 году. «Старинушке» тогда будет всего-то 58-й год – ничтожно мало по нынешним меркам. Между прочим, он поучаствует в работе екатерининской Комиссии по составлению нового Уложения, призванной сделать так, «чтоб люди боялись законов и никого бы, кроме их, не боялись», и даже будет избран её маршалом, то есть председателем, но, не приступая к этим обязанностям, откажется в пользу генерал-аншефа А. И. Бибикова.

Вот почему Иван Григорьевич для нашего времени – самый «неизвестный» из Орловых, хотя, как мы видим, он и играл во внутрисемейных делах роль, так сказать «определяющую и решающую». Даже Гельбиг, рекомендующийся большим знатоком «случайных людей», бессилен нам чем-либо помочь – на сей раз не нашлось у него какого-нибудь «саксонца», у которого наготове масса любопытных сведений. Наоборот, Гельбиг умудрится даже переврать год смерти Ивана Григорьевича, полагая, будто тот «жил ещё в 1794 году».

Характерной для тех времён собственной большой семьи у Ивана не получится: восьмилетний брак детей не дал. После смерти «папиньки» его братья впервые разделят имения между собою. Приволжские вотчины были разделены на две части: та, что с центром в селе Новодевичьем, досталась Фёдору Григорьевичу, а вторая, с центром в селе Усолье, – Владимиру Григорьевичу. Вотчины в Центральной России – Орлову-Чесменскому.

Разделят без каких-либо распрей. И выделят 1500 душ крепостных и вдове старшего брата. Она, кстати, мужа, похороненного в фамильном склепе Орловых в подмосковном селе Отрада, переживёт надолго – на 43 года.

А пока – корабли плывут по Волге, от города к городу. Тридцать два дня продлится путешествие «целого дома». К счастью, на этот раз ничем вроде «дела Мировича» поездка не омрачена и не приходится волноваться, что, захватив с собою таких верных своих защитников, как Орловы, самодержица «оголила» столицу.

После Симбирска Екатерина отправилась в Петербург – уже посуху. Григорий Орлов вместе с членами Канцелярии опекунства иностранных дел посланы в Саратов по делам немецких колоний в Поволжье. Учёный брат его Владимир, вспоминая пленившую его Элисабет Штакельберг, продолжит спускаться вниз по Волге – до самой Астрахани, чтобы продолжить начатый по велению монархини дневник с детальным описанием волжских земель и их коммерческих потребностей, наблюдениями за течением рек и направлением прорытых каналов.

Галера «Тверь» вернётся в Казань в соответствии с распоряжением императрицы: «Буде не можно безвредно до Петербурга довезти построенныя для нашего плавания по Волге суда, то повелеваем адмиралтейской коллегии оныя перевести до Казани, и тамо по своему разсуждению или переделав употреблять для своих перевозок по Волге реке, или вытаща в удобном месте на берег под сараем хранить». И её будут там хранить (как велит Александр I, «не переменяя того вида, какой она имела во время Высочайшего путешествия»).

А вот собственное судно Григория Григорьевича «Севостьяновка», извините за каламбур, канет в воды Леты: что с ним стало, мы не знаем.

В 1888 году для хранения екатерининской галеры построят специальный деревянный павильон. Переживёт она и Октябрьскую революцию, но в 1956-м вследствие детской шалости с огнём павильон сгорит, повторив судьбу дворца в Вознесенском. Так что от «Твери» останется только её модель в Национальном музее Татарстана. От «Севастьяновки» же не останется и этого…

«Sic transit gloria mundi». Так проходит слава мирская.

Впрочем, это от судна следа не сыщешь. А след его владельца, как и других Орловых, отчётливо виден в истории страны.

…В половине пятого часа пополудни от Адмиралтейства дали залп три пушки. Снова облака порохового дыма поплыли к «Невской першпективе» и Зимнему дворцу. Снова – потому что это был уже «третий звонок», возвещавший о начале зрелища. Первый раздался в два часа и адресован был участникам действа: пора готовиться, переодеваться в шатрах у Летнего дворца. Второй прозвучал полчаса назад: зрителей созывали рассаживаться по местам.

Так 27 июня 1766 года в Санкт-Петербурге начинался первый в России «карусель».

Сразу оговоримся: здесь нет опечатки, слово употреблялось именно в мужском роде. Не только это слово изменится в процессе становления русского литературного языка. Например, для людей XVIII века «портфель» был не «он», а «она» – «сафьянная портфель». Что до «каруселя», то даже написание его имело разночтения. Первая российская газета «Санкт-Петербургские ведомости», учреждённая когда-то Петром Великим, полагала, что писать следует – «каРРусель».

В конце концов, само понятие только-только заимствовали. Его по-петровски завезли из Европы, где такое развлечение прижилось давно. Карусель был (остановимся на этом варианте) подражанием средневековым рыцарским турнирам и состоял в конных состязаниях с применением оружия по манекенам. При этом он имел черты карнавала: участники непременно переодевались в костюмы более ранних веков или иных земель и культур.

Ориентировались на французские рисунки, хранившиеся в эстампном кабинете, созданном для обучения цесаревича. И на богатый опыт обер-шталмейстера князя Петра Ивановича Репнина, видывавшего подобные развлечения в Вене и Мадриде. Его и назначили директором каруселя.

Идея вообще-то родилась ещё два года назад. 1764-й был омрачён «делом Мировича» и гибелью русской «Железной маски» – Ивана Антоновича. Требовалось чем-то отвлечь жителей столицы, по которой ходили глухие слухи об очередном убийстве «законного правителя». Почему бы и не «каруселем»?

Ещё весной Екатерина II «повелеть соизволила быть публичному каруселю будущего июля в резиденции своей в Санкт-Петербурге. Теперь стараются о приготовлении к сему великолепному празднику; а в каком порядке все сие происходить должно, о том в печатном плане каруселя обстоятельно объявлено». Однако то лето в столице решительно не задалось. «Красных», жарких дней вроде тех, в которые произошёл переворот 1762-го, не дождались. Итальянский путешественник и авантюрист Казанова (с ним мы ещё встретимся на страницах этой книги) писал: «Всю империю оповестили о великолепном празднестве… и князи, графы, бароны начали уже съезжаться из самых дальних городов, взяв лучших коней… Погожий день без дождя, ветра или нависших туч – редкое для Петербурга явление. В Италии мы ждём всегда хорошей погоды, в России – дурной. (…) За весь 1765 год в России не выдалось ни одного погожего дня. Витязи провели зиму в Петербурге, а у кого на то денег недостало, воротился домой».

Зрелище перенесли на следующее лето.

…По «второму звонку» зрители, глотая горький дым, стали рассаживаться. Для них на Дворцовой площади, которая в то время представляла травянистую лужайку, был по проекту Антонио Ринальди выстроен временный деревянный амфитеатр на несколько тысяч зрителей, пятиярусный, прямоугольный со скруглёнными углами, с отдельными ложами для императрицы, наследника Павла Петровича и для двенадцати судей, которым предстояло определить победителей соревнований. От арены амфитеатр был отделён барьером, который художники Гавриил Козлов и Пьетро Градицци расписали гирляндами, воинскими доспехами, львиными головами. Как говорится, «занимайте места согласно купленным билетам». Но нет, билеты покупать не приходилось – их раздавали желающим бесплатно и вне зависимости от сословной принадлежности, действовал лишь «дресс-код»: следовало быть прилично одетым. Хотя, если задуматься, это тоже служило определённым ограничением…

Те, кто успел, рассаживались в амфитеатре. Другие смогли отчасти утолить любопытство, разглядывая кавалькаду, следовавшую по Невскому к дворцу и месту ристалища.

Посмотреть было на что. Участники «каруселя» делились на четыре группы, называвшиеся кадрилями.

«До сего времени то натурально всяк судил, что по краткости времени, хотя и увидевши нечто новое и немалым иждивением устроенное, думать однакож не мог, чтобы представлено было сие в России такое небывалое действие в столь великой огромности… Благородство оного требовало по приличности особливого великолепия; но сверх чаяния все зрители увидели переливающуюся гору богатства и изобилия в драгоценных каменьях и всякаго рода Кавалерских и конных золотых и серебряных уборах, в древности Российских сокровищ всегда сохраняемых, а к сим увидено было богатство новых украшений и искусство в изобретениях, которыми четыре кадрили были различены. Каждая представляет нам народ свой в той степени, в которой старые и новые писатели упоминают их славнейшия ополчения. Сие величественное представление восхищало дух благородных зрителей и удивляло весь народ знаменитым проворством Кавалеров. Но не меньше вело на ту же цель нежностью и приятством, когда все увидели в том же ополчении и с такими же кавалерскими доспехами дам благородных в брони военной на колесницах по древнему обыкновению каждаго народа устроенных… Одеяние Кавалеров богато блистало драгоценными каменьями, но на дамских украшениях сокровища явились неисчетныя: словом, публика увидела брильянтов и других рода каменьев на цену многих миллионов…» («Санкт-Петербургские ведомости»).

Кадрили возглавляли: Славянскую – «Генерал-Порутчик орденов Александра Невского и Святые Анны кавалер, Его Сиятельство Граф Иван Петрович Салтыков» (будущий генерал-фельдмаршал), Римскую – «Генерал Фелдцейгмейстер и разных орденов кавалер» граф Григорий Орлов, Индийскую – «Обер-Шталмейстер Действительный Камергер и орденов Белого Орла и Святые Анны кавалер, Его Сиятельство Князь Петр Иванович Репнин», Турецкую – «Генерал-порутчик Лейб-гвардии Преображенского полку Пример-Маиор и ордена Александра Невского кавалер, Его Сиятельство» граф Алексей Орлов.

Вот такие совпадения и заставляют придумывать легенды о предвидении, которое-де свойственно было важным действующим лицам истории. «Карусель» будто бы предсказал будущую роль Алексея Орлова в Морее вообще и в Чесменском сражении с турками в частности.

А «славян» поначалу намеревалась возглавить лично Екатерина II. Но уже первый опыт путешествий по стране показал ей (как и вы могли увидеть в VIII главе) уровень, как мы сказали бы сейчас, подхалимажа провинциалов к «первому лицу», что уж говорить о льстецах из «высшего общества». Императрица поняла, что все ей будут поддаваться в состязаниях, лишая турнир подлинной конкуренции, и от затеи отказалась.

А вот участие других представительниц прекрасного пола в соревнованиях всячески поощрялось. Отсюда и упоминание «дам благородных» в главном печатном официозе страны. Можно считать, что Екатерина как бы продвигала идею гендерного равенства. Только от верховой езды дамы были избавлены. Конечно, каждая из соискательниц умела держаться в седле, но в случае падения амазонки могла произойти какая-нибудь неприличность с её юбками. Пусть лучше амазонки сидят в колесницах, которыми управляют возницы из числа дворян невысоких воинских званий.

И вот кадрили въехали в амфитеатр, «музыка звук громкий и по роду многих нововымышленных инструментов никогда не слыханный произвела», главный судья соревнований дал команду начинать «курсы» – заезды.

Главным судьёй Екатерина назначила генерал-фельдмаршала Христофора Антоновича (Бурхарда Кристофа) фон Миниха. Графа вернула из ссылки, в которую его отправила Елизавета Петровна. Миних в дни переворота был на стороне свергнутого императора, подавая ему вполне резонные советы: человек, который отличался не только на полях сражений, но и в дворцовых интригах при Анне Иоанновне, и, кстати, сам имел опыт свержения всесильного Бирона, знал толк в таких делах. Из-за близости к Петру III Миних в число любимцев Екатерины не войдёт, однако же будет прощён за прошлые заслуги – да и в силу возраста: в рассказах о Екатерининской эпохе можно часто встретить упоминания «престарелого Миниха». Вообще-то в год «каруселя» Миниху – 65. Но рядом с императрицей, которой в мае стукнуло тридцать семь, – и впрямь «престарелый». Назначение в главные судьи невинного развлечения – знак умеренной благосклонности к ветерану двора, покаявшемуся и присягнувшему Екатерине.

Первые «курсы» отведены амазонкам. Они стреляли из лука по мишеням и метали «жавелоты» (от фр. javelot – дротик).

Наступает время кавалеров. На арену выезжают четыре колесницы, по одной от каждой кадрили. Они должны выполнить шесть воинских упражнений сломать ланцу (копьё) о кинтану (вообще-то – квинтин, quintain, столб с мишенью для удара копьём), метнуть жавелот в картонную фигуру тигра или кабана, в другую такую фигуру выстрелить из пистолета, срубить голову соломенного чучела, поднять шпагой с пьедестала головной убор, копьём поддеть кольцо.

На очереди – следующие четыре колесницы…

Болельщики в амфитеатре неистовствуют, не стесняя себя. А судьи оценивают действия участников этой бескровной войны. Учитывались не только попадания дротиков и пуль – «рыцарю» следовало сохранять на лошади должное положение, заставить лошадь начать скачку обязательно с правой ноги и не сбиваться с шага… Конкуренция остра!

Кавалькада отправляется теперь в Летний дворец. В его Большом зале победителей картонных тигров и соломенных чучел ждут «прейсы» – призы за искусство, показанное «как рыстанием на коне, метанием жавелотов, так и действием прочих кавалерских в набегах военных орудий».

Миних велеречив: «Вы, знаменитые дамы и кавалеры, показали теперь опыт сими благородными действиями, достойный вашего рождения, и имеете причину ласкать себя, что получаете ныне удовольствие и аппробацию Её Императорского Величества, также Его Императорского Высочества Государя Цесаревича, и похвалу всей публики». Он обращается к графине Наталье Петровне, младшей дочери действительного тайного советника, сенатора и камергера Чернышева: «Государыня моя! Вы та персона, которой я уполномочен вручить первый прейс, выигранный вашим приятнейшим проворством». Вручает ей «тресиле», сиречь цитернадель или эгрет, то есть заколку для пышной причёски – в виде бриллиантовой розы – и продолжает: «Сверх оной принадлежит вам ещё право раздать прекрасными вашими руками прейсы всем дамам и кавалерам, которые они заслужили».

Между прочим, Наталья Петровна выйдет замуж за князя Голицына, будет служить фрейлиной при дворе четырёх императоров, проживёт удивительно долгую – 93 года! – жизнь и станет… прообразом пушкинской Пиковой дамы наряду со своею тёзкой Загряжской. А пока 25-летняя амазонка наделяет наградами тех, кого судьи выбрали победителями ристалища. Среди женщин это 22-летняя фрейлина Анна Васильевна Лопухина, дочь сенатора и будущая фаворитка Павла I, ей вручена табакерка с бриллиантами, и совсем юная, 16-летняя, графиня Екатерина Александровна Бутурлина, получившая бриллиантовый перстень. (Представьте себе: в конце века Анна и Екатерина так рассорятся, что за эту ссору мужа последней, князя Долгорукова, удалят от двора!)

Награждены и возницы всех трёх победительниц.

А среди «рыцарей» лучше всех показал себя подполковник Кирасирского полка князь Иван Андреевич Шаховской (бриллиантовые петлицу и пуговицу на шляпу) полковник и унтер-шталмейстер Василий Михайлович Ребиндер (трость с бриллиантовым набалдашником) и Конной гвардии ротмистр граф фон Штейнбок (бриллиантовый перстень).

Орловых нет в числе лучших. Тогда почему мы рассказываем об этом событии, примечательном, но вроде бы не принёсшем славы нашим героям?

Не торопитесь. Главы кадрилей по европейской традиции в «ристаниях» лично не участвуют, их роль – декоративная. Но Орловы не слишком и расстроены тем, что собственную удаль показать им не удалось. Братья знают, что Екатериной, решившей, что «карусель весьма был хорош», намечен ещё второй тур состязаний.

Покрасоваться перед трибунами они уже покрасовались, но рассчитывают показать перед трибунами всё своё умение.

И действительно, сразу после представления во дворце оперы «Дидона», то есть уже в сумерках и при свете факелов, пышное зрелище повторилось. И традицию Орловы нарушили, сойдясь в поединке.

У дам опять первенствовала будущая «Пиковая дама» всё с тем же возницей – конногвардейским поручиком бароном Иваном Ферзеном. А вот два наших гиганта победителя между собою не выявили. Ничья! – определили судьи. Третье место отдали всё тому же графу фон Штейнбоку, а для лидеров назначили «переигровку» на следующий день.

Писали, что, несмотря на отсутствие публичного объявления о проведении дополнительного «каруселя» не последовало, зрителей в амфитеатре и по улицам собралось почти столько же, как и в первых двух представлениях.

Взглянем на этот день глазами репортёра официозного издания: «Явилися Их Сиятельства Граф Григорей Григорьевич и Граф Алексей Григорьевич в бронях и ополчении кавалерском, дабы пред Лицем Её Императорского Величества, Его Императорского Высочества и всей публики определить свой жребий, о первенстве особливыми доспехами; для которого сих обоих Кавалеров действия (…) дан был сигнал в 4 часа из пушек, по которому Его Сиятельство Граф Григорей Григорьевич от Летнего дворца, а Его Сиятельство Граф Алексей Григорьевич от Малой Морской в марш вступили к амфитеатру».

Движение каждого отряда открывалось конвоем Конной гвардии. За гвардейцами ехали герольды Римской и Турецкой кадрили. Далее вели лошадей, богато убранных по обычаям представляемого кадрилью народа. Потом следовали оркестр кадрили, копьеносцы, знаменосцы, щитоносцы… Заключал шествие ещё один конногвардейский конвой.

И всё – ради того, чтобы выяснить, кто победит – «римлянин» или «турок»

Григорий – на вороном жеребце, в стилизованных римских доспехах, в руках – пика, невский ветер трепал роскошный плюмаж на кавалергардской каске. В главы кадрили, посвящённой давно исчезнувшей империи, его определила, скорее всего, собственной волей императрица. Именно с героями античной истории любила сравнивать своего избранника Екатерина II, писавшая Вольтеру: «Граф Орлов, Герой, уподобившийся тем древним Римлянам, кои существовали в цветущем состоянии Республики, и имеющий свойственную тем временам храбрость и великодушие».

Алексей – в тюрбане… Интересно, вспоминал ли он своё главенство в петербургской Турецкой кадрили, задумывая Архипелагскую экспедицию и состоя в кордебаталии Чесменского сражения?

Но и сейчас «римлянин» и «турок» выступают практически на равных. С большим трудом арбитрам удаётся всё-таки определить, что победил «римлянин». Старшему брату вручат золотую медаль и лавровую ветвь. Младший удовлетворится «призом зрительских симпатий»: дамы-зрительницы, снимая со своих головных уборов живые цветы, соберут для него букет.

Похоже, впрочем, что либо оба Орловых, либо Алексей немножко схитрили. Они понимали: победа Григория как «Героя, уподобившегося древним Римлянам» будет приятнее Екатерине. А следовательно, и полезнее для Орловых, которые ещё многого хотят добиться.

Что касается соперничества, то никто из братьев никогда всерьёз не ревновал друг к другу. Всю жизнь они будут демонстрировать сплочённость, характерную далеко не для всех дворянских родов. Отчасти именно этим объясняется их живучесть при дворе и общая успешность. Их «соперничество» на ристалище с лукавым исходом – ещё одна иллюстрация к тому, что Орловы, поддерживая друг друга, смогут добиться значительного влияния на судьбу Отечества.

Век XVIII. Июнь 1766 года. Санкт-Петербург. Григорий и Алексей Орловы на царской «карусели»

Если к кому из братьев Орловых точнее всего подошло бы звание «кондотьера», так это к Алексею Григорьевичу. «Атаманом Алеханом» звали его однополчане.

Случайно ли в этом прозвище нет ничего ни уменьшительного, ни ласкательного – скорее уж, слышится какая-то гипербола. Да ещё присутствуют отзвуки титула «хан», в точном переводе – «властитель»; титула – по эмоциям, понятным русскому уху и доступным русской памяти – связанного не только с властностью, но и со стремительным набегом и беспощадностью.

Если Григорий был, как мы уже увидели, кондотьером балов и романтических свиданий, то Алексей, родись он веком раньше, да где-нибудь в Европе, вполне сгодился бы в кондотьеры – распорядители отрядов из наёмных воинов, на которых держалась власть мелких итальянских государей и городов-коммун.

Внешне такой же красавец, как и старший брат, кровь с молоком и 203 сантиметра росту, характером он удался всё же ближе к легендарному предку-стрельцу. Начало биографий братьев внешне схоже: Алексей тоже начал военную службу солдатом лейб-гвардии Преображенского полка, в начале знаменательного 1762 года был сержантом. Однако предпочтения имел иные, чем Григорий. Он был больше забияка, нежели кутила, больше искатель приключений, нежели сибарит.

Не факт, кстати, что Алексей якобы был склонен к неумеренному употреблению горячительных напитков («согласно обычаю Севера», как напишет французский дипломат Жан Анри Кастера, хотя и об эпохе Екатерины II, но по другому поводу). Скорее это было из тех легенд, которые молодые офицеры распространяли сами о себе, бравируя этим «обычаем Севера». Точно знаем мы, что однажды в письме к приятелю Алехан советовал адресату «пить со вкусом и не слишком допьяна, а в росхмель», не теряя рассудка. Правда, рекомендация будет дана тогда, когда главные молодеческие подвиги Алексея останутся позади. Но даже если он и основывался на личном печальном опыте, всё же понятно, что ценность рассудка, не повреждённого спиртным, была ему известна.

Разгул для Алексея выражался прежде всего в стычках с сильным соперником, в знаменитом «раззудись, плечо, размахнись, рука». Мы уже знаем, откуда на его лице появился безобразный рубец, кто оставил ему эту метку, знаем даже, что Алексею ничего не стоило впоследствии примириться с человеком, который это сделал, раз уж тот оказался достойным – по бойцовским качествам – соперником.

Не брезговал он и такой простонародной забавой, как кулачные бои. Много позже, удалившись от государевой службы в частную жизнь, Алехан станет покровителем этих жестоких молодеческих развлечений, глубоко уходящих корнями в историю.

Ещё в летописи Нестора под 1068 годом говорится: «Видим бо игрища уточена, и людей много множество, яко упихати друг друга позоры деюще от беса замышленаго дела». В 1274 году митрополит Кирилл собрал во Владимире собор, на котором между иными правилами постановлено: «отлучать от церкви участвующих в кулачных боях и боях «кольями». Историк Николай Костомаров в своём «Очерке домашней жизни и нравов великорусскаго народа в XVI и XVII веке» описывал это развлечение неприязненно: «Чаще всего на льду (…) охотники собирались партиями по данному знаку свистком, обе бросались одна на другую с криками; (…) бились неистово, жестоко, и очень часто многие выходили оттуда калеками, а других выносили мёртвыми» – хотя и находил, что оно «способствовало развитию силы и ловкости», а также «русские приучались к ударам, побоям, которые (…) делали русских неустрашимыми и храбрыми на войне». Тем более что эти бои были не просто дракой, все участники, независимо от сословной принадлежности, подчинялись общим правилам, запрещавшим зажимать в кулаках посторонние предметы, бить соперника в пах, добивать упавшего, а также мстить за победу. Нарушителю этих канонов могло достаться не только от соперников или зрителей, но и от собственных «товарищей по команде».

«Григорий Григорьевич также был знаток и любитель этого спорта, но более случайно, более так сказать, мимоходом, между прочим», – напишут в журнале «Русский архив» в 1904 году. Если Григорий – любитель, то Алексей – почти профессионал. И если молодость, позволяющая самому выйти на ледяной «ринг», скоротечна, то зрелость (и материальное благополучие) – подходящие условия для того, чтобы выступать организатором «потехи». В московском Нескучном саду, под окнами зимнего дома отставника Орлова, будут происходить массовые стычки, привлекавшие массу зрителей, ещё большую, нежели количество их участников. Здесь собирались фабричные, целовальники, мясники, среди которых были герои, известные всей Первопрестольной, попечением Алехана для них подвозили целыми возами кожаные рукавицы для сбережения рук в битве.

Бои «стенка на стенку» Алексей Григорьевич считал отличной военно-стратегической игрой, походящей для воспитания будущих рекрутов и даже младших командиров, хотя сам в молодости предпочитал сходиться один на один. Орловы даже создали в имении Григория, в печально памятной Ропше, специальный манеж для тренировок особо одарённых бойцов и пытались учредить специальную наградную звезду. Мечтая придать народной забаве профессиональный статус, Алехан, можно сказать, опередил время, и его можно считать предтечей «импортированного» позже в Россию английского бокса, правила которого стали складываться в Англии примерно в то же время – в 60-е годы XVIII века.

Любопытно, что интерес к этому до конца не оформившемуся спорту передался и Александру Чесменскому. А. А. Лебедев в статье «К истории кулачных боёв» (журнал «Русская старина», 1913 г.) писал, ссылаясь на авторов более раннего времени: «Молодой Чесменский отличался необыкновенной силой и страстно любил кулачные бои. Под Девичьим монастырём, на громадном поле или на Москве-реке выставлялась на боях этих особая палатка, где окружённый знакомыми и любимцами-силачами, он следил за ходом боя и иногда выходил драться сам, но только один на один». В точности как Чесменский-старший!

Избыточная сила Алексея (о нём говорили, будто он способен одним ударом сабли отсечь голову быку и играючи завязать узлом кочергу, Гаврила Державин уверял, что граф мог одной рукой сдержать и остановить скачущую шестёрку лошадей) просила выхода – и всегда находила его.

Сама история Архипелагской экспедиции и Чесменской битвы – это история о небывалой решительности человека, готового принять на себя и нести огромный груз ответственности, опираясь разве что на бескрайнюю веру в себя и свои силы. Напомним, что Алексей Орлов, будучи профессиональным военным, к морской службе никакого отношения не имел. Тем не менее не побоялся стать фактическим руководителем морской экспедиции. Он явно рассчитывал не на познания в морском деле, а на умение руководить людьми, вливая в них собственную энергию. Командующие русскими эскадрами Спиридов и Эльфинстон спорили и ссорились, но Орлов, предоставив каждому из самолюбивых адмиралов свободу действий, сумел объединить их усилия уже тем, что принял на себя ответственность перед императрицей за ход и результат сражений, путь к которым сам же и проложил, подавая брату Григорию прожект «диверсии» против Порты для его представления Совету при Высочайшем дворе. Ещё одна интересная деталь, характеризующая волевую натуру Алексея Орлова; оба адмирала были значительно старше его по возрасту. На 34 года и 15 лет соответственно.

Общий же неуспех русских в сухопутном походе, как уже говорилось, связан скорее со слабой поддержкой со стороны местных повстанцев из отрядов, пышно названных «Спартанскими легионами». А вот Наваринская операция, в которой принял личное участие Алексей Григорьевич, закончилась взятием турецкой крепости. Русские победы привели к тому, что почти три десятка островов перешли в русское подданство и стали именоваться «Архипелагским великим княжеством» или «Архипелагской губернией» – которая просуществует, правда, всего четыре года, до того момента, когда будет подписан Кючук-Кайнарджийский мир с Турцией и «губернию» обменяют на Крым и Приазовье.

Правда, князь Юрий Владимирович Долгоруков, намного переживший наших героев (он скончался 90-летним в 1830 году), в своих военных мемуарах пытался преуменьшить заслуги не только Спиридова и Грейга, но и Орлова («…графы Орловы, если отобрать то, что они не заслужили, тогда едва ли останутся на них кафтаны»), и преувеличить собственные. Однако спишем это на объяснимую ревность представителя одного из старейших родов знати, потомков Рюриковичей, к графам «в первом поколении».

В конце концов, фамилия князя родилась от прозвища, которое первый из его предков получил за мстительность: у него, дескать, длинные руки. И девиз на гербе Долгоруковых был таков: «В Бозе надежда моя». Орловы же на Бога, как полагается доброму христианину и как предписано народной пословицей, надеялись, но, не плошая, рассчитывали на себя – на свои «твёрдость и постоянство».

Кстати, о гербе. Чесма принесла Алексею Григорьевичу не только двойную фамилию и памятник-столп в честь победы, установленный в парке Царского Села, не только шпагу, эфес и ножны которой были усыпаны драгоценными камнями, не только перстень с портретом императрицы взамен потерянного во время битвы (стоит ли упоминать такие мелочи, как серебряный столовый сервиз, 60 тысяч рублей и трость с компасом в рукояти). С разрешения Екатерины II в герб Алексея Григорьевича был добавлен кейзер-флаг, развевавшийся на грот-мачте корабля, на котором Орлов находился в кордебаталии при Чесме. Теперь он развевался и над геральдическим щитом с орлами и львами.

Грамота императрицы Екатерины II от 10 сентября 1773 года на внесение в герб генерал-аншефа графа Алексея Григорьевича Орлова кейзер-флага за истребление турецкого флота при Чесме.

Такой стяг, представлявший собою соединение сухопутного драгунского креста и синего Андреевского, присваивался командующему всеми морскими силами. Но командующие могут меняться, а в Указе императрицы говорилось: «Соизволяем Мы, чтобы сей флаг, который он умел столь кстати и счастливо употребить, остался у него на всю его жизнь, и чтоб он, будучи на кораблях наших, мог выставлять его, когда рассудит». Честь очень высокая, если вспомнить, что существовал ритуал, согласно которому в царствование Екатерины II кейзер-флаг поднимался только «принцем крови» – будущим императором Павлом I.

Грамота Императрицы Екатерины II на внесение в герб генерал-аншефа графа Алексея Григорьевича Орлова кайзер-флага за истребление турецкого флота при Чесме

С того момента герб Алексея Григорьевича стал отличаться от гербов остальных его единоутробных братьев. Различия, конечно, имелись и между самими братьями. Но не столь разительные, как можно подумать, вспоминая «силовые» подвиги Алехана. Вовсе не был он бездумным ухарем, только завязывателем кочерги в узел.

Григорий – тоже, казалось бы, далеко не интеллектуал, тем не менее остался в истории благодаря тем же свойствам, которые позволили его младшему брату – «сухопутному» Алексею нести ответственность за флот и прославиться великой победой. Григорий Орлов отличался повышенным интересом к умным людям. Желчный князь Михаил Щербатов, нелицеприятно описавший многих своих современников, о Григории отозвался так: «Во время Орлова дела шли довольно порядочно, и государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Люди не были обижены, самолюбие государыни истинами любимца укрощаемо часто было. Орлов никогда не входил в управление не принадлежащего ему места, никогда не льстил своей государыне, к которой неложное усердие имел, и говорил ей с некоторою грубостью все истины, но всегда на милосердие подвигал её сердце; старался и любил выискивать людей достойных». Для этих «достойных» он становился кем-то вроде современного продюсера, используя свои возможности для того, чтобы такие люди стали известны Отечеству.

Григорий Григорьевич всемерно поддерживал Михаила Ломоносова, чья война с академическими кругами разгорелась с новой силой после кончины Елизаветы Петровны, к Ломоносову благоволившей. При восшествии на престол Петра III, немецкие ученые пр поддержке Петра намеревались перестроить Российскую Академию наук на немецкий лад. На Михаила Васильевича начинаются гонения. Сенат отменяет своё распоряжение о назначении Ломоносова управителем Петербургской фарфоровой фабрики. Он начинает болеть. Мелкие придирки со стороны власти постоянно отрицательно воздействуют на его здоровье и работоспособность.

Все меняется после переворота 1762 года. Уже через несколько дней после провозглашения Екатерины II императрицей Григорий Орлов посылает к Ломоносову своего младшего брата Фёдора. Тот сообщает Михаилу Васильевичу о готовности Григория Григорьевича Орлова оказать Ломоносову всяческую поддержку и помощь.

Михаил Васильевич отвечает благодарственным письмом и на следущий день присылает Фёдору Орлову документы, свидетельствующие о своих успехах в науках и с просьбой ходатайствовать перед императрицей о присвоении Ломоносову чина статского советника.

Сразу после переворота 1762 года Михаил Васильевич польстил новой императрице в оде: «Науки, ныне торжествуйте: Взошла Минерва на Престол». Однако лесть слабо тронула сердце Екатерины.

Слишком свежа была память об аналогичной оде Ломоносова на день восшествия на престол императора Петра III, напечатанной Академической типографией тиражом 1200 экземпляров.

Но рекомендации Григория Орлова подействовали, на одном из официальных приёмов Ломоносов вручил государыне план составления «Российского атласа».

Екатерина стала давать Ломоносову различные поручения. Уже в сентябре 1762 года она поручила Михаилу Васильевичу ознакомиться с опытами придворного садовника Эклебена по выращиванию особым способом ржи и пшеницы и дать о них своё заключение. В этот же день Ломоносов написал положительную заметку, отметив в ней, что садовнику удалось получить богатый урожай этих культур, усиливая их кущение. Екатерину очень интересовали подобные опыты, как человек прагматичный, она искала пути более интенсивного развития страны. Сельское хозяйство в аграрной России следовало развивать в первую очередь.

Талант ученого и заступничество фаворита сделали своё дело. В декабре 1763 года Екатерина уже подписывала указ о присвоении Ломоносову чина статского советника с жалованьем 1875 рублей в год.

Своего заступника Григория Орлова Михаил Васильевич тоже почтил стихами: «Любитель чистых Муз, защитник их трудов…» А ещё – подарил «защитнику Муз» «метеорологический инструмент» и своё руководство его научными занятиями.

После смерти друга Орлов купил у вдовы Ломоносова его бумаги, поручил своему секретарю привести их в порядок и бережно хранил архив.

Он же представил Екатерине II нижегородского механика-изобретателя Ивана Кулибина. Тот преподнёс императрице свои уникальные карманные часы с музыкальным аппаратом на несколько мелодий и крошечным автоматическим «театром» с подвижными фигурками, был назначен заведовать механической мастерской Академии наук, и таким образом появились средства для научных работ русского самородка.

«Продвинул» Григорий Григорьевич и начинающего драматурга Дениса Фонвизина. Потому что очарован был комедией «Бригадир», в которой Фонвизин высмеял отечественных галломанов и галломанию. Усилиями Орлова внимание на Дениса Ивановича обратила и императрица. Она, допустим, Фонвизина не полюбит – в силу как своего неудачного соперничества с ним в драматургии, так и его близости к хитроумному Панину. Но влияние при дворе Денис Иванович иметь будет.

Не меньшую роль сыграл Григорий Григорьевич в судьбе архитектора Василия Ивановича Баженова, основоположника русского классицизма. Талантливый сын дьячка, один из лучших выпускников Академии художеств уже был известен в Европе, но когда вернулся оттуда на родину, не получил ни профессорского места, ни заказов. Чтобы поддержать архитектора материально, Орлов не только дал ему, никогда не служившему в армии, чин капитана артиллерии, но и порекомендовал Екатерине. В результате у Баженова появились заказы…

Дилетантская восторженность Григория и его способность увлекаться самыми неожиданными вещами чем-то роднила его… с самим Петром Великим. Граф интересовался естественными науками: ставил опыты с электричеством, извлекая путём трения искры из шёлковых обоев; исследовал свойства льда; в своих покоях оборудовал обсерваторию, в которую придворные с интересом ходили посмотреть в телескоп на звёздное небо.

Именно дружба с Михаилом Ломоносовым, который ещё за три года до своей смерти разработал проекты научного подхода к задачам и методов их реализации в сельском хозяйстве и земледелии, подвигла Григория Орлова стать одним из инициаторов создания «Вольного экономического общества». В 1763 году, на второй год царствования императрицы Екатерины II, Михаил Васильевич Ломоносов составил документ под названием «Мнение об учреждении Государственной коллегии сельского домостроительства». Согласно этому трактату управлять коллегией должен специалист в естественных науках в звании президента. Планировалось, что в ней будут собирать иностранные книги на тему сельского хозяйства, популяризовать прогрессивные способы его ведения и издавать сборники статей по итогам изучения состояния экономики государства.

Зная бюрократические принципы работы многих правительственных организаций, в том числе и Академии наук, Ломоносов предполагал что преимущество Общества будет заключаться в независимости и неподчинении его никаким правительственным организациям, в том числе и самому правительству. Впоследствии эта идея была блестяще реализована Григорием Орловым и другими видными царскими чиновниками.

Следует отметить, что начиная с первой половины XVIII века специализированные сельскохозяйственные и экономические общества начали функционировать в Шотландии – 1723 год, Ирландии – 1736 год, затем в Швейцарии – 1747 год, в Англии – 1753 год и во Франции в 1757 году.

Существование подобных сельскохозяйственных и экономических обществ в Западной Европе послужило примером к учреждению такого же общества и в России.

Российское Общество возникло по инициативе передовых представителей дворянства и деятелей науки, которые были заинтересованы в успешном развитии сельского хозяйства и промышленности. Общество создавалось с твёрдым намерением изучать условия хозяйственной жизни страны и распространять сведения, полезные для сельского хозяйства. С этой целью учредители впервые продекларировали о необходимости систематически собирать статистические сведения.

22 мая 1765 года придворный библиотекарь императрицы, статский советник Иван Иванович Тауберт подготовил «план патриотического общества для поощрения в России земледельства и экономии».

Первое собрание учредителей состоялось 15 июня 1765 года в Санкт-Петербурге в бывшем Штегельмановом доме, где жил Григорий Григорьевич Орлов. План поддержали и согласились на вступление в Общество 14 членов, вместе с самим Иван Ивановичем Таубертом. Это были:

1. Граф Роман Иларионович Воронцов – действительный камергер, действительный тайный советник, сенатор.

2. Граф Григорий Григорьевич Орлов – генерал-фельдцейхмейстер и генерал-адъютант императрицы.

3. Адам Васильевич Олсуфьев – министр кабинета императрицы, член государственной коллегии иностранных дел и сенатор.

4. Граф Иван Григорьевич Чернышев – действительный камергер и член Коллегии адмиралтейства.

5. Барон Александр Иванович Черкасов – действительный камергер, медицинской коллегии президент.

6. Григорий Николаевич Теплов – действительный статский советник.

7. Иван Иванович Тауберт – библиотекарь императрицы, статский советник.

8. Тимофей Иванович фон-Клингштет – вице-президент Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел.

9. Андрей Андреевич Нартов – артиллерии подполковник, Берт-коллегии монетного двора член.

10. Пекин – ученый секретарь и член Медицинской коллегии, коллежский советник.

11. Модель – член Медицинской коллегии, надворный советник.

12. Леман – профессор химии, член Петербургской Академии наук и Королевскопрусской Академии горных дел.

13. Фальк – профессор ботаники при Аптекарском саду.

14. Эклебен – придворный садовник.

Через три месяца, в собрании 21 сентября 1765 года, по предложению графа Григория Григорьевича Орлова в число учредителей был принят пятнадцатый член – действительный камергер и егермейстер Польман.

Создатели самодеятельного Общества утвердили его устав 26 июня 1765 года в Санкт-Петербурге. Основные принципы устава заключались в том, что:

– общество основано на добровольном соединении членов, управляться будет самостоятельно под председательством президента, который будет избираться каждые четыре месяца;

– споры о рангах и старшинстве между членами «отрешаются», каждый «садится где ему угодно»;

– общество состоит из действительных членов, корреспондентов и «аускультантов»;

– президент один ничего приказывать не может, расходы из общественной кассы может ассигновать только с ведома собрания, имеет один голос при голосовании;

– каждый член объявить должен, каким образом он Обществу служить надеется. Члены обязаны делать и сообщать опыты по всем частям народного хозяйства, от земледелия, звериных и рыбных промыслов до горных дел и мануфактуры, а также делать собственные сочинения по разным частям приватной и государственной экономии, делать извлечения из иностранных писателей о экономий «применимых в России»;

– сочинения, отобранные большинством голосов, печатать под названием: «Труды Вольного Экономического Общества к поощрению в России земледелия и домостроительства».

На первом заседании Общества должность президента была предложена Роману Иларионовичу Воронцову, как наиболее знатному из присутствующих особ. Воронцов отговорился за недостаточным знанием языков, которые, по его мнению, президент должен знать. За отказом Воронцова президентство было предложено Григорию Григорьевичу Орлову, как «поощрителю и любителю всяких полезных знаний». Но некоторые члены от имени графа Орлова заявили, что, «по множеству занятий, этого звания на себя принять не может».

Первым президентом Общества был избран Адам Васильевич Олсуфьев – тайный советник, сенатор и Государственной коллегии иностранных дел член. Он был выбран в первые президенты Общества ещё до утверждения устава и оставался им до 1 января 1766 года.

Граф Орлов занимал пост президента Общества с 1 января по 1 сентября 1766 года. За период своего президентства Григорий Григорьевич закажет у архитектора Ж. Б. Валлен-Деламота проект здания для Общества на углу Невского проспекта и Дворцовой площади, которое будет построено в 1768–1775 годах.

На собрании Общества 21 сентября 1765 года, в присутствии графа Орлова, было принято решение ходатайствовать перед императрицей, о принятии письма инициаторов Вольного экономического общества и «иметь ему Ея Величества печать и в ней девиз». Письмо сразу после составления было написано «по отменному усердию к Обществу, самим его сиятельством графом Григорием Григорьевичем Орловым и всеми членами подписано».

И, по единодушной просьбе всех членов Общества, Григорий Орлов поднёс это письмо императрице.

Через три недели действительный статский советник Г. Н. Теплов вручил президенту Олсуфьеву присланное от императрицы письмо к Вольному экономическому обществу.

В знак благоволения к начинанию, Екатерина II разрешила использовать в символике Общества свой герб и девиз: «Пчелы, в улей мед приносящие» с надписью: «полезное».

Вольное экономическое общество – по существу, первая в России независимая научная и общественная организация. Общество назвали вольным, потому что оно не подчинялось никаким правительственным ведомствам. И в этом огромная заслуга Григория Орлова, который не только поставил свою весьма весомую подпись под посланием Екатерине II, составленным инициативной группой, лично представил его императрице и добился её положительного решения.

Полное название Общества звучало так: «Императорское вольное экономическое общество к поощрению в России земледелия и домостроительства».

Общество ставило своей основной задачей изучение положения русского земледелия, условий хозяйствования и распространение полезных для сельского населения сведений. Оно состояло из трёх отделений: сельскохозяйственного, сельскохозяйственных технических производств и земледельческой механики, политической экономии и сельскохозяйственной статистики.

Письмо инициаторов Вольного экономического общества императрице

Ответ императрицы господам Вольного экономического общества

Ответ императрицы господам Вольного экономического общества

Герб Вольного экономического общества

Датой основания Вольного экономического общества России (ВЭО России) является 31 октября 1765 года, когда Екатериной II в ответном послании инициаторам создания Общества было объявлено о согласии на создание Общества и утверждено название Общества. Одной из основных задач Общества было распространение в массе читающей публики здравых понятий по разным отраслям сельского хозяйства. Реализовалось это через печатание различных полезных сведений для употребления не только в сельском хозяйстве, но и в домоводстве и промышленности. Первоначально все издания Общества печатались за счёт Кабинета Ея Императорского Величества. Безусловно, это заслуга Григория Орлова, т. к. ещё в начале учреждения Общества граф Орлов объявил на одном из собраний, что последовало Высочайшее повеление, чтобы Общество печатало свои сочинения на счёт Кабинета. В период с 1765 по 1918 год вышло 345 томов Трудов Вольного экономического общества.

С первых же выпусков «Трудов Вольного экономического общества к поощрению в России земледелия и домостроительства» в этих сборниках издаются прелюбопытные трактаты, темы которых лишь спустя более двух веков могут показаться наивными, касающимися прописных истин. На самом деле тогда эти истины прописными не были, а порой и истинами ещё не считались.

Вольное экономическое общество решило положить в основу своей деятельности прочную базу – статистические сведения, начало использовать такую форму исследований, как научные экспедиции.

Важное направление деятельности ВЭО – поддержка прогрессивных начинаний в экономике. Для поощрения экспорта Обществом была учреждена первая медаль. Оно постановило награждать «золотой медалью в 25 червонцев всех, кто, какого бы звания ни был, в наступающем 1766 г. больше других привезет пшеницы зерном для отпуска за море к Санкт-Петербургскому или Архангельскому портам и докажет, что оное количество действительно в чужие края отпущено на российских или иностранных кораблях, но не меньше, чем от 500 до 1000 четвертей».

Один из основателей Вольного экономического общества Григорий Орлов и сам выступил в качестве автора статьи в одном из ранних выпусков «Трудов…». Это были «Практические примечания о содержании конских заводов с присоединёнными к оным некоторыми к экономии служащими советами, основанными на искусстве».

Важный вельможа, впрочем, выступил не под своим именем, а под псевдонимом. Для этого он выбрал «говорящую» фамилию, видимо, связанную с одним из фамильных качеств Орловых. Так появился на свет автор Фёдот Удалов, начавший своё «примечание» с важного вопроса: «В каких местах конской завод определять?» – и со знанием дела на него ответивший: «…где большие реки есть, при которых обыкновенно бывают места высокия, бугристыя и сухие буераки» (то есть небольшие овраги).

Любопытен и перечень публикаций в «Трудах…» разных лет, принадлежавших перу разных авторов: «О плодородии озимых», «О заведении запасного хлеба», «О приготовлении навоза», «О разных родах удобрения земель», «О лёгком способе делать дороги всегда приметными», «Уведомление о употребляемом Китайцами в изготовлении настоящего фарфора Као-лине», «Об употреблении дубового леса», «Описание к изображению печи, служащей к сушению всякого овоща выгодным и способным образом». И даже «О истреблении кротов».

Публикации вызывали отклики «с мест». И в сборниках появлялись не только статьи записных естествоиспытателей, но и «письма читателей» – вроде «Письма к Обществу о предузнавании способного времени к посеву хлеба через пчёл, убивающих и выносящих своих трутней». Хлопотливые «пчёлы» помещичьего звания приучались внимательно наблюдать за действительностью, делать полезные выводы из опыта своих крестьян и делиться ими с общественностью. Всем хотелось, чтобы откровенных «трутней» в Отечестве было поменьше. На титульном листе «Трудов…» весьма кстати изображён был улей в окружении инструментов и плодов земледельческого труда, а из улья вылетает рой неустанных тружениц-пчёл. И над ними начертано: «Полезное».

Человек, которого Екатерина впоследствии будет упрекать в отсутствии основательности, между прочим, предложит Обществу программу научного исследования «Полезно ли даровать собственность крестьянам» и, основываясь на работе победителя конкурса, члена Дижонской академии де Лабея, первым заговорит о необходимости постепенного освобождения крестьян с наделом земли. Несвоевременно, конечно, но в том не Орлова вина.

Одной из первых крупных акций Общества стала пропаганда возделывания в России картофеля. Благо здесь инициатива исходила от самой императрицы. По повелению Екатерины II посылки с этим новым и неизвестным в нашей стране корнеплодом, а также печатные наставления о способе его разведения и употребления были отправлены российским губернаторам.

Принято считать, что первопроходцем в деле русского картофелеводства был сам Пётр Великий. Во всяком случае, Вольное экономическое общество часто ссылалось именно на авторитет царя-реформатора, якобы приславшего на родину мешок семенной картошки ещё в конце XVII века. Тем не менее ни при нём, ни при его преемниках на троне прорыва в картофелеводстве не случилось. При дворе его если и подавали к столу, то скорее в качестве десерта – посыпая сахаром. А народные массы и вовсе называли картошку «чёртовым яблоком», «плевком дьявола», «плодом блудниц». Противились новшеству и не только «тёмные массы», но и некоторые аристократы, из неумеренного патриотизма заявлявшие, что разведение «немецкого овоща» подрывает русское национальное достоинство.

Лишь при Екатерине – да и то из-за голода, разразившегося в 1760-х годах в некоторых районах страны – Сенат велел массово сажать новую для России сельхозкультуру, основываясь на рапорте Медицинской коллегии, посчитавшую, что лучший способ борьбы с голодом «…состоит в тех земляных яблоках, кои в Англии называются потейтес, а в иных местах земляными грушами, тартуфеляни и картуфелями». А Вольное экономическое общество давало агротехнические советы по выращиванию «земляных яблок». И уже в 1766 году картофель стали возделывать кое-где в окрестностях Петербурга и в Новгородской губернии (кстати, тогдашний новгородский губернатор Яков Ефимович Сиверс вступил в Вольное экономическое общество одним из первых).

Хотя высокоурожайной культуре предстояло ещё пройти долгий путь, прежде чем её нарекут «вторым хлебом». И будут относиться к ней именно как к хлебу насущному. Повсеместно картофельная ботва закурчавится по стране только спустя почти сто лет. Перефразируя известное изречение, можно сказать, что «жернова цивилизации мелют в России медленно, но муку дают превосходную».

Тогда же, то есть через сотню лет, Вольное экономическое общество дождётся и отмены крепостного права, которую предвосхищало в своих исследованиях, и тогда станет очагом либеральной и демократической мысли, требуя дальнейшего проведения реформ, которые должны были покончить с отсталостью страны. Орлова давно не будет на свете, но этот вольный движитель общественной мысли создавался при его деятельном участии.

Об особом положении Вольного экономического общества свидетельствует и первое его месторасположение в столице: на углу Дворцовой площади и Невского проспекта, совсем рядом с дворцом императрицы. И лишится Общество «Монаршей милости» только в самом конце правления Екатерины Алексеевны, когда монархиня решит – довольно неожиданно – что задачи, которые ставят перед собою «вольные экономисты», не приносят России пользы. На самом деле важнее была, видимо, другая причина, тоже упомянутая Екатериной: по мнению императрицы, сборники трудов Вольного экономического общества плохо продавались. Хотя можно с уверенностью сказать, что не члены ВЭО в этом виноваты, а низкий уровень грамотности в стране, где даже многие аристократы читали мало, тем более – по-русски. Поистине – медленно мелют русские жернова…

Если говорить об Алексее Орлове, то и он был не чужд интереса к наукам – или к тому, что современники совершенно серьёзно считали наукой. Казалось бы, что за дело этому силачу и любителю кулачного боя до оккультизма и прочей эзотерики? Однако же в 1762 году, ещё до переворота, он стал членом мистического кружка графа Сен-Жермена, как раз посетившего Россию. Даже через 12 лет после этого, встречаясь с графом, он называл его своим «другом» и «отцом».

Можем допустить, что с Сен-Жерменом, который занимался алхимическим «улучшением» бриллиантов и жемчужин и получением золота, выполнял секретные поручения европейских государей и вообще окружал себя облаком тайн, Орлова роднила склонность к авантюрам. Разница, впрочем, бросается в глаза: Сен-Жермен, человек неизвестного происхождения и возраста (он вообще рекомендовался «бессмертным»), был, даже с точки зрения авантюриста Джакомо Казановы, «прирождённым обманщиком», аферистом. Алексей Григорьевич же был готов пуститься на самую рискованную авантюру, но афер не прокручивал никаких. Конечно, Сен-Жермен, утверждавший, что возраст его составляет 300 лет, был авантюристом и даже аферистом. Как был аферистом сам Казанова, приехавший в Россию в 1765 году исключительно с целью продать Екатерине II разработанную им схему государственной лотереи, которую он безуспешно пытался сбыть другим европейским государям. И как Джузеппе Джованни Батиста Винченцо Пьетро Антонио Маттео Франко Бальсамо, то есть «граф Калиостро», который явится в Петербург в 1779-м и о котором сама Екатерина напишет пьесу под недвусмысленным названием «Обманщик». Но «мистические курсы» Сен-Жермена и интерес к ним – явление, в чём-то симптоматичное для времени, в которое живут наши герои, братья Орловы.

«Эзотерические» штудии становятся некоей альтернативой традиционной, патриархальной религиозности, которую пошатнул Пётр Великий, отчасти неумышленно. Конечно, в высшем свете есть много искренне верующих людей, есть даже ханжи и есть фарисеи, но…

Первый российский император, постоянно поминавший Божью волю, тем не менее, постоянно искал практических доказательств её проявления и пытался вскрывать механизмы чудес, поверяя их, так сказать, физико-химическими методами. Достаточно вспомнить, как Пётр вместе с русским шотландцем Яковом Брюсом, новгородским губернатором, вскрыв гробницу святого Никиты в новгородском Софийском монастыре, изучал природу нетленности мощей. Любитель учёности, создатель знаменитого «Брюсова календаря» – и лютеранин – относил причину наблюдаемого явления «к климату, к свойству земли, в которой прежде погребены были, к бальзамированию телес и к воздержанию жизни, и сухоядению или пощению». А православный Пётр, по описанию токаря-академика Андрея Нартова, кощунственно вытащил мощи из раки, «посадил, развёл руки, паки сложил их, положил и спросил: “Что скажешь теперь, Яков Данилович? Отчего сие происходит, что сгибы костей так движутся, яко бы у живого и не разрушаются и что вид лица аки бы недавно скончавшегося?”»

Мистические штудии же сводятся к наблюдению за сверхъестественным и даже соучастию в нём, но не к прозекторскому препарированию чуда. Участие в собраниях, подобных кружку Сен-Жермена, – проявление своеобразной фронды образованного класса, фронды против чисто внешней религиозности и ханжества.

Элитарная фронда – вполне по характеру Алексею Григорьевичу.

А вот к плутовству Алексей, как и Григорий, относился неприязненно. Щербатов счёл нужным отметить, что Григорий, «взросший в трактирах и в неблагопристойных домах», где много времени проводили за карточными играми, от увлечения молодых лет отказался и азартные игры оставил. Более того, «Орловы убедили императрицу запретить азартные игры, – писал Казанова. – Многие дивились, что запрету способствовали те самые Орловы, что только игрой и жили (…). Орловы знали, что игрок, вынужденный кормиться игрой, не может не плутовать, и потому имели все резоны запретить промысел, в коем преуспевали одни плуты».

Екатерина братьев охотно поддержала. Её беспокоили, впрочем, не вопросы морали, а принятый ею курс на сохранение прав дворянства, а по сути – на благоденствие самой аристократии как таковой. В июле 1763 года она пишет московскому главнокомандующему П. С. Салтыкову: «Граф Пётр Семенович! Не могу я не сказать вам, что доходят до меня неприятные из Москвы слухи о начавшейся по отъезде моём [после коронации] разорительной карточной игре. Вы сами знаете, что такие неумеренные игры ни к чему боле не служат, как только к единственному разорению старых дворянских фамилий (…) ибо промотавшийся дворянин найдётся обязанным продавать свои деревни, которых другие дворяне, не имея достаточного числа к покупке денег, купить не в состоянии; а в таком случае и останется покупать одним фабрикантам, кои, чтобы только иметь деревни за собою, всегда лишнее передать могут, отчего и запрещение о непокупке ими деревень в неисполнение приходить может. Того ради прикажите накрепко смотреть, чтобы ни в какие большие и азартные игры не играли, и подтвердите в полицию, чтобы публикованные о том указы точно наблюдаемы были».

Симпатии к Алексею вызывало и то, что к своим приключениям разного рода и к себе самому обладатель кейзер-флага умел относиться с юмором. Один из лучших русских исторических анекдотов посвящён тому, как постаревшему Алехану некий губернатор жаловался, что его облыжно-де обвиняют во взятках. «Вот-вот, – подхватил Орлов, – то же самое было со мною: в Италии распустили слух, будто я за бесценок скупаю и похищаю старинные памятники». И добавил: «И заметьте, мой друг, как только я перестал это делать, слухи сразу прекратились…»

Знаменитый шрам, придавший облику Алехана нечто зловещее (одна юная дама, вынужденная поцеловать старого графа, будет говорить, что при этом от страха лишилась чувств), – недостаточный повод, чтобы и впрямь считать его каким-то разбойником. Может быть, он и похож был на «прирождённого цареубийцу», как говорила Загряжская, однако сегодня историки почти уверенно отрицают личное участие Алексея Орлова в убийстве Петра III. Кроме документа сомнительной достоверности (записки Алексея Григорьевича, точнее – «копии с копии»), в котором, как вы помните, всё равно не было речи о том, что император погиб от собственной руки Орлова, никаких других признаний на эту тему Орлов никому никогда не делал, своей причастностью к «ропшинскому делу» не похвалялся – даже в кругу тех, кто мог бы оценить это как заслугу, а не как грех.

И вряд ли – из страха. Запугать этого человека было, кажется, невозможно ничем. Когда стали говорить о возможном браке государыни с Григорием Орловым, один из творцов переворота, Фёдор Хитрово, бывший секунд-ротмистр Конной гвардии и сослуживец вахмистра Потёмкина, теперь состоявший на службе придворной камер-юнкером, составил «комплот», то есть заговор против Орловых. Цель состояла исключительно в том, чтобы избавиться от власти новых графов, но отнюдь не Екатерины – Хитрово, наоборот, надеялся на более значительную благодарность за 28 июня с её стороны, чем получил. Малочисленные заговорщики сошлись на том, что «Григорий Орлов глуп; но больше всего делает брат его Алексей: он великий плут и всему делу причиной», и истребление Орловых начинать следует с последнего из них. Однако на стол императрицы лёг донос на Хитрово от одного из его товарищей. Говорят, правда, что в документе узнаваем был почерк Григория… Как бы то ни было, Хитрово был всего лишь сослан в своё поместье, а документы, касающиеся его дела, Екатерина запечатала в секретный конверт. В некотором смысле, она даже извлекла для себя пользу из допроса Фёдора Алексеевича: он подтвердил ей, что заключение морганатического брака приведёт в смятение российское дворянство. Что же до Алексея, то «великий плут» лично встретился с Хитрово в кабинете самодержицы, и камер-юнкер извинился перед ним за свои речи о необходимости убить его. Но Алексей и не выглядел ни испуганным, ни разгневанным – и, кстати, не старался впоследствии как-либо отомстить удалённому в деревню Хитрово. Может быть, он как опытный заговорщик и не видел ничего странного в преступной идее бывшего ротмистра. А то и подумал, что, совершись на него, силача, покушение, то ещё неизвестно, чья бы взяла.

Во второй половине следующего века, в царствование Александра II, в Санкт-Петербурге установят памятник Екатерине Великой. Силуэтом своим он напоминает посвящённый 1000-летию России монумент в новгородском кремле, что не удивительно: автор у них один – Михаил Осипович Микешин. На уникальном новгородском памятнике российской государственности в группе «Военные деятели и герои» можно увидеть Алексея Орлова.

И на петербургском монументе у ног императрицы Микешин среди фигур девяти видных деятелей эпохи поместит Алексея Орлова. А вот Григорию среди важнейших сподвижников императрицы места не найдётся.

Правда, имелся (не осуществившийся) проект дальнейшего расширения мемориала за счёт установки вокруг монумента ростовых фигур и бюстов других видных деятелей, которых немало дало долгое екатерининское царствование. Вот там предполагалось увековечить и Григория. Но даже не во весь рост, а лишь по грудь, и, повторим, не у самых ног императрицы.

Век XIX. Великий Новгород. Алексей Орлов на памятнике «1000-летия России», торжественно открытом в присутствии императора Александра II 8 сентября 1862 года

Нельзя сказать, чтобы братья при жизни мерялись заслугами. И, наверное, удивились бы, если бы знали, что память Отечества сделает их соперниками, и потомки будут взвешивать деяния каждого, отмечая, кто добился большей чести. Но факт остаётся фактом: век XIX оценил Алексея Григорьевича выше, чем многолетнего фаворита Екатерины.

Век XIX. Алексей Орлов на памятнике Екатерине II, торжественно открытом 24 ноября 1873 года в Санкт-Петербурге в присутствии императора Александра II

16 сентября 1771 года в московский Донской монастырь ворвалась яростная толпа, вооружённая топорами и кольями. Уже второй день кряду осатаневшие жители Первопрестольной мечутся по городу в поисках виновников своей беды – бывшая столица погибает от моровой язвы, как тогда называли чуму, к сентябрю умирает уже до 800 москвичей в сутки. На кого толпе укажут – тот и виновник. Сейчас толпа ищет архиепископа Амвросия. Виноват, по мнению простого народа, конечно, он, потому что именно архиепископ запретил массовые паломничества к Боголюбской иконе Божией Матери, что над Варварскими воротами Китай-города.

На эту икону стали возлагать большие надежды после того, как некий священник взялся передавать «вещий сон» одного фабричного, которому было-де видение, будто явилась пред ним Богородица со словами, что у той надвратной иконы никто вот уже тридцать лет не ставил свечей, за что Христос решил наслать на Москву каменный дождь, но она умолила Сына Божьего ограничиться только трёхмесячным мором. Значит, икона могла бы и больше смягчить участь города. Тем более что сказывали, будто именно она избавила от мора Владимир, где было много заболевших.

Священники многих городских церквей даже перенесли к Варварским воротам аналои, чтобы служить молебны. И москвичи молились и, приставив лестницы, поднимались к лику, чтобы его лобызать. Но проклятые лекаришки заявили, что это от заразы не избавит, наоборот – через лобзания «язва» будет только шире распространяться, а архиепископ, видать, не в Бога верует, а в лекарей, оттого и хотел спрятать икону от москвичей, заперев её внутри храма.

Прятать икону отговорил генерал-поручик Пётр Еропкин, которому из столицы был вверен надзор за ситуацией из-за позорного бегства и губернатора, и московского главнокомандующего графа Салтыкова – даже граф, победитель Фридриха II в битве с пруссаками при Кунерсдорфе, испугался бунтующих горожан.

Икону убирать побоялись, а вот стоявший у ворот сундук, в который москвичи складывали пожертвования Боголюбской иконе, опечатали. «Богородицу грабят!» – взревел город.

С этим криком толпа («в народе сём находились боярские люди, купцы, подьячие и фабричные», докладывал Еропкин) и разграбила накануне Чудов монастырь. Всё в монастыре переломали, а заодно опустошили винные подвалы – это уж как водится. Теперь в Донском монастыре искали Амвросия – и нашли: мальчик, невинная душа, заметил архиерея на хорах, в платье простого чернеца, и выдал его. «Он колдун, он вас морочит!» – заорал некий Василий Андреев, прежде чем первым наброситься на Амвросия. Архиепископа забили насмерть.

Тем временем часть толпы громила больницы, карантинные дома – а заодно грабила особняки знати, выехавшей из Белокаменной, спасаясь от эпидемии. И преследовала врачей. Жертвой чуть не стал основатель русской эпидемиологии Данила Самойлович-Сущинский. Доктор отговорился тем, что он – всего лишь подлекарь, решений не принимающий, а только подающий микстуры. Знали бы, что именно он первым доказал заразительность чумы через соприкосновение и, таким образом, опасность массовых сборищ, хотя бы и возле икон, – не сносить бы ему головы.

Искали и Еропкина. Благо Москва хорошо знала сутулую фигуру рослого генерала. Но тот уже вызвал стоявший под городом Великолуцкий полк и возглавил его.

Тем же днём солдаты вытеснили бунтующих из Кремля, не дрогнув под градом камней, метаемых толпой. Однако набат над Москвой не утихал, созывая горожан присоединиться. И на следующий день Еропкину пришлось уже пускать в ход артиллерию, когда толпа пыталась снова взять приступом Кремль.

Генерал был ранен булыжником, попавшим ему в ногу, но всё ещё пытался обойтись без крови. Первый залп орудия, выставленные перед Спасскими воротами, по его приказанию дали холостыми зарядами. Но бунтующие по-своему поняли то, что никто от этих залпов не пострадал. «Богородица за нас!» – взревела толпа, сочтя происшедшее чудесным спасением. Чтобы сдержать натиск, пришлось заряжать картечью, и теперь «чудо» не повторилось…

А ведь начиналось всё ещё в конце прошлого года, когда в Московском генеральном госпитале Лефортовской слободы умер прибывший из армии офицер, а затем и лечивший его прозектор. Чума пришла то ли с воинами, возвращавшимися с турецкой войны, то ли с товарами, проделавшими тот же путь. Можно считать, это было неожиданным результатом похода Алексея Орлова. Первую вспышку «заразительной горячки» удалось сдержать. Но она вернулась: население не доверяло врачам, которые были по большей части иностранцами, а также больницам и изоляторам – считая, что никто из попавших туда живым не выходит: «Лекари уморили!» Иван Яковлевич Лерхе, много повидавший в качестве фронтового фельдмедика и уже имевший опыт борьбы с чумой в южных регионах страны, ужасался: «Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мёртвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по 3–4 дня лежали в домах». «Мортусы» – заключённые, всё больше из числа приговорённых к смерти, бродили по улицам, наряженные в провощённые балахоны и маски, и крючьями стаскивали трупы в ямы.

В столице, конечно, не ожидали бунта, но понимали всю сложность ситуации, поэтому по первому сигналу о беспорядках отрядили в Златоглавую четыре полка лейб-гвардии. Возглавлять экспедицию вызвался Григорий Орлов. Ситуация была настолько серьёзная, что императрица согласилась направить в Москву любимого человека.

Век XVIII. 16 сентября 1771 года. Москва, Донской монастырь. Убийство архиепископа Амвросия

Еропкин старался продержаться до прибытия подкрепления, которое уже было в пути. И продержался, никого в Москву не впуская и из неё не выпуская. Пламя бунта уже ослабело, зачинщиков перехватали (четверых позже казнят, прервав действие прежде введённого моратория на смертную казнь, около двух сотен отдадут под кнут), а генерал, коря себя, повинится перед императрицей за кровопролитие, однако будет не только прощён, но и вознаграждён Андреевской лентой через плечо и 20 000 рублями из казны. Екатерина хотела подарить ему ещё и четыре тысячи крепостных душ, но Еропкин отказался: детей у него нет, к чему им с женой лишнее…

21 сентября 1771 года Екатерина была вынуждена назначить своим манифестом Григория Григорьевича Орлова генерал-губернатором Москвы. Для Орлова это был шанс проявить себя: он не был на Русско-турецкой войне, потому что Екатерина, опасаясь за его жизнь, не пустила туда своего любимца. Когда его братья Алексей и Федор доблестно сражались в Чесменской бухте, он сидел около императрицы, и его самолюбие страдало чрезвычайно. И вот теперь ему предоставлялся шанс. Это, конечно, была не война, но и здесь можно было показать Екатерине, чего он стоит. Он не боялся чумы и был убежден, что эпидемии можно было не допустить, если бы вовремя обо всем распорядиться. Сейчас же главная проблема заключалась в панике и беспорядке. Английский посол лорд Каткарт предупреждал графа, что чума еще опаснее турок, но Орлов раздраженно отмахнулся, мол, чума или не чума, а он поедет и все наладит. «Попробуй – распорядись и наладь», – в спину Орлову язвительно шипели неприятели и завистники, мечтая, чтобы он оплошал. Орлов не оплошал. А сама императрица считала, что избавление Москвы от чумы является главной заслугой Григория Орлова.

Необычайно быстро, преодолев осеннюю распутицу на длинном пути в течение двух недель, 26 сентября в Москву является Григорий Орлов с полками. Для Григория Григорьевича эта миссия – способ оправдаться, хотя бы перед собою самим, за неучастие в войне, с полей которой пришла зараза. Он и хотел бы принять участие в походе, в котором отличились его братья, но императрица не стала рисковать головою любимца. Зато сейчас она возлагает на него большие надежды («Я согласилась на сие, сколько доброе, столько ревностное с его стороны дело, и надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он подвергается») – и, соответственно, вооружает его большой властью, «полной мочью», чтобы «прекратить, колико смертных сил достанет, погибель рода человеческого».

Тем более что беглый московский губернатор императрицей с позором отставлен от должности. Его жалобы на недостаточность средств для борьбы с чумой, непослушливость москвичей, на чиновников, разбежавшихся по своим имениям, «военная команда мала, город велик, подлости ещё для зла довольно» – во внимание не приняты. Фельдмаршала Салтыкова уволили ото всех должностей, припомнив отъезд из карантинной Москвы, и Григорий Орлов сделался единственным полновластным хозяином Первопрестольной. Представившимися ему полномочиями Орлов воспользовался с умом. Когда князь приехал в Москву, то у него, по собственному его выражению, «волосы встали дыбом». В то время в Москве было 12 538 домов, в половине домов болели моровой язвой, а в 3000 домов умерли все жильцы. 30 сентября Орлов собрал заседание Сената и огласил программу действий:

1. всех мастеровых и ремесленников, еще оставшихся в Москве, обеспечить продовольствием и жильем, всем предоставить работу, подконтрольную властям и медицинской службе;

2. обеспечить поставки уксуса в количестве, необходимом для горожан и больниц;

3. похоронным командам и могильщикам вместо прежних 6 копеек в день платить за службу 8 копеек.

Эти меры показали горожанам, что Орлов всерьез взялся за дело. Его расторопность, хладнокровие и уверенность в положительном исходе операции постепенно передалась и остальным чиновникам. Несмотря на опасность, Григорий Григорьевич Орлов целыми днями разъезжал по Москве, вникал во все тонкости дела, навещал госпитали.

Первой необходимостью стала борьба с мародерами, которые заходили в дома, где люди умерли от чумы, и, несмотря на строжайший запрет, воровали вещи. Здесь Орлов церемониться не стал. 12 октября он издал распоряжение, в котором предупредил, что те, кто будут замечены в этом богопротивном деле, будут немедленно казнены на том месте, где их найдут. Спустя несколько дней после этого распоряжения произошел такой случай: пришел рапорт из полицмейстерской канцелярии, в котором сообщалось, что шайка из 9 человек, в основном беглые солдаты, ограбили три дома. Канцелярия настаивала на повешении мародеров, но московский Сенат все же решил помиловать их, потому что их преступление было совершено до того, как был издан указ. В качестве наказания их отправили в похоронную команду для чумных. После этого указа мародерства в Москве стало меньше, а потом оно и вовсе сошло на нет.

Также фаворит императрицы заметил, что погребение трупов проходит с нарушением карантина: их родственники и друзья сидят в одной повозке с ними, что тоже способствует заражению.

Тогда было объявлено, что таких людей ждут принудительные работы: мужчины будут копать могилы, а женщины – ухаживать за больными в госпиталях.

Примечательно, что сам Григорий Григорьевич очень рассчитывает на собственную смелость и решительность перед лицом невидимой, но всюду проникающей заразы, и в то же время – на неукоснительную реализацию мер, которые предстоит предпринять. Григорий Орлов ещё раз доказывает свою неустрашимость и смелость. Он лично обходит все больницы, лично присутствует при сжигании одежды и постельного белья умерших, наблюдает за лечением и питанием больных и утешает страждущих.

Масштаб московского бедствия Орлова потрясает: вымерло не менее половины населения. Однако, подавляя эмоции, граф подходит к делу с «регулярностью». Его спокойствие перед лицом опасности должно успокоить и москвичей.

Полномочный представитель императрицы не скупился на расходы: всем врачам, принимавшим участие в ликвидации эпидемии, он положил двойное желание и плюс к этому ежемесячное содержание и обещание, что если доктор заразится чумой и умрет, то его семье будет выплачиваться пенсия. Крепостным, состоявшим при больницах, он обещал вольность. Орлов прекрасно знал психологию русского человека, который боится ходить в больницы, поэтому было разрешено лечение на дому, а тем, кто выписывался из больниц, давал компенсацию от 5 до 10 рублей.

Следующим шагом Орлова стало попечение о детях, ставших сиротами после чумы. Орлов учредил особый приют, главой которого поставил вице-президента Мануфактур-коллегии Сукина.

Век XVIII. Октябрь 1771 года. Москва. Григорий Орлов при подавлении чумного бунта. По воспоминаниям современников, Орлов лично обходил больницы, сопровождая врачей, и проверял качество содержания больных

Приют располагался в здании этого ведомства, но выяснилось, что число детей, оставшихся без родителей, гораздо больше, чем то, которое мог вместить этот дом. Тогда под приют был отведен строящийся для развлечений дом француза Лиона. На попытки протеста аристократов было заявлено, что пока обстановка критическая, дети тут поживут, а потом здание вернется в полное распоряжение общества, строящего его. Этот указ ставленника Екатерины вызвал противодействие, но в конце концов Опекунский совет Москвы пошел на то, чтобы принимать этих детей-сирот в Воспитательный дом, где чумы не было, благодаря тому, что с самого начала это учреждение было оцеплено и никто туда не мог проникнуть. Орлова очень беспокоило, что много людей без дела слоняются по городу, являясь потенциальными разносчиками заразы. Орлов рассудил здраво: надо дать людям возможность заработать и сделать полезное дело одновременно. 25 октября он издает новый указ, призванный бороться с безработицей. В нем говорилось: чтобы «доставить и этим людям благозаслуженное пропитание и истребить праздность, всяких зол виновницу, для этого надобно:

окружающий Москву Камер-коллежский вал увеличить, углубляя его ров, и к этой работе призываются все охочие люди из московских жителей;

платеж за работу будет производиться поденный – мущине по 15, а женщине по 10 копеек на день;

кто придет со своим инструментом, тому прибавляется по 3 копейки на день;

главный надзор за этою работою будет иметь генерал-поручик сенатор Алекс. Петр. Мельгунов».

Сказывается его уважение к учёному люду, к систематическому образованию, которого сам не получил. Собрав медиков, он ставит перед ними несколько вопросов, важнейшие из которых – через воздух ли люди заражаются друг от друга или только от прикосновения к заражённому, а также каковы наиболее надёжные средства, чтобы от заражения предохраниться. В результате у него готов алгоритм действий.

Увеличено число карантинов и больниц (между прочим, Орлов отдал под больницу и свой родовой дом на Вознесенской улице). Докторам назначены в качестве платы за риск двойное жалованье и – в случае смерти на профессиональном посту – значительная пенсия семействам. Больничным служителям обещана вольность по окончании службы. Граф сам объехал все больницы, заболевших приказал обеспечить бесплатным питанием, одеждой и деньгами. При этом, зная, как «любит» русский человек больницы, Григорий Григорьевич разрешает тем, у кого есть такая возможность, лечиться на дому, а чтобы прочие не уклонялись от лечения, выходившим из больниц и карантинов назначает вознаграждение от 5 до 10 рублей.

Опустевшие дома подвергаются грабежам, даже если их владельцы живы, только выехали из города. Орлов велит мародёров казнить, и именно там, где было совершено преступление, – напоказ. Или же заменять эшафот на работы в качестве «мортусов», чреватые большой опасностью. Отказывающиеся соблюдать карантинные требования – тоже преступники в глазах графа, и они должны копать могилы или ухаживать за заболевшими чумой.

Решается проблема продовольственного снабжения Москвы. Крестьяне, боясь заразы, не хотели везти сюда продукты – теперь организованы специальные торговые ряды со рвами между торгующими и покупателями. Деньги за покупки велено для дезинфекции обмакивать в бочки с уксусом.

Хоть Москва и звалась Белокаменной, но улицы её чистотой не блистали, а грязь способствовала антисанитарии. Их очищают от грязи и мусора, эти работы и исправление дорог оплачиваются щедрее, чем раньше, чтобы дать пропитание из казны тем, кого эпидемия оставила без заработка, и «истребить праздность, всяких зол виновницу». Истребляют праздность, предлагая платить мужчине 15 копеек в день, а женщине – 10, а если выходят на работу с собственным инструментом, по 3 копейки прибавлять. Учреждены казённые дома для воспитания сирот, у которых отобрала родителей моровая язва.

По распоряжению Орлова открываются новые кладбища – не в центре, а за пределами Камер-Коллежского вала, они должны заменить традиционные погребения возле храмов. Так появляются новые некрополи – вроде широко известного теперь Ваганьковского. Московский опыт вскоре породит Указ Правительствующего Сената, которым запретят традиционные погосты при церквях по всей стране. Россия пусть и не достигнет гигиенических высот, но задумается о санитарных нормах.

С этого момента эпидемия начала идти на спад. Последнее, что сделал Орлов, – внес предложение о том, чтобы дать жителям Москвы и окрестностей больше воды и пищи.

Для этого надо было вырыть каналы от реки Неглинной до болот и других речек, чтобы наполнить ее водой и рыбой. Также было решено ремонтировать Тульскую, Калужскую, Коломенскую и другие большие дороги. Князь стремился очистить Первопрестольную от мусора, гнили, грязи, помогавших распространению заразы, и бродячих собак – переносчиков болезни.

Все вышеописанные меры привели к тому, что чума отступила. За месяц с небольшим Орлову удалось сделать то, что до него не удавалось сделать целый год. 14 ноября был издан императорский указ о том, что с 1 декабря можно открыть все публичные места.

Пламя беды затоптано, как затаптывают огонь, тлеющий в лесной подстилке. В середине ноября граф Орлов может возвращаться в столицу. Он возвращается победителем, но и он обязан выдержать долгий, почти двухмесячный карантин где-нибудь в пригороде. Однако Екатерина II собственноручным письмом освобождает его от такой необходимости: как женщина – она просто соскучилась, а как императрице – ей не терпится вознаградить героя.

Графа встречают торжественно.

В Царском Селе к его приезду возвели триумфальную арку, пока – деревянную. Здесь же, в Екатерининском парке, через три года начнут строить Чесменскую колонну в честь его брата, Алексея. А ещё через три деревянные ворота заменят каменными по проекту архитектора Антонио Ринальди – сложенными из цельных блоков серого, белого, сиреневатого, розового и красного мрамора. Встанет арка как раз над дорогой, ведущей в гатчинское поместье Григория Григорьевича – с тем, чтобы по пути он мог всякий раз читать надпись «Орловым от беды избавлена Москва», сочинённую Василием Ивановичем Майковым. Тут есть и пояснительная надпись: «Когда в 1771 году в Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал фельдцейхмейстер Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресёк добрыми своими учреждениями», но она очень уж длинна, на ходу не прочтёшь.

Век XVIII. Ноябрь 1771 года Екатерининский парк Царского Села. Деревянная триумфальная арка в честь Григория Орлова

Поэт Майков был москвич и сам пострадал от чумы – эпидемия сорвала его планы сколько-нибудь нажиться, основав полотняную мануфактуру.

Словом, к концу 1770-х парк, в котором нашлось место сразу двум монументам в честь двух братьев, впору было называть не Екатерининским, а Орловским.

В честь Орлова также отчеканена памятная медаль. На одной её стороне изображён сам граф, а на другой – силуэт Москвы, на фоне которого Орлов «в римских одеждах», а проще сказать, полуобнажённый, скачет на коне «аки бы в огнедышащую бездну ввергающийся». А над ним – полукругом – надпись: «Россия таковых сынов в себе имеет».

Вот и тут братья сравнялись: недавно, летом того года, Россия отпраздновала годовщину чесменской победы, и тогда для участников сражения была выбита наградная медаль «В честь Алексея Григорьевича Орлова. От Адмиралтейств Коллегии. 1770 г.» – с портретом Алексея в шлеме кавалергарда и с жезлом в руке, а на реверсе – карта Средиземноморья под надписью «И бысть России радость и веселие».

Разница разве что в том, что Алексею была посвящена медаль как бы ведомственная, от имени Адмиралтейства, а Григорию, получается, – учреждённая самою самодержицей. Принимая от императрицы «свои» медали для раздачи иным причастным, думал ли Григорий Григорьевич, что это его деяние окажется для него «последним подвигом Геракла»?

Февраль 1775 года, итальянский город Ливорно, надолго ставший местом дислокации Алексея Орлова и возглавляемой им экспедиции русского флота. В доме английского консула Джона Дика дают обед в честь графа Орлова и его спутницы.

Граф – уже не просто Орлов, но Орлов-Чесменский. Приставку к фамилии – «проименование» – ему пожаловала Екатерина II немедленно после блистательной победы над турками в Чесменской бухте. Дама с графом рядом – даже не просто «спутница». Она верит, что стала законной женой видного деятеля Российской империи.

Возможно, это откроет перед нею дорогу в Россию. В Европе уже третий год знают, что она называет себя де Волдомир (princesse de Voldomir), то есть «княжной Владимирской» и претендует на некое наследство в России, более чем серьёзное.

За обедом речь не может не зайти о могуществе русского флота, представленного здесь кораблями русской эскадры. Тем более что за столом присутствует, помимо Орлова, другой герой Хиоса и Чесмы – адмирал Самуил Грейг, этой эскадрой командующий. У княжны де Волдомир есть возможность увидеть флагман эскадры, 74-пушечный линейный корабль «Святой великомученик Исидор»: адмирал приглашает!

К берегу подаётся шлюпка с эскортом, с линкора спускается парадное кресло, на нём княжну поднимают на борт, торжественный строй моряков приветствует гостью… Снова застолье в каюте адмирала, роскошный десерт, тосты, комплименты даме – она не успевает заметить, что её слуги куда-то исчезли, нет рядом и возлюбленного. Зато появляется лейб-гвардии капитан Литвинов и объявляет ей, что она арестована. Она надеется, что Орлов как-то разъяснит это недоразумение, но ей говорят, что арестован и Орлов. И из-за праздничного стола княжна спускается прямиком в тёмный и сырой трюм «Святого великомученика», который на три месяца станет для неё плавучей тюрьмой – пока линкор под руководством адмирала не доставит её в российскую столицу.

Если бы она знала, как странно – и страшно – исполнится её мечта о России! А что же было до того?

Россия не просто так вкладывала большие средства в дальние походы своего флота. Эскадры не только сражались с противником у его берегов, как в случае с Турцией. Они исполняли и дипломатические функции. В смысле – демонстрировали мощь государства, пока дипломаты вели переговоры. Достаточно вспомнить, как по распоряжению императрицы русский флот взорвал здесь, в Ливорно, один корабль «Гром», чтобы художник смог создать живописную хронику чесменской победы. Естественно, внимание европейцев было приковано и к русскому флоту, и к графу Орлову-Чесменскому. О его влиятельности здесь ходили легенды.

Были услышаны эти пересуды некой молодой – ей нет ещё и тридцати – особой, о которой здесь тоже ходит немало разговоров.

Она явилась как бы ниоткуда, никто даже не знает точно её национальности: английский консул Дик утверждал, что она – дочь булочника из немецкого Нюрнберга, кто-то возражал, что отец её – пражский трактирщик.

Говорила и писала она по-французски, но кто ж в высшем обществе Европы не пользовался французским языком?! Как бы то ни было, её манеры, понимание архитектуры и живописи, умение рисовать и играть на арфе не давали повода думать, что она вышла из низов. О её подлинном происхождении так никогда никто и не узнает. Не узнают и подлинного имени – даже когда будут допрашивать в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Зато сама она, непрестанно атакуемая кредиторами, у которых одалживалась на роскошную жизнь, постоянно меняла имена: то становилась султаншей Али-Эмете, то Алиной, «принцессой Азовской». Пока в 1773 году не стал распространяться слух, что она – дочь Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского, великая княжна Елизавета (или, как её позднее именовали сторонники, «Её Императорское Высочество принцесса Елизавета Всероссийская»).

Екатерину II появление «великой героини» крайне взволновало. В наследство от Елизаветы Петровны, от её переворота 1741 года, Екатерине и так досталось «Брауншвейгское семейство». Иоанн VI Антонович, свергнутый Елизаветой ещё младенцем вместе с его матерью, Анной Леопольдовной, содержался и при Екатерине Алексеевне в Шлиссельбургской крепости в качестве этакой российской «Железной маски». Правда, в 1764 году он был заколот при попытке подпоручика Мировича освободить «императора Ивана». Но другие дети принца Антона Ульриха и Анны Леопольдовны заточены на Русском Севере, в Холмогорах, и сплавить их за границу, в Данию, удастся ещё только в 1780-м. И при этом количество посягающих на престол продолжает расти!

Несмотря на свободные нравы двора (и на личный опыт), Екатерина II, скорее всего, не верит, что незнакомка – дочь Елизаветы и Разумовского. Однако вокруг «дочери» могут сплестись (и уже плетутся!) европейские интриги. Приключения «княжны» начались с махинаций финансовых – прикрываясь ею, аферисты разных национальностей старались поправить своё положение. Так почему бы не продать статус «русской наследницы» тем, кто наверняка не пожалеет денег, чтобы добиться своих политических целей? Те, кто этими целями ослепляется, с удовольствием поверят в любую версию. Ведь и ближайшим соратникам Пугачёва, как вы помните, не было нужды в том, есть ли у него «царские знаки» на теле и подлинно ли он – уцелевший император.

Трансформации тут простые. От «де Волдомир» до «княжны Владимирской» – даже не шаг, а полшага. Ещё шажок – до наследницы престола. Первым на это повёлся князь Михаил Огинский, литовский великий гетман, примкнувший к Барской конфедерации в 1771 году и потерпевший поражение от русских войск под Столовичами в сентябре того же года. Правда, князь, чьи владения в Речи Посполитой конфискованы после восстания, скорее уж рассчитывает получить от «княжны» материальную помощь из средств, которые якобы она должна была получить у своего персидского дяди.

Зато другие польские шляхтичи подхватывают слух о русской наследнице по другим мотивам. Им, обиженным на очередной раздел их родины с участием Российской империи, нужны не персидские деньги (в которых они, видимо, сомневаются), а восстановление независимой Польши. Князь Радзивилл ей писал: «Сударыня, я рассматриваю предприятие, задуманное вашим высочеством, как некое чудо, дарованное самим Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню».

Поляки, впрочем, очаровывались недолго. «Принцесса» прислала Огинскому для передачи в Версаль мемориал о политическом положении в Польше, но документ «оказался бесполезным с точки зрения настоящих дел».

Французы, немцы, англичане были не более доверчивы, тем не менее Европа о неожиданно объявившейся наследнице престола знала и судачила.

Ещё один призрак властителя! Могут найтись желающие протолкнуть «принцессу Владимирскую» во власть. В конце концов, реальные, природные права на трон не так уж и существенны: допустим, собственные права Екатерины тоже были сомнительны. А к существованию таинственных наследников, пусть и самозваных, общество весьма терпимо. То есть, от де Волдомир исходит явственная угроза.

Неожиданная соперница войдёт в русскую историю под именем «княжны Таракановой», которым наречёт её французский дипломат Жан Анри Кастера в своей книге «Жизнь Екатерины II, императрицы российской», написанной уже после смерти императрицы. Возможно, он отталкивался от одного из слухов, связывавших де Волдомир с родственниками Алексея Разумовского, тайного супруга Елизаветы Петровны: родная сестра «отца» княжны была замужем за полковником Драганом. Дескать, дочь Петра Великого плод тайного брака отдала на воспитание в семью полковника (подобное бывало, в том числе и с Екатериной II). Допустим, созвучия между Драгановым и Таракановым для иностранного уха есть. Но француза, всего скорее, увлекла фонетика древнего русского города Тмутаракань – откуда бы иначе придумалась столь странная для высокородной особы фамилия? Сама «принцесса», впрочем, ни Драгановой, ни Таракановой себя не называла. И вообще в России ей было поначалу одно прозвание – «самозванка».

Тем более что она ещё и убеждает европейцев, будто Крестьянскую войну, разгоревшуюся в России, ведёт её «старший брат Пётр III» – в том числе и ради права «сестры» на престол. Для Екатерины такой аргумент – стопроцентное доказательство самозванчества: уж по поводу «живого Петра» у неё точно нет никаких сомнений. А вот завещание Елизаветы, якобы имеющееся на руках у «сестры Пугачёва», как раз более чем сомнительно.

Этот документ потом найдут в бумагах «княжны Таракановой»: «… дочь моя наследует мне и управляет Россией так же самодержавно, как и я управляла. Ей наследуют дети её, если же она умрёт бездетною – потомки Петра, герцога Голштинского (т. е. императора Петра III. – Авт.). Завещаю, чтобы русская нация исполнила сию нашу последнюю волю, и чтобы все, в случае надобности, поддерживали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи. Благословляю дочь мою Елизавету во имя Отца и Сына и Святого духа».

Угрозу очередной смуты, какой бы нелепой ни казалась причина слухов, следует истребить в корне. Неплохо бы и разобраться, откуда самозванка взялась, кто и зачем её поддерживает. К счастью, у императрицы есть «свой человек в Европе» – такой, которому можно доверять больше, нежели самому преданному дипломату. В Пизе пребывает Алексей Орлов-Чесменский.

Он, собственно, и сообщил императрице, что получил от «принцессы Владимирской» «манифестик» – воззвание к русским морякам, а также письмо о том, что её поддерживают турецкий султан и европейские государи, а если и Орлов примет её сторону – будет ему «опора, защита» и вечная признательность.

Такой же «манифестик» получил, между прочим, и Никита Панин. Он назвал свою корреспондентку «побродяжкой» и письмо проигнорировал. Орлов же поступил иначе. У него был свой резон. Нельзя исключать, что резон был тот же самый, который заставил самозванку обратиться именно к нему. Вполне возможно, что и в Европе – благодаря неустанному шпионажу дипломатов – уже знали, что Орловы оказались в сложном положении. Пока Григорий отсутствовал в столице, занимаясь в Фокшанах переговорами с Блистательной Портой, императрица после 12 лет близости с ним нашла другого фаворита. К тому же переговоры с турками Григорию славы не принесли.

Век XVIII. Август 1772 года. Фокшаны. Григорий Орлов покидает Фокшанский конгресс

Давно ли Екатерина отзывалась о нём так: «Это удивительный человек; природа была к нему необыкновенно щедра относительно наружности, ума, сердца, души. Во всем этом у него нет ничего приобретённого, все природное и, что очень важно, всё хорошо…» Но в Фокшанах Григорию Григорьевичу не хватило дипломатического такта: не сдержался, столкнувшись с неуступчивостью противной стороны, дискуссии бросил и отъехал в Россию, после чего турки прервали переговорный процесс. Панин писал российскому посланнику в Константинополе Обрескову обидные, но справедливые слова: «Новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего испортили всё дело». А ведь и императрица, и русская армия ждали от Орлова мирного соглашения с турками.

Справедливости ради придётся напомнить, что провал переговоров на Фокшанском конгрессе июля – августа 1772 года трудно поставить прямо в вину лично Григорию Григорьевичу. Задача достичь на этом мирном конгрессе всех целей, которые Россия ставила перед собой в войне с Турцией; независимость крымских татар от Порты, полная свобода плавания на Черном море и в проливах для русских судов – дело вообще было нелёгкое. Да тут ещё Пруссия и Австрия, на поддержку которых Екатерина II надеялась, стали действовать против её интересов. Ещё совсем недавно три державы в полном согласии между собою делили (и разделили) Польшу. Но теперь пруссаки и австрийцы всеми силами старались притормозить Россию, боясь её усиления на континенте.

Австрийский посланник вообще подстрекал турок к продолжению войны. Тем же занималась во время мирного конгресса и Франция, обещавшая Порте даже снарядить свою военную эскадру в помощь разгромленному турецкому флоту. Приободрённые такой поддержкой, турки, что называется, упёрлись. Видя, что дело идёт к прекращению любых переговоров по инициативе турок, Орлов и уехал: не привыкший проигрывать и не умеющий хитрить да блефовать, он не выдержал. Всё-таки международная дипломатия была ремеслом, которому он не обучался и в котором не практиковался.

Так что не столь уж велика была его вина в случившемся. Между прочим, спустя всего месяц сами турки попросят о продолжении мирного конгресса, теперь он соберётся в Бухаресте, и отправит туда Екатерина уже Алексея Михайловича Обрескова, но и тот, человек куда более опытный, успеха не добьётся. Требования России пусть не в полном объёме, но будут удовлетворены только спустя два года, при заключении Кючук-Кайнарджийского мира, – когда турки поймут, что в реальности не могут рассчитывать на помощь даже своих французских «друзей». Известный русский историк Сергей Михайлович Соловьев, безоговорочно оправдывая Григория Орлова, через 100 лет после описываемых событий пишет: «Разумеется, только страшная вражда к Орлову заставила Панина обвинять последнего в разрыве Фокшанского конгресса, и было слишком наивно думать, что, переставивши порядок статей, можно было достигнуть успеха в переговорах… Лучшим оправданием Орлову служил неуспех и Бухарестского конгресса, где вел переговоры один Обрезков, и непрочность Кучук-Кайнарджийского мира – все благодаря статье о независимости татар, которую в Константинополе никак не могли переварить».

Тем не менее отставка Григория Орлова после неуспеха в Фокшанах уж точно выглядела неминуемой – и не только из сердечных друзей императрицы.

Похоже, звезда Орловых закатывалась. С точки зрения «княжны Таракановой» (а скорее – тех, кто за нею стоял) обиженный Алексей Григорьевич мог бы и примкнуть к новой смуте, в которой у него был шанс не потерять, а приобрести.

Надо заметить, что это даст русскому литератору XIX столетия М. Н. Лонгинову возможность подозревать Орлова в том, что тот вёл двойную игру: колебался – не взять ли сторону «побродяжки», повторив опыт 1762 года.

Однако имеющиеся документы эту версию не подтверждают. Затеяв измену, стоило ли Орлову посвящать императрицу во все подробности завязывающихся взаимоотношений с «Таракановой»?

В сентябре 1774-го, получив от «побродяжки» эпистолу, он извещает Екатерину о своих намерениях:

«Желательно, всемилостивейшая государыня, чтоб искоренён был Пугачёв, а лучше бы того, если бы пойман был живой, чтоб изыскать чрез него сущую правду. Я всё ещё в подозрении, не замешались ли тут Французы, о чём я в бытность мою докладывал, а теперь меня ещё более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица. Есть ли этакая, или нет, я не знаю, а буде есть и хочет не принадлежащаго себе, то б я навязал камень ей на шею да в воду (…) От меня же послан нарочно верный офицер, и ему приказано с оною женщиной переговорить, и буде найдёт что-нибудь сомнительное, в таком случае обещал бы на словах мою услугу, а из-за того звал бы для точного переговора сюда, в Ливорно. И моё мнение, буде найдётся такая сумасшедшая, тогда заманя её на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то всё наиусерднейше исполнять буду».

«Поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало», – распоряжается Екатерина. Она даже разрешает: если местные власти откажутся выдать «тварь» – «бомб несколько в город метать можно».

«Верный офицер», о котором докладывает императрице Орлов, – это граф Иван Васильевич Войнович, серб на русской службе, сын дипломата, кавалер Георгиевского креста за участие в Чесменском сражении (кстати, представитель рода, который в XX веке даст русской литературе писателя Владимира Войновича). На том же самом фрегате «Св. Николай», на котором воевал в Чесменской бухте, сербский граф отправляется в Парос, где находится «де Волдомир». Видимо, выбор не случаен: Иван Васильевич – не просто товарищ по оружию, в 1769 году он уже участвовал в успешной поимке одного самозванца – Стефана Малого, представлявшегося в Черногории «императором Петром III».

Войнович свою миссию выполнил и сообщил Орлову, что увидел в Паросе всего лишь даму, имеющую «заносчивый характер и вздорный нрав» – самозванку, на его взгляд, связанную даже не с французами, а с турками. Ни одна из версий её происхождения и «чудесного спасения» Войновича не убедила. И он предупредил: она будет рассказывать, как безымянный священник спрятал девочку в «Казачьей Донской столице»; как Екатерина пыталась её здесь отравить; как она спасалась в Персии, где шах дал ей блестящее образование, наняв учителей из Европы, и как она ездила в Россию, побывала в Петербурге в гостях у влиятельных друзей отца, то есть Разумовского; как жила потом в Лондоне, в Париже, в Германии и Италии – ничему не верь, кроме разве что последней географии.

В дело теперь вступает генерал-адъютант эскадры Орлова – Иван Христинек. Ему поручено уговорить «побродяжку» на переезд в Пизу. «А от меня нарочный того же дня послан в Рим штата моего генерал-адъютант Иван Христенек, чтоб об ней в точности наведаться и стараться познакомиться с нею при том, чтоб он обещал, что она во всем может на меня положиться, и буде уговорить, чтобы привёз её ко мне с собою», – пишет Алексей Григорьевич Екатерине Алексеевне в январе 1775-го.

Христинек уговорил. «И что впредь будет происходить, о том не упущу доносить вашему императорскому величеству и все силы употреблю, чтоб оную достать, а по последней мере сведому быть о её пребывании. Я ж, повергая себя к освященным вашим стопам, пребуду навсегда вашего императорскаго величества всеподданейший раб, граф Алексей Орлов» (Из того же январского письма).

Переезд «княжны» со всей её свитой оплачивает Орлов. Он же снимает в феврале для «Таракановой» дворец в Пизе. И вскоре является туда сам – в парадном мундире, при орденах, как бы подчёркивая, что верит в её высокий статус.

Он снова выслушивает легенду о «чудесном спасении» – теперь уже из собственных уст дамы. Заглядывает в её бумаги. И доносит Екатерине: «Рука мне знакомая быть кажется», – намекая, что самозванку может поддерживать кто-то из влиятельных русских дворян, чуть ли не Иван Шувалов, бывший фаворит Елизаветы Петровны. Фигура, для подозрений удобная: куратор Московского университета и член Лондонского королевского общества, высокообразованный, «шибко умный», при Екатерине он пребывает в опале. Как было принято, опала выражалась в том, что он от государственных дел отпущен «в отпуск по болезни» и выехал за границу. Возможно, подозрения Орлова пали на него в силу контрастности характеров Алексея Григорьевича и Ивана Ивановича – мягкого, со всеми обходительного, всегда демонстрировавшего «людскость», нынешним языком – гуманность. Подозрения не оправдались. Подноготную аферы оставалось вызнавать у самой «Таракановой».

Век XVIII. Февраль 1775 года. Италия. Ливорно. Алексей Орлов и «княжна Тараканова» на русском корабле «Святой великомученик Исидор»

Ни она не демонстрирует Орлову какие-либо свои претензии на трон, ни он не обещает ей поддержку. Очень похоже на то, что «княжна Владимирская» больше рассчитывает на кошелёк графа – такой способ существования уже стал для неё привычным, она живёт то за счёт одного мужчины, то за счёт другого. Они с Орловым просто катаются в экипаже по окрестностям, осматривая красоты, посещают оперу. В Пизе судачат, что между «графиней Зелинской», под именем которой самозванку знают здесь, и русским графом – любовная связь.

Велик риск увлечься этой темой. Тем более что гипотетический роман между графом и «графиней» стал сюжетом целого ряда литературных произведений. Но будем держаться в рамках того, что нам доподлинно известно. Трудно исключать, что самозванка могла увлечься не только финансовыми возможностями Алексея Григорьевича, но и им самим: Орловы и впрямь слыли красавцами. Граф же описывал «графиню» так: «Росту небольшого, тела очень сухова, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большие и открытые, цветом тёмнокарие, и косы, брови тёмнорусые, а на лице есть и веснушки». Мало похоже на взгляд влюблённого мужчины. Невелика беда в веснушках, но «сухое тело» по тем временам далековато от эталонов женской стати. Между прочим, нос с горбинкой, в сочетании с резкостью движений придававший внешности «побродяжки» нечто итальянское, не подтверждал её русского происхождения. Странно лишь, что Орлов не добавил в описание лёгкое косоглазие «графини». Не заметил? Не верится. Проявил деликатность? С чего бы вдруг?

Оба явно вели каждый свою игру. И оба были ею увлечены. Мы уже знаем «кондотьерский» характер Алексея Григорьевича, и это позволяет предположить, что он особенно увлечён затеянной комбинацией. Для него она носит даже менее корыстный характер, чем для его визави. Расчёт на одобрение императрицы, конечно, присутствует, но ведь это – настоящее приключение, в котором можно проявить себя!

И поскольку это была абсолютно секретная «спецоперация», мы, думается, никогда не узнаем, действительно ли Орлов сделал «графине Зелинской» предложение руки и сердца и действительно ли состоялось их тайное венчание. Если последнее и имело место, то законной силы не имело – по тем же смутным преданиям, венчал «молодых» одетый священником то ли слуга, то ли матрос.

Что действительно было – так это притворное письмо от английского консула Джона Дика о том, будто бы в Ливорно, на главной базе российского флота в Средиземноморье, начались столкновения между английскими и русскими моряками и ситуация требует присутствия Орлова. Орлов зовёт «невесту» с собой и уговаривает не брать в краткую поездку всю свиту, ограничиться горничной и камердинерами. Так «княжна Тараканова» оказывается в доме консула Дика.

О дальнейших событиях мы рассказали.

Вместо короткого путешествия в Ливорно «княжне Таракановой» предстоит долгий путь в Кронштадт, куда «Святой великомученик Исидор» прибудет только 26 мая 1775 года.

Алексей Григорьевич же отправляется в Санкт-Петербург посуху. В его багаже – письмо «побродяжки», переданное ею из-под ареста: «Его Превосходительству г-ну графу Алексею Орлову, адмиралу всего Российского Флота и проч. в Пизу. (…) Заклинаю Ваше Сиятельство увериться – нет ничего на свете, что я бы не сделала, дабы доказать Вам мой образ мысли. Защитите меня, князь, Вы ведь видите, что все – против меня, ни одной живой души, что встала бы на мою защиту (…) Я невыразимо измучена, Вы ведь видите, князь, что я ко всему этому не имею отношения. Погибли моя честь, состояние и здоровье. Заклинаю Ваше Сиятельство, не доверяйте донесениям, которые Вам направляют. Я снова больна, более чем когда-либо. Опровергните эту историю, которая никому не повредила, заклинаю Вас Богом, князь, не оставляйте меня (…) Вашего Сиятельства покорнейшая и преданная слуга». На эпистолу, писанную по-французски, он ответил на немецком: дескать, и сам под арестом, но приложу все возможные усилия, чтобы организовать побег. «Заклинание», впрочем, не сработало и сработать не могло. Да и против самого Орлова есть у Екатерины кое-какие подозрения. Наверное, если бы он пустил в ход не галантность, а «бомбы», подозрений было бы меньше. Или, наоборот, если бы смог всю операцию сохранить в полной тайне.

Увы, не смог. Отъезжает он в Россию под гневные выкрики итальянцев. Узнав о похищении «принцессы», тосканский герцог выразил возмущение откровенным попранием международного права, но ответа из Санкт-Петербурга не получил никакого. От линкора, готового к отплытию, приходилось отгонять лодки с протестующими аборигенами угрозой открыть с борта ружейный огонь…

Грейгу, по его воспоминаниям, пришлось даже тяжелее – особенно когда «принцесса» попыталась в английском Плимуте бежать, прыгнув за борт. С турками воевать адмиралу было легче…

Перед императрицей Алексей Григорьевич в целом оправдается. Говорят, однако, что она осталась недовольна чрезмерной «галантностью» графа, когда по прибытии в Россию выяснилось, что «побродяжка» в результате беременна.

Кроме изустного неудовольствия, взыскания никакого, впрочем, не последует. Последует, однако, отставка.

Состоится она в те же декабрьские дни 1775-го, когда «княжна Тараканова», даже в обмен на обещанную императрицей свободу так и не открывшая своего подлинного имени и звания ни следователям, ни священнику на исповеди, скончается в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и будет похоронена там же, в крепостном дворе.

Правда, будут говорить, будто бы погибла во время наводнения 1777 года, так как для её спасения не было принято никаких мер. Что даже даст драматический сюжет для живописного полотна Константина Флавицкого. Хотя душещипательная история пущена будет неким Винским, бывшим узником Петропавловки. Наказание он там отбывал уже позже и ссылался на воспоминания некоего тюремщика. Но кто был Винский? Тоже авантюрист, за что и попал за решётку!

Ошибается тот, кто говорит, что Алексей Григорьевич попал в опалу. Это не опала, а отставка вполне почётная, как и у Григория Григорьевича. Можем даже предполагать, что вызвана она была не секретной «спецоперацией», не совсем ловко исполненной, а общим положением дел при дворе.

Попав «в случай», в большую силу вошёл Григорий Потёмкин – новый сердечный друг Екатерины. Тот самый молодой вахмистр, что участвовал в перевороте 1762 года и был от Преображенского полка представлен к производству в корнеты, но Екатерина собственноручно новое звание повысила, начертав: «быть подпоручиком», да ещё и наградила четырьмястами крепостными душами. Тот самый Потёмкин, которого Рюльер упомянул в числе ропшинских убийц (при этом переврав возраст подпоручика – ему было тогда отнюдь не 17 лет, а уже 23 года). Сын распорядительной и властной майорской вдовы, по чьим требованиям «и одевались, и сватались, и пиры снаряжали» в соседних домах, при всех талантах (успехи были отмечены золотой медалью!) исключённый из Московского университета «за нехождение в классы» – Потёмкин, которого Екатерина славила за умение «дрессировать людей», начал, кажется, с нежной, исподволь, дрессировки самой государыни, и соперники были ему ни к чему. Тем более такие, как Орловы, отличавшиеся предельной решимостью и верой в чисто физические методы воздействия. «Память, желудок и сладострастие его всё поглощали (…) Поглощал и ананасы, и репу, и огурцы», – напишет о Потёмкине через полвека предтеча славянофилов С. Н. Глинка и вспомнит своеобразную оду графа Ростопчина к Потёмкину: «Желудок его можно уподобить России, она (…) всё переварит». Вот Потёмкин и «переварил» прежнего многолетнего фаворита и всё, что с ним связано: схрумкал Орловых, как репу после ананаса.

Верить ли нам в то, что Екатерина охладела к Григорию Орлову из-за переговоров в Фокшанах?

Едва ли дело только в том, что Григорий оказался так себе дипломатом и не продемонстрировал надлежащей выдержки. В конце концов, он был там не единственным российским переговорщиком. К тому же некоторые специалисты по геополитическим вопросам XVIII столетия полагают, что шансов на успех в Фокшанах у русской делегации было немного. Поражения, полученные на театре военных действий от русского оружия, всё же не окончательно сломили волю Порты. Да и давно ли Екатерина восхищалась поведением и действиями Григория во время московской чумы, давно ли ему воздавались за это почести?

Похоже, гораздо больший вес имели обстоятельства личного свойства: несостоявшаяся «госпожа Орлова» стала тяготиться долгой связью с графом. Тем более что рядом появился другой Григорий: «Приехал некто богатырь», – напишет она в «Чистосердечной исповеди», начальным адресатом которой был Потёмкин. В такой ситуации, вполне естественно, всплывает в памяти всё худшее, приходят на ум все перенесённые обиды. Недавний «римлянин» в глазах Екатерины именно теперь становится всего лишь носителем, как мы уже цитировали, «бурлацкой натуры» – «в любви он неразборчив». В той же «Исповеди» она пишет: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я же узнала [об измене] в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского [в Фокшаны] и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу…»

Не факт, что она не знала о предыдущих изменах Григория Орлова – весь «свет» знал, что он «вольно ведёт себя» не только по отношению к ней, как было замечено на борту галеры «Тверь». Но теперь ему ничто не прощается. Тем более что Екатерине есть чем ответить на измену: в её жизни появляется ненадолго временный фаворит – Александр Васильчиков. Всё началось с того, что оный корнет, неся службу в Царском Селе, был награждён золотой табакеркой «за исправное содержание караулов». При дворе даже не сразу сообразили, что это может значить…

Осенью 1772 года Григорий Григорьевич уволен на год за границу для поправления здоровья с сохранением жалованья. Тогда же ему дозволяется принять от римского императора титул светлейшего князя Священной Римской империи. Но это, похоже, прощальные подарки. Потому что весной следующего года Екатерина говорит французскому посланнику Дюрану: я терпела одиннадцать лет, я хочу наконец жить так, как мне заблагорассудится, и совершенно независимо; что касается князя, он может делать всё, что ему вздумается: он волен путешествовать или оставаться в России, пить, охотиться, он может занять свои прежние должности и заведовать вновь делами…

«Независимо» – не в этом ли слове главный ключ к ситуации, более важный, чем неразборчивость в калмычках и финляндках? Императрица не может не помнить, кто возвёл её на трон. Помнят об этом и другие, но, в отличие от них, она ещё и не имеет права не быть за это благодарной. А это чувство – тем более, затянувшееся на долгие годы – бывает тягостным. Надо же постоянно примеряться к партнёру, обращаться с ним бережно, как с вазой тонкого стекла, избегать неосторожного слова или жеста.

Тем более что не всё ей удалось из того, что мечталось. В начале возвышения Григория Орлова Екатерина верила, что сама воспитает и обучит его – ведь над самою собой она проделала огромную работу! Но этот «алмаз неогранённый» оказался крайне неподатлив к огранке. То ли дело Васильчиков, как ей кажется: он на целых семнадцать лет моложе Екатерины и должен быть более податлив воспитанию и обучению. Он помещён в те же дворцовые покои, которые занимал Орлов, но с учётом характера Григория, чья отлучка может внезапно прерваться, к дверям молодого фаворита приходится выставлять караул, который должен охранять покой теперь уже самого устроителя караулов.

«В его наружности не было ничего особенного, да и сам он никогда не старался выдвинуться и в обществе очень мало известен», – докладывал о Васильчикове своему государю прусский чрезвычайный посланник и полномочный министр в России граф Виктор Фридрих Сольмс-Зонненвальдский. Возможно, и Екатерина отдавала себе отчёт в том, что есть попавший «в случай» конногвардейский корнет, пожалованный в камер-юнкеры. В той же «Чистосердечной исповеди» она пишет по поводу своего внимания к Васильчикову, что ей пришлось исключительно «из дешперации (отчаяния) выбор [сделать] кое-какой». Хотя не будем забывать, что писалась «Исповедь» специально для Потёмкина, а значит, автор могла и слукавить из деликатности. И всё же в людях Екатерина разбиралась, в этом ей не откажешь. «Кое-какой» – то есть, какой уж достался «на безрыбьи». Видимо, поначалу ей кажется, что расстаться с Орловым будет тоже так же просто, как просто было сойтись. Но – тоже не получается.

Григорий возвращается в Россию, и «Её Императорское Величество к удовольствию своему видя, что генерал-фельдцейхмейстера графа Орлова состояние здоровья поправилось, и желая всегда к пользе Империи употребить его природные отменные дарования, ревность и усердие к Её Императорскому Величеству и отечеству, именным Своим Высочайшим Указом, данным ему, генерал-фельдцейхмейстеру, объявить изволила, что Её Императорского Величества желание есть, чтобы он, господин генерал-фельдцейхмейстер и кавалер вступил паки в отправление дел, Её Императорским Величеством порученных». Орлов, однако, вступает в отправление совсем других дел: конфликтует, пусть и заочно, со своим тёзкой, бывшим ропшинским вахмистром. Внешне в отношениях Григория Григорьевича с матерью его сына наступает очередной, как сказали бы в наше время, «букетно-конфетный период». Только подарки здесь, конечно, совсем иного порядка.

Екатерина Григорию – Мраморный дворец напротив Петропавловской крепости, ещё одно творение Антонио Ринальди, автора Орловских ворот. Дворец возводится на том месте, где при Петре Великом находился… слоновник, выстроенный для первого на русской земле слона, подаренного российскому царю персидским шахом. Едва ли Екатерина об этом задумывалась, но нам теперь это кажется каким-то забавным символическим совпадением: что слон, что Григорий – фигуры крупные…

Григорий отдаривается тем самым бриллиантом «Орлов» из знаменитых копей легендарной Голконды – алмазом, крупнее которого ни прежде, ни впоследствии в Индии уже не добывали.

Подарки вполне соразмерные, если учесть, что алмаз существует (и будет вделан в императорский скипетр Екатерины), а Мраморный дворец в 1773 году – это одно мечтание. Его начали строить в 1768-м, задолго до охлаждения, и именно в расчёте на подарок Григорию Григорьевичу, Екатерина даже хотела, чтобы на фронтоне было начертано золотом: «Здание благодарности». Однако дело движется медленно, и Орлов никогда не дождётся окончания строительства.

Как не дождётся и полного возврата к прежним отношениям. Его комнаты во дворце заняты уже не наивным, простоватым и недалёким корнетом Васильчиковым. Васильчиков удалён и с глаз долой (в Москву), и из сердца вон, ибо явился, как было сказано, «некто богатырь» – Потёмкин.

Некоторая, возможно, неловкость состоит в том, что смена этого «караула» – караула у тела государыни и её трона – заметна абсолютно всем. При строительстве дворца, в котором обитает Екатерина, прямо под её личными покоями, на антресолях первого этажа вместе с комнатами Григория разместили и мыльню (баню), обширную и роскошно отделанную. Она служила местом свиданий – и будет служить всегда. Весной 1774 года императрица сообщает Потёмкину о своём разговоре с Алексеем Орловым, хорошо знавшим, для чего предназначена мыленка. Разговор начался, прямо скажем, без особого почтения к Её Величеству (как тут не вспомнить о якобы невозможном нарушении этикета в письме Орлова из Ропши!). Судя по всему, Алексей почти ворвался к Екатерине, прямо как в Петергофе в день переворота. Он и чувствует, что происходит нечто вроде переворота, и оттого не деликатничает, а прямо (и даже «смеючись», уточняет Екатерина) спрашивает императрицу: «Да или нет?» «Об чём?» – отвечает та вопросом на вопрос. «По материи любви», – рубит, как эспадроном, «атаман Алехан». «…Мой ответ был: “Я солгать не умею”. Он паки вопрошал: “Да или нет?” Я сказала: “Да”. Чего выслушав, расхохотался и молвил: “А видитеся в мыленке?” Я спросила: “Почему он сие думает?” “Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был попозже обыкновенного”. Потом прибавил: “Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо”».

По этому разговору можно понять, что единственный выход для Екатерины состоял в том, чтобы избавиться от обоих братьев.

Было понятно, что они не отступятся. Но и Екатерина не желала отступать. Точнее, не могла – таков был накал чувств к Потёмкину, её охвативших. Об этом мы можем судить благодаря публикации её писем к «Григорию-2», подлинность которых подтверждена всеми историками. Несколько цитат навскидку: «Красавец мой миленький, на которого ни единой король непохож»; «Стыдно, дурно, грех Екатерине Второй давать властвовать над собою безумной страсти (…) разстроил ты ум мой. Как это дурно быть с умом без ума!»; «Миленький, какие счастливые часы я с тобою провожу (…) я отроду так счастлива не была, как с тобою».

То есть – и счастливее, чем с Григорием Григорьевичем?

Примечательно, что Потёмкин письма Екатерины хранил и сохранил, а она его ответные эпистолы – сжигала. Видимо, помнила, как гвардейские офицеры грозились убить Григория Орлова (и Алексея заодно), если не будет расстроен предполагавшийся брак Екатерины с первым из них. Едва ли она уже всё твёрдо решила, но, может быть, понимает, что не сможет противиться судьбе, и либо осенью 1774 г., либо в первой половине января 1775 года с Григорием Александровичем всё-таки тайно венчается («у Самсония, что на Выборгской стороне… поздно вечером», – напишет князь Голицын со ссылкой на одного из приближённых Павла I), и в истинности этого морганатического брака уверены многие историки. Естественно, что она опасается за саму жизнь нового возлюбленного.

Григорий долго сопротивлялся, упорствуя явно не из чрезмерного корыстолюбия, а от обиды. В июне 1774 года, например, произошло объяснение между ним и Екатериной настолько горячее, что императрица даже отменила заседание своего Совета, члены которого уже съехались в Царское Село, и даже к обеду не вышла из своих покоев. «Сумазброд», как назовёт несостоявшегося супруга Екатерина в письме к Потёмкину, будет требовать отчёта – уж не намерена ли она сделать «нового Григория» фельдмаршалом и тем возвысить его над Орловым? Просто «отправление дел, ему порученных», вчерашнего всесильного фаворита устраивало мало. Самым значительным из этих дел могло бы стать разве что Вольное экономическое общество, но ни значительным мыслителем, ни последовательным администратором «римлянин» всё же не являлся, да и лучшие дни общества были ещё в будущем. Много говорят о «торговле» Григория с императрицей об отступных, которая велась через брата Ивана как самого обстоятельного и «земного» из Орловых. В конечном итоге «отступные» получились щедрыми: ежегодное содержание в 150 тысяч рублей из казны, средства на обустройство домашнего хозяйства, включая всяческую утварь, 10 000 крепостных, разрешение слугам Григория носить ливрею императорского дома – всего 13 пунктов.

Но ведь есть ещё и Алексей Орлов! «Императрица, опасавшаяся того и другого, послала к Алексею курьера, сообщила ему об удалении его брата от двора и присоединила обычные в подобных случаях заверения и любезности. Этот шаг казался, однако, императрице недостаточным для её спокойствия. Она страшилась предприимчивого духа Алексея Орлова, которому легко могло придти на мысль поддержать неподатливый характер своего брата, – пишет фон Гельбиг. – Всё это, однако, не могло уже более привязывать его ко двору (…) с уходом брата Григория (…). Для него было невыносимо своевольное всемогущество Потемкина. Так как он был очень богат и мог жить роскошно и совершенно независимо, то и просил об отставке. Он получил её после некоторого удерживания, бывшего результатом скорее вежливости, чем серьёзного желания удержать его на службе».

Орловым предстоит погрузиться в частную жизнь. «Ссылка» в неё окажется для обоих пожизненной, и для Алексея – более долгой…

Особое отношение к Григорию всё равно остаётся. В 1776 году он заболевает. Это не «политическая» болезнь, а самая настоящая. Можем предположить, что сказались переживания последних лет, балансирование между показным смирением и дебошами, которыми Григорий будто бы пытался отвлечь себя от происшедшего разрыва. И Екатерина, бросая все дела, спешит навестить больного.

Никто не знает, о чём они могли говорить. Но, видимо, Григорий на чём-то успокоился. И на следующий год неожиданно для многих женился – 43-летний отставной фаворит, незадолго до того переживший лёгкий удар («паралитические колики», по словам английского дипломата), на 19-летней фрейлине Екатерине Зиновьевой. О браке по расчёту тут, конечно, не могло быть и речи: у Григория есть всё, о чём только мог мечтать любой его современник. Значит – по любви.

Более того, он женится, отдавая себе отчёт в том, с какими препятствиями рискует столкнуться. Зиновьева приходится ему двоюродной сестрой (урождённой Зиновьевой была мать братьев, Лукерья Ивановна). Такой брак предосудителен с точки зрения и Синода, и Совета при императрице. С позицией Совета, кстати, связан забавный исторический анекдот о том, как упрямец Кирилл Разумовский, ветеран русской политики, отказался подписать приговор, вынесенный презираемыми им коллегами по Совету, сказав, что тут нужно бы заглянуть в постановление «о кулачных боях», большими знатоками которых считались Орловы, потому что там, между прочим, велено «лежачего не бить».

Но Екатерина… «запрещает запрещать» эту свадьбу. Более того, приглашает Зиновьеву к себе на обед, чтобы все видели позицию самодержицы, жалует тёзку в статс-дамы, дарит множество подарков, включая свой портрет, награждает орденом Святой Екатерины.

Можно предположить, почему императрица реагирует именно так. Сама она к этому моменту уже пережила собственную любовную драму: охлаждение Потёмкина к ней.

Взаимоотношения этих двух важных действующих лиц отечественной истории выходят далеко за рамки нашего повествования об Орловых. Однако здесь нам есть что сравнить.

После того как письма Екатерины к Потёмкину были обнародованы (впервые – во Франции), русская эмигрантка Анна Кашина-Евреинова попыталась опорой на опубликованные письма исследовать произошедшую драму. И пришла к выводу, что после венчания «у Самсония» тайный муж Её Величества почувствовал, что с удивительной скоростью достиг невозможного – и утратил к ней интерес как к женщине. Не случайно же он превратился в «фаворита-аншефа», сам, по сути, выбирая для неё замены себе. Отныне он – это уже наш вывод – использовал Екатерину в своих целях.

Орлов стремился к тому же самому и не получил желаемого, но ещё много лет оспаривал место возле императрицы. Оба служили при этом целям высоким, государственным – но какая разница в характерах! Григорий Григорьевич должен быть благодарен судьбе, что та послала ему в утешение Зиновьеву. Гаврила Державин сложит о ней такие строки: «…Ангел красоты, являемый с небес, Приятностьми она и разумом блистала». Влюблён в «ангела» был и… Алексей Бобринский. Да-да, сын Григория Григорьевича! Из письма Екатерины II Потёмкину: «Маленький Бобринский (он действительно «маленький»: младше юной Зиновьевой на 4 года. – Авт.) говорит, что у Катеньки больше ума, чем у всех прочих женщин и девиц в городе. Хотели узнать, на чём основывал он это мнение. Он сказал, что, на его взгляд, это доказывалось одним лишь тем, что она меньше румянится и украшается драгоценностями, чем другие». Случился даже небольшой словесный конфликт между взревновавшим отцом и сыном, и Бобринский отвечал Григорию Григорьевичу и остроумно, и дерзко: дескать, мне-то позволительно, мне-то она – не двоюродная сестра!

Много позже Н. М. Карамзин напишет: «Сказывают, что она была прекрасна – прекрасна и чувствительна!»

Впрочем, чего только ни «сказывали»! «Свет», поражённый неожиданным романом известного гуляки с кузиной, судачит о том, что Орлов якобы Катеньку ещё тринадцатилетней изнасиловал, а теперь пытался «прикрыть свой грех».

Нет, должно быть, Орлов влюблён всерьёз. Это выяснится вскоре. Выяснится при обстоятельствах печальных, когда супруга его заболеет. В 1780 году пара уезжает за границу лечиться, а на следующий год 22-летняя статс-дама умирает в Швейцарии от чахотки.

Её смерть потрясла многих современников, но Григория Григорьевича, не отходившего от ложа больной жены, – особенно. Он заболевает и сам – но вовсе не туберкулёзом. Братья пишут, что светлейший князь Римской империи повредился рассудком.

Их свидетельству трудно не доверять: Орловы должны знать, о чём говорят, у них имеется печальный опыт наблюдения за соответствующими симптомами.

Тут мы впервые касаемся одной их семейной проблемы. О маменьке Орловых, Лукерье Ивановне, мы не знаем практически ничего. Кроме того, что сын Владимир оставит свидетельство о нежности её характера и благочестивости. Свидетельство довольно общее и очень деликатное, поскольку позже историки дознаются о том, что Орловы предпочитали не выставлять на всеобщее обозрение: Лукерью Ивановну постигло «умоповреждение». Похоже на правду, и тогда, значит, в генах Орловых действительно имелся некий изъян. Увы, мы ещё вспомним об этом.

Наследственность, изгнание из дворца, недолгое счастье и скоропостижная его утеря превратили «красивейшего мужчину Севера» практически в ребёнка. Таким его привозят на Родину. Здесь он поселился в своем имении Нескучное под Москвой, позже здесь был разбит Нескучный сад. Таким он и протянет ещё три года – и скончается, не оставив законных наследников.

«Потеря князя Орлова так поразила меня, что я слегла», – признаётся Екатерина Алексеевна.

Наверное, и самого князя поразило бы то, что «его Катя» использует монументальную арку в Царском Селе, построенную в честь Гриши, в ознаменование его победы над московской чумой, как триумфальные ворота для… Григория Потёмкина, когда тот прибудет в Петербург с вестью о победе в Русско-турецкой войне. Ворота всего лишь «обновят», украсив живописными эмблемами и разноцветными фонариками – какая экономия! Но нет, об этой победе нового фаворита над прежним он уже не узнает…

Печальный повод собрал всех оставшихся братьев: 17 апреля 1783 года Алексей, Фёдор и Владимир стоят у гроба Григория…

Несмотря на опалу, на определённую зависть и ревность к необычному возвышению, Григория Орлова любили. За его доброту и отзывчивость, храбрость и мужество. Его незаурядность и уважение со стороны сослуживцев и знавших его людей проявилась в грандиозности его похорон.

Масса людей пришло проститься с Орловым. Организованные братьями и митрополитом Московским и Коломенским архиепископом Платоном похороны заслуживают отдельного описания.

Век XVIII. 17 апреля 1783 года. Москва. Похороны Григория Орлова

В доме Орлова у тела покойного был выставлен караул из 12 артиллерийских офицеров. Шестнадцать священников отслужили литургию. На отдельных подушках лежали награды и знаки отличия Григория Григорьевича. У каждой награды находился офицер артиллерии. Два офицера лейб-гвардии, в полном парадном облачении, постоянно стояли на караул у гроба. Великое множество разных сословий и званий людей прошли через последнее целование с покойным. На похороны приехали все духовные и светские чины Москвы. Два полка со знамёнами и пушками выстроились вдоль дороги от дома Орловых до Донского монастыря.

Офицеры лейб-гвардии Конного полка упросили родных, и весь путь от дома до монастыря несли гроб на руках. За гробом шли все четверо братьев Орловых с горящими свечами. Многотысячная толпа сопровождала торжественное шествие. Только духовных особ с певчими было до 600 человек.

«Когда наступило время прощаться с покойным, то очам всех присутствующих открылось зрелище: весь в великом множестве стекшийся народ проливал слезы “об оставившем сей свет герое”. Все присутствующие вспомнили заслуги князя Григория, оказанные им государству, «все называли его великим патриотом, исчисляя частные его добродетели», – вспоминал об этом Александр Владимирович Орлов – родной племянник светлейшего князя Григория Григорьевича Орлова.

Так на 49-м году жизни закончился жизненный путь одного из наиболее ярких представителей российского дворянства второй половины XIX века Григория Григорьевича Орлова.

Спустя годы все братья окончательно соединятся снова – все пятеро. Но – уже в фамильном склепе в принадлежащем самому младшему из них, Владимиру, в имении Отрада на берегу реки Лопасни в селе Семёновское (ныне – Ступинский район Московской области).

Ни одно громкое событие – будь то пожар, государственный переворот, императорский «карусель» или ещё какой праздник – не останется на Руси без зрителей. Только зацокают по мостовой копыта, раздастся зов медных труб, и любопытствующие тут как тут – хоть в столице, хоть в бывшей столице, хоть в губернском городе. Так оно было и в тот первый майский день (по старому, естественно, стилю) 1805 года – в день, который до XX века был просто днём всеобщих гуляний в честь вполне уже расцветшей весны, исполнением повеления Петра Великого, подсмотревшего эту традицию в Европе.

Однако уступим-ка мы право живописать это московское зрелище его очевидцу, литератору Степану Жихареву:

«Вдруг толпа зашевелилась, и радостный крик: едет, едет! Пронёсся по окрестности, и вот началось шествие необыкновенного – торжественного поезда, без которого, говорили, гулянье 1-го мая было бы не гулянье народу. Впереди, на статном фаворитном коне своём, Свирепом, как его называли, ехал Граф Орлов в парадном мундире и обвешанный орденами, азиатская сбруя, седло, мундштук и чапрак были буквально залиты золотом и украшены драгоценными каменьями (…). Этот поезд Графа Орлова, богатого, знатного, тучного и могучего вельможи, (…) не может не действовать на толпу народную».

Степану Петровичу в ту пору всего 18 лет, его переполняет юношеский восторг от увиденного. Ну а мы можем только представлять себе, как это было: как перебирал копытами гнедой красавец Свирепый – жеребец новой породы, легко несущий на своей спине девятипудового седока. И несущий с той особой грацией, за которую о конях Орлова говорили: поставь такому на крестец стакан с водой – пробежит, воды не пролив.

Свирепый и его братья – плод нового увлечения Алексея Григорьевича Орлова, дела вроде бы и частного, но если вдуматься – вполне себе государственного, как всегда.

Владельцу Свирепого идёт 68-й год, и вот уже целых 30 лет, как у героя Чесмы есть досуги, которые можно посвящать своим полезным увлечениям.

Откуда взялись вдруг досуги у столь занятого на службе человека? А вот откуда:

«Всемилостивейшая государыня! Во всё время счастливого государствования Вашего императорского величества службу мою продолжал сколько сил и возможности моей было, а ноне пришёл в несостоянье, расстроив всё моё здоровье и не находя себя более способным, принуждённым нахожусь пасть ко освящённым стопам Вашего императорского величества и просить от службы увольнения и вечную отставку»…

«Пал к стопам» – прямо как на будущем памятнике работы Михаила Осиповича Микешина.

Это в сравнении с сегодняшними заявлениями работодателю об отпуске или увольнении прошение «всеподданнейшего раба» Алексея Орлова, сочинённое осенью 1775 года, кажется велеречивым. А по тем временам оно – наоборот, очень краткое, сдержанное. Иные «рабы» писывали обширнее и цветистей, используя больше комплиментов «работодателю» и самовосхвалений под видом самоуничижения.

В начале декабря Орлов получает указ Военной коллегии об удовлетворении его просьбы. Под ним стоит подпись Потёмкина, что не могло не заставить Орлова испытать некоторое унижение. Ибо его «здоровье расстроено», в основном из-за чересчур хорошего самочувствия нового фаворита императрицы.

В литературе можно встретить даже сообщения, что будто бы одноглазый Потёмкин окривел именно от рук Алексея Григорьевича (ещё в 60-е годы). Правда, в литературе беллетристической. А на самом деле бельмо на глазу Потёмкина появилось из-за неловкого знахарского лечения. Настоящий, а не вымышленный конфликт состоял в другом. И в падении Григория Григорьевича (по историческому анекдоту, два Григория как-то встретились на дворцовой лестнице, и на вопрос нового фаворита, каковы дела, фаворит бывший отвечал: ничего, дескать, особенного, кроме того, что вы вот по лестнице поднимаетесь, а я спускаюсь), и в несогласии Алексея с тем, как под воздействием Потёмкина управляются страна и армия. «Атаман Алехан» попытался было даже интриговать против Потёмкина, ради чего спустя три года после указа Военной коллегии снова появился при дворе, но в таких делах искушённым он не был, и недовольство его воспринималось как грубость от ревности, а пикировки двух государственных мужей, вспыхивавшие при встречах, самодержицу раздражали.

Кстати, прошение Орлова 1775 года так подействовало на Екатерину, что она заболела. Похоже, это было типичной её реакцией на любые перемены в отношениях с Орловыми: точно так же она слегла после смерти Григория Григорьевича. «Болезнь по Алехану», на наш взгляд, была лишь женской уловкой с целью взять паузу для размышлений – что последует за добровольной отставкой Меченого, как вести себя теперь, когда «твёрдый и верный» решил прервать службу? Но всякое недомогание преодолимо, «переболела» Екатерина не только Григорием, но и Алеханом.

Алексею нет ещё и сорока, но и ему, вслед за Григорием, предстоит погрузиться в частную жизнь.

Несмотря на несколько попыток вернуть себе ставшее уже привычным положение в государстве, он и в частной жизни чувствует себя неплохо. Если брат Григорий, лишившись положения «души общества», непритворно страдал, то Алексей быстро находит себе дело по собственной душе. Никто не запретит ему заниматься, например, совершенствованием кулачных боёв, об увлечении которыми мы уже говорили. И усовершенствованием отечественного коневодства, в чём он добился замечательных успехов.

Здесь сказались особенности естественно-научных интересов «атамана». Если Григорий, как вы помните, увлечённо наблюдал за электрическими искрами и светом далёких звёзд, пытливость Алексея носила более прикладной характер. Например, он имел псовую охоту на волков и следил за родословной своих собак, пользовался собственной голубиной почтой, связывавшей его имения, держал канареек с особенным напевом и бойцовых петухов и гусей (последних назовут впоследствии орловскими), внедрял в своём хозяйстве улучшенное овцеводство…

Пехотинец Орлов тем не менее был, как мы помним по «каруселю», отличным наездником. И в лошадиных статях хорошо разбирался. Отсюда его интерес к тому, чтобы россияне не ждали, когда породистую верховую или рысистую лошадь привезут из-за границы, а могли приобрести её у себя на родине.

Он устраивает Хреновский конный завод в Воронежской губернии, чтобы на русской земле появились кони, не уступающие арабским скакунам, но при этом приспособленные к жизни в наших родных широтах.

Мало кто не слышал об орловской породе лошадей. Однако многие соотечественники искренне заблуждаются, думая, что имя породы происходит от города Орёл, что стоит на Оке. Но где город Орёл, а где – Воронеж… Нет, не ГОРОД Орёл дал своё имя коням, а «орёл Екатерины Великой», граф Алексей Григорьевич Орлов.

В «Похвальном слове графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому по случаю столетнего юбилея со времени основания им пород рысистых и верховых лошадей», вошедшем в обширный том «Материалы для истории русского коннозаводства» (Москва, 1887 г.), объясняется суть новации. «Страстная привязанность Араба к своей лошади, который постоянным упражнением, поддерживаемым набегами и вообще хищническим образом его жизни, спасает от вырождения своего коня, укрепляя в нём силу и благородство пород. С другой стороны, мы знаем, что в северном климате та же лошадь, при обильном питании, разрастается до громадных размеров, и слонообразные английские суффолки являются антиподами лошадей южных стран». Орлов ставит задачу увеличить объём корпуса арабского коня, усилить его мускулатуру, укрепить ноги «бронёй наружных форм» – сделать всё, чтобы скакун мог противостоять суровым условиям северного климата. Но при этом – не превратить его в «слона». Поэтому для завода граф выбирает «питательные, но отнюдь не сырые ковыльные залежи умеренного климата средней России» по реке Битюг.

Конец XVIII века. Алексей Орлов и его рысаки

Наверняка, слово «битюг» знакомо и тем, кто никогда не был на воронежских землях: теперь так называют любых мощных лошадей, тогда как во времена А. Г. Орлова битюги являлись представителями конкретной породы крестьянских лошадей, которых выращивали именно здесь со времён Петра Великого. Конь-битюг был чисто рабочей лошадью – для пахоты и перевозки тяжестей. Потом эту породу, ныне исчезнувшую, будут совершенствовать примесью кровей орловских рысаков. А пока наш герой занят именно выведением «своей» породы лошадей, «которой по изяществу и красоте форм и движения, а равно и по силе, нет подобной в мире». Сразу вспоминаются «Труды Вольного экономического общества к поощрению в России земледелия и домостроительства» и статья Григория Орлова о том, что конские заводы устраивать следует там, «…где большие реки есть, при которых обыкновенно бывают места высокия».

На берега реки Битюг, левого притока Дона, привозят 30 арабских жеребцов и 9 кобыл, которые стоили Алексею Григорьевичу огромных денег. Ещё 38 жеребцов и 53 кобылы закуплены в Англии, среди них – потомки знаменитых скакунов, выигрывавших Дерби. Правда, часть «генетического материала» ему подарена, но он гордо отдарился – русскими соболями.

Главная «жемчужина» завода – белый арабский жеребец Сметанка. Он и станет фундаментом новой породы. В том же «Похвальном слове» мы находим описание селекционной технологии на Хреновском заводе. «[граф Орлов] раздвинул сперва костяк Сметанки широким строением костей сухой датской матки, подняв рост его при произведении Полкана I, от которого и заимствовал крутое нарядное движение рысью славившихся тогда фрисландских рысаков (Фрисландия – провинция на севере Нидерландов. – Авт.) … Достигнув этого результата, граф начал снова облагораживать, округлять, подсушивать формы Барса подлитием крови английской и арабской (…), так что созданные им рысаки стали походить на изящного арабского коня». Получился вроде бы и «араб», но крупнее и мощнее.

Вопреки написанному, мы понимаем, что лично Орлов не вёл и не мог вести всю эту селекционную работу. В конце концов, на берегах Битюга он бывал наездами. Владельцу завода помогали англичане Смит и Бангс, немецкие берейторы Шрёдер, Шульц и Кин и выросшие под их руководством русские специалисты – Кунаков, Зобов, Копьев, Адамов… Однако нельзя считать, будто слава досталась графу не по заслугам. Занимался он местными делами с упорством и воодушевлением, мало согласовывавшимися с жалобами на «несостояние» в связи с утерей здоровья. Например, еженедельно с Хреновского завода ему в Москву отправляли рукописные тетради учеников Школы дворовых мальчиков, он их записи разбирал, оценивал и отсылал обратно в село награды самым прилежным ученикам. Экзаменовал он и хреновских рысаков: неподалёку от его московского дома был оборудован ипподром с дорожками в 200 саженей, здесь запрягали в дрожки или санки его любимцев – Любезного, Катка, Барса. А то испытывали коней на выносливость на дистанции в целых 18 вёрст… Даже если бы Алехан не сделал в своей жизни ничего другого, вкладом в отечественное коневодство он уже заслужил бы памятник.

Однако прошлое не отпускает графа. Или, правильнее сказать, его не отпускают слишком далеко от себя те, кто помнит и ценит его прошлое. Снова обостряются российско-турецкие отношения, начинается новая война, надо опять направлять флот в Архипелаг. Потёмкин рекомендовал в командующие экспедиции адмирала Грейга, Екатерина ответила: «Я его помню, но не громче ли имя Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского?» К обладателю кейзер-флага отправляют курьера. Алехан приезжает в Петербург – но оказывается, лишь для того, чтобы снова совершить попытку поколебать авторитет нового фаворита в глазах Екатерины. Командовать флотом он отказывается. Ну и Екатерина в свою очередь отказывается «от всяких объяснений, почитая за ненужное толковать о том с неслужилыми людьми» (из её письма Потёмкину). Наконец, Орлов попросил паспорт – «ехать за границу к водам, но, не взяв оный, уехал в Москву». Это наблюдение Екатерины II позволяет и нам поделиться своими наблюдениями.

Проситься на очередное излечение, а вместо этого укатить в Первопрестольную – это очень важный знак. Впечатление такое, что у Орлова есть несколько разных причин не возобновлять блестящую государственную карьеру, как понимают её другие. Причины разные, но сплетены между собою.

Во-первых, после неудачной (и последней) попытки «переиначить двор», а тем паче «открыть глаза» влюблённой женщине на подлинные или мнимые недостатки её избранника, он понял, что в прежние «воды» (и вовсе не средиземноморские) вторично войти не удастся.

Во-вторых, граф уже почувствовал прелести частной жизни, которая позволяет ему достаточно времени уделять лошадям, кулачным боям, стрельбе по мишеням, наслаждаться пасторалями в своих поместьях и вести хлебосольную жизнь в Москве.

Там, в Белокаменной, он не был лишён общества, причём такого, в центре которого мог возвышаться, как скала.

Благо общество это собиралось в его собственном доме, где ежедневно ждали к обеду любого без исключения дворянина (лучше, если в дворянском мундире, но и явившегося в партикулярном платье не гнали, хозяин лишь интересовался: «От кого вы, батюшка, присланы?» – и истово извинялся за то, что сразу не разглядел гостя из-за ухудшающегося зрения). По воскресным же дням за щедрым графским столом и вовсе собиралось до 300 человек. А Москва простонародная любила Орлова по-своему – за зрелища, за торжественные «поезда», которыми он радовал глаз местных жителей. Кроме того, по свидетельству того же С. П. Жихарева, москвичи «нечувствительно приняли его направление как в образе жизни, так и во вкусах» и, по примеру сиятельного любителя конской охоты, «московские обыватели сделались конскими охотниками».

В-третьих, Алексей Григорьевич явно убедился в том, что в Петербурге не забыли ему ни хорошего, ни того, что однажды осудили, пусть и за его спиной. Если он и хочет забыть сомнительный свой «подвиг» с «княжной Таракановой», окружающие сделать это ему не дадут.

В отставке он станет воспитывать детей, в числе которых будет единственный мальчик – Александр, получивший фамилию Чесменский. Собственный законный сын от жены, красавицы Евдокии Лопухиной, проживёт всего год. Про Александра же пройдёт слух, будто он – то ли незаконнорождённый сын графа от простолюдинки, имя которой он от всех скрывал, то ли тот самый ребёнок, которого носила под сердцем и родила в крепости «Тараканова» (хотя она вроде бы беременной и скончалась).

Когда Алексей Григорьевич уедет лечиться за границу, Александр перейдёт под попечительство дяди, Владимира Григорьевича. Вырастет таким же красавцем, как все Орловы, выучится за рубежом, из сержантов лейб-гвардии конного полка дослужится до генерал-майора, отличившись в походе на шведов, взятии Бендер, боях против польских повстанцев… А вот семейная его жизнь сложится неудачно – как, впрочем, и у Алексея Григорьевича, чья жена умрёт при родах того самого недолго прожившего сыночка. По поводу Александра было заведено дело о двоеженстве: с первой супругой, полькой, он договорился о разводе за отступные, но, не дождавшись развязки ситуации, женился на другой. «Дело» высосало из Чесменского все силы: «он от грусти начал чахнуть, сделался как спичка и, наконец, умер», – писал в частном письме сенатор Александр Яковлевич Булгаков. Так что если и были в жизни Александра Алексеевича успехи, то все они связаны только с благом Отечества.

Сам Орлов тоже женится далеко не сразу. Женится лишь далеко после сорока. Пережив увлечённость знаменитой итальянской поэтессой, печатавшейся под псевдонимом Корилла Олимпика (Екатерина прямо писала о ней как об «интимном друге графа Алексея Орлова»), в жёны Алехан возьмёт 21-летнюю Евдокию Николаевну Лопухину, дочь капитана лейб-гвардии Измайловского полка Николая Александровича Лопухина и Анны Алексеевны Жеребцовой. Свадьба состоялась 17 мая 1782 года в любимом имении графа – Остров, что в нынешнем Видновском районе Подмосковья. Но праздновала событие вся Москва. В метрической книге церкви Ризоположения на Донской улице, где венчались супруги, священником была сделана следующая запись:

«Генерал-аншеф и всех российских орденов кавалер граф Алексей Григорьевич Орлов первым браком понял за себя покойного лейб-гвардии капитана Николая Александрова сына Лопухина дочь девицу Евдокию Николаевну, о коих и надлежащий обыск с поруками учинён был».

Через три года она родит ему дочь Анну (домашнее имя – Нинушка). Прадед Евдокии, Пётр Авраамович (Большой), приходился дядей первой жене Петра I – Евдокии Лопухиной, в честь которой, вероятно, Лопухины и нарекли девочку. Екатерина II, продолжая интересоваться Орловыми, откликнулась и на это событие чужой семейной жизни: «Я не считаю его способным воспитывать девочек и поэтому желала ему сына». Через год пожелание сбылось, но… О смерти Евдокии родами, а затем и о кончине новорождённого сыночка, которому успели дать одно из традиционных семейных орловских имён – Иван, императрица, конечно, узнает тоже, но что она думала об Александре Чесменском – неизвестно.

Отпели Евдокию Николаевну в той же церкви Ризоположения, где они с Алексеем венчались, а похоронили в Спасо-Андрониковом монастыре, в Спасском соборе у правого столпа.

Алексей Григорьевич пережил эти утраты тяжело. Брат Владимир писал ему: «…сожалею, сударик Алехан, что тебе нездоровится или лучше сказать чувствуешь душевную тягость. Желаем от всего сердца, чтобы скорее миновалось».

Вроде бы «миновалось»: потеряв Евдокию, граф женится снова – на какой-то «девице Николаевой». Но это был, видимо, крайне короткий брак, раз уж свидетельство о нём сохранилось лишь в частном письме одного из современников. Зато известно о том, что он начал ухаживать за Марией Семёновной Бахметевой (урождённой княжне Львовой).

Алехан и в отставке – почти тот же силач Алехан, тот же Меченый. Пожалуй, лишь смерть Григория в 1783-м сильно подкосит его самого. Потерю брата Ивана, ушедшего из жизни в 1791-м, он, кажется, переживёт легче – как раз в разгаре его роман с Бахметевой. Может быть, этот роман скрасит его последние годы?

Ему удаётся уговорить Марию поселиться в его доме. Обоим «так весело и покойно, что не хочетца и за Калужские ворота выехать» (из письма Бахметевой). Нинушка зовёт Марию сестрицей, жена Александра Чесменского – маменькой. Она мирно занимается то шитьём, то сыроделанием, а то… срывается на графа. Эти «качели» в отношениях можно объяснить: первый её брак со вдовцом Бахметевым, «пренеобтёсанным» скандалистом, был неудачен, супруга от грубияна сбежала. А теперь Мария Семёновна – всего лишь фаворитка Меченого, они не венчаны и венчаться никогда не смогут, остаётся «доживать так век, как Бог велит» (из письма Бахметевой). Должно быть, просить развода для Бахметевой, пользуясь особым отношением императрицы, Орлов не решается, помня, как нелегко далось разрешение на брак брату Григорию. В результате пара то «покойна и весела», то разъезжается по разным домам, благо Бахметева имеет, помимо собственного дома в Москве, ещё и несколько сельских имений. Орлов всякий раз тревожится: «У нас же и с начала нашего знакомства положено было на слове, что можем разойтись, когда кто кому не понравится, а я расположен был и всю мою жизнь вместе препроводить».

Он расстроен и снова наладился на лечение за границу – как будто от всего можно найти лечение… И вот он снова едет в Петербург за паспортом, и тут узнаёт, что с императрицей случился апоплексический удар.

Сутки Екатерина лежит без сознания – занемог и Орлов. Утром 6 ноября душа Екатерины рассталась с её бренным телом, и в ночь на 18-е к графу является адъютант наследника, Павла Петровича, Фёдор Ростопчин вместе с петербургским генерал-губернатором Николаем Архаровым. Алехан, в туфлях и тулупе, выходит к гостям и спрашивает у Архарова: «Зачем вы, милостивый государь, ко мне в эту пору пожаловали?». Он «довольно грозен», по словам Ростопчина. Наверное, оттого, что знает, как скверно отзывается генерал-губернатор об Орловых, хотя карьеру ему обеспечил когда-то Григорий Григорьевич после подавления Чумного бунта и избавления Москвы от морового поветрия, где Архаров показал себя исполнительным офицером и по рекомендации фаворита был императрицею сделан полковником полиции. С этой служебной ступеньки было уже недалеко и до места генерал-губернатора – сначала московского, а потом и столичного. Архаров объясняет, что гости явились, чтобы привести Орлова к присяге императору. «А императрицы разве нет уже?» – спрашивает граф. Узнав о случившемся, он разрыдался.

Наверняка в этот момент вспомнились ему летнее утро, когда он примчался в Петергоф, экипаж, спешащий в город, встреча с любознательным не в меру саксонцем и все-все события того дня, а также и Ропша, и Морея с Чесмою, и Ливорно… Почитай, вся жизнь – не столь, может быть, и долгая, сколь насыщенная.

Сквозь рыдания стареющий великан успел ещё попенять гостям: дескать, как мог новый государь сомневаться в его верности – ведь, служа Екатерине, Орлов служил и наследнику тоже! Хотя Алексей прекрасно знает, что верность Екатерине мало что значит в глазах наследника, ненавидевшего мать.

Ему предлагают принять присягу тут же, в частном доме – достаточно, мол, поставить свою подпись под текстом присяги. «Нет, я буду и хочу присягать государю перед образом Божиим!» – так, по свидетельству Ростопчина, отвечал Орлов. В храм всё же согласился не ходить, но снял со стены икону и под пристальным взглядом Спасителя прочёл вслух весь текст присяги – «не проявив ни малейшего движения трусости или подлости».

Позже он встретился с Павлом I – один на один. Никто не знает, о чём шла речь. Но мстительный Павел вскоре рассчитался с Алеханом – по-своему, злобно.

Секретарь саксонского посольства, автор книги «Русские избранники и случайные люди в XVIII веке» Фон Гельбиг рассказывает об этом так: «При торжественном принятии праха Петра III из Александроневского монастыря и перенесении (…) в крепость, граф Алексей должен был идти перед гробом и нести императорскую корону. Не нужно быть очень чувствительным, чтоб содрогнуться, живо представив себе настроение, в котором должен был находиться Орлов. Один из первых чинов при императорском дворе, уже в глубокой старости и в болезненном состоянии, он должен был сделать пешком трудный переход более чем в три четверти часа и на всём этом пути быть предметом любопытства, язвительных улыбок и утончённой мести!»

Церемония, включавшая в себя эксгумацию и водружение на трон трупа более чем 30-летней давности, была чудовищна сама по себе. Для Орлова – особенно: современники вспоминали, что, получив приказ императора, победитель турок «зашёл в тёмный угол и взрыд плакал». Тем не менее пришлось нести подушку с короной «в трепетавших руках». Та же «честь» досталась и участникам переворота Ф. Барятинскому и П. Пассеку.

Мы бы признали простительным желание сына, Павла I, отомстить за отца, Петра III, если бы не одно обстоятельство. Пётр Фёдорович не только фактически ненавидел Россию, прямо говоря, что лучше бы ему было жить в Пруссии; мало того, что открыто пренебрегал супругой, но и, по словам философа, естествоиспытателя и мемуариста А. Т. Болотова, «не восхотел от всех скрыть ненависть свою (…) к сыну своему и при самом ещё вступлении своём на престол сделал ту непростительную погрешность и с благоразумием совсем несогласную неосторожность, что в изданном первом от себя манифесте не только не назначил сына своего по себе наследником, но не упомянул об нём ни единым словом». Так что близости духовной между отцом и сыном – нет и не было. И месть сподвижникам Екатерины Великой была для Павла I скорее проявлением отвращения именно к матери.

Кстати. Когда-то Павла Петровича, ещё цесаревича, называли «северным Гамлетом» – именно потому, что окружающим словно бы являлась за спиной великого князя тень его отца, как в шекспировской трагедии. Но о любви датского принца к отцу, когда последний ещё был не тенью, а живым правителем, из пьесы Шекспира узнать трудно, зато в ней явственна неприязнь Гамлета к матери из-за её поступка…

Тот, кто полагает, будто бы отношение Павла Петровича к матери объяснялось только тем, что он считал аморальным поведение Екатерины, имевшей любовников и при живом муже, а пуще – после его гибели, делает, пожалуй, слишком много чести императору, всю жизнь игравшему в рыцарство с его возвышенным отношением к любви. В интимной своей жизни Павел и сам был небезупречен. Он имел и иной, более, так сказать, материалистический мотив. Ему было известно, что Екатерина не желала оставить царство ему. Она прямо высказывала опасение, что при Павле империя превратится в провинцию, зависящую во всём от Пруссии, обожаемой наследником. Ещё в 1780 году после одной из бесед с сыном она заметила, что не хотела бы повторения истории царствования Елизаветы Петровны, после смерти которой произошло изменение Петром III всей системы русской политики, грозившее усечением российского суверенитета. Екатерина, перехватившая власть вследствие переворота, понимала, что «перевороты» бывают и иные – ползучие, как в случае её супруга. По сути, после смерти матери и сам Павел власть захватил, так как знал об опасениях Екатерины касательно сына (то есть себя) и её намерении передать власть своему внуку Александру. Известно, что, пока императрица, сокрушённая апоплексическим ударом, лежала без сознания, он перерывал бумаги в её кабинете, а едва она перестала дышать, закричал придворным от порога, за которым умерла мать: «Я ваш государь!» И тут же призвал священника, чтобы немедленно привёл «ближний круг» к присяге, причём Александру приказал к присяге добавить, что сын клянётся не посягать ни на власть, ни на жизнь отца. Так что, если Павел и сердился на мать за 1762 год, ему следовало бы, словами баснописца Крылова, «на себя оборотиться».

Век XVIII. 2 декабря 1796 года. Санкт-Петербург. Перезахоронение праха Петра III

Существует масштабное (18,5 метра длиной!) изображение траурной процессии, сделанное, скорее всего, итальянским художником. Конечно, это не репортаж с места события, но обстоятельства должны были быть переданы близко к истинным. Если верить картине, знаки власти и ордена Петра III несли пешие люди не в мундирах, а в длинных чёрных плащах и траурных же широкополых шляпах. Тогда, думается, и «форма одежды», больше подобающая гробовщику, и вынужденное передвижение пешком рядом с офицерами, едущими верхом, воспринималось Орловым как дополнительное унижение.

Для него это была мука не только душевная, но и чисто физическая тоже. Он был обречён проделать пеший путь от Александро-Невской лавры до Зимнего дворца, а это – можете проверить по карте – почти пять километров. Между тем Орлов уже страдал ногами.

В одном из писем он так скажет о себе: «Рад бы я был, если б и злодеи мои (…) видели мою внутренную. А што до наружности принадлежит, я б середь площади и в фонаре мог жить, не имев зазрения и стыда в моем обращении». Скажет одновременно и искренне, и явно рисуясь. «Середь площади в фонаре» – совсем не вяжется с уже показанном нами образом жизни блистательного московского барина.

Однако не за богатство как таковое возлюбило Орлова население Первопрестольной – а за то, как он умел с этим богатством обращаться, норовя одних прямо облагодетельствовать, втянуть в орбиту своей шикарной жизни, других хотя бы порадовать ярким зрелищем широкой, удальской жизни.

Как тут не процитировать «Записки охотника» И. С. Тургенева, в которых можно найти рассказ о любимце Москвы. Правда, это не сам классик говорит, а один из его персонажей, однодворец Овсяников, который как раз был в числе очевидцев этой орловской широты. Цитата окажется обширной: «Вот был вельможа! Такой осанки, такого привета милостивого вообразить невозможно и рассказать нельзя. Рост один чего стоил, сила, взгляд! Пока не знаешь его, не войдёшь к нему – боишься точно, робеешь; а войдёшь – словно солнышко тебя пригреет, и весь повеселеешь. Каждого человека до своей особы допускал и до всего охотник был. На бегу сам правил и со всяким гонялся; и никогда не обгонит сразу, не обидит, не оборвёт, а разве под самый конец переедет; и такой ласковый – противника утешит, коня его похвалит… Убогие, нищие сотнями на его хлебе живали… и сколько денег он передавал! А рассердится – словно гром прогремит. Страху много, а плакаться не на что: смотришь – уж и улыбается. Пир задаст – Москву споит (…). Бороться тоже любил; силачей к нему из Тулы возили, из Харькова, из Тамбова, отовсюду. Кого поборет – наградит; а коли кто его поборет – задарит вовсе и в губы поцелует…»

Если рассказчик и идеализирует графа, всё же между строками этих воспоминаний можно вычитать, какое значение имел орловский «шик» для современников. Они могли не знать, сколь жаден был прежде «атаман Алехан» до земель, но вид вельможи и заслуженного воина, не погрязшего в скопидомстве, играл, как нам кажется, даже роль «государственной пропаганды». Щедрость человека, близкого к трону (пусть и в прошлом), его внешний демократизм служили некоторым утешением «низам», заставляли их не слишком задумываться о сословном и имущественном расслоении общества. Для грани XVIII и XIX веков это значило не так уж и мало. Отсюда и восторги что начинающего писателя Жихарева, что однодворца Овсяникова, который на замечание тургеневского рассказчика – «Ведь вот Алексей Григорьевич не обижал же никого» – делает вывод, актуальный на все времена: «Да оно всегда так бывает: кто сам мелко плавает, тот и задирает». Алексей Григорьевич, действительно, всю свою жизнь «мелко не плавал».

А вот «северный Гамлет», при всей его высокородности, в сыновьем отмщении бывал даже мелок. Фёдору Орлову мстил тем, что велел снести колонну, в его честь возведённую. Алексею – вот так. Что-нибудь похуже, пожалуй, придумал бы и для Григория – несмотря на то, что именно тот на венчании Павла с принцессой Августой-Вильгельминой-Луизой (Натальей Алексеевной в православии) держал венец над головою будущего императора. Придумал бы непременно, да вот Григория уже 13 лет как не стало. Разве что по приезде в Петербург бывшего фаворита Екатерины, которого она сделала польским королём, Павел поселил Понятовского не где-нибудь, а в Мраморном дворце, строившемся императрицей для Григория Орлова и первоначально подаренном именно ему. Если до самого покойного князя Григория уже не дотянешься – поглумиться хотя бы над памятью его…

Ночная лесть в присутствии адъютанта не помогла: Павел Петрович, которому уже успели показать записку, посланную Алексеем из Ропши, расправлялся с теми, кого считал убийцами своего отца. Расправлялся, не проливая ответно крови, но терзая души.

Стоит ли после этого удивляться сказанному Орловым графине Загряжской: отчего «такого урода», как Павел I, терпят и почему бы вдруг его нельзя взять, да и задушить?

Потрясённый, Орлов рвётся прочь из столицы. Но в московский дом ему нельзя: в столице предстоит церемония коронации Павла. Граф добровольно отправляется в изгнание за границу. Отправляется, чувствуя себя скверно физически, но в пути, уже в польских землях, понемногу отходит. Пишет, что дочь Анна его «повыкинула, выкрежила» (разве что морально? Нинушке вообще-то нет ещё и двенадцати лет) и что с ногами у него получше, можно без отдыха пройти пятьсот шагов, но «серце расчувствовалось обо всех обстоятельствах» и «шум в голове».

В чужих землях ему хватает почёта, которым Россия традиционно обделяет своих лучших сыновей, а всё же он тоскует по Родине. Узнав о смерти Суворова, который успел за короткое время и генералиссимусом сделаться, и опалу пережить, Орлов боится тоже умереть – умереть на чужбине. «…Корову, буде всё молоко выдоили и больше уже не чают получить, таковую на бойню отсылают», – пишет он в частном письме. Пишет вроде бы всего лишь о своём старом, обесценившемся портрете ещё «дочесменских» времён – но, кажется, имеет в виду не только его.

К счастью, он доживёт до возвращения. Приедет в Россию в 1801 году: после того, как в Петербурге случится «немая, всеобщая радость, освещаемая ярким весенним солнцем» (цитируем «Записки» Ф. Вигеля, члена Арзамасского кружка) по поводу того, что с Павлом I тоже стрясётся, как и с его матушкой, «апоплексический удар» – только золотою табакеркой (по другой версии – пистолетной рукоятью, но в висок же). Так что умирать Орлов будет уже при шестом (!) на его веку императоре. Ведь родился он при малолетнем Иоанне Антоновиче и его родителях, служил Отечеству при Елизавете Петровне и Петре III, прославился и ушёл в отставку при Екатерине Великой, пережил унижение от Павла I – и вот при сыне последнего успевает ещё раз отличиться при формировании земского войска для ополчения против Наполеона в 1806 году. Конечно, уже только денежными пожертвованиями на создание этой «милиции». И руководством земским войском сразу нескольких губерний – впрочем, скорее формальным. Александр I назначил его – явно ради громкого имени графа с кейзер-флагом – главнокомандующим Пятой области земского ополчения (страна, от Витебска до Вятки, была поделена на семь областей, каждая их которых включала в себя несколько губерний), и Орлов с дочерью и сыном, которого император произвёл в генерал-майоры, выехал в Курск, где находилась его штаб-квартира.

Силы «атаман» ещё некоторые сохранил. Рассказывали, что куряне преподнесли ему калмыцкий лук, граф стал натягивать тетиву, и когда оба конца лука сошлись, спросил у гостей: «Ломать, что ли?» Кто-то ответил, что жаль: лук был богато украшен бирюзой и золотом. Граф отложил лук, оружие подхватили его молодые адъютанты – и вдвоём едва оттянули тетиву на несколько вершков. А вот ноги «атамана» едва держали…

Александр I в октябре почтит ветерана рескриптом: «Мы с особенным удовольствием видели непрерывное действие патриотических ваших побуждений» и «признали Мы справедливым пожаловать вас кавалером ордена св. равноапостольного князя Владимира большого креста первой степени».

При нём же, Александре Павловиче, Алексей Григорьевич и завершит свой жизненный путь. В Москве, через два месяца после рескрипта, в рождественский сочельник – 24 декабря по старому стилю.

С жизнью этот гигант расставался тяжело, мучительно. По преданию, документально ничем не подтверждённому (а чем можно такое подтвердить?), стоны его, через окна, доносившиеся до прохожих, пришлось заглушать громкими звуками оркестра. Так, под музыку, он и ушёл.

…В новый век гений Гаврилы Державина будто бы въехал на погребальных дрогах, и флейта его, в отличие от оркестра в доме Орлова, завела мелодии далеко не бравурные. Потому что ряды героев его времени быстро редеют.

Допустим, не знаменитый «Снигирь», написанный на смерть генералиссимуса Суворова, но – торжественно вполне. С лёгкой руки талантливого поэта Д. Самойлова мы помним, что «был старик Державин льстец и скаред», да как таковым и не быть, если ты родился в семье мелкопоместных и хочешь подняться из сословного глубоководья наверх – туда, где воды согреты солнцем. Но к Алексею Григорьевичу «льстец» испытывает и вполне искреннее чувство благодарности: во время военной службы даже чином капрала поэта обходили, пока протекцию ему не оказал «атаман Алехан». В 1796 году Гаврила уже посвящал Орлову (и вполне бескорыстно, ибо могущество граф утратил) пиндарическую оду «Афинейскому витязю». А новая поэтическая почесть «орлу из стаи той высокой» – последняя.

Как и сам Орлов был из последних в «высокой стае». Рассказывали, будто к гробу «атамана Алехана» пришёл 80-летний бывший его солдат, слуга Изотов – в мундире екатерининских времён и с медалями на груди. Взялся, несмотря на преклонные годы, нести гроб, но со словами – «Думал ли я, что тебя переживу?» потерял сознание и тут же умер. Правда это или легенда – судить не берёмся. Но уход полководца и солдата, совместный уход двух людей екатерининской эпохи выглядит символично.

Вот только вечный покой Алехану суждён будет не сразу. Могила в семейном имении Отрада (ныне – в Ступинском районе Московской области) окажется для него лишь первым, временным пристанищем.

Как и убиенный Пётр III, братья Григорий, Алексей и Фёдор вынуждены будут совершить ещё и посмертное путешествие. И даже не одно. Сначала, в 1810 году, – из Никольской (нижний этаж Владимирской) сельской церкви в специально построенную в имении усыпальницу – ротонду с куполообразным верхом и лестницей, ведущей в подземный склеп. Потом – к стене Георгиевского собора в Свято-Юрьевом монастыре, в столице Новгородской земли, на которой начинался когда-то род Орловых (о том, как и почему состоялось это перемещение, мы ещё расскажем). Но и это ещё не всё. Через 60 лет после «переезда» в Новгород правнук одного из братьев получит высочайшее дозволение перевезти останки предков обратно в имение Отрада.

Это станет заметным событием 1896 года – заметным не только древнему городу, но и всей стране. Печатные издания не скупились на подробности. «24 февраля (…) новгородцы от мала до велика с утра толпились по пути следования траурного кортежа (…). Накануне в присутствии правнука Орловых, обер-шталмейстера Высочайшего Двора графа А. В. Орлова-Давыдова, губернатора и других начальствующих лиц с большим трудом найден был вход в склеп графов. Монахи забыли, где именно находилась входная дверь. Благодаря опытности новгородского полицмейстера по звуку кирпичной стены нашли место для пролома. По очистке кирпича входная дверь из толстых железных прутьев оказалась отворенной без наружного замка. С зажжённой свечей первым вошёл полицмейстер и увидел три громадных гроба из красной меди, стоящие рядом поперёк склепа; на двух из них сидели две живых летучих мыши, которые в свою очередь послужили богатой темой суеверным людям.

Повернуть гробы не представлялось возможным, а потому приказано было сломать свод склепа и плитный пол, чтобы на верёвках поднять в преддверие Георгиевского собора на одну общую площадку для трёх гробов.

Четырнадцать солдат с трудом несли каждый гроб. Гробовые крышки крепко заклёпаны и запаяны наглухо», – писал журнал «Гражданин».

После литургии три артиллерийских лафета с гробами тронулись в путь из монастыря. «Возле памятника дворянам новгородским, павшим в 1812 году, к процессии присоединились воспитанники всех учебных заведений города. Отъезд траурного поезда войска ознаменовали салютом». Экстренный поезд с гробами тронулся в неблизкую дорогу. На станции «Шарапова Охота», близ которой было расположено имение графов Орловых-Давыдовых, «ко времени прихода поезда собрались крестьяне как села Отрада, так и окрестных деревень. (…) Гроба князя и графов Орловых были снова опущены в родовой склеп». К этому времени внук наново и пышно отделал семейную усыпальницу.

Впрочем, и это – не последняя страница в «книге памяти», связанной с именем Алексея Григорьевича. В записках знаменитого советского астрофизика и популяризатора астрономических знаний И. С. Шкловского «Эшелон» (писалась в начале 80-х годов XX века, а свет увидела только через десять лет, уже после смерти автора), есть рассказ о знакомстве астронома в известном Доме творчества писателей «Малеевка» с неким Степаном Владимировичем. Фамилию собеседника Шкловский не уточняет, называя его просто «кряжистым стариком», зато передаёт рассказ случайного знакомца о том, как тот, будучи молодым балтийским моряком, якобы попал в бывшее имение Орловых, когда шло изъятие дворянских ценностей при сборе средств на помощь жертвам голода 20-х годов. Посланные большевиками гробокопатели вскрыли фамильный склеп, сокровищ никаких там не нашли, а останки графа, облачённые в парадный мундир, будто бы выбросили в ближайшую канаву. Рассказу (или пересказу) поверить трудно уже потому, что «кряжистый старик» местом действия команды называет Псковщину, где никаких родовых поместий Орловых не было, а имение «Отрада», куда перевезли останки князя, находится в Подмосковье. Перепутать эти два региона – непросто. Возможно, кое-кому просто изменила память. С другой стороны, есть достоверные сведения о том, что в «Отраде» такая же комиссия орудовала в 1924 году. Ещё достовернее то, что останков Орловых сегодня в усадьбе нет. Не нашлось, как в 1812-м, храброго генерала Милорадовича, который защитил бы усыпальницу героев русского воинства (об этом – в XXXI главе этой книги). Да, не было покоя братьям…

23 октября 1768 года Екатерина II сделала себе, своему 14-летнему сыну Павлу, а затем и Григорию Орлову прививку от оспы. На фоне пандемии смертельной тогда в Европе и России болезни это выглядело шагом как разумным, так и смелым: прививок боялись как огня. Даже когда появится вакцина на основе коровьей оспы (латинское vaccinus и значит «коровий»), народное суеверие будет пугать, что у тех, к кому её применят, могут вырасти рога и хвост, и массовые прививки удастся провести лишь среди солдат: дисциплина!

Сейчас же прививка единственно известным пока методом вариоляции выглядит и вовсе пугающе: на теле делают разрез и в него помещают частицу струпа с язвочки реально больного. Вдобавок, если сама натуральная оспа при обычном заражении давала летальный исход в девяти случаях из десяти, то смертность от той примитивной прививки была хоть и ниже – около 2 % – но оставалась возможной. Однако императрица помнит, как переболел её супруг, Пётр Фёдорович: слава Богу, жизни не лишился (в отличие от последнего потомка Петра I по мужской линии, 14-летнего Петра II, которого оспа убила в 1730 году), но болезнь когтями своими искорябала его лицо. Екатерина таких отметин не хочет. К тому же она любит показать себя человеком передовых взглядов, доверяющим научному прогрессу. Прусскому королю она пишет: «Мне советовали привить сыну оспу. Я отвечала, что было бы позорно не начать с самой себя и как ввести оспопрививание, не подавши примера?» Ко двору приглашают специально для этого английского доктора Томаса Димсдейла. Именно врачи Туманного Альбиона считаются в Европе главными специалистами по борьбе с сокрушительной заразой. До него прививку британскому консулу в Петербурге сделал шотландец Джон Сэмюэль Роджерсон. Иван Самойлович, как по-свойски его кличут в России, пользовал и императрицу тоже. Но он, несмотря на личную преданность, был поборнице прогресса не вполне симпатичен. Она часто подшучивала над Роджерсоном: «Лекарство помешает моим занятиям; довольно и того, что я посмотрю на тебя».

Высокий и сухопарый шотландец был вспыльчив, хорошим манерам не обучен, и самый вид его действительно казался горше любых микстур. Вдобавок он был страстным, но неудачливым картёжником, да ещё и был склонен собирать и разносить сплетни. Екатерина отзывалась о нём так: «Мне кажется, кто Роджерсону ни попадёт в руки, тот уже мёртвый человек». (Забегая вперёд: Екатерина будто бы чувствовала, что «попадёт в руки» именно Роджерсону в последний день своей жизни, когда её хватит удар, и всё, что англичанин сможет, это сделать ей кровопускание и приложить к ногам шпанских мух, но от смерти императрицу не спасёт). В общем, рискованную по тем временам медицинскую манипуляцию было решено доверить другому специалисту. А риск есть, и Екатерина это знает: не случайно же сама велит держать для Димсдейла наготове почтовую карету, дабы, случись что с пациенткой, он мог скрыться из страны и избежать самосуда царедворцев.

Сделав прививку, Димсдейл удалился, оставив императрице рекомендацию постоянно прохаживаться, чтобы разогнать слабость и тягу ко сну, которые должны неизбежно проявиться. Екатерина, вопреки своим «передовым взглядам», в советы доктора не верит. И не исполнила бы рекомендацию, если бы по пятам за императрицей из покоя в покой не бродил дежурный камер-юнкер и не мешал Её Величеству прилечь. Екатерина кричит, ругается, но камер-юнкер непреклонен. Непочтительность и скандал никак не скажутся на судьбе пунктуального камер-юнкера. В конце концов, именно за эти качества его и ценит императрица. Через несколько лет она пожалует его камергером. Да и сейчас он – не просто мелкая придворная челядь. Он – директор Российской Академии наук.

Это младший из братьев Орловых – Владимир Георгиевич Орлов.

Сделал себе вариоляцию и Григорий Орлов. Причем тут же отправился на медвежью охоту. Вообще-то пациенту полагалось лежать несколько дней, не общаясь с теми, кто оспой не болел, поскольку он мог заразить их. Именно так поступил Лафайет в 1774 году. Но Григорию Орлову все было нипочем. Здоровье он имел богатырское.

Александр Марков, мальчик, от которого доктор взял «оспенную материю», получил дворянство и новую фамилию – Оспенный. И получил герб: рука, давшая материал для прививки.

Изображение герба дворян Оспенных

Сама же Екатерина ровно за два года до этого, в октябре 1766-го, издала рескрипт: «Ея императорское Величество, видя с крайним сожалением Академию Наук в великом нестроении и почти в совершенном упадке, восхотели для скорейшего поправления ея и приведения в прежнее цветущее состояние, взять оную в собственное своё ведомство для учинения в ней реформы, к лучшему и полезнейшему ея правлению. (…) И для сего избрали (…) Камер-юнкера Графа Владимира Орлова, коего довольное в науках сведение и охота его и склонность к оным Ея Величеству весьма известны».

Век XVIII. 12 октября 1768 года. Екатерина делает прививку от оспы себе, своему четырнадцатилетнему сыну Павлу и Григорию Орлову

…К концу XVIII столетия на огромной территории Российской империи проживает не более 40 миллионов человек. Цифра, естественно, приблизительная: переписей населения в их современном виде никто не проводил, учитывались только мужские души, а общее количество подданных даже не высчитывалось, а устанавливалось автоматическим удвоением числа этих душ, количество которых было известно: 18,7 миллиона. Чем меньше населения, тем, естественно, тоньше слой «элиты». Дворян с офицерским чином (то есть служилых), чиновников от VIII класса петровской «Табели о рангах» и выше, с прибавкой верхнего слоя духовенства и неслужилых, но зажиточных помещиков набиралось 200 тысяч. Нетрудно представить, как немного было среди них «политической элиты» – тех, кто реально входил в правящий класс, принимал важные решения в какой-либо сфере жизни государства. Поэтому в биографических справочниках о деятелях того времени мы так часто встречаем одинаковые фамилии. Это близкие родственники – или прямо родные братья.

Другое дело, что и братья могут быть мало схожи между собой – начиная от внешности и кончая нравом и деяниями. Характерен пример братьев Паниных. Оба играли видную роль при Екатерине II. Но один (тот, что воспитатель цесаревича Павла) был округлый фигурой, мягкий, обходительный, вкрадчивый интриган, другой (участник подавления Пугачёвщины) – рослый, сухопарый человек в военном мундире, прямолинейный правдоруб.

Вот и Орловы не все были похожи, как похожи капли росы. Не во внешней одинаковости состояла сила рода. Фёдор Григорьевич, уходя из жизни в 1796 году, своих детей напутствовал: «Живите дружно, как дружно жили мы с братьями, тогда и сам Потёмкин нас не сломил». Разные, очень разные – но сплочённые. Это свойство и позволяло их союзу противостоять любым перипетиям судьбы.

Вы уже увидели, чем отличался Иван от Григория и Алексея. Точно так же не был похож на них и Фёдора самый младший Орлов – Владимир. Ему больше передалось от Ивана, нежели от остальных братьев. Портретировали братьев Орловых часто – почти как в будущем люди будут фотографироваться на память (не говоря уж о нашем времени селфи-фото). Портретировали часто – благо, заказчики были денежные. Конечно, к парадным портретам трудно применить знания физиогномики: живописцы откровенно льстили клиентам (например, Алексея Орлова всегда изображали так, чтобы шрам не бросался в глаза). Тем не менее сразу заметна разница между изображёнными. Лица Григория, Алексея, да и Фёдора пышут, прежде всего, недюжинным здоровьем, глаза блестят в предвкушении новых приключений, а также заметно, что сами натурщики явно чувствуют себя писаными красавцами. Иное дело – Иван и Владимир. От их портретов, менее многочисленных, веет, главным образом, спокойствием. И скорее уверенностью в себе, чем самоуверенностью. Глядя и на портрет Владимира Григорьевича, написанный между 1770 и 1780 годами и хранящийся в Москве, в Государственном историческом музее, и на его же портрет начала XIX века в Сызранском краеведческом музее (авторы обоих полотен неизвестны), думаешь: перед тобой человек, честно служащий, но не считающий себя творцом судеб. То, что успех он готов добывать не лезвием собственного эспадрона (то есть колюще-режущей шпаги, офицерского оружия эпохи), ясно не только по гражданскому платью, в которое он одет.

Детство Владимир из-за слабого здоровья провёл не в кадетах Шляхетного корпуса, а в родовых имениях, на попечении Ивана Григорьевича. Любые впечатления детства, сам ритм жизни сильно аукаются для каждого из нас впоследствии. Хозяйственные таланты старшего брата, «старинушки», исподволь оказали влияние на некоторые стороны личности Владимира, как мы увидим.

Самый младший из Орловых, таким образом, получил хорошее домашнее образование, а вот от военной муштры был избавлен. Правда, как это водилось, пятнадцатилетним он был зачислен в полк. То есть примерно в том же возрасте, что и старшие его братья. Ничего удивительного в этом нет. Замечательный русский агроном и не менее замечательный мемуарист А. Т. Болотов, по его рассказу, в 1748 году ещё 10-летним был отдан в армейский полк солдатом, а уже через месяц достиг первого унтер-офицерского чина: был произведён в капралы. Тогда как по-настоящему встал в армейский строй только в 19 лет, к тому времени выйдя уже в офицеры.

Да, со времён Петра Великого на военную службу могли зачислить и десятилетнего, при Елизавете Петровне стали поступать рядовыми в гвардию начиная с 12 лет. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская дочка», если помните, начинается так: «Матушка была ещё мною брюхата, как уже я был записан в Семёновский полк сержантом (…). Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось». Не знаем, как насчёт зачисления в гвардию нерождённых младенцев, но с 1736 года по ходатайству генерала А. Ушакова бывшим офицерам гвардии (и только им) точно разрешили записывать детей в гвардейские полки, впрочем, герой пушкинской повести Пётр Гринёв, объясняя, как же он мог «тянуть лямку» во младенчестве, уточнил: «Я считался в отпуску до окончания наук». В том и состоял обычай, что до 16 лет можно было лишь числиться в полку «сверх комплекта», оставаясь дома «для обучения наукам». Между тем, за это время недоросли могли заметно вырасти в воинских званиях. Лишь в 1762 году Екатерина II установила, что производить малолетних в офицерские чины вправе только она сама. А в 1766 году вышел указ о том, что срок службы для гвардейцев считается не с момента записи в полк, а с того дня, как они впервые прибудут на службу.

Итак, Владимир уже считался военнослужащим, но на самом деле оставался в имении, под присмотром Ивана Григорьевича. И домашние учителя были так довольны его успехами, что старшие братья решили в 1763 году отдать самого младшего, 20-летнего, «слабого телосложением», в Лейпцигский университет. «Так как братья его были уже тогда в милости, то легко понять, что на воспитание тратилось много, не обращая внимания на то – учится ли молодой человек или нет», – сварливо написал фон Гельбиг в своей книге о «Русских избранниках и случайных людях». И, как многие сварливцы, попал пальцем в небо: за три года учёбы Владимир проявил подлинное рвение к изучению наук, особенно астрономии, которой Григорий, напомним, только баловался.

И вообще в немецкой провинции с её размеренным образом жизни Владимиру очень понравилось. Похоже, что среди бюргеров, занятых преимущественно своими хозяйственными проблемами и бытом, он чувствовал себя, как в родной деревне у Ивана. В этом он, так сказать, с немцами совпал. Здесь «в нём (…) установилось прочное основание привычкам к порядку, скромному довольству и к правильному распределению времени, которые составляли отличительные черты его характера», – вспоминал внук Владимира Григорьевича – Владимир Орлов-Давыдов.

С этим же, видимо, связано и то, что на всю жизнь он сохранит интерес к точным наукам, перенятый им у немецких учёных. А вот общественными науками он почти не интересовался. Отсюда и его равнодушие к французскому языку, удивительное для того времени. Языком Вольтера и Дидро он практически не пользовался в разговорах, хотя и знал его – и даже перевёл одну из глав романа Мармонтеля во время путешествия с императрицей вниз по Волге.

И в 1766 году Екатерина II назначает вернувшегося из Германии 23-летнего Владимира Григорьевича директором Академии наук.

Саксонец фон Гельбиг и на этот предмет злословит: дескать, Екатерина действовала «по примеру императрицы Елизаветы, давшей подобное же место брату своего избранника – как будто прожить заграницей несколько лет достаточно, чтобы получить столь важное место!» Но саксонский описыватель русских нравов, видимо, не слишком-то хорошо знал предмет, о котором писал, – судя по краткости многих его биографических очерков, среди каковых и параграфы об Иване и Владимире. Об этих Орловых ходило не много сплетен, оттого Гельбиг, явно черпавший факты в основном из пересудов, здесь так скуп на подробности. На самом деле, помимо принадлежности к роду Орловых, которую императрица наверняка тоже держала в уме, Екатерину, любившую беседовать с Владимиром Григорьевичем, явно привлекала усвоенная им в Германии склонность к систематичности мышления и действий.

Как раз «немецкая пунктуальность» Орлова (вкупе с его доверием к науке) и привела к тому конфликту между ним и императрицей, с которого мы начали предыдущую главу книги.

Президентом Академии в это время по-прежнему оставался граф Кирилл Григорьевич Разумовский – тот самый «брат избранника Елизаветы». Вопреки мнению тогдашнего света, Кирилл Григорьевич, оказавшийся во главе Академии вообще в 18 (!) лет, абсолютным неучем всё же не был: успел поучиться в Кёнигсберге, где освоил немецкий язык, математику, латынь. А если успехи российской Академии при нём были больше связаны с достижениями Михаила Ломоносова и Леонарда Эйлера, роль Разумовского преуменьшать нельзя: он умел взаимодействовать с людьми науки благодаря тому, что, по словам Екатерины Алексеевны, был «очень приятен в обращении и умом несравненно превосходил своего брата», то есть фаворита Елизаветы Петровны – Алексея Григорьевича Разумовского. Однако «великодушия» порой оказывалось маловато для руководства Академией. Владимир должен был добавить к этой добродетели Разумовского свои «немецкие» организованность и систематичность подхода.

В рескрипте Екатерины II от 6 октября 1766 года говорится: «Ея императорское Величество, видя с крайним сожалением Академию Наук в великом нестроении и почти в совершенном упадке, восхотели для скорейшего поправления ея и приведения в прежнее цветущее состояние, взять оную в собственное своё ведомство для учинения в ней реформы, к лучшему и полезнейшему ея правлению. А как ныне исполнение онаго действительно начатся иметь, то за нужно почли определить такую поверенную от Ея Императорского Величества персону, чрез которую бы Ея Величество даваемые свои повеления оной Академии объявлять, так и нужды ея ведать могли, и для сего избрали впредь до указа Ея Императорского Величества Камер-юнкера Графа Владимира Орлова, коего довольное в науках сведение и охота его и склонность к оным Ея Величеству весьма известны, повелевая при том ему: иметь дирекцию канцелярии и исполнять во всем по тем от Ея Императорского Величества ему Графу Орлову даваемые повеления, которые словесные он в Академии записывать будет».

И Разумовский-то ещё совсем не стар: ему – тридцать восемь лет. Графу Орлову же, облечённому высоким доверием, – и вовсе двадцать четыре. Продвижение молодой российской науки требует таких сил, которых к старости может и не остаться.

Существует такое понятие, как академическое управление: планирование, материальное обеспечение научных проектов, подготовка молодых кадров, издательская деятельность. И всё это в годы президентства Разумовского – «епархия» директора Академии.

Между прочим, интересно, что «образцовый немец» Владимир Григорьевич как раз-таки лучше многих соотечественников (включая и собственных братьев) владеет письменным русским языком. Литературный русский язык ещё не сложился, но его будущие черты заметны в личных письмах Владимира. Например, умелое использование облагороженных разговорных форм и интонаций. Живость, экспрессия, непосредственность сильно отличают тексты Орлова и от официальных рескриптов того времени, и от стиля частной переписки многих современников, которые, бывало, увязали то в архаизмах, то в топорно применяемых иноязычных конструкциях. «Братцы, голубчики, здравствуйте! Феденька, на тебя Иван сердится, что из Мессины не писал.

Оправдайся или повинись, а старик шумит. (…) От вас, братцы, и по сию пору нет известия обстоятельного чрез курьера. Дожидаемся, как ворон крови». Или: «Братцы, сударушки, здравствуйте! Мы здесь живём всё по-старому, ни шатко, ни валко. (…) С отменною радостью слышал, что отец той девушки, которой ты перстень бриллиантовый подарил и отпустил в Царьград, отзывается о тебе, Алехан, так, что он в век не позабудет отменного твоего одолжения к нему».

При Орлове, в 1767 году, появился проект «Положения о Словаре Российском», никогда прежде не существовавшего. К работе по составлению словаря привлечены были писатель М. М. Херасков, книгоиздатель Н. И. Новиков, а также некоторые придворные лица, включая Фёдора Орлова и самого Владимира Григорьевича. Обсуждалось, какие слова должны войти в словарь, и, что особенно важно, вопросы правописания, которое пока не устоялось и не было нормировано.

Орлов и делопроизводство Академии хотел перевести на русский язык – якобы по причине того, что сам он, директор, недостаточно силён в латыни, на которой тогда переписывались учёные Европы. Правда, большинство академиков были немцами и согласились лишь сменить латинский язык на немецкий. Тут директору как бывшему лейпцигскому студенту отговориться было нечем, пришлось уступить.

Не слишком долго Владимир Григорьевич исполнял обязанности, предписанные ему императрицей: в 1771 году консилиум врачей придёт к выводу, что граф сильно переутомлён и должен отправиться на лечение за границу. Однако за пять лет он успел многое. Навёл порядок в финансах Академии, создал проект изменений в её устав, расширяя вдвое количество академиков и адъюнктов, что требовало и роста расходов казны на Академию.

Расширял связи с зарубежными академиями. Из соседних стран приглашались всё новые светила науки: «мы уж найдём всем им упражнение». Расширялся и состав академиков: в него согласились войти французский энциклопедист Дени Дидро и немецкий публицист эпохи Просвещения Фридрих Мельхиор Гримм.

Владимир Григорьевич добился того, что российские учёные не отстали от европейских коллег, взволнованных в 1769 году важным астрономическим событием – прохождением Венеры перед Солнцем. По всей стране строились и оснащались новейшими приборами, заказанными Орловым, обсерватории. Туда командировали специалистов, включая и приглашённых из-за рубежа астрономов, направленных в заполярные обсерватории Архангельской губернии. И наоборот: россиян посылали за рубеж. Орлов лично участвовал в изучении, обработке и публикации данных, поступавших в Академию.

Помимо «дел небесных», к которым Орлов был неравнодушен ещё в студенчестве, внимание было обращено и на родную землю. Россия всё ещё во многом оставалась буквально «терра инкогнита» – «землёй неизвестной». География становится предметом особого попечения директора Академии. Одна из экспедиций по изучению европейской и азиатской частей империи продолжалась шесть лет. При поддержке Орлова ландшафт, почвы и воды, минералы и минеральные воды, земледелие и промыслы, языки, нравы и традиции, религии и исторические памятники исследовали видные учёные, среди которых был и прославленный естествоиспытатель, один из основателей биогеографии и экологии Пётр Паллас. В 1768 и 1769 годах именно он – самый постоянный из адресатов переписки Орлова с учёными. Материалы экспедиции Паллас систематизировал и опубликовал на немецком языке, а затем на русском и французском, так что сведения о таинственной на тот момент Сибири стали доступны многим.

Орлов так опекал географов, что в благодарность за это в сентябре 1769 года академики даже решили подарить директору коллекцию «натуралий», составленную из дубликатов экспедиционных находок. Не было бы этой опеки – не было бы и находок…

Экспедиции доставляли директору и немало переживаний. В те времена они оставались делом небезопасным. Летом 1768 года изучать Астраханский край, равнинные степи юга Европейской части России, бассейн Дона и низовье Волги, Приазовье, Кавказ, берега Каспийского моря отправился натуралист Самуэль Готлиб Гмелин, сын медика из Тюбингена и профессор ботаники Петербургской Академии наук, приглашённый в Петербург при Орлове. Всё было в порядке, пока маршрут проходил через Новгород, Старую Руссу, Воронеж. Но на Кавказе было беспокойно, в дагестанском Кизляре профессор был местным ханом взят в плен и в 1774-м умер в ханской тюрьме от дизентерии.

Директор Академии скорбел не только о потере ценного специалиста. В академиках он видел личности. И, судя по всему, с большим уважением относился к людям, выдержавшим огромный труд овладения знаниями – труд, с которым и сам был знаком, хотя таких высот, как его подчинённые, может быть, и не достиг. Академик М. И. Сухомлинов в «Истории Российской Академии» обратит внимание и на нравственную атмосферу в Академии «орловского» периода: «…Во взаимных отношениях ея членов обнаруживались начала равенства и равноправности, насколько они совместимы были, при самых благоприятных обстоятельствах, с общественными нравами того времени. Глава Академического Управления, Граф Владимир Григорьевич Орлов, в сношениях своих с академиками избегал начальнического тона, обращаясь к Членам Комиссии, как к своим товарищам…» С другой стороны, стремясь повысить эффективность научной работы, заботливый Владимир Григорьевич бывал требователен. Пока профессор Гмелин находился в пути, Орлов наставлял его, как следует оптимизировать обработку собранных данных: «Академия и я желаем, чтобы Вы поселились где-нибудь для перезимования, принялись бы в продолжение зимы за основательную переработку того, что собирали летом, и постарались доставить свою работу в Петербург для напечатания, по крайней мере, к концу зимы. (…) Таким образом можно бы было поступать каждую зиму. Публике будет приятнее, потому что сведения, сообщаемые в подобном виде, для неё интереснее, а Академии тоже будет приятно, что её путешественники трудятся». Не знаем, подходит ли здесь слово «приятно», но «публике» действительно были интересны оставленные профессором описания ушастого ежа или азиатского муфлона, а главное, тарпана, он же «дикая лошадь Гмелина» – животного, которое, увы, исчезнет к концу XVIII века, оставшись, однако, в изданных книгах профессора.

Век XVIII. 1769 год. Академия наук. Владимир Орлов с академиками у телескопа

Не оставались без внимания и будущие научные кадры. Известно, что директор Академии посылал молодых соотечественников для завершения образования в Оксфорд, в Лейпциг, двое за его счёт поехали в немецкий университетский город Галле. Научные руководители молодых россиян даже жаловались ему на избыточность стипендиального содержания этих русских, которых чрезмерные траты лишь отвлекают-де от усердных занятий. Наконец, врачи, обследовав Владимира Григорьевича, дали неутешительный прогноз относительно его здоровья и даже жизни. Но даже отправившись с женой «на воды» в Карлсбад на целых два года, Орлов оставался верен интересам отечественной науки. Он предписал академикам собираться, как и прежде, по два раза в неделю и решать все дела большинством голосов, а секретарю вменялось следить, чтобы проголосовал каждый. А сам он, как привык в путешествии по Волге с Екатериной II, вёл в зарубежной поездке дневник, в котором мы можем прочитать о том, что, побывав в странах Центральной Европы, его автор везде посещал заседания академий наук, парламенты, фабрики, заводы, встречался с виднейшими учёными, с английским и французским королями… И, между прочим, в Швейцарии занимался тем, что… прививал оспу крестьянским детям. Наверняка – вспоминая при этом Екатерину и наследника русского трона.

Вернувшись на родину, в 1774 году Владимир Григорьевич всё же подал в отставку: кардинально поправить здоровье не получилось, «а сверх того и зрение так слабо, что едва одну страницу прочесть могу…» В отставку он, ни дня не нёсший действительной военной службы, выходит генерал-поручиком.

Императрица, очевидно, осталась довольна его трудом во благо Академии, пусть и не слишком долгим, раз решила пожизненно сохранить за отставником солидное камергерское содержание.

Отставка открывает новую страницу жизни Владимира Григорьевича. Назвать эту страницу неожиданной нельзя. Подобно брату Ивану, под крылом которого Владимир когда-то рос, младший Орлов берётся за хозяйство в своих имениях. Должно быть, не так значительно пошатнулось его здоровье, если у Владимира Григорьевича вполне хватает сил благоустраивать поместья, реформировать в них сельское хозяйство, разводить новые сорта растений.

Неожиданно для себя Владимир становится крупнейшим землевладельцем. После смерти «старинушки», а затем и Григория, которые оба не оставили потомства, братья впервые делят свои имения. Одна из вотчин на Оке, та, что с центром в селе Новодевичьем, досталась Фёдору, Усолье – Владимиру. Но в 1796-м умер и Фёдор, и его земли были поделены между Алексеем и Владимиром. Последний взял на себя управление почти всеми землями, поскольку Алексей – за границей. Более того, продолжая дело Фёдора, жадного до земель, Владимир не уставал присоединять к владениям Орловых всё новые угодья. И… активно их эксплуатировать. И земли, и крепостных.

Тем более что «души» у него были очень разные. Были – истинные бедняки, а были и относительно богатые. 17-летний сын Владимира Григорьевича, Александр, по примеру отца вёл дневник во время поездки в ростовские поместья графа. Из записок юноши мы узнаём: «По приезде нашем, братец и я тот час пошли в церковь, где застали ещё молебен. При входе в церковь удивился я очень богатству её и великолепию. (…) Образа греческого письма и позолота на иконостасе отменно хороша. Словом сказать, сия церковь стала в 50 000 рублей. Крестьяне наши построили её без всякой посторонней подмоги. (…) По возвращении из церкви приходило к нам очень много мужиков и баб поздравлять нас с приездом. И по обычаю своему подносили подарки. Иной – сахар, другой пряники, иной лимоны и тому подобное. Хотя батюшко вообще не любит никаких подарков, а потому неохотно их принимает даже от своих подданных. Однако почти нет способу отказать им в том, потому, что они крайне тем оскорбятся».

Ещё из заметок Александра о ростовском имении Поречье: «Хотя у пореческого села земли не больше 1300 десятин, однако её для него довольно. Потому, что большая часть тамошних крестьян отправляют разные торги, а прочие огородники. (…). Вообще можно сказать, что они очень богаты. Большая часть из них имеют от двух до трёх тысяч капиталу. Многие от десяти до двадцати, а иные более пятидесяти тысяч рублей».

И ещё: «Всё утро ходили по селу и были в гостях у многих крестьян, которые нас в том просили. Несмотря на утреннее время, почти везде потчивали нас конфетами, чаем и кофеем. И сверх того, подносили Шампанское вино, мёд и другие разные напитки. Без подарков батюшку и матушку ниоткуда не отпускали и иной дарил полотном, другой сахаром и тому подобным. Мне очень сие смешно показалось, можно бы подумать, что мы нарочно ходили обирать подарки».

Если уж прожекты Вольного экономического общества и брата Григория о прекращении рабовладения признаны несвоевременными, брат Владимир живёт в согласии со своим временем. Например, чтобы откупиться от крепостной зависимости, в его поместьях надо было заплатить 30–40 тысяч рублей.

Один из крепостных графа даже имел два дома в Москве: он поставлял продовольствие армии, но запутался и разорился. Ручался за него Орлов, так что он сам потерял на этом банкротстве «своего человека» два миллиона рублей, после чего увеличил оброк в подмосковном поместье Отрада на 10 тысяч рублей. «Подарки» – одно дело, а вот от обязательных налогов, из которых составляется семейный доход, граф отказываться не желал.

Беспричинно жесток он не был, но строг – это да. В «Отраде», например, имелась своя «холодная», то бишь тюрьма, в ходу были розги. Когда в кузне, строившейся там под началом крепостного зодчего-самоучки Бабакина, обвалился свод, граф распорядился: «Бабакин достоин кнута. Созвать всю дворню и высечь как следует».

Из дневника юного Александра: «…как батюшке донесено было, что некоторые из порецких крестьян пьянствуют и мотают, то призваны были и сии. И сделан им строгий выговор за их беспутство с угрожением, что они, по мере их вины, впредь наказаны будут, если вскоре не исправятся в своих пороках».

Он и в этой своей ипостаси оставался пунктуальным и требовательным «немцем». И выше сего ставил всё ту же эффективность. Именно поэтому позже, в царствование Александра I, он будет выражать серьёзные сомнения в пользе внедряемых Аракчеевым военных поселений, на которые возлагались большие надежды: Орлов ещё до бунтов предполагал, что от таких поселений «произойдут плохие солдаты и недовольные крестьяне», и только-то.

В «Отраде» велось масштабное строительство. Для возведения усадебного дворца граф пригласил известного в то время архитектора (неизвестно точно – то ли К. Бланка, то ли В. Баженова, которому так содействовал Григорий Григорьевич). Тот решил строить трёхэтажный дворец на взгорье, чтобы красота его была видна издалека и привлекала людей, но Владимир Григорьевич проект переменил: строить дворец в низине, на берегу реки Лопасни, чтобы не на ветру, и только двухэтажный. Исполнять проект досталось всё тому же Бабакину.

«Насмотренный» (как говорят о насмотревшихся на чужие шедевры) самоучка местами использовал в облике здания приёмы барокко – модного, прихотливого стиля. К росписи плафонов граф привлёк великого русского художника Карла Павловича Брюллова, крепостные краснодеревщики изготовили наборный паркет и оригинальную мебель. Средства на убранство сельского дворца ушли немалые.

Под стать было и окружение дворца. На левом берегу реки Лопасни граф приказал разбить «аглицкий» парк, с оригинальной ротондой, а на правом берегу того же притока Оки – огромный, в 600 гектаров, «французский» парк с прудами. Крепостные рыбаки выпускали в них рыбу, пойманную в Лопасне. Один пруд, с островом посередине, населяли лебеди. В пейзажном парке, среди садовых скульптур, павильонов и искусственных «развалин», разводили соловьёв, ручных лосей, косуль и оленей (пока оленей не продали из-за неразумной дороговизны их содержания).

Вообще хозяйство в большинстве имений было обширное. Владимир Григорьевич не считался заядлым охотником, тем не менее держал в «Отраде» множество гончих и борзых, которым каждый день варили 71 ведро еды. Великолепны были оранжереи, в которых снимали большие урожаи персиков и абрикосов, выращивали даже ананасы.

Может быть, верно считается, что богатые оттого и богаты, что немножко прижимисты? Щедрость создателя парков распространялась не на всё. Рассказывают, что, когда в «Отраде» открывали первую в Серпуховском уезде больницу и спросили графа, рассчитывать ли её на четыре койки, тот ответил: «Двух хватит». С другой стороны, он подобрал сюда очень хорошего врача, которому следовало и платить немало. Но опять-таки – наверняка этот доктор лечил и самих Орловых. Вот как тут разделить скупость и целесообразность?

Тем более что бывший директор Академии наук и здесь оставался неравнодушен к образованию россиян. Например, в 1768-м закупил 106 букварей «хорошей церковной печати» для вновь устраиваемых крестьянских школ в своём симбирском имении.

Как бы там ни было, а московский почт-директор А. Булгаков, известный подловатой склонностью к перлюстрации чужой переписки исключительно в силу собственного неуёмного любопытства, после смерти графа вскрыв сообщение о его завещании, напишет своему брату: «Самые богатейшие мужики и цветущие имения в России графа Орлова, это известно».

Конец XVIII – начало XIX века. Поместье «Отрада». Дом и парк

На что Владимир Григорьевич точно средств не жалел, так это на свои увлечения. Среди 500 дворовых в «Отраде» имелись свои библиотекарь, художник и даже звездочёт. И целый оркестр из 32 человек. Среди них – музыкант и композитор Лев Гурилёв и три его сына, один из которых, Александр Львович, станет известным композитором XIX века, автором романса «Однозвучно гремит колокольчик». Платили музыкантом не так уж много, 18–20 рублей (впрочем, прочая дворня получала и вовсе по 2–4 рубля), но при этом кормили и одевали за счёт хозяина оркестра. Владимир Григорьевич и сам серьёзно увлекался музыкой, хорошо в ней разбирался, даже выступал с музыкальной критикой (правда, лишь в частной переписке), и был владельцем богатой коллекции музыкальных инструментов. А оркестранты из «Отрады» после смерти графа получили по его прижизненному ещё решению вольную и трудились потом в оркестре Большого театра и певческой капелле Петербурга.

Словом, это был далеко не худший сын своего непростого века. Как писал его внук, Владимир Орлов-Давыдов, «стремление к высоким целям жизни и общительность, созерцание красот природы и внимание к ежедневным потребностям семейства, горячность и в то же время какая-то трезвость сердца, простота и ясность языка, строгость правил, взыскательная правдивость и мудрая снисходительность» сохранялись в нём до самой старости.

Благо в семейной жизни самый младший из «твёрдых и постоянных» был вполне покоен и счастлив. Влюбившись в волжском походе императрицы в Елизавету Ивановну Штакельберг, он не ошибся, разглядев за её внешней невыразительностью добрый и покладистый характер, своеобразный отклик на «твёрдость и постоянство» Орловых.

Относительно рано они потеряли первенца, 18-летнего Александра, сразу после рождения (почти как пушкинский Петруша Гринёв!) записанного прапорщиком в гренадерскую роту Лейб-гвардии Преображенского полка и выросшего до подпоручика. Оставались надежды на младшего, Григория. У того всё время болела жена, многие годы пришлось провести в Париже; овдовев, он вернулся и намеревался продолжить сенаторскую службу, превозмогая нараставшую глухоту, – и вдруг, на 50-м году жизни, упал на лестнице Сената и в одночасье умер. Сват старого графа не знал, как и сообщить Владимиру Григорьевичу страшную новость. Тот, видимо, предчувствовал нехорошее и угадал по лицу свата: «Что же, умер?» «Когда на этот вопрос последовало роковое подтверждение, он живо отвернулся, стиснув за спиною кулаки, и ушёл в свой кабинет».

Это была самая страшная потеря – после той, что постигла старого графа в 1817-м, когда умерла его Лиза. А на Григории Владимировиче прекратился род екатерининских Орловых. Эти потери были куда страшнее потери дома со всем добром в московском пожаре при Наполеоне: её они пережили с Лизой вместе, вместе (и с дворней) ютились почти год во флигеле уцелевших при пожаре владений его племянницы, Анны Алексеевны, в Нескучном саду, вместе ждали, когда дом отстроят заново.

Когда Лиза слегла, в день 49-летия со дня венчания Владимир предложил ей: «Махнём, душенька, стариной», – и она поднялась, под звуки фортепьяно прошлась с супругом по комнате. Но ещё раз «махнуть» уже не удалось никогда… Он и после её смерти не мог расстаться с супругой: приказал вырубить вокруг семейной усыпальницы деревья, чтобы из окон дома было всегда видно последнее пристанище Елизаветы Ивановны.

Трагично сложилась судьба сына дочери Владимира Григорьевича – Екатерины, Владимира Новосильцева. После того, как его родители разъехались из-за скверного характера супруга, Владимир Григорьевич отдал внука на воспитание в колледж иезуитов, возлагал на него большие надежды. Юноша блестяще проявил себя. Служил в лейб-гвардейском гусарском полку. В 22 года был произведён в поручики и пожалован званием флигель-адъютанта императора Александра I. Причастность к роду сулила Владимиру-младшему, как минимум, благополучную карьеру, а впоследствии дед мог бы обеспечить ему и наследование своих графского титула и фамилии.

Но внук познакомился и обручился с 16-летней дочерью генерала Чернова, мать Екатерина была категорически против их брака: жениться на какой-то там Черновой.

Не знаем доподлинно реакции Владимира-старшего, но предполагаем, что он мог и изумиться высокомерию дочери: всё-таки братья Орловы добились высокого положения сами, а не просто унаследовали титулы, да Владимир-младший к тому же – даже и не граф!

Но флигель-адъютант под давлением матери помолвку разорвал, оскорблённый брат невесты вызвал его на дуэль, сам был ранен в голову, Владимир – в печень, и оба скончались от ран, перед смертью примирившись. Случилось это 14 сентября (по старому стилю) 1825 года.

Смерти Чернова будущие декабристы придали характер противостояния высшей аристократии и «простых» дворян, «акции» которых подняла Отечественная война с Наполеоном, похороны Чернова превратились в подобие первой для России политической манифестации и стали прологом к восстанию 14 декабря… Скандал, да и только.

Однако старого графа Орлова волновал не столько скандал, сколько то, что его ветвь на генеалогическом древе Орловых засыхает. В последние годы Владимир Григорьевич много времени уделял чтению и изучению Священного Писания, и не мог не вспоминать главу 12-ю книги Бытие, обещание Господа Авраму: «И сотворю тя в язык велий» – то есть, в современном нам переводе, «произведу от тебя народ великий». Не произведёт, увы.

Граф держался, как мог. Писал внуку: «По обыкновению хожу по 4 версты в день, словом, стараюсь сохранить здоровье моё, худая жизнь наша без него». Но через пять лет, в 1831-м, самый младший из братьев Орловых – а теперь уже волею судеб самый старший и самый последний – тоже ушёл из жизни.

Ушёл одинокий, по сути, старик. Как знать, о чём он думал, перебирая в памяти страницы прошлого, которое ощущалось когда-то как покойное, а оказалось обманчивым? Стоило ли так усиленно вить гнездо с соловьями, ананасами и косулями? Для кого старался, создавая «самые цветущие имения»?

Откуда было ему знать, что в 1856 году император решит, что славная фамилия Орловых не должна исчезать, и удовлетворит ходатайство сына Натальи Владимировны, разрешив ему и его потомкам зваться Орловыми-Давыдовыми. Откуда было ему знать, что правнучка Владимира Григорьевича однажды занесёт в дневник:

«Усолье – прелесть, которым я наслаждаюсь. Здесь чувствуется величие и простор, близость к природе, к жителям, какое-то спасение». Но и знал бы – едва ли был бы этим утешен. Этим Орловым он уже не мог передать ничего «орловского» – ни словом, ни зримым примером.

Хорошо ещё, что старому графу невдомёк: блага, которые он скопил своею хозяйской рачительностью, не достанутся не только его потомкам, но и страну вообще не обогатят. Потому что сложный век XX превратит усадьбы в руины, разметает родовые гнёзда, в том числе и «орлиные», по прутику.

Будем надеяться, что, когда он, несмотря на закрепившуюся за ним с раннего возраста репутацию «слабого здоровьем», доживший до 88 лет, подводил итоги своей жизни, память подсказала ему: зато ты был генералом от отечественных наук, как бывают генералы от инфантерии или кавалерии, и на том посту послужил России, как мог.

Подсказала – и утешила старика.

Помните карусель 1766 года, в котором так упорно (или притворно) мерились силами братья Григорий и Алексей Орловы? А что в это время делали другие братья? Например, Фёдор?

Мы не сказали о нём ни слова, а между тем в Европе подумали было, что Фёдора в ходе карусели ждало ещё более захватывающее приключение.

Вечером того праздничного дня Фёдор во дворце участвовал в представлении трагедии «Зельмира», а Екатерина II в течение всего праздника занималась только им. Она велела ему сказать, чтобы он не снимал свой костюм, в котором он был совершенно прекрасен. Екатерина часть ночи прогуливалась, опершись на его руку… Время от времени она повторяла вполголоса: «Душенька! Душенька!» Британский посланник сэр Джозеф Маккартни позволил себе двусмысленную улыбку при виде этой странной пары, состоявшей из женщины, уже прошедшей время любви, и ребёнка, столь юного и прелестного. Одна уже состарившаяся в своих разнузданностях, другой – во всей свежести прекрасного утра жизни… Она распорядилась Панину, чтобы англичанина больше не пускали во дворец, и со своим прекрасным кавалером возобновила прогулку среди жасмина, роз и танцующих молодых женщин. Воздух, который вдыхали в этих волшебных комнатах, благоухал драгоценными ароматами Аравии и помог соблазнить невинное дитя…

Мы специально повсюду убрали в этом абзаце кавычки, чтобы текст автора, рассказывающего об этом любовном приключении, сливался с нашим собственным текстом.

А теперь – дополнение к эпизоду. Текст – в кавычках, поскольку нами не тронут. То же перо так описывает Екатерину II: «Две ложи, предназначенные для императрицы и великого князя, ослепляли блеском, отбрасываемым узорными кистями, бляшками и золотой бахромой. Драпировки екатерининской были вышиты жемчугом и драгоценными камнями, так же, как и (…) полутрон, на котором она сидела. Сама она сверкала от блеска бриллиантов, которые её покрывали. Её одежда, совсем московитская, состоявшая из зелёного платья из шёлковой парчи, смешанной с золотом и опушённой одним из тех мехов, несколько связок которого уплачивают дань целой провинции (…). На голове у императрицы была бриллиантовая корона неслыханной ценности; немного ниже на чело спускался знаменитый алмаз (…). На шейном платке она носила кресты св. Александра Невского и св. Екатерины. Через одно плечо у неё была лента св. Андрея, а через другое – св. Георгия». А так – фаворита императрицы, Григория Орлова: «Его тюрбан и кафтан декорировали самые красивые жемчужины. Он носил украшение в виде цапли, очень большой ценности, прикреплённое аграфом стоимостью 100 тысяч рублей. А изогнутый сирийский клинок, висевший у него на поясе, был не имеющим цены подарком, присланным неким Элфи-беем».

Вас немножко смутил «бульварный» тон текстов, похожих то ли на «дамский роман» в мягкой обложке, то ли на светскую хронику из газеты?

Подождите возмущаться, лучше давайте проверим фактическую точность описания. Вернее, попробуем найти хоть какое-то соответствие времени и его обстоятельствам.

Ищем – и не находим.

Во-первых, корону императрица носила лишь на важных церемониях, а никак не во время увеселений.

На дворе – 1766 год, а в национальных нарядах императрица полюбит появляться в столице на людях лишь в 70-е годы. До того её в «русском платье» видели лишь на ярославском балу. А налоги мехами при Екатерине уже не взымались.

Знаменитый алмаз «Орлов» ей ещё даже не преподнесён: это случится лишь в 1773-м, когда, по воспоминаниям очевидца, прусского посланника граф Виктора фон Сольмса, Григорий Григорьевич будто бы сказал: «Вот, тут у меня завалялось кое-что… Может, сгодится… Не откажись принять». (Есть, впрочем, версия, что императрица сама купила драгоценность за казённый счёт, а чтобы не подавать пример мотовства, попросила фаворита сделать вид, что это его подарок.) Но и тогда она не станет носить слишком тяжёлый камень на голове: его вделают в скипетр.

Орден Св. Георгия учредят только в 1769-м. Да и не прикалывались орденские кресты к шейному платку.

Вы, наверное, помните, что в карусели турецкую кадриль возглавлял вовсе не Григорий, а Алексей. Как можно было перепутать двух братьев, если одного из них отличал не только тюрбан, но и хорошо заметный шрам на лице?

Что же это за автор такой? Мог ли он быть очевидцем празднества и тем более ухаживания императрицы за Фёдором Орловым? Да и вообще – знаком ли он был с русским императорским двором, если называет «состарившейся в своих разнузданностях» Екатерину, которой идёт лишь 37-й год, а Фёдора, которому уже 24, – «ребёнком»? «Ребёнок» в чине капитана гвардии и в должности обер-прокурора 4-го департамента Сената? На всё ответ один – «нет»: не был и не знаком. Всё это выдумала герцогиня Лаура д’Абрантес, супруга наполеоновского маршала Жюно. В России она не бывала вовсе, но сочинила бойкую «биографию» Екатерины Великой на потребу французской читающей публике, которой можно было легко продать любые россказни о загадочной России.

Впрочем, так часто поступают и «исторические писатели» нашего времени, причём даже российские. Их пером движет стремление к успеху у малограмотного обывателя, любителя острых сюжетов или «клубнички». А то и личные комплексы. Мадам д’Абрантес, например, шёл уже шестой десяток лет, и свои писания о Екатерине Великой, созданные в 1834 году, она, кажется, насытила собственными эротическими мечтаниями.

Даже замечательная художница-портретистка Элизабет Виже-Лебрен, в 1790-х спасавшаяся от революции в России и знавшая многих людей екатерининской эпохи, упрекнула соотечественницу: «Очень жаль, что герцогиня д’Абрантес (…) не пожелала довериться несомненно достоверным свидетельствам. Она могла бы лучше оценить всё то, что отличало великую сию государыню и с большим уважением отнестись к памяти сей женщины, составившей славу нашего пола».

Но герцогиня всего лишь хотела потрафить публике, у которой уже сложилось своё представление о Екатерине. Сложилось из-за последних лет жизни императрицы, когда она, пытаясь как бы продлить молодость, начала подыскивать себе всё более юных фаворитов – подыскивать не без участия Потёмкина, этого «фаворит-аншефа».

И всё же – есть что-либо правдоподобное в описании дня каруселя, сделанном д’Абрантес? Возможно, есть лишь одно.

Мы точно знаем, что вечером во дворце давали театральные представления. Однако не знаем, участвовал ли в них Фёдор Григорьевич. И всё же понимаем, что – мог. С ним это бывало. Он был настолько красив и даже миловиден, что умел блистать в ролях… юных дев.

Мужчина в женской роли – вообще традиционное для театрального искусства явление. Когда-то – до конца XVII века – женщины вообще на сцену не допускались. А нашу «девицу Федю» прославило участие в придворных балах-«метаморфозах», построенных на переодевании в одежды противоположного пола.

Всё началось при Елизавете Петровне. Как создал ей репутацию А. К. Толстой («Весёлая царица была Елисавет…»), так и до поэта серебряного века Н. Агнивцева докатилось: «Весёлый век Елизаветы, одетый в золото и шёлк».

Репутация реалистичная: дочь Петра, блондинка, любительница нарядов и страстная наездница, действительно любила пировать и веселиться. И завела еженедельные балы-маскарады для избранных – в отличие от других, более массовых, на которые собиралось до 800 гостей. «Избранные» не смели отказаться от приглашения. Хотя дамы не любили эти развлечения, ради которых они должны были по-мужски одеваться в жилеты, бриджи, туфли с пряжками, мужчины, вынуждаемые наряжаться в несколько нижних юбок и в платья с кружевами. Но женщины вдобавок ещё и проигрывали во внешнем виде императрице, которой мужские одежды были всегда по фигуре. «При своём высоком росте и некоторой дородности она была чудно хороша в этом наряде», – свидетельствовал один из современников.

Придворным дамам при ней вообще доставалось: блондинкам велела обрить головы и надеть чёрные парики – после того, как, не сумев до конца вывести краску с собственных волос, вынуждена была коротко подстричься. При этом дважды являться в одном и том же платье было нельзя (гвардейцы метили чернильными печатями уже демонстрированные портняжные шедевры), как и копировать наряд Елизаветы. Сама она всё своё царствование наряжалась усердно, и даже на смертном одре пребывала «в роскошной серебряной робе с кружевными рукавами, (…) как истинная модница».

Но главным смыслом «метаморфоза» было, думается, всё же иное. Это был настоящий, классический карнавал. В соответствии с концепцией философа и культуролога Михаила Михайловича Бахтина, важнейший признак карнавализации состоит в «весёлой относительности»: несоответствии между внешним и внутренним и, соответственно, в «инверсии двоичных противопоставлений», когда королём объявляется шут, епископом – сквернослов и богохульник, верх (хоть в человеческой телесности, хоть в сословной иерархии) – низом и наоборот. Но главное – Елизавета Петровна так напоминала себе и всем остальным тот день, когда она в гвардейском мундире добыла себе корону, возглавив государственный переворот. В мире карнавала, перевёрнутом с ног на голову, было относительно всё, кроме самой императрицы. Чужое, её полу чуждое платье не могло отменить её всевластия. Пожалуй, инстинктивно Елизавета воспринимала происходящее именно так. Подобные маскарады не были отменены и после смерти дочери Петра Великого, Екатерина II традицию унаследовала. И Фёдор с его грацией и миловидностью блистал в каждом «метаморфозе», как никто другой.

Почему бы ему не блистать и на камерной сцене дворцового театра?!

Естественно, это не воспринималось как умаление мужской доблести. Слава о мужественности добывалась совершенно иначе.

Фёдор был уже закалён кадетством в Шляхетном корпусе в бывшем Меншиковском дворце на Васильевском острове. Он «ещё юношей участвовал в Семилетней войне, и в нескольких сражениях обнаружил блестящую храбрость», – сказано в «Русском биографическом словаре» А. А. Половцева. В день переворота 1762 года Фёдор оказал решающее влияние на переход Семёновского полка «под знамя» Екатерины. И это он – «невинное дитя» 1766 года в лапах соблазнительницы?

Потом – Морейская кампания, задуманная его старшими братьями. В 1770 году Фёдор поступает в эскадру Спиридова и, как уже говорилось, отличился, рискуя жизнью, в Чесменском сражении. И не только там: ещё до славной этой битвы он командовал русским десантом – частью флота, которому было поручено уничтожить турецкие поселения и крепости вдоль короманского побережья. Поднял восстание греков на Пелопоннесе, в тылу турецкой армии. Отличился при взятии крепости Корон (Корони), затем – при озере Гидра. Был произведён в генерал-поручики, награждён шпагой, усыпанной бриллиантами, и орденом Св. Георгия «за отличную храбрость и мужество, оказанныя им…»

Другое дело, что и в Морее Фёдор оставался на вторых ролях. Всё-таки главнокомандующим всей экспедиции был брат Алексей. Однако личной отваги Турецкая война требовала больше как раз от Фёдора, непосредственно участвовавшего в боях, в том числе и в Чесменской бухте.

Современникам это было вполне понятно. И неслучайно Екатерина II особо отметила Фёдора Григорьевича. Уже в 1772 году он попросился в отставку и получил её (вместе с чином генерал-аншефа). А к этому времени в Екатерининском парке Царского Села персонально в его честь уже была возведена в 1771 году по проекту архитектора А. Ринальди Морейская колонна римско-дорического (тосканского) ордера из серого мрамора. Эта колонна, украшенная изваяниями ростр, то есть корабельных носов-таранов, встала на пересечении трёх парковых аллей так, чтобы, замыкая их перспективу, виднелась издалека. На колонне – табличка, по вкусам тех времён довольно многословная, однако, на наш взгляд, необходимая для ознакомления:

«1770 года, Февраля 17 дня, Графъ Фёдоръ Орлов съ двумя Россiйскими военными кораблями приплывъ къ полуострову Мореѣ въ Средиземномъ морѣ у порта Витулio, сухопутныя войска высадилъ на берегъ и пошелъ самъ къ Модону, по соединенiи съ Христiанами тоя земли. Капитанъ Барковъ со Спартанскимъ восточнымъ легiономъ взялъ Пассаву, Бердони и Спарту; Капитанъ же Князь Долгорукiй со Спартанскимъ западнымъ легiономъ покорилъ Каламату, Леоктари и Аркадiю; Крепость Наваринская сдалась Бригадиру Ганнибалу.

Войскъ Россiйскихъ было числомъ шесть сотъ человѣкъ, кои не спрашивали, многочисленъ ли неприятель, но где онъ; въ плѣнъ Турковъ взято шесть тысячь».

Именно этот памятник стал первым в своеобразном «Орловском мемориале» парка.

Чесменская колонна, называвшаяся также Орловской в честь Алексея Григорьевича Орлова, или Большой Ростральной (Малой Ростральной считалась Морейская), возводилась позже – с 1774 по 1778 год. Памятник посвящён сразу трём победам русского флота – в предварившим чесменском победу Хиосском сражении 24 июня 1770 года, непосредственно в самом Чесменском сражении ночью 26 июня 1770 года, а также в ходе захвата острова Митилини 2–4 ноября 1771 года.

Выстроенные в честь Григория Григорьевича Орловские ворота (мы говорили о них в главе о Чумном бунте) были полностью готовы тоже в 1778-м (не считая кованых решёток, придуманных ещё через несколько лет). Хотя бы тут «вечно второй» (в представлении некоторых потомков, конечно) Фёдор Григорьевич оказался впереди братьев!

Но вот что интересно. Всё тот же фон Гельбиг написал: «Из всех Орловых Фёдор был самый умный, тонкий, наиболее сведущий, но, быть может, и наиболее злой. Его храбрость презирала всякое сопротивление». Казалось бы, и «злость», и «презрение к сопротивлению» больше подходили к Алексею, в котором Загряжская рассмотрела и «дурную привычку к цареубийству». Однако бытовало, как видите, и такое мнение… Можно допустить, что саксонец плохо разбирался в людях или вовсе перепутал братьев, как французская герцогиня перепутала Григория с Алексеем. С другой стороны, фон Гельбиг, составляя характеристики, явно опирался на суждения людей, которые знали «русских избранников и случайных людей» лучше иностранца.

Век XVIII. Год 1771. Морейская колонна. Царское Село. Памятник в честь победы русского отряда под предводительством Фёдора Орлова у полуострова Морея в Средиземном море

Характеристика «самого умного» (при том, что в семействе имелся и, так сказать, «официальный умник» Владимир Григорьевич, директорствовавший в Академии наук, этом пристанище главных умов страны) станет понятнее, если обратиться к «Запискам современника» писателя Степана Жихарева. Учившийся в Московском университете и не окончивший курса Жихарев самого Фёдора Григорьевича не видел и видеть не мог (будущий писатель ещё пребывал в глубокой провинции, когда граф в 1796 году покинул сей мир), зато жил в доме князя Шаховского, через которого познакомился со многими светилами литературного мира и светскими людьми. Он и передал мнение о Фёдоре Григорьевиче, услышанное от Николая Михайловича Гусятникова, который, будучи выходцем из богатого и широко известного московского купеческого рода (нынешняя Манежная площадь когда-то называлась в честь этих купцов Гусятниковской), из просто «именитых граждан», то есть имевших преимущества перед другими «простыми» в виде освобождения от телесных наказаний, разрешения покупать загородные дома и ездить в карете, запряжённой четвёркой лошадей, добыл себе заслугами на ратном поприще дворянское звание. Гусятников рассказывал, что Фёдор Григорьевич «никогда не предпринимал ничего, не посоветовавшись с кем-нибудь одним, но терпеть не мог советоваться со многими, говоря: “Ум – хорошо, два – лучше, но три с ума сведут”». Ненавязчивая, но точная характеристика того, что можно назвать «подлинно государственным мышлением»: выслушивать разные суждения, но при этом знать, когда надо остановиться в «сборе информации» и где проходит граница между «достаточным» и «чрезмерным».

И ещё из Жихарева и Гусятникова: «[Князь] уважал науки и искусства, но называл их прилагательными: существительною же наукою называл одну фифиологию, то есть умение пользоваться людьми и современностью, равно как и важнейшим из искусств – искусством терпеливо сидеть в засаде и ловить случай за шиворот».

Лестный отзыв Гельбига о «храбрости, презирающей всякое сопротивление», вполне оправдывается пелопонесскими подвигами Фёдора. Но отчего же – «злой»?

Уж не оттого ли, что Фёдор Григорьевич чувствует: его способности востребованы были не полностью? Например, никто не поощрил государственный, масштабный взгляд «душки Орлова» на вещи. И то, как он умеет предугадывать будущие интересы своей страны.

Век XVIII. 1778 год. Екатерининский парк Царского Села. Чесменская колонна

А между тем во время Первой Архипелагской экспедиции Фёдор Орлов присмотрел в Средиземном море неподалёку от Ниццы, в городке Вильфранш, который принадлежал тогда Королевству Сардиния, очень удобную бухту, которую можно было использовать как базу для российского флота. По его настоянию братья Орловы в складчину арендовали бухту за свои личные деньги. Предусмотрительность Фёдора Григорьевича стала очевидна гораздо позже, когда после Крымской войны России было запрещено иметь военно-морские базы на Чёрном море. Российская делегация не побоялась подписать и этот унизительный пункт Парижского соглашения, поскольку глава её, Алексей Фёдорович Орлов, сын нашего героя, прекрасно знал о «бухте Орловых» и о том, что первоначальный договор аренды, рассчитанный на 50 лет, в дальнейшем удалось продлить без проблем и без огласки по праву давнего арендатора. То есть вместо черноморского Севастополя, укрепления которого нельзя было некоторое время восстанавливать, государство Российское имело теперь «Севастополь средиземноморский», совсем под боком у Франции, чувствовавшей себя победительницей.

Испытывал ли Фёдор ревность к зримым успехам братьев? Всерьёз – едва ли. Вспомните его завещание своим детям… И даже в примере с «бухтой Орловых» видно, насколько все братья понимали, что сила их – в единстве. Идею одного подхватывали, поощряли и продвигали остальные, даже если для этого требовались расходы.

Екатерина отпускает Фёдора Григорьевича в отставку без видимых сожалений. Возможно, опасаясь усиления этого братского «клана».

Впереди – даже не «сидение в засаде», а сугубо частная жизнь. «С усилением при дворе влияния Потёмкина граф Фёдор Григорьевич переехал в Москву и жил там постоянно, лишь изредка наезжая в Петербург», – говорится в «Словаре» Половцева. Теперь граф – вполне успешный предприниматель: завёл крупные стекольные заводы, приобрёл в Нескучном саду Первопрестольной особняк заводчиков Демидовых и увлечённо его перестраивает, превращая в Майский (Александринский) дворец, который потом будет им завещан племяннице Анне Алексеевне – «Нинушке». И неутомимо занимался приращиванием сельских вотчин, их благоустройством.

Понятно, что красота стоит денег. Но требует и личного вкуса того, кто платит архитекторам, садоводам. От владельца земли требуется понимание того, какой он хочет её видеть. Судя по всему, у Фёдора Григорьевича хватало не только денег. В Москве всех восхищал сад вокруг его дворца. Ирландская путешественница и писательница Катрин Уилмот (в России её фамилию традиционно пишут как Вильмонт), которая недолго жила в России в начале XIX века, оставила свидетельство о том, что это было такое: «Очень красив сад Орлова – расположенный на склоне, он изрезан бесчисленными дорожками, холмиками, лужайками и обрывами; разнообразие беседок и купален радует глаз. Между прочим, в парковой архитектуре используется берёзовая кора: вы и представить себе не можете, как это замечательно выглядит – как будто летние домики и беседки возведены рукой самой природы». Главными достопримечательностями сада будут Летний и Ванный домики, Китайский мост, Египетская беседка и искусственный овраг, через который архитекторы перекинут три изящных мостика. А прихотливый Охотничий домик станет известен всем россиянам нашего века по… популярной телепередаче «Что, где, когда?»: именно в его тесном пространстве, как бы расширенном телекамерами, кипят интеллектуальные битвы «знатоков» с телезрителями.

Фёдору было для кого стараться. Он оказался главой большого семейства. «В Москве он занялся воспитанием своих детей (женат он не был, но имел от г-жи Поповой и г-жи Гусятниковой пять сыновей и двух дочерей), литературой и наукой», – говорится всё в том же словаре Половцева. Это издание, вышедшее в конце XIX века, заслуженно считается одним из самых полных биографических ресурсов на русском языке. Но то ли временная дистанция сильно туманила взгляд на столетие назад, то ли причина в некоторой закрытости семейной жизни Фёдора Григорьевича от посторонних глаз, естественной для того, кто находился под слишком пристальными взглядами просто оттого уже, что был Орловым, только и словарь Половцева в этой части небезгрешен.

Женат Фёдор Григорьевич действительно не был. Что позволило одному из современных нам историков даже пошутить: дескать, все Орловы находили себе женщин, чьи имена начинались с буквы «Е», а Фёдор, видимо, среди дам на «Е» достойной себя не сыскал.

Хотя перебрал их, кажется, немало. Он, бывшее «невинное дитя» из писаний мадам д’Абрантес, был влюбчив, и даже очень. Вернувшись с кровопролитной войны, много сил отдал «любовным сражениям». «Федя, повеса, ни за что не принимается, только что летает», – писал брат Владимир «папиньке» Ивану. И ещё: «Фёдор влюблён очень и всякий день от пяти часов до перваго не бывает дома; да часа два ещё к тому употребляет на переписки, только что глаза продерёт, то письмо в руки, и только что встанет, то за перо отвечать. Скоро его предмет на несколько месяцев удалится и так он придёт в порядок». Фёдор даже формулу придумал, оправдывающую его «летания»: «Человек, верный одной красавице, жесток для всех прочих». В жизни мирной, отложив оружие, он вовсе не желал быть «жестоким» – и прежде всего, кажется, к себе самому. Невынужденный, добровольный отказ от развлечений и флирта были «душеньке» не по душе.

Да, влюбчив, но одновременно от неких «Поповой и Гусятниковой» детей иметь никак не мог. Дело в том, что Елизавета Михайловна Попова – она и есть урождённая Гусятникова, как сообщается в книге «Графы Бобринские» К. Орлова, который приводит даже годы её жизни: 1757–1791. Елизавета Михайловна умерла от последствий родов и упокоена в Москве, на кладбище Донского монастыря. В Москве же она и родила Орлову трёх сыновей и дочь. Ещё двоих детей графа – Фёдора и Анну – произвела на свет воспитанница Воспитательного общества благородных девиц (чаще называемого Смольным институтом) Татьяна Фёдоровна Ярославова, урождённая Глинская (1761–1846), происходившая из смоленской шляхты. Это – тоже версия К. Орлова.

Биографы выдающихся людей прошлого и краеведы продолжают свои изыскания. Давая объяснение того, почему Фёдор Григорьевич не мог жениться на Татьяне Фёдоровне, они предлагают считать владелицу вологодского села Кубенское офицерскую вдову Ярославову – родной сестрой Елизаветы Фёдоровны Ртищевой, жены Ивана Григорьевича Орлова. Тогда с точки зрения церковного канона венчание Фёдора с Татьяной было просто невозможно: они являлись родственниками. За это, по правилу Трулльского собора, положено «семилетнее отлучение [от церкви] после расторжения беззаконного сожительства»: наказание даже как бы двойное.

Нет, возражают другие, Татьяна была всё же Глинской, но уже успела поносить фамилию двоих мужей – Окулова и Ярославова, и неизвестно, была ли разведена, дважды овдовела или вовсе оказалась «соломенной вдовой» при живом, но невыносимом по характеру муже, как это случилось с гражданской женой Алексея Орлова…

Впрочем, эти особенности семейной жизни графа нас должны волновать мало. Главное, что в своих детях Фёдор счастлив и о них заботится. В последний год жизни он даже проделал нелёгкую дорогу в Петербург ради аудиенции и императрицы. Был ею принят, и по его ходатайству указом Екатерины II дети графа, хоть и побочные, но в 1796 году возведены во дворянство, да ещё и с принятием фамилии отца. Правда, получив право на семейный герб Орловых, графского титула они не унаследуют. Но и без этого мера для XVIII века, когда даже понятия «усыновление» не существовало в законодательстве (оно появится лишь в следующем веке), исключительная. Екатерина успела её применить в последний год жизни лишь в силу личных заслуг того, кому посвятила Морейскую колонну. (Напомним, что даже собственный сын императрицы от Григория Орлова фамилию отца не получил.)

И хотя дворянскую грамоту Владимиру, Алексею, Михаилу, Григорию, Елизавете, Фёдору и Анне выдали только 16 декабря 1796 года, когда ни графа, ни самой государыни уже не было в живых, но в последние дни жизни Фёдор мог быть за будущее своих детей спокоен.

Правда, в указ императрицы попали не все, кого считали отпрысками графа. Например, в завещании Ф. Г. Орлова упоминается «малолетний мальчик» Иван Фёдоров, воспитывающийся у графини Елизаветы Фёдоровны Орловой, вдовы графа Ивана Григорьевича Орлова. Мальчику выделялась значительная сумма – 5 тысяч рублей. Упоминается в духовной и «вольная девушка» Авдотья Анисимова, которой причиталось получать до конца её жизни по 50 рублей в год. Возможно, она была дочерью (или сестрой) Ивана Анисимова, управляющего стекольным заводом графа Ф. Г. Орлова, и матерью Ивана Фёдорова. То есть дворянство Фёдор Григорьевич выхлопотал всё же своим детям от матерей дворянского же звания.

Сироты, возведённые в дворянство, оказались под опекой Алексея и Владимира Григорьевичей, младшие остались с Т. Ф. Ярославовой.

Жизнь его наследников сложится по-разному.

Фёдор Григорьевич умер в мае 1796-го, а в декабре скончалась пятилетняя «боярышня» Елизавета.

Всего на год пережил графа сын Владимир. Про него сплетничали, будто он побочный сын не Фёдора, а его брата Алексея – да ещё от «княжны Таракановой». Он едва достиг совершеннолетия, как на 22-м году жизни его не стало.

Дочь Анна, выйдя замуж, стала Безобразовой, и родила своему супругу, известному сановнику из старинного рода – действительному тайному советнику и сенатору, послужившему губернатором в Тамбове, Ярославле и Петербурге – четырнадцать (!) детей, которые вырастут камергерами, фрейлинами, армейскими офицерами… А вот роды пятнадцатого 37-летняя Анна Фёдоровна не пережила. Случилось это в 1830 году.

Ровно до середины XIX столетия доживёт Григорий. Одиннадцати лет записан юнкером в Коллегию иностранных дел. Это, как мы понимаем, всего лишь формальность. А вот в шестнадцать начинается его военная служба. На следующий же год, в 1807-м, корнет Орлов участвует в прусской кампании. В войнах 1812–1814 гг. получил награды и лишился ноги, но службу продолжал – в адъютантах Барклая де Толли. Под крылом знаменитого полководца дорос до полковника, затем был отпущен на лечение за границу, а в январе знаменательного для России (и, как вы увидите, для нового поколения Орловых тоже) 1825 года вчистую уволен со службы «за ранами» – «с мундиром и пенсионом полного жалования». Григорий Фёдорович на родину больше не вернулся – жил в Париже, где женился на актрисе-француженке, потом во Флоренции, где пользовался всеобщим уважением и вниманием местного герцога. Там и умер, оставив по себе дочь – будущую итальянскую графиню Орсини.

Отличились в войнах с Наполеоном и его братья, Алексей и Михаил. Но на их жизни, крепко переплетённые между собою, придётся драматический, даже трагичный сюжет, который кажется нам важным для понимания и времени, и страны, и Орловых как явления. Поэтому не обойдём вниманием и их историю.

… Дурная слава у первого дня недели, слывущего «тяжёлым»! В понедельник, 14 декабря 1825 года, в третьем часу дня лейб-гвардии Конный полк наконец получил и выполнил приказ: атаковал солдат, выстроившихся в каре на Сенатской площади Санкт-Петербурга. И не только их, но и «чернь», столпившуюся по краю площади, ближе к обнесённой забором строительной площадке Исаакиевского собора.

Впереди полка скакал командир гвардейцев – генерал-адъютант Алексей Фёдорович Орлов. Свежеиспечённый император Николай I возлагал на конногвардейцев большие надежды. Он несколько раз посылал гонцов в казармы этого полка, которые соседствовали со строящимся собором. Николай и сам стоял здесь, неподалёку. Полку нужны были считаные минуты, чтобы прибыть на место бунта, но стука копыт всё ещё не было слышно: полк не желал выходить. Вывести его пытался военный генерал-губернатор столицы, любимец армии граф Милорадович, ради убедительности явившийся в полной парадной форме, с голубой андреевской лентой и «двумя дюжинами всех наших и главнейших европейских звёзд и крестов». Но не смог это сделать.

Герой Отечественной войны 1812 года, генерал-аншеф Михаил Андреевич Милорадович был подло ранен выстрелом в спину участником декабрьского восстания отставным поручиком Петром Каховским.

Вывел полк сам Алексей Орлов, лишь после того, как в казармы конногвардейцев принесли смертельно раненного на площади Милорадовича.

Век XIX. 14 декабря 1825 года. Санкт-Петербург. Убийство графа Милорадовича

Милорадовичу теперь всё равно – он от ран умрёт. А вот Орлов может, наконец, оправдаться перед государем за эту заминку с исполнением высочайшего желания. Если, конечно, атака на каре будет успешной.

Следует заметить, что в 1825 году атака конной гвардии на пехоту – это почти как танковая атака в XX веке: лошадь под конником тяжела, резва и даже вооружена копытами, у самого всадника в руках – стальной палаш, да гвардеец вдобавок как бы бронирован железной кирасой на груди.

Однако атаку удачной не назовёшь. Хотя конники имели преимущество, и даже численное, пехота выстояла. А если жертв в атаке не случилось, то оттого, что с обеих сторон воины явно щадили друг друга: свои же! Конец восстанию положила не конная гвардия, а артиллерия.

По-настоящему оправдаться генерал Орлов постарается, когда восставших разгонит картечь. В окрестностях Сенатской площади «собирать спрятанных и разбежавшихся» (словами Николая I) поручено было будущему шефу жандармов генерал-адъютанту Александру Христофоровичу Бенкендорфу. На Васильевском острове усердствовал Алексей Фёдорович Орлов с эскадроном конногвардейцев. Легче всего получалось отлавливать раненых…

Интересно: о чём думал в этот момент Алексей Орлов?

Думал ли он о том, что его дядя, Алексей Григорьевич, в честь которого наверняка давал имя сыну Фёдор Орлов, выступал во время переворота 1762 года совсем в иной роли? «Атаман Алехан» рисковал не самодержца разочаровать, а заплатить самою жизнью своей за свою предприимчивость…

Или думал о том, как поступить, если вдруг придётся столкнуться здесь с родным братом Михаилом?

Кстати: знал ли он, что Михаил и вправду вполне мог оказаться сейчас в столице? И не просто так, а в качестве сторонника или даже сообщника бунтовщиков, за которыми сейчас Алексей охотится, подобно царской гончей?.. Если и не знал, то не подозревать не мог.

Век XIX. Декабрь 1825 года. Декабрьское восстание. Михаил Фёдорович и Алексей Фёдорович Орловы по разные стороны «противостояния»

Алексей и Михаил (он на два года младше) были своими дядями определены в пансион аббата Николя. Это образовательное, а пуще воспитательное заведение иезуит Шарль Доминик Николь, бежавший из Франции из-за обвинения в контрреволюционном заговоре, открыл в Петербурге в 90-е годы XIX века, и оно быстро стало самым престижным средним учебным заведением российской столицы. Успех в России удивил даже самого беглого профессора парижского коллежа Сент-Барб. Действительно, выпускники пансиона вспоминали, что там «всё было проникнуто католическими воззрениями, ученики должны были слушать мессу» и лишь в некоторые дни в классы приходил русский священник, преподававший православный катехизис, что выглядело не слишком патриотично. Высокий спрос на места в пансионе (а туда брали всего около трёх десятков мальчиков одновременно) едва ли объяснялся тем, что ученики методом «погружения» изучали французский язык, являвшийся здесь языком постоянного общения. Носителей языка, просившихся в учителя, в России хватало.

Скорее всего, дело в… дороговизне обучения. Аббат брал за ребёнка 2000 рублей в год, и это было заведомо больше, чем платили какому-либо иностранному гувернёру за домашнее обучение недоросля. Следовательно, платить могли только избранные. Таким образом, в пансионе складывался особый круг выходцев из высшей аристократии, и воспитанник неизбежно обзаводился «полезными знакомствами».

Алексей, как и Михаил, начал службу в Коллегии иностранных дел, куда оба они после пансиона поступили в 1801 году. И даже раньше Григория, в 1804 году, становится военным: юнкером лейб-гвардии Гусарского полка. Корнетом участвует в войнах с Францией, в 1805-м за храбрость в «битве трёх императоров» под Аустерлицем награждён золотой саблей. В 1809 году в чине штаб-ротмистра Орлов перешёл в лейб-гвардии Конный полк и в рядах его сражался в Отечественную войну 1812 года. В Бородинской битве ранен семь раз.

Практически тот же путь проходит и Михаил. С 1801 года он – «студент» Коллегии иностранных дел. В военную службу переходит позже Алексея – в 1805-м, эстандарт-юнкером Кавалергардского полка. В корнеты произведён на следующий год – и не просто «по выслуге», а за отличие всё в том же сражении под Аустерлицем. Потом сражался под Гуттштадтом, Гейльсбергом и Фридландом и был награждён золотой шпагой.

Его послужной список вообще богаче на сражения. Он состоял адъютантом при Барклае де Толли, потом при Кутузове, участвовал в обороне Смоленска и в сражениях при Шевардине и Бородине, потом воевал в партизанском отряде генерала Ивана Дорохова, бился под Малоярославцем, Вязьмой, Красным. В Заграничном походе российской армии участвовал при взятии Мерзебурга, в Лейпцигском сражении, в отряде генерала Василия Орлова-Денисова сражался при Шампобере, Труа, Арси-сюр-Обе.

Алексей зато – больше на виду у сильных мира сего. В Заграничном походе он – адъютант цесаревича Константина Павловича, произведён в полковники, назначен флигель-адъютантом.

Впрочем, выслужился и Михаил. Да как! Это именно он заключил договор о сдаче Парижа союзным войскам, за что произведён в генерал-майоры.

Причём он лично склонил противника к капитуляции. Представившись полковником Орловым, флигель-адъютантом Его Величества Александра Первого, поступил в заложники к французам и целую ночь вёл переговоры (спасибо пансиону аббата за «глубокое погружение» в язык). Чем спас и Париж с его памятниками и 700-тысячным населением (Наполеон уже отдал приказ взорвать запасы пороха и превратить столицу в руины), и жизни тысяч русских солдат, поскольку бои на городских улицах всегда чрезвычайно кровопролитны. Париж осадили около 100 тысяч солдат союзных держав, из них 63 тысячи были русскими. Почти трёхкратное преимущество в живой силе было на стороне антинаполеоновской коалиции, однако за один только день 30 марта союзники потеряли в боях за парижские предместья более 8 тысяч человек (среди них – 6 тысяч русских). Сам Орлов (вместе с графом Нессельроде и адъютантом австрийского фельдмаршала) и составил акт о капитуляции, сам и привёз его – с подписью наполеоновского маршала Огюста Фредерика Лу де Мармона – Александру I. Император поздравил полковника: «Ваше имя связано с великим событием». Событие великим и было: в последний раз Париж сдавался только в XV веке, во время Столетней войны. А на этот раз капитуляция означала нечто большее – конец империи Наполеона.

Орлова сочли лицом, способным к самым сложным дипломатическим переговорам, и послали в Данию – договариваться о создании шведско-норвежской унии под сенью шведской короны.

А вот дальше братья идут, кажется, каждый своим путём.

В 1825 году Михаил командует 16-й пехотной дивизией, расквартированной в Кишинёве. Собственно, назначение сюда – отнюдь не поощрение, а наоборот. Как многие командиры, побывавшие в Заграничном походе, Михаил Фёдорович вернулся оттуда «с идеями». Он считает, что рабство (которое затрагивает не только крепостных, застрявших в феодальной эпохе, но и свободных формально людей, поскольку им запрещены вольная мысль и свободное слово) губит Россию. Вернувшись из французского похода, Михаил пытается собрать подписи высокопоставленных лиц под обращением к императору об отмене крепостного права. В этом он видит шаг к прогрессу, по решительности сравнимый разве что с реформами Петра Великого. С обращением ничего не получается, но теперь Александр I уверен в оппозиционности Орлова, и раз за разом отказывается отдать под его командование какое-либо воинское соединение, пока не находит удобным отослать Михаила Фёдоровича подальше от столицы.

Некоторое время он служит в Киеве в должности начальника штаба при 4-м корпусе. Здесь Орлов становится вице-президентом местного отделения Библейского общества и выступает однажды с пламенной речью о староверах, имея в виду не только староверов религиозных, фанатиков допетровской Руси, которые, едва «луч просвещения начинает озарять Отечество наше, употребляют все усилия, чтобы обратить его к прежнему невежеству и оградить непроницаемой стеной от набегов наук и художеств», но и о староверах политических, которые «думают, что Вселенная создана для них одних, что они составляют особенный род, избранный (…) для угнетения других. (…) В сём уверении они стяжают для себя все дары небесные, все сокровища земные, всё превосходство и нравственное, и естественное, а народу предоставляют умышленно одни труды и терпение». Речь эту киевские «библеисты» отказывают публиковать, зато она становится известна правительству, и Орлова перемещают всё дальше в «глубинку» – в Кишинёв.

Возглавив 16-ю дивизию, Михаил воспрещает физические наказания солдат. В первом же своём приказе по дивизии он заявляет: «Я почитаю великим злодеем того офицера, который (…) часто без нужды и даже без причины употребляет вверенную ему власть на истязание солдат». Он радикален настолько, что позже приказывает отдавать истязателей под суд: «Да испытают они в солдатских крестах, какова солдатская должность. Для них и для им подобных не будет во мне ни помилования, ни сострадания». Генерал пытается заняться просвещением рядовых посредством модных «ланкастерских школ».

Через знакомство с ссыльным А. С. Пушкиным Михаил Фёдорович попадает в литературное общество «Арзамас». В «Арзамасском обществе безвестных людей» у каждого «безвестного» есть псевдоним; если Пушкин известен как Сверчок, то Орлов носит прозвище Рейн.

Другой «арзамасец», писатель-мемуарист Филипп Вигель, человек не столь демократических взглядов, объективно отметил: «Михаилу, отличавшемуся добротой и благородством, весьма мелким казалось личное благополучие, он непрерывно думал о счастии своих соотечественников. В демократической стране он наверняка бы одинаково блистал и на трибуне, и в сражениях».

Вигелю вторит служивший в Кишинёве подполковник Радченко: «Генерал Орлов, осыпанный всеми дарами фортуны и славою военною, не покорил себя ни предрассудками времени, ни обольщением почести. Он был всегда тот же: прям душою, чистосердечен, бескорыстен, но имел одну слабость – быть добрым, слабость, которая ввергнула его в большие неприятности. Главная же вина его состояла в том, что он в весьма короткое время приобрёл неограниченную доверенность солдат и сделался слишком виден и слишком просвещён, чтобы не обратить не себя внимание подозрительного правительства».

Стоит ли удивляться, что семейный дом Орловых (он женился на дочери генерала Раевского) становится местом постоянных сборов членов местной управы Союза благоденствия, а после её роспуска – и Южного общества декабристов.

Тем более что для Михаила это далеко не первый опыт участия в тайных обществах. Позже он напишет в собственноручных показаниях следователям: «Я первый задумал план создания в России тайного общества. Это было в 1814 году». Это был Орден русских рыцарей – объединение лиц, желавших поговорить о высоком, о благородных задачах, которые должно и может выполнять «благородное сословие». Поговорить – и не более того. Как претворить в жизнь рыцарственные намерения в текущей ситуации, члены Ордена не знали. А мысль о том, чтобы потеснить «политических «староверов» не мирным путём, была близка не каждому. Поэтому Орден русских рыцарей сам собою угас, а Михаил стал сближаться с членами Союза спасения, настроенными более решительно. Эти его друзья – будущие декабристы…

А где в это время его брат Алексей? О, он входит в круг друзей Николая Павловича – тогда ещё цесаревича. И останется фаворитом Николая после его восшествия на престол. 14 декабря Алексей вполне доказал свою преданность. Поэтому впоследствии Николай I, вспомнив о том, что Алексей Фёдорович прошёл школу Коллегии иностранных дел, доверит ему в 1829 году подписание Адрианопольского договора, который зафиксирует победу России над Османской империей. Орлов сумеет расположить к себе турецкого султана, и его действия по заключению того, что император назовёт «прекрасным Адрианопольским миром», были высочайше одобрены.

«Я не могу даже сказать, как доволен Орловым, он в самом деле действует так, что удивляет даже меня, несмотря на моё расположение к нему», – отметит Николай I. И позже доверит Орлову заключение ещё одного договора – уже о взаимопомощи с Портой.

Впрочем, это мы уже заглядываем в будущее. Вернёмся в декабрь 1825-го. Несмотря на близкое знакомство со многими вождями восстания, «русский рыцарь» Михаил Орлов на Сенатской площади отсутствует. В 1821-м в ходе следствия по поводу волнений в одной из рот камчатского полка дивизии, которой командовал Михаил, вышестоящее начальство пришло к выводу, что всему виною – те самые школы для солдат. А значит – и Орлов. Он, несмотря на то, что требовал формального суда над собою, без всякого судебного решения просто отстранён от командования дивизией и отдан под полицейский надзор. Так что сейчас он даже и не в Кишинёве уже, а в Москве.

Несмотря на расстояние между Петербургом и Белокаменной, Николай I, задумавшись о движущих силах бунта на Сенатской, едва ли не первым вспоминает Михаила Орлова, неблагонадёжность которого ему известна. И требует немедленно его арестовать и доставить в Петербург. Хотя письмо, направленное Михаилу Фёдоровичу декабристом С. П. Трубецким с приглашением приехать в столицу, чтобы взять на себя руководство восстанием, императору покажут чуть позже, когда Орлов уже будет арестован.

Итог 14 декабря для братьев таков: Алексей – в почёте, Михаил – в камере Петропавловской крепости.

Наверняка Алексей вспоминает сейчас слова отца: «Живите дружно, как дружно жили мы с братьями…» И бросается спасать Михаила.

Только Алексею Николай I дозволил посещать Михаила в крепости. Алексей сообщает брату – что именно властям уже известно из допросов арестованных декабристов. По его совету брат решает дать кое-какие показания.

Михаил выбирает особую позицию, написав о восставших как о «молодых людях, которые распалили своё воображение неисполнимыми мечтами», но, стараясь оставаться самим собою даже в этих показаниях, добавляет: «К несчастью, обстоятельства созрели ранее их замысла, и это их погубило». Это, «к несчастью», привело императора в бешенство. Он яростно подчёркивает «преступное» выражение и ставит рядом одиннадцать (!) восклицательных знаков, не в силах остановить перо.

Расправа неизбежна, но… она не состоялась. Михаил будет через полгода из крепости выпущен и всего лишь удалён в своё имение Милятино в Калужской губернии. Великий князь Константин Павлович (который, как известно, в некотором роде спровоцировал восстание, внеся сумятицу в вопрос престолонаследия, когда отрёкся в пользу Николая Павловича, но не пожелал своё решение официально документировать) даже изрёк после приговора декабристам: «Здесь отсутствуют главные заговорщики. Первым должен был быть осуждён и повешен Михаил Орлов».

Возможно, и Николай Павлович того же мнения. Милость к Михаилу для него – всего лишь награда верному Алексею. Такая, которую тот сочтёт, возможно, даже более важной, чем графский титул, пожалованный ему за разгром восстания 14 декабря.

Пока шло следствие, граф Орлов, сопровождая императора в церковь, помолился вслух перед храмом, чтобы брат его был прощён. Николай I это слышал, но в исполнении просьбы отказал. Помазанник Божий, так сказать, принял решение вместо Того, к кому обращалась молитва. Тогда на глазах у присутствующих Алексей Фёдорович упал перед Николаем на колени и поклялся, что в обмен на прощение для брата всю жизнь посвятит службе трону. Тому трону, который он, в числе других конногвардейцев, добывал Николаю 14 декабря своим клинком… Остаток жизни братья проживут каждый по-своему. Лишённого возможности участвовать в общественной деятельности Михаила А. И. Герцен сравнит со «львом, сидящим в клетке и не смевшим даже рычать: что-то руинное, убитое было в нём». Но в своей деревенской клетке младший из Орловых работал над книгой о государственном кредите, старался оживить доставшийся ему в наследство стекольный завод (на I Мануфактурной выставке 1829 года представил стекло «цветное золочёное и богатой грани хрусталь»). Потом его отпустили в Москву, где он занимался организацией Училища живописи, ваяния и зодчества и был уважаем молодёжью. «Античная голова, оживлённые черты и высокий рост придавали ему истинно что-то мощное; именно с такой наружностию можно увлекать людей», – так описывал Герцен москвича Орлова. Тогда как ровесники Михаила Фёдоровича и его единомышленники по либеральному лагерю продолжали ставить Орлову в вину, что он не был «первым осуждён и повешен», а спасся. Спасся от виселицы, но не от надзора, под которым оставался до конца жизни весной 1842 года. И не от сознания некоей трещины в своей судьбе – от того, что был предтечей декабристов, но не выходил на площадь.

А Алексей служит преданно, как и обещал. Не в том беда, чтобы служить, и не в том, что преданно. В конце концов, девиз на дворянском гербе его отца примерно к тому же и призывал: «твёрдостью и постоянством». Но обещание, ценой которого он купил жизнь брату своему, не оставляло ему возможности какого-либо выбора. Любопытно, кстати, что Николай I, разрешив опальному брату Михаилу жить в Москве, приглашал и его ещё служить в Жандармском корпусе: считал, что острый ум и аналитические способности несостоявшегося декабриста там очень пригодятся. Тот, конечно, отказался. Зато Алексею в 1844 году придётся возглавить Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, то есть высший орган политической полиции Российской империи. Дело, никогда не считавшееся, несмотря на его важность для монархии, почётным и привлекательным в дворянской среде, а среди военных людей – тем паче. Но – пришлось бывшему боевому офицеру и в жандармах побывать…

Трудно удержаться, чтобы не процитировать характеристики, данные братьям двумя русскими литераторами. Революционный публицист А. И. Герцен – о Михаиле Орлове: «Несчастное существование оттого только, что случай хотел, чтоб он родился в эту эпоху и в этой стране». Верноподданный Ф. Ф. Вигель – об Алексее:

«Совершенно русский ум: много догадливости, смышлёности, сметливости; он рождён был для одной России, в другой земле он не годился бы». Выходит, одному не посчастливилось родиться именно в России именно в это время, а другому повезло родиться в России, независимо от эпохи и её особенностей?

Нет, кажется, не всё так просто, как представлялось писателям.

Благодарность и преданность императору раскачивали графа, как на качелях. То он – дипломат, то – жандарм, то – в руководителях или членах едва ли не каждого комитета или комиссии, затеваемых Его Величеством: глава Сибирского комитета, председатель Государственного совета, председатель Комитета министров.

Председательствовал (в отсутствие «штатного» председателя – самого императора) даже в Секретном комитете, созданном в 1857 году для подготовки крестьянской реформы 1861 года – реформе, которой он, в отличие от брата, не сочувствовал. Причём на последние должности он был назначен уже Александром II.

И, видимо, всякий раз вынужден был превозмогать свой недостаток, заметный многим: «К отличительным свойствам его характера принадлежит лень, которая заставляет его избегать важных поручений, а не искать их», – отметит баварский дипломат де Брэ. Но кто такой это баварский дипломат, и как он может объективно оценить характер и поступки русского дворянина, офицера и вельможи?

Действительно ли это была лень?

Умирая, Николай I подарил Орлову на память свою чернильницу, сказав: «Из этой чернильницы мы много с тобой написали…» Как чернильница досталась ему «в наследство», так сам Орлов достался «в наследство» Александру II от Николая в силу репутации исключительно преданного человека. И Алексей Фёдорович до конца жизни тоже расплачивался за события 1825-го: едва ли он, генерал от кавалерии, чувствовал себя комфортно, занимаясь по требованию императора делами, к которым не имел склонностей и особых способностей. И то, что Александром II он, даже графского титула не получивший по наследству, а выслуживший его самостоятельно, был возведён в княжеское достоинство (то есть поднялся выше своего отца), было лишь относительным утешением.

Ф. Ф. Вигель написал о братьях Орловых: «Завидна была их участь в юности; завиднее её не находил я. Молоды, здоровы, красивы, храбры, богаты, но не расточительны, любимы, уважаемы в первых гвардейских полках, в которых служили, отлично приняты в лучших обществах, везде встречая нежные улыбки женщин, – не знаю, чего им недоставало. Судьба, к ним столь щедрая, спасла их даже от скуки, которую рождает пресыщение: они всем вполне наслаждались. Им бы стоило только не искушать фортуну напрасными затеями, а с благодарностью принимать её дары. Старший брат, Алексей, так и делал. А второму, Михаилу, исполненному доброты и благородства, ими дышащему, казалось мало собственного благополучия: он беспрестанно мечтал о счастии сограждан и задумал устроить его, не распознав, на чем преимущественно оно может быть основано. (…) Он, как ладья, тяжёлым грузом дум обременённая, отважно пустился в море предприятий и расшибся о первый же подводный камень».

Век XIX. Февраль 1855 года. Николай I дарит А. Ф. Орлову свою чернильницу

В его словах можно заметить некоторое противоречие. Сначала писатель говорит об обоих: «им бы стоило только не искушать фортуну», потом – вдруг – почему-то забывает про множественное число, обозначавшее как бы единство братьев, и отделяет Алексея от Михаила. Неужели благонамеренный Вигель всё же чувствовал, что Алексею Фёдоровичу, красавцу в пышном мундире, щедрая Фортуна адресовала, кроме «даров», ещё и кривую ухмылку вместо радушной улыбки?

Михаил умер в 1842-м от горячки. Алексей – в 1862-м. Похоже, что обоим пришлось пережить муки совести, ощущение раздвоенности. Только Алексею пришлось испытывать эти чувства дольше – целых 37 лет. Кажется, он всерьёз думал о том, что, носясь 14 декабря с палашом наголо по Петербургу, совершил «Каинов грех». Грех, не подлежащий прощению для человека, сотворённого по образу и подобию Божиему, а естественный разве что для животного мира, к которому библейская мораль неприменима.

Мы-то знаем, что грех этот Алексея миновал. Но, с другой стороны, миновал случайно. Алексей вовсе не был уверен, что Михаила нет в столице и к бунту он непричастен. А доведись им встретиться в тот момент – как поступил бы бравый конногвардейский генерал?

И знание того, что он пытался впоследствии любимого брата спасти, даже ценой некоторого самоотречения, могло не вполне утешать Алексея. «Презирать (…) суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно», – будто бы предрекал ему А. С. Пушкин в письме своему другу П. А. Вяземскому за несколько недель до 14 декабря 1825 года.

…Довелось встретить такую формулировку, касающуюся последних месяцев жизни Алексея Фёдоровича и его болезни: «У князя А. Ф. Орлова обнаружились припадки мозговой болезни, которая не позволила ему принимать прежнего участия в делах». Сказано более чем деликатно. Граф В. С. Соллогуб был ещё деликатнее: «В старости ум его ослабел».

Мы уже знаем, что с Орловыми и прежде случалось «повреждение в уме»: так было с бабушкой князя и с его дядей Григорием. Есть, однако, свидетельства, что к князю наследственная склонность будто бы обернулась диковинной и наиболее унизительной своей стороной: у него развивалась «мания скотообразия»: он воображал себя животным и пытался вести себя соответственно, требуя от слуг еду подавать себе не в тарелках, а в серебряных лоханях-полоскательницах, похожих на корыта.

Об этом знал, например, Н. А. Некрасов, который был с князем знаком – тот вызывал его для «воспитательной» беседы, выступая в роли шефа жандармов («Мне граф Орлов мораль читал…», – писал поэт в стихотворной «современной повести» «Суд»). Услышав о «мозговой болезни» Орлова, Некрасов прокомментировал событие жёстко, но и не без доли сочувствия: «Подкосила их “ликантропия”».

«Ликантропия» или «оборотничество», то есть превращение человека в зверя и обратно, – явление по большей части мифологическое и мистическое, но имевшее и некоторую связь с действительностью. В средневековой Европе, измученной войнами (и на Руси в период Смуты), злаки часто повреждались спорыньёй, и хлеб из такого зерна вызывал наркотическое отравление. Действие алкалоида спорыньи сказывалось не только на поведении людей, но даже на их внешнем виде: происходило, например, чрезмерное оволосение лиц, превращавшихся в подобие звериных морд.

Оттого Некрасов и сказал – «подкосила»: некая не управляемая самим человеком сила изменила поведение жертв моральной «ликантропии».

Однако Алексея Фёдоровича, судя по всему, «подкосило» изнутри: он был как бы отравлен чувством своей вины. Говорим об этом вовсе не для того, чтобы найти в одном из наших героев некую «червоточинку». Положим, это всегда «модно» – в том же письме Вяземскому Пушкин подметил: «Толпа (…) в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе…» Нет, не для этого мы вспомнили о странном недуге вельможи из рода Орловых. Просто здесь напрашивается сопоставление его поколения – с предыдущим.

За исключением Григория Григорьевича, на котором сказался в конце жизни секретный генетический изъян семейства, все остальные братья, с какими бы трудностями они ни сталкивались в карьерах, какие бы семейные неурядицы ни переживали, в душевном здоровье ничуть не повреждались. Это были люди более цельные – в отличие от поколения XIX века. На ум сразу приходит характеристика «атамана Алехана», который не только не видел перед собою препятствий, но и искренне недоумевал, почему другие могут их перед собою видеть и их опасаться. Старшие Орловы оттого и были способны на великие дела, что не знали мучительных сомнений в себе, в своей правоте, и не терзались ими.

Возможно, влияло на них и то, что они, как нам представляется, всегда были, что называется, на своём месте, будь это место при дворце, или в авантюрных похождениях, или в Академии наук. Царедворство, служение только ради формального служения – это был путь, не свойственный потомкам стрелецкого старшины Орла. Даже Григорий Григорьевич, ближе всех стоявший к трону, был чужд какого-либо пресмыкательства. Останься Алексей Фёдорович лихим рубакой, каким показал себя в Наполеоновских войнах и каким, видимо, был в душе, – может быть, жизнь его кончилась бы благообразнее.

Студёным январским днём 1832 года в ворота Свято-Юрьева монастыря, основанного на окраине Новгорода одним из первых на Руси, завернула целая санная процессия. На передних санях – заиндевелая икона святителя Алексия. Возницы откинули рогожи, явив печальный груз других саней. Монахи, встречавшие поезд, принялись истово креститься, увидев три гроба.

Под папертью Георгиевского собора уже почти готово место для гостей с того света, оставалось лишь выровнять стенки склепа, начавшего было осыпаться. Заступы тяжело врезались в подмороженную землю, лишь в глубине ещё хранящую тепло уже подзабытых лета и осени. Железо поскрипывало о корни трав, вьющиеся в толще почвы, крошило их. «Корни, корни… Род…» – перешёптывались монахи, не поднимая глаз.

Долгий зимний путь из Подмосковья – за 500 вёрст, через метели и вьюги – закончен. Братья Григорий, Алексей и Фёдор вернулись на новгородскую землю, из которой вышел род Орловых. Ещё в ноябре 1831 года графиня Орлова подала прошение на имя государя императора, митрополита Новгородского, и синода – разрешить ей перевезти в Юрьев монастырь прах отца, а заодно и его братьев, для предания земле в церкви новгородского Юрьева монастыря. Графиня указывала, что отец и его братья «не преданы земле, а по надлежащем отпевании поставлены в склепе на поверхности земли в особо устроенном месте в виде часовни». Синод посчитал ее доводы не только правильными, но и со своей стороны заявил, что «не согласен с тем, в каком положении прах Орловых находится сегодня». Графине было дозволено, не открывая гроба, перевезти прах отца своего, графа А. Г. Орлова, и его братьев Григория и Федора Орловых в Юрьев монастырь.

В одну из стен собора, построенного ещё в 1119 году, врежут три мраморных плиты с именами и фамильным гербом Орловых. Над той, на которой вырублено имя Алексея Григорьевича, водрузят икону его небесного покровителя, где тот изображён с образом Пресвятой Богоматери в руках. «Почему ему одному такая честь?» – удивится молодой монашек. Кто постарше из братии – цыкнет: «Нишкни! Тебя настоятель не спросил…» Но, памятуя, что старшему пристало молодых вразумлять, пояснит: «Графиня распорядились… Для папеньки ихнего».

… «Атаман Алехан» и его дочь были чрезвычайно близки друг к другу. Он писал о своей семилетней «Нинушке»:

«Я оною утешаюсь более, нежели чем-нибудь». Да к кому Анне и было бы льнуть, если мать её умерла родами, когда девочке было всего полтора года?!

Быть дочерью Алехана – судьба особая. Если помните, Екатерина II на рождение Анны откликнулась замечанием по поводу Алексея Григорьевича: «Я не считаю его способным воспитывать девочек и поэтому желала ему сына». Похоже, граф пытался совместить в своей любимице воспитание наследников обоего пола. Англичанка М. Уилмот (Вильмонт) писала об Анне, что она «растёт очень худой, и говорят, что к столь вредным для её здоровья последствиям приводит неразумная, эгоистичная любовь её отца – сразу после танцев, разгорячённая, она должна мчаться домой, не успев остыть, должна совершать с ним верховые прогулки в любую погоду и т. д. Видно, граф в своём воображении наделяет её такой же геркулесовой силой, какой обладает он сам». В знаменитых орловских выездах, которыми любовались москвичи, дочь непременно следовала верхом сразу следом за отцом. А то и выступала в роли возницы: «Прелестная графиня Орлова была единственной женщиной, которая правила упряжкой, исполняя роль кучера своего отца. Перед их экипажем ехали два всадника в алом; форейтор правил двумя, а графиня – четырьмя лошадьми. Они ехали в высоком, лёгком, чрезвычайно красивом фаэтоне, похожем на раковину», – читаем у одного из современников. В семейном манеже юная графиня со своей подругой Ириной Хитрово и другими девицами из высшего общества под руководством берейтора упражнялась, метая копьё и выдёргивая им кольцо, ввёрнутое в стену, – то есть повторяла кунштюки, которые так удавались Алехану на памятных царских каруселях.

Век XIX. 1832 год. Новгородская губерния. Гробы Орловых привозят в Юрьев монастырь, где их встречают монахи

Это не значит, что девочка была лишена занятий, присущих её полу. Хватало времени и на обучение танцам и некоторым женским рукоделиям. Но ещё больше внимания «геркулес», уважавший знания, уделял знакомству дочери с началами наук. Во время долгого заграничного путешествия семьи Нинушка вела дневник, чтобы утвердиться в навыках чистописания и в русской грамоте. Жена Александра Чесменского так описывала супругу распорядок дня кочующего семейства: «По утру все сходимся чай вместе пить, учители приходют; сестричка ваша (Анна. – Авт.) учится и Цурка (автор письма. – Авт.) немношка тоже (…) Отобедавши, учимся петь, играть. И Журналист (тоже домашнее прозвище Анны за её ежедневные записи в дневник. – Авт.) учится петь, и голос имеет очень хорош. (…) И в 10 часов у нас все почти спят».

Беллетристике трудно верить там, где она касается реальных исторических фигур: слишком сильна бывает писательская тенденциозность. Дмитрий Мережковский в начале XX века опишет Анну в своём романе «Александр I»: и некрасива, и гренадерского роста, и «лет под сорок, а умом ребёнок». Положим, не «гений чистой красоты», и ростом было в кого пойти (она же – Орлова!), но что касается ума… Уже в семь лет она знала английский, немецкий, французский и итальянский языки – благодаря как превосходному домашнему образованию, так и долгому пребыванию в Европе, среди носителей языков. Фрейлина Фредерикс внешность её оценивала по-своему: «Никогда не была красива, даже в молодости, но у неё было удивительно светлое и доброе выражение лица», – что тоже украшает особу женского пола.

Девочка вырастала поистине Орловой – в том смысле, что наследовала многие семейные черты. Сама она отчитывалась из-за рубежа М. Бахметьевой, остававшейся пока в России: «Уж вы, моя милая, меня не узнаете: стала девчища большая и красная, ем устриц с удовольствием, только жаренные, а ещё к сырым не могу привыкнуть; пью шампанское и пиво. Только прошу не думать, что спилась с кругу долой». «Девчище» едва пошёл тринадцатый год. Но её уже закалили постоянные заботы о пошатнувшемся здоровье папеньки. Она ещё и словом поддерживает своего великана. Орлов сам утешает своего приятеля, впавшего в уныние, ссылаясь на собственную дочь, как на авторитет: «Возникни и ополчись, и будь превыше всех неудовольств духом… Нинушка моя говорит: Geduld, Vernunft und Zeit macht moglich die Unmoglichkeit» («Терпение, разум и время делают возможным невозможное» – нем.).

Самым пышным праздником в Нескучном граф делал день рождения дочери. Иностранный путешественник, присутствовавший на нём, писал: «Звезды сияли по разным направлениям, ленты и мундиры различных цветов, украшенные золотом и серебром, бросались в глаза на каждом повороте. Это придавало всему великолепие.

Дамы (…) горячо приветствовали молодую хозяйку. (…) Вечер закончился чудным балом, на котором графиня по обычаю отличалась приветливостью и простодушием». На балах по просьбе отца Анна исполняла любимые им народные «танец с шалью, цыганку, казачка и др. При этом две служанки, поставленные впереди, выполняли те фигуры, которые неприлично было выполнять самой графине. В конце каждого танца Анна подходила к отцу (…) а граф заботливо клал на её плечи шаль». Танцы её были, если верить всё той же Вильмонт, «по красоте, изяществу и элегантности прекраснее всего, что [англичанке] когда-либо приходилось видеть (даже в живописи)».

Державин посвятил Анне такие строки:

Гаврила Романыч был, конечно, известный льстец, но «приятность», видимо, всё же имела место.

Гораздо более явственны были другие женские добродетели Анны. По словам кабинет-секретаря Екатерины II Адриана Грибовского, когда девочку при вручении ей шифра (золотого царицына вензеля, усыпанного бриллиантами, который фрейлины носили как знак отличия) представили императрице, «государыня приласкала её рукой за подбородок, похвалила и в щёчку поцеловала. Когда они вышли, то государыня сказала бывшим тут: «Эта девушка много доброго обещает».

Обещание «многого доброго» обязательно сбудется, вы увидите.

С одиннадцати лет Анна-«Нинушка» – уже хозяйка здания Демидовского дворца в Нескучном саду, купленного у Демидовых сначала женой генерал-прокурора А. А. Вяземского, а затем в 1793 году Фёдором Орловым, и перестроенного в дворец. Через три года Фёдор Григорьевич скончался и дворец по его завещанию перешёл к его племяннице Анне.

Алексей Григорьевич, ставший фактическим владельцем дворца, по бумагам принадлежащего теперь его дочери, устраивает здесь для наследницы маскарады, фейерверки.

Дворец – поистине Нескучный. Здесь ключом бьёт жизнь, какая пристала семейному дому, в котором дочь подрастает и близится к выданью. Будущий московский губернатор Федор Ростопчин писал: «У Орлова полон дом претендентов на дочь (…) Иван Петрович Салтыков (…) старается, напиваясь с графом Орловым, успеть в женитьбе сына». После того, как в 1803-м Алексей Григорьевич впервые вывел дочь в свет, женихов хватает (Ростопчин перечисляет – князья Куракин и Зубов, Голицыны, И. И. Барятинский…). Выбор «звезды» орловских балов падает на генерала от инфантерии графа Николая Каменского 2-го, столь отличившегося в Швейцарском походе Суворова – на перевале Сен-Готард, Чёртовом мосту, при Альтдорфе – что Суворов писал его отцу, фельдмаршалу Каменскому: «Юный сын ваш – старый генерал». Каменский и сейчас на слуху, после кампаний 1805–1807 годов Барклай де Толли называет молодого человека «искуснейшим генералом». Свадьба, возможно, и была близка, но…

Смерть отца в 1807 году потрясла Анну Алексеевну.

Естественно, старость несколько подсушила графа. А всё же великан, весивший прежде около десяти пудов, оставался телом крупен, силён и отчаянно сопротивлялся смерти – оттого-то почему бы не поверить преданию, что из окон орловского дворца нёсся звериный рёв умирающего, который едва заглушали звуки выставленного у фасада оркестра.

После мучительной смерти отца Анна Алексеевна и сама долго (говорят, что четырнадцать часов) лежала без памяти. А очнулась – уже не беззаботной дочерью могучего отца, но 22-летней самостоятельной распорядительницей обширного имущества и… своей судьбы. В ней, в её душе словно бы произошёл собственный «переворот 1762 года».

Современник отмечал: «…Дочь графа, очаровательное создание, скорбит невыразимо, но она не выставляет горя напоказ, как здесь принято. У неё хватило мужества каждый день сидеть у гроба отца, а все остальные родственники пришли только попрощаться».

Дядя её, Владимир Григорьевич, последний из братьев, уже на девятый день по смерти Алексея настоятельно зовёт племянницу в своё имение Отрада, предлагает оформить опекунство: беспокоится, что молодая девушка осталась без мужского плеча и оказалась старшей в большом хозяйстве. Тем более что Алексей просил младшего брата присмотреть за дочерью… Анна парирует: не могу «оставить всё то, что окружало дражайшего родителя моего; не ища истребить его из мыслей, дорожу всем, что ежечасно напоминает».

«…Мне кажется, состояние твоё, девицы, подобно белому платью, на котором не только пятнушко, но и малый порох виден, – пишет Владимир Григорьевич. – Два раза разговаривал я об оном с тобою, обнаруживал множество неудобств оставаться тебе в родительском доме. Ты посейчас не внемлешь сему гласу, не слышал от тебя ни одной дельной причины, но единое желание исполнить волю свою.

Ты сама мне сказала и не однова, что родитель препоручил тебя мне и приказал советоваться со мною (…). Родитель твой управлял твоим поведением; скажу в похвалу тебе: ты дщерь редкая; но кто ж теперь может заменить его хотя некоторым образом? Чтобы тебе советы совсем не нужны были, сего я никак вообразить не могу. Неопытность твоя и лета твои, какие бы ты дарования ни имела, должны затруднять тебя во многом, а наипаче в познании людей и выборе тех, которые достойны твоей беседы и доверенности…»

«Любезнейший и почтеннейший дядюшка! – отвечает племянница. – Ваше, хотя милостивое письмо, произвело во мне прискорбные чувства и унизило то мнение, которое, по одобрению покойного дражайшего родителя моего, я привыкла иметь об себе и о своём поведении (…).

Я чувствую всю скромность, которая должна быть в моем поведении, но, слава Богу, сие меня не отягощает по правилам, внушённым мне, и по летам моим, где должен уже полный рассудок действовать; в поведении осмелюсь, милой дядюшка, до сих пор и на вас сослаться.

(…) Мне весьма лестно ваше милостивое выражение, что я поведением своим заслужила одобрение; смею уверить, что есть ли на меня клеветы не будет, то я это имя вперёд заслужу (…).

Покойный дражайший родитель мой, управляя мною, научил меня повиноваться правилам, достойным его, и для того надеюсь, что купно с вашими советами, милой дядюшка, вы всегда моим поведением довольны будете».

Перед нами – письмо настоящей, полноценной представительницы рода Орловых. Она уверена в том, что вполне сможет отвечать за саму себя. Летописец дворянского рода Шереметевых отметит: Владимир Григорьевич, «оставшийся “во отца место”, был человек рассудительный, хозяйственный, но склада довольно чуждого «Алехану». Анна не могла вполне ужиться с дядей». Однако управляющим всей собственностью она всё же назначила своего брата Александра, а практичного дядю попросила, так сказать, взять над ним шефство.

Самоуверенность и твёрдость Анны отнюдь не рассорили её с дядей. Он тоже был Орлов – и не мог не понять племянницу. Они продолжали общаться, ездили друг к другу в гости, пока Владимир Григорьевич был жив (а уйдёт он из жизни нескоро – только спустя 20 лет).

Самостоятельность и твёрдость Анне довелось продемонстрировать уже вскоре. Если её отец в последний раз послужил Отечеству во время зарубежных походов русской армии, в которых народное ополчение участия не приняло, то дочери досталось испытание нашествием Наполеона. Как ранее отец, Анна Алексеевна пожертвовала на формирование ополчения 4300 ружей, 4000 пик, 300 штыков, 500 тесаков, 4000 касок, 40 пудов свинцу, 20 пудов пороху и 160 тысяч кремней, 100 тысяч рублей билетами опекунского совета – более, чем кто-либо из помещиков России. А также обмундировала и вооружила на свой счёт 180 крестьян из Островского имения, которые были зачислены в 7-й пехотный полк народного ополчения. Причём графиня лично проследила, чтобы под ружьё не поставили единственных кормильцев из крестьянских семей. Из других своих подмосковных владений графиня направила в ополчение ещё более 400 человек.

Правда, до имения Орловых в Подмосковье, где был похоронен Алексей Григорьевич, французы добрались только после бегства из сгоревшей Первопрестольной. Спасаясь от голода, интервенты грабили деревни. Управляющий вотчиной Пётр Кузьмич Чернобаев (скорее всего, выученик школы для дворовых мальчиков, которую финансировал Алексей Григорьевич) оставил свидетельства о 1812 годе в своей «Записке о происшествиях во время нашествия врагов в подмосковной Графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской вотчины: в селе Острове с прочими сёлами и деревнями, состоящими по Подольской округе». Тут и пригодился патриотический заряд, который придала крестьянам «орлица».

Из записей Чернобаева мы узнаём, как 8 сентября 100 человек неприятельского войска приехали в село Остров, «пустились грабить, рыская по селу, как голодные волки, стреляли куда ни попало». Нагрузив повозки фуражом, поскакали было прочь, но крестьяне грабителей нагнали и троих из них убили. 10 сентября крестьянин Козьма Иванов наповал уложил одного из французов цепом в лоб. 12-го в деревне Слобода вооружённые крестьяне вступили в бой с французами и убили восьмерых. 14-летний крестьянский сын Иван Тимофеев Зимин из деревни Слобода, встретив на дороге оккупанта, выстрелил ему в грудь из пистолета, отобрал оружие, захватил лошадь и привёл её в свой дом. Когда 19 сентября в деревню Зябликово пришёл неприятельский отряд в 50 человек, из них крестьяне уничтожили десять, а 21-го в селе Беседы истребили целый французский отряд из 10 человек.

«Крестьянин Алексей Семёнов, усмотрев новый отряд, состоявший из семи человек, зарядил ружьё четырьмя патронами с двумя пулями и выстрелил по врагам: двух убил, остальные опрометью ускакали; по несчастью, от необыкновенного заряда разорвало ружьё и оторвало у левой руки большой палец. Семёнов, не заботясь о ране своей, сказал: “Слава Богу! Убил двух злодеев, не пожалел бы и другого пальца, лишь бы истребить (…) ругателей нашей веры православной”».

На землях Анны Алексеевны в дело вступала знаменитая толстовская «дубина народной войны». И не метафорическая, а самая настоящая. 24 сентября Григорий Агеев из деревни Зябликово повстречался с французским гвардейцем. Француз был с саблею, а крестьянин – с дубиной… «Агеев перекрестился, смело пошёл на врага с дубиной и убил его. Почти вслед за сим встретился с ним другой француз, Агеев и того успокоил». И так далее.

В октябре, когда французы были уже изгнаны из имения, Пётр Кузьмич зафиксировал факт масштабной «островской гекатомбы»: «Все побитые французы, по приказанию Geduld, были отрыты и созжены на поле, называемом Глинище. (…) Созжение продолжалось семь дней. Созжено более 600 убитых французов… Ужасно сие позорище; душа содрогается; но такая казнь давно уже определена небесным провидением тем, которые отвергнув Бога и веру, надеясь на силу и дерзость свою, идут на погубу человечества. (…) Сия лютая казнь нечестивым да послужит сынам России в урок, что вера и верность и в самые бедственные времена подкрепляются Богом правды, любви и милосердия!»

Когда бегство французов из Москвы стало массовым, на защиту Острова пришла уже регулярная армия. «Генерал Милорадович, узнав, что вблизи находится имение графини Орловой, заслонил его своими войсками и, отразив врага, не допустил (…) попрать гроб знаменитого Орлова. Он сделал это, следуя первому порыву чувства уважения к заслугам Чесменского, убеждён будучи, что могила храброго отечеству священна!» – писал адъютант генерала, поэт Фёдор Глинка. Он, автор «Писем русского офицера», рассказал и о том, что «графиня Орлова-Чесменская прислала генералу Милорадовичу меч и саблю, подаренную великой Екатериной покойному родителю её, графу Алексею Григорьевичу, за истребление флота при Чесме. (…) Дочь, благоговеющая к праху родителя, приняла в полной цене этот подвиг и, при лестном письме, прислала драгоценный меч герою…»

Оружие это имело большую историческую и мемориальную ценность – но не только. Из описания, оставленного статским советником Фуксом, мы знаем, что меч был украшен «драгоценнейшими камнями».

Думается, лучше организовать защиту «родных палестин» и вознаградить храброго Милорадовича не мог бы и сам «атаман Алехан». Да, Владимир Григорьевич беспокоился зря: Анна Орлова была истинной продолжательницей рода и могла постоять за себя – и за Отечество.

…В 1807-м, с переменой в Анне, враз переменился и Нескучный: хозяйка облачилась в чёрное. Она совершает паломничество в Киево-Печерскую лавру, в ростовский Спасо-Яковлевский монастырь. Здесь находились мощи митрополита Димитрия Ростовского, скончавшегося при Петре Великом. Димитрий был единственным святым, прославленным в годы царствования Екатерины II (если помните, она специально приехала в монастырь к переложению мощей духовного писателя и проповедника в серебряную раку, изготовленную по повелению Елизаветы Петровны). Святитель Димитрий особо почитался знатью в Москве и Петербурге, которая, как писал профессор Московского университета фон Эдинг, желала «видеть в примере Димитрия возможность святости и в новой культуре России». Кстати, написанные Димитрием «Четьи-Минеи» были любимым чтением отца Анны Алексеевны.

Насельник Спасо-Яковлевского монастыря монах Амфилохий (в миру – Андрей Яковлев или Порецкий, богомаз) состоял в переписке с семейством Владимира Орлова. Амфилохий был известен как «гробовой старец» из-за того, что в течение сорока семи лет ежедневно молился по нескольку часов перед ракой с мощами св. Димитрия Ростовского, пока от долгого стояния у него не отнялись ноги, после чего старца приносили к раке в специальном кресле на колёсах. Он становится духовным отцом Орловой. Она, как и её дядя, постоянно переписывается с отцом Амфилохием, жертвует на нужды этой обители в общей сложности 300 000 рублей. Судя по всему, именно по подсказке Орловой-Чесменской в 1818 году Александр I наградил старца наперсным крестом с драгоценными камнями, который был выслан вместе с личным письмом, а императрица Мария Федоровна посетила Амфилохия (в 1823 году это сделает и сам император, чтобы побеседовать со старцем наедине).

К вопросу о замужестве никто не возвращается. Тем более что «молодой старый генерал» ещё накануне Отечественной войны умер от лихорадки и похоронен в имении Каменских, а сердце его мать хранит в приходской церкви её московского дома. Но и Анна хранит память о молодом генерале в своём сердце. Это не какая-то пламенная любовь – но очень тёплые воспоминания, которыми она дорожит. Конечно, Анна остаётся предметом матримониальных устремлений молодых московских дворян, но ей не без оснований кажется, что они могут быть движимы корыстным интересом: девушка получила просто фантастическое наследство, которое оценивали в 60 миллионов рублей. Мирская жизнь для многих – источник низких соблазнов… Жизнь иную она видит в стенах монастырей.

Уйти в постриг, правда, она и не думает. Да и Амфилохий её к этому не подталкивал. Скорее всего, «гробовой старец» разглядел в графине задатки, необходимые для того, чтобы облагораживать так называемый «свет». И действительно, внучка фельдмаршала Кутузова, графиня Дарья Фёдоровна Фикельмон писала об Анне: «Эта душа, целиком посвященная Богу, вносила в придворные салоны, где она вынуждена обитать, такую нежную терпимость, такую чарующую весёлость, столь благородную и элегантную манеру держаться, озаряла всех такой чудесной улыбкой…».

Видимо, ростовский старец оттого и не подталкивал Анну к принятию пострига, что понимал, как много полезного она может сделать в миру, имея склонность творить благо. Даже англичанка Уилмот, пробывшая в России всего два года, успеет заметить: «Графиня занимается благотворительностью, и настолько щедра, насколько это вообще возможно (…). Лучший комплимент, который я могла бы ей сделать, это сказать, что она достойна быть бедной. Ей следовало бы получить от судьбы какую-то иную награду, нежели доход в 40 тысяч фунтов, которые даются ей ежегодно независимо от всех достоинств её ума».

Вот почему она остаётся «в свете». Позже примет звание камер-фрейлины, совершит продолжительное путешествие в свите императрицы Александры Фёдоровны, будет давать балы и пиры. В 1826 году в московском дворце Орлова устроит приём для только что коронованной императорской четы. В заново отделанных искусственным мрамором парадные гостиных, по цвету мебельных гарнитуров в них названных голубой, малиновой и жёлтой, станет тесно – приглашена тысяча человек! В огромном бальном зале на 80 аршин зажгут 7000 свечей, огромные южные растения в позолоченных чанах будут «приятно мешать свою зелень с блеском позолоты и пунцовым цветом богатейшей драпировки». Бал, закончившийся далеко за полночь, будет иметь некоторое последствие: очарованный дворцом Николай I распорядится приобрести его у графини за полтора миллиона рублей и переименовать в Александринский в честь супруги, которой самодержец это владение подарит.

Сам же Нескучный сад, ещё прежде дворца постепенно выкупленный императором у знатных владельцев имений, располагавшихся на этой территории, образует в далёком будущем относительно небольшую (около 50 гектаров из 200), зато «срединную», историческую часть открытого в 1928 году и быстро ставшего знаменитым Центрального парка культуры и отдыха имени Горького.

И – кстати! Спустя много-много лет история, которая так любит рифмы, совершит удивительный кульбит.

Большое, поместительное здание (в нём почти сотня комнат), после Орловых несколько перепланированное под нужды семьи Александра I и украшенное по его вкусу (так перед входом в здание вместо грозных львов, традиционно охранявших дворцовые постройки того времени, появились фигуры двух мордашей – мощных охотничьих псов, почти таких же, как в древних Греции и Риме: Александр обожал охоту на крупного зверя) после Октября 1917 года станет Музеем дворянского быта, в котором герои романа «Двенадцать стульев» обнаружат мебельный гарнитур работы мастера Гамбса, потом – Музеем народоведения, а в 1934 году, после переезда ряда научно-исследовательских учреждений из Ленинграда в Москву, здесь разместится… Президиум отечественной Академии наук. Да-да, той самой, директором которой был когда-то самый младший из братьев Орловых!

А пока владелица дворца в Нескучном просто придерживается того образа жизни, который сама для себя определила и который продиктован её склонностями. Благо и подруги её были ей под стать. Об Ирине Хитрово (в замужестве – княгине Урусовой), с которой они упражнялись в мужской забаве с копьями, оставят такие воспоминания: «…По своему благочестию… не желала вкушать мясной пищи, но по своему христианскому смирению скрывала это под предлогом отвращения. (…) Была особенно добра и снисходительна и не только никогда сама ни про кого не отзывалась дурно, но не могла терпеть, чтобы при ней и другие про кого-нибудь злословили, и всегда при первом слове, бывало, остановит».

Примерно так же отзывались современники и о Бахметьевой, подруге покойного Алексея Орлова, с которой Анна сохраняла духовную близость. В 1817 году Мария Семёновна, отправившись на поклонение в Киево-Печерскую лавру, весь путь от Москвы до Киева проделала пешком. И вообще постоянно демонстрировала христианское смирение – неуклонно сожалея о его, смирения, недостаточности. Митрополиту Евгению она писала: «Ваше Высокопреосвященство, изволите извещать меня о получении книг переводных (…). Мне, по закостенелости моей и по малому смирению, нельзя сметь их читать (…). Уверишься, что любишь Бога, не имея сердца достойного Его любить, когда ещё долго надо молиться с мытарем. Не быв ещё доброй рабой, вообразишь, что годишься в дочки». Бахметьева подарила земли для основания пустыньки, да там и скончалась ещё до того, как пустынь станет Троице-Одигитриевым монастырём.

В 1824 году умирает старец Амфилохий. Все письма старца его духовная дочь бережно сохранила и приказала переплести их в том с золотым обрезом и с надписью, золотом же тиснённой по чёрной коже обложки: «Письма отца моего духовнаго священноиеромонаха Амфилохия». И тут бывший ректор столичной семинарии архимандрит Иннокентий, отправленный ныне на отдалённую епископскую кафедру из-за ссоры с важными вельможами, увлёкшимися мистицизмом, советует графине: почему бы ей не обратиться теперь за духовным наставничеством к его ученику – игумену Фотию, настоятелю Деревяницкого монастыря под Новгородом?

К Фотию? Конечно! Они ведь уже знакомы, и сын новгородского дьяка (бывшего диакона, снявшего с себя священный сан, чтобы вступить во второй брак) произвёл на Анну неизгладимое впечатление.

…Темны в Москве ночи, и опускаются они на Первопрестольную рано. Не зная древней столицы, пожалуй, заплутаешь. Хорошо, что есть в городе ночные сторожа: у них монах разузнал, где тут Донской монастырь и где Нескучный сад. И вот он – у богато изукрашенной кованой ограды. Высока изгородь и роскошна, а за ней – ещё более роскошный дворец, «яко царский». Смерду на воротах пришлось разъяснять, что монах – гость званый, его здесь ждут. Хорошо, что смерд с почтением отнёсся к облачению «Божьего человека» и проводил до крыльца.

Фотия и впрямь ждали. Хозяйка дворца отвела ему уединённую комнату, где готова была и постель, перед иконами поставлен светильник с елеем «и все потребное». «Рай земной!» – воскликнет в своих записках игумен нищего, разорённого новгородского Деревяницкого монастыря.

Комфорт в покоях, приготовленных для игумена, был хорош своей простотою. Сам же Нескучный дворец Фотий беспощадно изругал хозяйке. Даже не сам дворец, а «идольские мерзости», им здесь увиденные. Вот это, и это, и это – тыча пальцем, указывал он графине, – следует христианину извести!

«Мерзостями» для него были изящные скульптуры мужчин и – ужас! – обнажённых женщин. Вся коллекция художественных ценностей, которые, надо полагать, были скуплены Орловым-Чесменским во время его пребывания за границей, все эти украшения из серебра и драгоценных камней, по мнению Фотия, заслуживали лишь уничтожения. Разгневали Фотия также «в разных местах мраморные идолы в саду и близ дома во дворце у дщери…»

«Девица Анна» (как именовал Фотий Орлову отныне и всегда) не перечила разбушевавшемуся аскету. И исполнила всё, чего он требовал. Европейским шедеврам не просто отказали от дома – их, по сути, уничтожили. Орловские сокровища, спасённые от наполеоновских мародёров и от московского пожара 1812 года, «пошли в распыл». Драгоценные камни и жемчуг выламывали из оправы, чтобы отдельно пожертвовать для украшения церквей, а сами произведения искусства, для храмов, естественно, не годившиеся, распродавали – да так, чтобы не получить какой-либо выгоды. Бывший в то время в Москве итальянец Негри вспоминал, что «вдруг, в течение трёх дней, полил целый дождь самых драгоценных и художественных произведений из дома графини Анны Алексеевны и наводнил лавки торговцев подобными предметами. Отдавали их за бесценок, среди них были и картины, мраморные изваяния и художественные редкости с вынутыми из них камнями, потерявшие вследствие этого свою ценность».

Чем-то это напоминает «костры тщеславия», на которых по велению итальянского религиозного фанатика Савонаролы сжигали книги, картины и предметы роскоши.

Таков уж был Фотий (в миру – Пётр Никитич Спасский). Из-за своей непримиримости он и оказался в одном из самых бедных монастырей Новгородчины. Окончил в 1814 году семинарию, служил учителем Закона Божьего в Кадетском корпусе, в 1817-м принял монашеский постриг, получил священный сан – и на этой скромной должности ополчился на высокопоставленных лиц империи, по его мнению, «верующих в антихриста, диавола и сатану». В обществе действительно сильны были в тот момент мистические настроения, в глазах Фотия губительные для благочестия православных. Тут как раз случился казус, сыгравший роль «спускового крючка»: законоучитель Морского корпуса иеромонах Иов в припадке душевной болезни порезал ножом иконы в своей церкви. Фотий объявил, что к этому иеромонаха привело его вступление в «ложу» Лабзина.

Александр Михайлович Лабзин был русский философ, писатель, переводчик «Женитьбы Фигаро» – но также религиозный просветитель и один из крупнейших деятелей русского масонства, основатель ложи «Умирающий сфинкс». Он издавал религиозно-нравственный журнал «Сионский вестник» и выпустил 30 книжек под именем Угроз Световостоков. Успех этих книжек был огромный; они стали любимым чтением в благочестивых семьях. Лабзин был настоящий интеллектуал – в конце жизни, высланный в Симбирскую губернию, он самостоятельно изучал высшую математику. И человек столь же непримиримый, как и его главный враг: это он – Лабзин, будучи вице-президентом Академии художеств, горячо протестовал против того, чтобы в академию избраны были некоторые высокопоставленные лица лишь из-за того, что они-де «близки к государю», поскольку, словами Лабзина, императорский кучер Илья к нему ещё ближе. Вышлют его, впрочем, не из-за этого, а из-за доносов в «компетентные органы» того времени на то, что популярный автор вольно-де трактует библейские истины. Доносы и «оргвыводы» стали возможны после того, как цензором изданий Лабзина был назначен видный борец с мистиками архимандрит Иннокентий (Смирнов) – человек, чьим верным учеником считал себя Фотий, видевший в архимандрите «образ жития благочестивого».

Вот «против масонов, иллюминатов, методистов, Лабзина, Сионского вестника и прочих» и ополчится Фотий. Ополчится публично: в апреле 1820-го он «возвысил голос свой, яко трубу», не где-нибудь, а в Казанском соборе, произнеся яростную проповедь. И произнёс Фотий её уже после внушения от властей, не желавших «религиозной войны» в высшем обществе. Между тем «война» уже шла, и Фотий прекрасно знал, что у него много не только противников, но и сторонников, одинаково могущественных. После проповеди его, конечно, выслали из столицы – так он и оказался в захудалом Деревяницком монастыре на окраине Новгорода. Но среди слушавших проповедь в Казанском соборе была и Анна Алексеевна.

Она впечатлилась: «Он возбудил во мне внимание тою смелостию, тою неустрашимостию, с какими (…) стал обличать господствующие заблуждения в вере. Все было против него, начиная со двора. Он не побоялся этого». Графиня послала Фотию цветы и подарки…

Лучшего духовного отца, чем этот «новый Савонарола», она, видимо, не могла себе и пожелать.

Полагаем, что и он не мог бы пожелать себе лучшей духовной дочери. Орлова-Чесменская была не только послушлива, но и по-своему влиятельна. Множество знакомств на самых «верхах» давали ей возможность не только письмами и пожертвованиями поддерживать Фотия, оказавшегося в захолустье, но и хлопотать о его «реабилитации». И вот уже новый митрополит Серафим переводит Фотия в Сковородский монастырь с возведением в архимандриты, затем вызывает его в Петербург. В столице Анна знакомит «Савонаролу» с обер-прокурором Синода князем Голицыным, они втроём ведут беседы, как утверждал возвращённый проповедник, «по три, по шести и до девяти часов в день». И заодно готовится его встреча с императором.

Слово не только Голицына, но и Орловой-Чесменской кое-что значит для Александра I. Он помнит заслуги её отца при формировании русского ополчения и знает, как вела себя сама Анна Алексеевна во время наполеоновского нашествия. К тому же среди его любимцев – один из героев Отечественной войны Алексей Фёдорович Орлов, а с ним Анна Алексеевна дружна более, чем с другими её кузенами и кузинами; это тоже хорошая рекомендация для графини. И у Александра нет тех счетов к братьям Орловым, которые имелись у Павла I, ненавидевшего графов за причастность к перевороту 1762 года, а более – за верность Екатерине II. Если на то пошло, пушкинское «дней Александровых прекрасное начало» свой отсчёт вело с события ужасного, в биографии Александра Павловича был «собственный переворот» 1801 года, доставивший ему корону. Никто никогда не утверждал, будто Александр участвовал в заговоре против своего отца, но никто и не отрицал, что он был в курсе происходящего. У участников заговора против Павла Петровича (и у его убийц) мотивы были разные, но среди них имело место, как и в 1762-м, также стремление к очередной «национальной революции» – учитывая ориентированность свергаемых императоров на прусские ценности. А Александр пообещал заговорщикам, что при нём «всё будет, как при бабушке», то есть при Екатерине.

…Встреча архимандрита с царём состоялась. Беседа шла «о делах веры и церкви». «Беседа» – мягко сказано: скорее, Фотий пытался наставлять государя. Архимандрит оставался непреклонен до надменности: попав во дворец, осенял крестом все входы и выходы, «помышляя, что тьмы здесь живут и действуют сил вражиих». По сути, он начинает открытый поход против «врагов веры, сынов беззакония», и прежде всего князя Голицына, считающего себя покровителем «Савонаролы» – обличая обер-прокурора в покровительстве мистикам. Такие же претензии есть у непримиримого проповедника и к самому императору: ведь это Александр, воспитанник якобинца Лагарпа и симпатизировавшего протестантизму протоиерея Андрея Самборского, после победы над Наполеоном был захвачен идеей Священного союза государей Европы и объединения религий; это он повелел создать Библейское общество для изучения и распространения Священного Писания в России, которое выпускало и мистическую литературу, угрожавшую, на взгляд Фотия, православному учению и Церкви.

Забегая вперёд, упомянем, что война с Голицыным, которого Фотий прозвал «духовным Наполеоном», закончится поражением князя. В 1824-м Александр отставит его от управления Министерством духовных дел и народного просвещения: к тому времени император устанет поддерживать баланс «противовесов» в обществе. Фотий же будет вознаграждён драгоценным крестом и местом настоятеля первоклассного новгородского Свято-Юрьева монастыря, куда более богатого, чем прежняя его обитель.

Пока же Фотий забрасывает императора письмами, в которых призывает слушать только его, ибо он способен открыть Александру многие важные тайны. «Было мне видение от Бога послано: предстал мне Ангел Божий во время дремания моего, разгнул книгу, имея в руках передо мною», а на книге начертано: «Сия книга составлена для революции: и теперь намерение её революция». Скрытые «карбонарии», «партизаны», которыми пугает Фотий императора, подбираются к трону путями, прокладываемыми для них масонами, которые «под видом нового мудрования гордостно силятся (…) возмутить всю землю. (…) Истинно можно сказать, что это новая религия, а не старая: она так в существе своем лукава, льстива, худа, нечестива, беззаконна, буйна, безумна, безБожна, что никогда от начала мира во всех древних языческих религиях не было злее». Такому яростному красноречию могли бы позавидовать и Иван Грозный или протопоп Аввакум…

Трудно сказать, понимал ли архимандрит, что оказался в центре политической интриги: влиятельные царедворцы А. А. Аракчеев, А. С. Шишков и митрополит Серафим сводили счёты с А. Н. Голицыным в борьбе за близость к трону.

И если царедворцы интриговали исподволь, то Фотий, пользуясь преимуществами своего сана, противостоял Голицыну куда решительней.

Их беседы бывали вовсе не мирными. Однажды, во время спора с князем, архимандрит даже воскликнул:

«Поразит вас Господь Бог всех и потребит вскоре. Анафема!»

Личный друг царя, человек, надзирающий за чистотою православия в России – и вдруг анафема, отлучение?! Это посильнее, чем прежде применявшийся клич «Слово и дело государевы!», за которым следовало «всего-то» уголовное, мирское преследование… Голицын в смятении выбежал из дома под крик Фотия: «Ежели ты не покаешься и все с тобою не обратятся, анафема всем; ты же, яко вождь нечестия, не узришь Бога, не внидешь в Царствие небесное Христово, а снидешь во ад и все с тобою погибнут вовеки. Аминь».

Присутствовавшая при этом Анна Алексеевна «покрылась от этих слов смертельной бледностью». О, она понимала, чем чревата несдержанность архимандрита!

Действительно: князь пожаловался царю, тот затребовал Фотия к себе на очередную встречу. Подробности её передавали по-разному. Говорили, будто Александр I встретил Фотия грозно: «Как ты смел? Под арест!» – и тот до полуночи просидел под стражей, после чего беседа возобновилась уже более мирно. Говорили и иное: будто император встретил Фотия холодно, но ареста не было, а в ответ на упрёки архимандрит процитировал житие св. Николая Чудотворца, который «ударил Ария в лицо за дерзкую ложь, за что, нарочито прибавил он, отцы судили лишить ревнителя сана». «Видишь, – сказал царь, – что с Николаем сделали!» – «Отцы судили, а Бог прославил его», – ответствовал Фотий…

Чем закончилась эта история для всех её участников, мы уже упомянули.

Счастливое для Фотия разрешение ситуации, его победу Анна Алексеевна отметит по-своему: поднесёт в дар своему духовнику митру «жемчужную и бриллиантовую с гранатами и с надписью на златой дщице: за ревность и одоление в 1822 лето масонских скопищ нечестивых». Писали, что митра обошлась ей более чем в сто тысяч рублей.

Возможно, Фотий о невольном соучастии в интригах царедворцев и не думал, уверенный, что так он борется с «хульниками Святаго Духа» и старается предупредить «революцию под именем тысячелетнего Христова царствия, готовимую к 1836 году в России чрез влияние тайных обществ и англичан-методистов».

Век XIX. Апрель 1824 года. Санкт-Петербург. Фотий возглашает анафему Голицыну в присутствии графини Анны

Он знал, чем задеть императора. Слово «революция» страшило правящую династию ещё с французского 1789 года, страшило и Екатерину II, и Павла I. «Революционность» масонов Фотий, конечно, сильно преувеличивал. Масонство проявляло себя больше в «несанкционированных» церковью духовных исканиях, в «умствованиях». Тем более что известен состав масонских лож в России к 1825 году: представителей Царствующего Дома – 6 человек, государственные и областные чины, почётные должностные лица – 110, чины – 346, чиновники – 36, по учебной части – 76, по судебной части – 32, по полицейской части – 9 и так далее (писателей, музыкантов, художников не упоминаем). Не членами лож, но их посетителями бывали даже Михаил Илларионович Кутузов и Александр Христофорович Бенкендорф.

Представить себе, что члены Царствующего Дома затевают революцию, трудно. Скорее уж, думается, масонство превратилось в жупел по двум причинам. Во-первых, ложи вели относительно тайную жизнь (хотя тайна эта была весьма относительна – господа масоны бывали весьма разговорчивы, отчего членство в ложах и упомянуто в биографиях многих людей того времени). Во-вторых, масонство – интернационально, и оно связывало невидимыми нитями российских подданных с подданными иностранными, в том числе французами и англичанами (последние, как видите, упомянуты Фотием особо). То есть со странами, изведавшими вкус конституционной монархии. Конституция – вот она, опасность!

Архимандрит не только растолковывал всё это государю, но и снабжал его инструкциями, составленными на вкус нашего «Савонаролы». В своём последнем, 10-м послании, озаглавленном «Записка настоятельная, дабы взять решительные меры к прекращению революции, готовимой втайне», Фотий предписывает: «Непременно и немедленно нужно ныне выслать некоторых из столицы навсегда».

Можно считать, что своей цели Фотий – не без помощи Анны Алексеевны – добьётся. Если Екатерина Великая масонов иногда «загоняла за Можай» (как просветителя Николая Новикова, заточённого ею в крепость в 1792 году), то Александр I издал 1 августа 1822 года Высочайший рескрипт «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ», превращающий екатерининское «иногда» в решительные «всегда» и «навсегда»: «Все тайные общества, под какими бы они наименованиями ни существовали, как то: масонские ложи или другими – закрыть и учреждения их впредь не дозволять». В качестве причины закрытия лож были названы «беспорядки и соблазны, возникшие в других государствах от существования тайных обществ» и желание Царя «дабы твёрдая преграда полагаема была по всему, что к вреду государства послужить может». Те, кого Фотий называл «партизанами», попадают под полный запрет.

Трудно судить об эффективности рескрипта. Безусловно, он отпугнул от франкмасонства тех, кто держался за свою репутацию благонадёжного подданного. С другой стороны, через три года тайные общества решились-таки на декабрьский бунт. Хотя это был бунт и не «чисто масонский». Однако и серьёзного дальнейшего распространения по стране, кроме Сенатской площади и отдельных воинских подразделений, в основном в южных губерниях, он не получил.

Тем временем «дни Александровы» закончились, на престол вступил Николай I. С этого момента положение Фотия сильно меняется: он уже не может даже делать вид, что является «наставником» императора, поскольку темы, волнующие архимандрита, новому государю безразличны. Победа над заговорщиками 14 декабря вкупе с рескриптом предшественника о тайных обществах даёт Николаю Павловичу уверенность (или надёжную иллюзию) безопасности трона на ближайшее время. Нет ему нужды и каяться в отступлениях от ортодоксальной веры – в отличие от старшего брата, он не грешил прежде прогрессивистскими стремлениями. Поэтому Фотию разрешено писать лично императору, коли так уж хочется, но из среды близких к престолу лиц он исключён.

Теперь Фотий – просто один из монастырских настоятелей, пусть и в одной из важнейших обителей России.

Должно быть, это заставляет разочарованного архимандрита нервничать. Даже священнослужители отмечают в поведении дезориентированного настоятеля некие странности, плохо сообразующиеся с его саном. Новгородский митрополит Серафим даже считает, что «не сносить ему головы своей, ежели нрава своего не переменит». И это говорит тот самый Серафим, который в 1823 году восхищался Фотием: «Он редкий человек. (…). Рассудок имеет здравый, память твердую, премного читал св. Отцов и крепко их держится, имеет дар слова отличный».

Анна Алексеевна теперь помочь своему духовнику ничем не может.

Судя по всему, Анне, так комфортно чувствовавшей себя в правление Александра I, и самой трудно мысленно расстаться с «днями Александровыми». Она явно среди тех, кто поверил в то, что Александр Павлович не умер в Таганроге, а удалился от мира под именем сибирского старца Фёдора Кузьмича. Тем более что в последние годы правления император пребывал в мрачном настроении (и советы Фотия, кажется, действовали на него удручающее, только усиливая депрессию). Императору было от чего искать убежища в религии. Об отношении Орловой-Чесменской к легендарному «бегству» государя «в старцы» можно судить по истории с Верой Молчальницей.

Начиная с года смерти Александра I в обществе ходили слухи, будто бы не только он решительно переменил и имя, и судьбу, но и супруга его, императрица Елизавета Алексеевна, решила последовать его примеру и отправилась бродить инкогнито по миру. Для некоторых лишним доказательством истинности этой легенды становится то, что Анна Алексеевна, обнаружив в Коломовском доме умалишённых Новгорода некую таинственной судьбы женщину по имени Вера, то ли немую, то ли давшую обет молчания, вдруг начинает опекать её и селит в Сырковом монастыре под Новгородом. В указе Новгородской духовной консистории 1841 года указано, что в обитель Вера Молчальница помещается «на содержание за счёт графини Анны Орловой». Графиня же и келейницу к новой насельнице приставляет, причём выбирает из своих дворовых людей – глухонемую, чтобы та не могла услышать, если Вера в бреду или по забывчивости скажет что-то о себе. «Это графине про Веру из Петербурга дали знать, потому как Молчальница – не из простых, а из этих», – перешёптываются новгородские обыватели, многозначительно тыча пальцами вверх.

К этому времени и сама Орлова-Чесменская живёт уже в Новгороде, куда переселилась, чтобы быть ближе к Фотию.

В 1828 году она покупает у помещика В. Семевского за 75 000 рублей небольшую усадьбу прямо у стен Юрьева монастыря и строит дом на том месте, где, по преданию, некогда стоял древний монастырь Святого Пантелеймона. Имение площадью около 150 десятин она назвала «Мирным уединением», и в письмах, отправленные из Новгорода, так и помечала: «Уединение». Фамильная страсть к благоустройству не обошла стороной и «орлицу»: были перепланированы и дом, и усадебный парк с липовыми и дубовыми аллеями, разбит фруктовый сад.

Но куда большие средства Анна тратит на благоустройство обители. В своих записках она объяснит: «По кончине родителя моего наложила я на себя обет пред Господом Богом сделать в память и во спасение душ преставившихся родителей моих и рода моего значительное какое-либо богоугодное заведение. По долговременном и зрелом обозрении обета моего, Господь открыл мне случай исполнить оный над святою обителью – Новгородским первоклассным Юрьевым общежительным монастырем».

Допустим, назначение в Свято-Юрьев монастырь было для её духовного отца воистину повышением.

Эта обитель многое значила для русского православия. По мнению историка В. Н. Татищева, она была основана ещё в 1030 году и является, таким образом, древнейшей. В сознании верующих монастырь некоторым образом соперничал с Киево-Печерской лаврой Киева. Правда, последняя дала миру несравненно больше святых. Зато Юрьев монастырь не был, в отличие от Киево-Печерской обители, разрушен татаро-монголами, и здесь, у истока Волхова, история русского монашества никогда не прерывалась.

Известия о чудесах, творившихся здесь, накапливались в народной памяти куда обильнее, чем материальные сокровища за монастырскими стенами. С Юрьевым монастырём связан сюжет о посещении новгородским архиепископом XII века святителем Иоанном. После того, как он рассказал священникам о том, что силой веры заставил однажды беса служить себе и, оборотившись вороным конём, по небу доставил владыку в Иерусалим и обратно, бес якобы рассердился из-за открытия этой тайны и стал внушать новгородцам, будто Иоанн постоянно грешит. Горожане решили его изгнать из Новгорода: посадили на плот и пустили плот по волнам реки. Плот, как гласит легенда, понесло, однако, против течения – к истоку Волхова. Тогда новгородцы поняли, что «свыше» им даётся знак несогласия с их поступком и что Иоанн невинен, и пошли с крестами и образами по берегу за архиепископом, крича ему: «Возвратись, честный отче!» А от волховского истока, от Юрьева монастыря, навстречу плоту двинулся другой крестный ход, поскольку некий юродивый прибежал к архимандриту со словами: «Скорей ступай встречать святителя». Вблизи монастыря плот пристал к берегу, Иоанн всех простил и вместе с новгородцами направился в монастырь, где совершил молебствие. Пристыженные новгородцы же решили на месте, где плот ткнулся в берег, поставить каменный крест на память грядущим поколениям…

Царь Иван Грозный брал из Юрьева к себе образ Благовещения Святой Богородицы, чтобы перед ним молиться; при Фёдоре Алексеевиче издавались указы, освобождающие монастырских крестьян от сторонних поборов… Словом, монастырь всё время был на виду у власти.

Однако «первоклассная» обитель к XIX веку представляла из себя картину почти шокирующую. Во всяком случае, в своей автобиографии архимандрит описывал её так: «Сколько веселили древность и высокость монастыря Юрьева, столько бедность и совершенная обветшалость по всем частям внутри и снаружи монастыря тяготила. Всюду были крыши гнилые, стены падающие (…). Везде было то разбито, то непокрыто, то разбросано и неубрано; лес дикий, осина росла по монастырю (…) Почти никто ни под каким видом не хотел прийти в Юрьев монастырь в число братии на жительство». О состоянии обители на 1822 год говорилось, в частности, что даже «подсвечники были в нём деревянные, самые простые и скудные». Запустение связано было не только с тем, что до Фотия здесь за одно только десятилетие сменилось семь настоятелей, причём пятеро из них ни разу в Юрьеве не были, а двое были лишь по разу, но и с ощутимой нехваткой средств: жертвователей, соответственно, некому было и привлекать.

А в 1823 году обитель ещё и постигло несчастье: пожар охватил её прямо во время Божественной литургии. Фотий действовал, говорят, на редкость хладнокровно, лично перенося Святые Дары из горящего храма.

Пожар станет отправной точкой для масштабного преображения монастыря.

Между прочим, рассказывали, будто новгородский епископ Сильвестр даже позлорадствовал над бедою настоятеля, назначенного по столичной протекции. Выйдя на волховский мост, откуда лучше было видно пожарище, епископ смеялся: «Фотий – чудотворец, пусть же теперь сделает чудо и угасит пожар!» А кое-кто даже обвинял Фотия в том, что он сам-де поджёг монастырь, подобно римскому Нерону. А три года спустя архиепископ Псковский Евгений напишет: «Откуда берёт такие чудеса отец Фотий?» – имея в виду прочитанное им описание богато украшенной иконы. «Описанное Вами украшение образа должно стоить очень много, а новгородцы не так богаты, как их предки». Да, новгородцы – не так богаты, но есть ведь и графиня Орлова-Чесменская…

Уже сразу после пожара она прислала в обитель обоз со строительными материалами на 40 тысяч рублей, заставив архимандрита прослезиться: «Что огнем сжигается обитель и церковь – я достоин сего наказания, а что сугубо изливается благости источник на меня, сего недостоин есмь окаянный».

На месте сгоревшего храма был возведён новый – в честь Нерукотворенного Образа Спасителя – который народ стал называть Спасо-Орловским, а также храм в честь иконы Божией Матери «Неопалимая Купина» и храм в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня (в последнем по обету графини богомольцам раздавались медные и серебряные крестики). Отремонтировали древний Георгиевский собор, пришедший в ветхость. В 1825–1827 годах возведён Орловский братский корпус, в 1824–1830 – Восточная ограда, в 1829–1833 – Западная ограда, в 1828–1832 построено шоссе от монастыря до Новгорода, в 1828–1831 – Полуденный корпус обители, в 1824–1833 – улучшен Северный корпус. На средства Анны Алексеевны для монастыря были отлиты несколько колоколов.

Пример графини вдохновлял и правящую династию, тоже не скупившуюся на дары монастырю. В Спасо-Орловском соборе над царскими вратами был прикреплён подаренный Александром I двуглавый орёл с перламутровым образом Успения Божией Матери. В соборе Крестовоздвиженском царские врата венчал перламутровый крест – тоже дар Александра, посланный немедленно после беды 1823 года со словами, предназначенными архимандриту: «Скажи ему от меня, что хотя во сне он видел, что я к нему не так ласков, но наяву не таков и посылаю к нему крест в знак оного». В ризнице хранилась бриллиантовая с изумрудами панагия Фотия…

Только до 1832 года графиня израсходовала на Юрьев монастырь более 700 тыс. рублей («сверх же книг израсходовано несравненно», – указывалось в «Историческом описании Юрьева монастыря»).

Деньги, однако, – это ещё не стены и не крыши. Средства графини требовалось «освоить» – употребить в дело быстро, и с конечным качеством работ. Это было уже делом настоятеля монастыря. Очевидец писал: «Фотий любил ходить по постройкам, взбираться на подмостки, не леса. [Работники], бывало, как завидят Фотия, так и заходят, что муравьи; это его тешило, и он тут же награждал их из своего денежного мешка. Дело шло шибко: пёстрая толпа рабочего люда копошилась на большом пространстве. Для носки материалов – кирпича, песку, извести и проч. было нанято множество женщин из соседних деревень. Рабочие кормились с монастырского стола и жили тут же».

По обширному перечню строительных объектов, возведённых в эти годы, можно понять, что описание это было верно не для одного какого-то краткого сезона работ: обширная стройка сделалась привычным, обыденным явлением для обители. Так что Фотий, взявший на себя функции не только заказчика, но и прораба, был постоянно занят этим процессом.

В монастыре графиня была совсем «своя», хотя это и мужская обитель. Когда Николай I посетит Юрьев монастырь, его свита будет изумлена тем, что вместе с архимандритом перед ними предстанет и Анна Алексеевна. «Присутствие женщины в мужском монастыре могло бы казаться соблазнительным, если бы репутация графини не ставила её превыше всякого подозрения. Она сопровождала Государя в больницу и по всем церквам, как бы сама официально принадлежа к этому монастырю», – попытается объяснить случившееся сопровождавший императора командующий Главной Его Императорского Величества квартирой А. Х. Бенкендорф.

Объяснения, однако, не помогут унять «злые языки». Дело в том, что общество давно, ещё со времени борьбы Фотия с обер-прокурором Синода, разделилось на тех, кто восхищался архимандритом, и тех, кто его откровенно ненавидел. «Все его хулили, называли иезуитом, тонким пронырой», – писал соученик Пушкина по лицею барон М. Корф.

«Он (…) умерщвляет тело свое самым жестоким постом и бдением; бескорыстен, не человекоугодлив, но отнюдь не ханжа и не лицемер», – так ещё в 1823 году митрополит Серафим рекомендовал Фотия. Апологеты Фотия утверждали, что на время любого поста настоятель затворялся в келье, которая «сообщалась узкою лестницею с гробовой пещерою, ибо туда наипаче любил он спускаться для размышления о вечности, в виду своего гроба», а дверь в его келью заваливалась камнем. Келья, кстати, и сама была более похожа на гроб: «три шага длины и один ширины, с тесным седалищем в одном конце и углублением в другом для иконы». И что в долгий Великий Пост позволял себе не более семи обеденных трапез, да и то из одного крупяного супа. Что кофе не терпел, а пил лишь настой липового цвета с мёдом. Что любимым кушаньем называл хлеб с хреном, разбавленным водою.

Словом, «посреди величия отреставрированного монастыря вёл жизнь отшельника, год от года становясь всё строже к себе и суровее…»

Считалось, что и это придаёт ему особую силу: Фотий-де способен изгонять бесов и даже… повелевать нечистыми духами. Он сам писал архиепископу Херсонскому Иннокентию, как повелел-де одному из духов вооружить безграмотную крестьянскую девицу знанием еврейского языка, что якобы заставило некоего иудея, с Фотием «препиравшегося», поразившись встрече с чудом, немедленно креститься.

Таких историй, которые могли бы стать для Фотия, так сказать, пропуском в сонм святых, рассказывалось немало и самим архимандритом, и монахами, и новгородскими обывателями. Однако, вопреки давнему утверждению Серафима, многие считали Фотия (в миру Пётр Никитич Спасский) именно ханжой.

Нельзя сказать, что к этому не было предпосылок. Между прочим, в запасниках Новгородского музея-заповедника хранятся вериги Фотия. Как известно, вериги аскетов – это цепи и другие металлические тяжести, подчас в десятки килограммов весом, которые носили под одеждой для усмирения плоти. Но «вериги Фотия» – это скорее «цепочка» – позолоченная, тонкой работы. Их существование плохо согласуется с легендой, по которой с умершего архимандрита затруднились снять его вериги, ибо они «вросли в тело».

Не всем лицам даже духовного звания понравилась история с проектом императорского указа, составленным при Александре I и приписываемым Фотию – указа о скромности, смиренности одеяний не только священнослужителей, но и их домочадцев.

Александр, впрочем, умер, указ так и не подписав. Но ригоризм в отношении «формы одежды» Фотию попомнили, когда сам он 24 мая 1835 года эту форму нарушил, встретив Николая I в Юрьевом монастыре, облачённый в фиолетовую бархатную рясу вместо строгой чёрной. За что был вызван в столицу, в Невский монастырь, к митрополиту Серафиму, «для научения обрядам», где его заставили даже дать расписку в том, что он обязуется впредь «никогда не употреблять цветных ряс».

При этом о собственной придирчивости Фотия к чисто внешней стороне обряда современники говорили много.

Иногда требовательность архимандрита приводила к почти анекдотическим результатам, противоположным тому, чего он хотел добиться. Одно время в моду вошли большие дамские «рогатые» чепчики. Покрой их крайне смущал нашего «Савонаролу» в ходе богослужения: известно ведь, чьим непременным аксессуаром являются рога… Увидев в полумраке храма в очередной раз силуэты «рогатых» прихожанок, Фотий выходил из себя, срывал чепчики с посетительниц монастыря, топтал их ногами и кричал Орловой: «Анна, принеси даме вместо чепца платок!» Графиня выносила опростоволошенной даме дорогую шаль, а то и щедро дарила ей (точнее, какому-нибудь её родственнику мужеска пола) хорошую лошадь взамен утраченного. Мало того, что подарок из Свято-Юрьева монастыря был чем-то вроде сувенира – сродни «магнитикам», которые привозят из странствий наши современники, но такой «магнитик» имел вдобавок серьёзную цену. Увы, насаждению благонравия это нисколько не способствовало. Наоборот: «Многие барыни ездили нарочно к Фотию в чепцах, чтобы тот их сорвал», – читаем у художника Ф. Г. Солнцева, посещавшего монастырь и его настоятеля.

Между прочим, при встрече императора допустил Фотий и другую дерзость: протянул самодержцу руку для целования. Николай, обернувшись к сопровождавшему его графу Бенкендорфу, только и скажет по-французски:

«Подтвердите, что я умею владеть собой», – руку безропотно поцелует и отправится осматривать монастырь.

За эту непочтительность в столице Фотия оштрафуют на немалую сумму в 30 000 рублей (которые, судя по всему, внесла в казну Орлова же). Однако «воспитательная мера» никак на него не подействует. Такое ощущение, что речь идёт не просто о личном высокомерии, а о глубокой убеждённости сына бедного дьячка в том, что сан поднимает священника даже и над царём. Этакая компенсация обиды на правящую династию за то, что Пётр I лишил русскую церковь патриаршества.

Кому-нибудь это, возможно, зачлось бы за смелое противостояние с властью, за какое можно «не сносить головы», но общество, отказывавшееся верить в аскетизм архимандрита, не верило ему и в остальном.

Считается, что Пушкин посвятил ему лично эпиграмму, в которой называл Фотия «полу-фанатик, полу-плут». В битвах идей не свистят пули, но и в них не обходится без ран и контузий. В войне Фотия с либерализмом и просвещением сам он оставался в некотором роде защищён своим саном, который для единомышленников архимандрита служил чем-то вроде непробиваемых рыцарских лат. Зато словесные пули ранили графиню, оказавшуюся «на линии огня», пребывая рядом с неуязвимым архимандритом. На неё пала тень общественного представления о ханжестве неистового обличителя.

Отсюда и «пятнушко» на «белом платье» (помните предупреждение дяди Владимира Григорьевича?) Анны Алексеевны – сплетня о её отнюдь не платонических взаимоотношениях с Фотием. Отсюда и эпиграммы на эту пару, передававшиеся из уст в уста. Две из них (в том числе такая – «Благочестивая жена Душою Богу предана, А грешной плотию – Архимандриту Фотию») – приписываются Пушкину.

Право слово, нам не было бы дела до личных отношений людей далёкого прошлого и до «злых языков» того времени, но одно несомненно: насколько беспредельным было стремление Анны к благотворительности, настолько же всеобъемлющим было влияние Фотия на неё. Только так можно объяснить тот факт, что ему удалось внушить графине мысль о глубокой греховности её любимого отца (да и тех братьев его, которые были ближайшими сподвижниками «атамана Алехана»). А этим, в свою очередь, объясняется перенос их останков в стены Свято-Юрьева монастыря, на паперть Георгиевского собора. Пока был жив последний из её дядьёв, Владимир Григорьевич, он всячески сопротивлялся этому. Но в Юрьеве графиня, жившая буквально в виду монастырских стен, могла ежедневно замаливать грехи папеньки. Ради этого «орлица» и потревожила прах Орловых зимой 1831 года.

Считали ли сами братья Орловы какие-либо из своих деяний грешными, мы не только не узнаем, но и не догадаемся. Герои XVIII века – они совсем иные, нежели мы с вами.

В 1838 году архимандрит Фотий скончался. Друзья его сразу же вспомнили одну примету, сопровождавшую вселение новоназначенного архимандрита в Свято-Юрьев монастырь. Тогда, в сентябре 1822-го, при выходе из кареты с ноги Фотия соскользнул сапог, и на землю обители ему пришлось вступить босой ногою. Фотий воспринял это как знамение: здесь ему когда-то суждено и умереть.

С местом кончины он угадал. Но оказалось также, что он предчувствовал и точный час своей кончины. Во всяком случае, историограф монастыря рассказывает так: «Во время его предсмертной болезни графиня Орлова и генеральша Веригина не отлучались от него ни на минуту. Как-то, очнувшись от полузабытья, он спросил, что им здесь нужно. «Мы хотим дождаться вашего последнего часа». «Не дождаться вам его, – ответил умирающий и, помолчав, добавил: – Я умру тогда, когда в колокол медь впустят». Он говорил о колоколе «Николай Чудотворец» весом в 134 пуда, пятом колоколе местной колокольни, который как раз при монастыре отливали в то время.

Медь монахи влили в расплав в полночь, и в тот же миг самый большой колокол монастыря зазвонил по архимандриту…

Через десять лет умрёт и Анна Алексеевна. Умрёт в день тезоименитства своего отца Алексея Орлова, скоропостижно: собиралась в Петербург, побывала на паперти Георгиевского собора, где он похоронен, навестила пещеру с гробом своего духовного отца Фотия – и вдруг на крыльце покоев нового архимандрита ей стало плохо. Десять минут – и графиня покинула сей мир.

Покинула, оставив завещание, в котором, верная себе, завещала огромные суммы на благотворительность: Юрьеву монастырю – 300 тысяч рублей серебром, Почаевской лавре 30 тысяч, Соловецкому монастырю – 10, на 340 монастырей по 5000 рублей серебром каждому, на 48 кафедральных соборов – по 3000 каждому.

Священнослужителям на текущие нужды предназначались проценты с этих сумм; общая сумма составляла 2 млн 184 тыс. рублей серебром, на содержание вдов и сирот духовных лиц православного исповедания – 2 млн 478 тыс. рублей серебром. Родственникам она оставила только малоплодородные земли из обширных некогда владений Орловых.

Орлову-Чесменскую погребли в церкви Похвалы Пресвятой Богородицы рядом с Фотием. Через тридцать лет писатель Н. Лесков в очерке «Мелочи архиерейской жизни» отметит разговоры, которые ходили вокруг этой общей усыпальницы: были те, кто верил, что здесь совершаются чудеса, только «нельзя различить: от кого идут чудеса – от Фотия или от почивающей с ним рядом графини Орловой? Отличить это трудно, потому что чудеса совершаются при обоих гробах, стоящих рядом, а разъединить их – нельзя, и потому надо ждать особого знамения».

Собственно, ничто и никто их и не разлучит впоследствии.

В 1933 году гробница архимандрита и его духовной дочери будет вскрыта. Но на следующий же день верующие перенесут потревоженный прах к церкви Благовещения в Аркажах – это совсем рядом с Юрьевым монастырём, но принадлежал он другой обители, Благовещенской, уже давно ликвидированной. Точное место перезахоронения они предусмотрительно утаят.

Сегодня, возле южной аспиды храма XII века можно увидеть крест с именами Фотия и Анны, однако он – чисто символический, установлен в 2001 году.

Так что справедливость восторжествовала лишь отчасти. Конечно, правильнее было бы, если бы оба покоились в стенах Юрьева монастыря, в который графиня вложила столько средств, а архимандрит – столько сил.

…Мы начали свой рассказ с белоснежной церкви в лесу – с судьбы провинциального храма, построенного когда-то русским моряком Василием Шениным и после многих лет злоключений восстановленного русскими людьми, каждый из которых внёс свой посильный вклад в это дело.

Судьбы православных храмов, будь то Платановская церковь, выстроенная в глуши отставным морским офицером, или церковь Чесменская, заложенная в столице по воле самой императрицы, почти точно совпадают с судьбою всей страны. Храм во имя Иоанна Предтечи, после 1919 года превращённый в склад, тоже надолго оказался в запустении, как и церковь в Платанове, и возрождаться начал лишь в 90-е годы прошлого века.

Точно так же обстоит дело и с возрождением и благоустройством Свято-Юрьева монастыря – древнейшей православной обители нашей страны. В продолжение своего многовекового существования обитель подвергалась многоразличным бедствиям и разорениям, в том числе пожарам и вражеским нашествиям, но, благодаря поддержке государей и других знатных благотворителей, она быстро восстанавливалась.

До 1918 года монастырь имел статус первоклассной обители. В первые же годы советской власти принято решение об экспроприации имущества и ценностей монастыря. Частично разобраны угловые башни. Во время Великой Отечественной войны в монастыре размещались штабы фашистских захватчиков и он был частично разрушен.

Наши дни. Великий Новгород. Музей «Усадебный дом графини А. А. Орловой-Чесменской»

Наконец в 1991 году он был переведён в ведение Новгородской епархии и стал медленно восстанавливаться. Стали восстанавливаться и прилегающие территории.

Уже в наше время, спустя почти 200 лет, Государственный Новгородский музей-заповедник частично восстановит яблоневый сад Орловой-Чесменской рядом с её домом: имение является частью заповедника деревянного зодчества «Витославлицы». Будет полностью восстановлен и дом графини Орловой. Создан прекрасный исторический музей «Усадебный дом графини А. А. Орловой-Чесменской».

Конечно, в истории православия роли сельской Платановой церкви, столичного храма Иоанна Предтечи и старейшего в стране Юрьева монастыря несопоставимы. Но человеческие вера и усердие одинаково ценны во все времена.

Такая историческая синусоида: возвышение, затем падение – и снова возвышение присуща истории православия, присуща истории нашего Отечества.

Очень радует, что скорейшее возвышение, как правило, происходит благодаря содействию и усилиям верных сынов Отечества.

Надеюсь, изложенные в нашем повествовании материалы позволяют отнести к таковым несколько поколений Орловых.

1. Век XVII. Октябрь 1698 года. Москва Красная площадь. Пётр и стрелец Орёл. Глава V. Стр. 63.

2. Век XVIII. Ночь 25 ноября 1741 года. Санкт-Петербург Зимний дворец. Лесток и Елизавета в гвардейском мундире у барабана. Глава VI. Стр. 69.

3. Век XVIII. 14 августа 1758 года. Сражение при Цорндорфе. Трижды раненный Григорий Орлов не оставляет поле боя. Глава IX. Стр. 91.

4. Век XVIII. Утро 28 июня 1762 г.: Алексей Орлов увозит Екатерину Алексеевну. Глава IV. Стр. 53.

5. Век XVIII. Утро 28 июня 1762 года. Алексей Орлов отнимает лошадь у крестьянина. Глава V. Стр. 59.

6. Век XVIII. 28 июня 1762 года. Сцена у Казанского собора: гвардия приветствует Екатерину. Глава VI. Стр. 65.

7. Век XVIII. Июль 1762 года. Петр III в плену в Ропше: часовые не выпускают императора из комнаты, Алексей Орлов безмолвствует. Глава X. Стр. 99.

8. Век XVIII. Осень 1765 года. Письмо инициаторов Вольного экономического общества императрице. Глава XVI. Стр. 151.

9. Век XVIII. Осень 1765 года. Ответ императрицы господам Вольного экономического общества. Глава XVI. Стр. 152–153.

10. Век XVIII. Осень 1765 года. Герб Вольного экономического общества. Глава XVI. Стр. 154.

11. Век XVIII. Июнь 1766 года. Санкт-Петербург. Григорий и Алексей Орловы на царской «карусели». Глава XIV. Стр. 137.

12. Век XVIII. 14 июня 1767 года. Путешествие Екатерины по Волге. Посещение имения братьев Орловых – села Вознесенское. Глава XIII. Стр. 123.

13. Век XVIII. 12 октября 1768 года. Екатерина делает прививку от оспы себе, своему четырнадцатилетнему сыну Павлу и Григорию Орлову. Глава XXIII. Стр. 233.

14. Век XVIII. Осень 1768 года. Изображение герба дворян Оспенных. Глава XXIII. Стр. 232.

15. Век XVIII. 1769 год. Академия наук. Владимир Орлов с академиками у телескопа. Глава XIV. Стр. 243.

16. Век XVIII. Осень 1769 года. На борт военного судна грузят пушки-единороги. Глава II. Стр. 31.

17. Век XVIII. Ночь на 7 июля 1770 года. Чесменская бухта. Подвиг лейтенанта Ильина. Глава III. Стр. 41.

18. Век XVIII. Утро 8 июля 1770 года. Эгейское море. Хиосский пролив. Чесменская бухта. Глава II. Стр. 21.

19. Век XVIII, июль 1770 года. Российский корабль «Три иерарха» с кейзер-флагом на мачте. Алексей Орлов пишет письмо брату Григорию результатах Чесменской битвы. Глава III. Стр. 43.

20. Век XVIII. Год 1771. Морейская колонна. Царское Село. Памятник в честь победы русского отряда под предводительством Фёдора Орлова у полуострова Морея в Средиземном море. Глава XXVI. Стр. 261.

21. Век XVIII. 16 сентября 1771 года. Москва, Донской монастырь. Убийство архиепископа Амвросия. Глава XVII. Стр. 169.

22. Век XVIII. Октябрь 1771 года. Москва. Григорий Орлов при подавлении чумного бунта. Глава Стр. 173.

23. Век XVIII. Ноябрь 1771 года Екатерининский парк Царского Села. Деревянная триумфальная арка в честь Григория Орлова. Глава XVII. Стр. 177.

24. Век XVIII. Август 1772 года. Фокшаны. Григорий Орлов покидает Фокшанский конгресс. Глава XVIII. Стр. 185.

25. Век XVIII. 10 сентября 1773 года. Грамота Императрицы Екатерины II на внесение в герб генерал-аншефа графа Алексея Григорьевича Орлова кайзер-флага за истребление турецкого флота при Чесме. Глава XV. Стр. 143.

26. Век XVIII. Февраль 1775 года. Италия. Ливорно. Алексей Орлов и «княжна Тараканова» на русском корабле «Святой великомученик Исидор». Глава XIX. Стр. 191.

27. Век XVIII. 1778 год. Екатерининский парк Царского Села. Чесменская колонна. Глава XVI. Стр. 263.

28. Век XVIII. 5 июля 1780 года – день освящения Церкви Рождества Святого Иоанна Предтечи «Чесменская церковь». Окрестности Санкт-Петербурга. Глава III. Стр. 45.

29. Век XVIII. 17 апреля 1783 года. Москва. Похороны Григория Орлова. Глава XX. Стр. 205.

30. Конец XVIII. века. Алексей Орлов и его рысаки. Глава XXI. Стр. 211.

31. Век XVIII. 2 декабря 1796 года. Санкт-Петербург. Перезахоронение праха Петра III. Глава XXII. Стр. 221.

32. Конец XVIII – начало XIX века. Поместье «Отрада». Дом и парк. Глава XXV. Стр. 249.

33. Век XIX. Апрель 1824 года. Санкт-Петербург. Фотий возглашает анафему Голицыну в присутствии графини Анны. Глава XXXI. Стр. 307.

34. Век XIX. 14 декабря 1825 года. Санкт-Петербург. Убийство графа Милорадовича. Глава XXVIII. Стр. 271.

35. Век XIX. Декабрь 1825 года. Декабрьское восстание. Михаил Фёдорович и Алексей Фёдорович Орловы по разные стороны «противостояния». Глава XXVIII. Стр. 273.

36. Век XIX. 1832 год. Новгородская губерния. Гробы Орловых привозят в Юрьев монастырь, где их встречают монахи. Глава XXX. Стр. 289.

37. Век XIX. Февраль 1855 года. Санкт-Петербург. Николай I дарит А. Ф. Орлову свою чернильницу. Глава XXIX. Стр. 283.

38. Век XIX. Великий Новгород. Алексей Орлов на памятнике «1000-летия России», торжественно открытом в присутствии императора Александра II 8 сентября 1862 года. Глава XVI. Стр. 163.

39. Век XIX. Алексей Орлов на памятнике Екатерины II, торжественно открытом 24 ноября 1873 года в Санкт-Петербурге в присутствии императора Александра II. Глава XVI. Стр. 165.

40. Век XXI. Наши дни. Великий Новгород. Музей «Усадебный дом графини А. А. Орловой-Чесменской». Глава XXXII. Стр. 321.

41. Век XXI. Наши дни. Новгородская область. Платановская церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Глава I. Стр. 15.

Все даты в книге даны по старому стилю. Это необходимо особо учитывать при идентификации памятных дат, которые, как например, даты Чесменского сражения 24–26 июня (5–7 июля) 1770 года, вошли в современный общественный обиход в качестве дат воинской славы именно по новому стилю.

Тарле Евгений Викторович (1874–1955) – русский и советский историк, академик Академии наук СССР.