Креативные продюсеры издания – писатель, драматург Михаил Владимирович Крупин, журналист Сергей Израилевич Брутман.

Автор и издательство «Вече» выражают благодарность художнику Андрею Ромасюкову за создание образов и сюжетов из биографии А. Д. Меншикова.

© Митин С. Г., 2021

© Ромасюков А. Н., иллюстрации, 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

Сергей Герасимович Митин (р. 1951 г.) прошел большой путь управленца и политика. Был главным инженером и генеральным директором оборонного завода в Горьком (позднее Нижнем Новгороде), избирался депутатом Государственной Думы, с 1997 по 2007 год работал заместителем министра экономики РФ, заместителем министра промышленности, науки и технологий РФ, заместителем министра сельского хозяйства РФ. Доктор экономических наук, профессор.

С 2007 по 2017 год С. Г. Митин – губернатор Новгородской области. С 2017 года – член Совета Федерации РФ.

Всего в версте от Новгорода на юго-восток лежит заболоченная местность, прежде отделявшаяся от города Федоровским ручьем. На краю этого места, вязкого и ветреного, но названного новгородцами Красным, то есть красивым, полем, в XVIII веке находилось кладбище, известное под именем Скудельничьего, где хоронили бедняков, странников и казненных преступников.

Само Красное поле и через века сохранило свои особенности. Разве что скудельница ушла в прошлое, а на Рождественском кладбище в наше время стало престижно упокоиться среди плит и крестов, хранящих память о коренных фамилиях города, пережившего немало перемен, как счастливых, так и трагических.

И вот на расстоянии четверти версты от этого печального места к 8 ноября 1739 года поставлен был эшафот, а по-русски – плаха.

Именно здесь, невдалеке от самого сердца бывшей вечевой Новгородской республики, на родине российской демократии, состоялась казнь четверых князей Долгоруковых, попытавшихся повернуть вспять ход развития послепетровской Российской империи.

Казнь князей Долгоруковых

19 ноября 1739 года близ Новгорода

Таков оказался итог, во многом закономерный, долгой истории интриг и предательств, которая еще развернется перед нами на страницах этой книги. Мы позволили себе начать ее почти с самого конца сюжета: 21 октября 1739 года императрица Анна Иоанновна своим высочайшим указом созвала генеральное собрание для суда над некогда могущественнейшими Долгоруковыми.

Может быть, не без умысла, казнь решено было совершить здесь. Получилось символично: на полдороге между двумя столицами – новой, Санкт-Петербургом, страстно тяготеющим, как и сам император-основатель, к морю, и старой, континентальной – столицей великих и невеликих Иоаннов и первых Романовых. 8 ноября, в суровой ноябрьской мгле, точно в насмешку над памятью славного вольного города, на Красном поле под Новгородом и состоялась публичная казнь представителей одной из знатнейших фамилий империи, в чьих жилах текла кровь самого Рюрика – родоначальника Русского государства.

Обвинённый в государственной измене Светлейший князь Иван Алексеевич Долгоруков принял смерть лютую. Прежде чем княжеская голова рассталась с шеей, Рюриковичу отрубили левую руку, правую ногу, после чего несчастному, уже потерявшему сознание, отсекли остальные конечности. Быстрее и с меньшими муками расстались с жизнью два его родных дяди, Сергей и Иван Григорьевичи, и двоюродный дядя Василий Лукич Долгоруковы: они подверглись усекновению головы.

Зловещая тишина, повисшая над эшафотом, нарушалась, помимо воя ветра, лишь ударами топора да молитвенным шепотом страдальцев. Истинно русское мужество, с которым Иван Алексеевич принимал муки, не позволив себе ни единого крика и не прервав молитвы, вызвало уважение даже у палачей. В последние мгновения жизни мысли некогда всесильного, богатейшего вельможи, обер-камергера двора и фаворита юного императора Петра Второго, обращены были к Создателю. Как говорит в своих записках князь Иван Михайлович Долгорукий, внук Ивана Алексеевича, о трагической гибели своего деда: «Смерть, столь неожиданная, суровая и мучительная, искупила все грехопадения юности его, и кровь, обагрившая Новгородскую землю, сию древнюю колыбель геройских подвигов, должна примирить прах его со всеми врагами племени нашего».

Как знать, не посетило ли перед казнью душу терзаемого страдальца раскаяние в участии в расправе над другим некогда всесильным вельможей, верным сподвижником самого Петра Великого?

Имя Александра Даниловича Меншикова нам известно со школьной скамьи. Но что мы знаем о нем? В какую сторону склонялись весы хрестоматийных оценок этой исторической фигуры? К признанию великих заслуг Меншикова перед Отечеством или к снисходительному скепсису по отношению к «плуту Алексашке»? Приходится признать, что именно вторая оценка главенствовала как в имперской дореволюционной историографии, так и в советской, да и продолжает во многом главенствовать в современной исторической науке.

Лучшее олицетворение поговорки «из грязи в князи», «счастья баловень безродный», полуграмотный казнокрад и «полудержавный властелин», неоднократно подвергавшийся жестоким выволочкам Петра Алексеевича – сурового царя-труженика на российском троне – вот главные ассоциации, которые вызывало имя Меншикова даже у самых старательных выпускников средних и высших учебных заведений России в самые разные времена.

Чтобы с первых страниц избегнуть субъективности собственных оценок, начну с перечисления основных званий и должностей, которых за тридцать три года «государевой службы» Александр Данилович Меншиков достиг. Генерал-фельдмаршал с 1709 года, а в последний год службы (1727 г.) – генералиссимус и адмирал. Бессменный начальник всей российской кавалерии с 1705 года. Президент Военной коллегии с 1719-го. Член Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе с 1714-го. «Первый сенатор» Правительствующего сената Российской империи и «первый член Верховного тайного совета» (с 1726 года). Кавалер орденов Святого апостола Андрея Первозванного (1703 год, награжден вместе с Петром Великим), Белого орла (Речь Посполитая, 1705 г.), Слона (Дания, 1710 г.), Черного орла (Пруссия, 1715 г.), Святого Александра Невского (Российская империя, 1725 г.). Рижский генерал-губернатор (1710–1713 гг.). И главное – генерал-губернатор Ингерманландский и Санкт-Петербургский с 1703 года (с небольшим перерывом и до конца службы).

Кстати, должность губернатора была учреждена в 1703 году в России впервые. Таким образом, Меншиков стал первым губернатором в истории нашей державы.

По этой причине, пожалуй, здесь уместна небольшая историческая справка, поясняющая, откуда в русском языке явилось слово «губернатор».

И по-латыни (gubernator), и на древнегреческом (κυβερνήτης) губернатор означает «кормчий». По-видимому, именно от слова «губернатор» произошло слово «губерния», а не наоборот. То есть над территориями сначала назначали управителя, а потом смотрели – сколько территорий и населения удержит он «под своей рукой».

Однако примерно в XIV–XV веках в России возникает некий административно-территориальный округ – губа.

Это сегодня слово «губа» на российской карте сохранилось лишь на побережьях: Кольская губа, например, или Обская. Есть и менее известная – Колючинская. Или вот на Новой Земле – Белушья губа: и как бухта, и как посёлок на её берегу. В точности по «Толковому словарю живого великорусского языка» Владимира Даля: «морской залив, затон, заводь взморья». Но в той же лингвистической кладези Даля «губовина» – страна, край, область, округ, уезд, волость, а на новгородском и псковском диалектах – также селенье, усадьба, двор, изба; «губная грамота» – документ, данный на землю, поземельная крепость. И должности имелись – губного старосты и губного же дьяка. А место, где староста заседал да судил земляков, именовалось «губной избою». Губный «также значило поземельный, от губа, округ, владение».

Лингвистические расследования могут обернуться детективом не хуже исторических. Между прочим, на Русском Севере «губами» именовали (да и сейчас продолжают) любые грибы, годные ко столу. Кто-нибудь сошлется на то, что они-де пухлыми своими краями схожи с губами человеческими. Но ведь от поганок их по этому признаку не отличишь. Может быть, просто северяне видели в грибах щедрый дар в остальном скуповатой на урожаи земли и именно это отмечали?

В общем, не поискать ли еще и здесь происхождение слова «губернатор»?

Да если и не так, то понятно, что созвучие иностранного слова давно знакомому, своему, русскому, позволило названию новой должности и новой административной единицы быть более понятными и близкими простому человеку, легче прижиться в языке.

Есть и другие, более древние названия руководителей территорий (как правило, руководителей назначаемых). Прокуратор (лат. procurator) – в Древнем Риме так называли высокопоставленных чиновников, управляющих провинциями. А кроме того, по Михаилу Булгакову: «Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить». Игемон (др. – греч. ηγεμον) – военачальник, наместник, начальник области.

Наименование «русского игемона» губернатором, пожалуй, продержалось в нашем Отечестве дольше всех. Должностные наименования – «служилый князь», «воевода», «наместник», «первый секретарь обкома» – более локальны и по времени своего существования, и по территориям, на которых применялись. А вот должность губернатора, учрежденная Петром Великим в самом начале XVIII века, просуществовала более двух веков, вплоть до Октябрьской революции. И более того, после образования Российской Федерации на обломках СССР она вновь была учреждена и присутствует в государственной системе новой России уже 30 лет без малого. По всей видимости, это – оптимальный для нашего государства формат руководства российскими территориями.

А первым губернатором, читай – первым главным игемоном Российской империи – и стал Александр Данилович Меншиков. Именно этому человеку – «первопроходцу» сложнейшей, ответственной должности, «первому среди равных» в кругу сподвижников первого российского императора, достигшему на короткое время вершины власти после смерти Петра I, по меткому сравнению младшего современника Андрея Нартова, «прегордому Голиафу», низвергнутому в итоге не в пример ему мелкими деятелями, посвящена эта книга.

Немало литературных трудов – публицистических, научных, художественных – было посвящено различным этапам политической, финансовой, военной деятельности или личной жизни А. Д. Меншикова. Масштабная и многообразная деятельность этого человека заслуживает современного, отдельного и целостного исследования. Постараемся же обобщить «с высоты нового века», в ракурсе современных геополитических и социальных реалий опыт многих исторических исследований, жизнеописаний, монографий и трактатов, посвященных Петровской эпохе и одной из её важнейших персон. Думается, само наше время с его максимальной свободой исследователя весьма этому способствует.

Первые попытки исследования биографий Меншикова и его современников явились еще в XIX веке. Но русская историческая наука в ту пору только развивалась, возможности историков распоряжаться фактологией, разрозненной, полузакрытой, не сведенной воедино, были невелики. В советское время эти возможности многократно возросли, историческая наука в СССР, как и все другие области знаний, сделала большой рывок вперед, но теперь объективности исторических оценок мешало другое – известные идеологические клише, которые навязывали советским историкам правящая партия и государство. Лишь сегодня, считаю, становится возможен объективный, беспристрастный, не ангажированный идеологически взгляд на деятельность главнейших исторических фигур. Тем более что объем фактических материалов для осмысления их роли сегодня велик как никогда.

В наше время относительной свободы хочется взглянуть на деятельность Александра Меншикова еще и в таком – свежем, как мне кажется, ракурсе. В истории нашей страны было немало выдающихся руководителей государства, как бы они ни назывались – великие князья, цари, императоры, главы правительств, генеральные секретари, президенты. Безусловно, результаты деятельности правителя во многом определялись окружавшими его помощниками и соратниками – доверенными, преданными людьми, разделяющими со своим «сюзереном» радость побед и горечь поражений. Эти люди зачастую брали на себя выполнение наиболее рискованных и сложных, порой непопулярных, часто непривычных задач, шли бесстрашно непроторенным путем впереди всех, дабы не подвергать самого властелина смертельной опасности.

Портрет Меншикова (1716–1720).

Неизвестный художник

Нам известно имя Вещего Олега, сподвижника легендарного князя Рюрика, верного опекуна малолетнего княжича Игоря. Этот дружинник, приняв на себя функции великого князя, за время малолетства Игоря расширил пределы Русского государства, занял смоленские, киевские, многие другие земли, перенес столицу своего государства из Новгорода в Киев, отбил натиск Хазарского каганата, ходил в победоносные походы на Византийскую империю, выводя Русь на берега Черного и Средиземного морей.

История сохранила имя ближнего соратника Дмитрия Донского – Дмитрия Боброка-Волынского, безудельного князя, боярина и воеводы, который в 1380 году возглавил судьбоносный Засадный полк в Куликовской битве.

В особом ряду приближенных к государю людей стоит Григорий Иванович Скуратов-Бельский, известный нам как Малюта Скуратов – верный сподвижник Ивана Грозного, один из предводителей опричников.

У императрицы Анны Иоанновны наиболее приближенным и доверенным лицом был небезызвестный Эрнст Бирон. У императрицы Елизаветы, дочери Петра Великого – фаворит и предполагаемый тайный супруг граф Алексей Разумовский. За 37 лет правления Екатерины Великой немалую лепту в историю России внесли её ближайшие фавориты и сподвижники – Григорий Орлов, победивший чуму в Москве, Григорий Потемкин, подаривший России застроенное городами и портами черноморское побережье.

Имя графа Аракчеева стало известным в годы царствования Александра Первого. Феномен «аракчеевщины» – результат воплощения именно императорской воли, а не желания самого Алексея Андреевича, не только героя Отечественной войны 1812 года и гениального реформатора русской артиллерии, но и, о чем знает значительно меньший круг людей, автора одного из самых гуманных и справедливых по отношению к крестьянам проекта отмены крепостного права. Небезызвестен и Александр Христофорович Бенкендорф, военачальник, герой наполеоновских войн, решительно поддержавший в сложное время декабристского восстания Николая I и ставший шефом жандармов и одновременно главным начальником III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Этот список можно дополнять многими высокопрофессиональными и компетентными, мужественными и ответственными, талантливыми в своем роде людьми, посвятившими жизнь служению руководителям Российского государства.

Но и в этом перечне Александр Данилович Меншиков занимает особое место. Российский государственный и военный деятель, ближайший сподвижник Петра I, как ни странно, больше известен нашим современникам тем, что в юности торговал пирогами с зайчатиной, плясал перед Петром и Лефортом, а потом якобы безостановочно воровал из казны.

И одна из основных задач этой книги – развеять эти вульгарные мифы. Разглядеть сквозь их туман истинное лицо самого выдающегося соратника Петра Великого, полководческие и государственные деяния которого вполне соизмеримы с деяниями самого Петра. А его место в истории – в одном ряду с Вещим Олегом, Боброком-Волынским, Григорием Потемкиным. Другие, пусть и знаменитые сподвижники российских царей – все-таки фигуры масштаба куда меньшего.

От всех перечисленных нами выдающихся деятелей отличает нашего героя и то, что он даже близко не имел их «стартовых возможностей». Ни по знатности рода, ни по возможностям начального образования, ни по тем преференциям, которые дает человеку благосостояние его родителей, Меншиков не мог конкурировать ни с одним из вышеперечисленных достойнейших людей. Он сделал себя сам.

И не только себя. Вместе с Петром, своим государем, соратником и другом, он построил свою страну, ту самую империю, с которой начинается отсчет величия России на мировой арене. Вместе с Петром и другими «птенцами гнезда Петрова», рангом поменьше, создал для этой империи современные армию и флот, промышленность и градостроение, заложил основы науки, многих европейских производств и новой государственной организации. Завоевал для империи надежный выход в Балтийское море и возвел новую, великую столицу. Фактически правил государством при Екатерине Первой. Поэтому он – в славном ряду сподвижников российских государей – занимает ОСОБОЕ МЕСТО.

Российская история вообще удивительно богата на сильные личности. Но есть в ней такие фигуры, которые настолько возвышаются над общим полем, что и масштаб их личности, и весь объем их свершений крайне сложно оценить. Массовой аудиторией они воспринимаются, как правило, стоящими особняком «столпами», поскольку в результате их деятельности государство и общество меняются порой кардинально.

Один из таких выдающихся деятелей – Петр Великий. Но смог бы он стать тем, кем стал, достичь того, чего достиг, если бы не отыскал уникальных соратников, преданных сподвижников себе под стать? Если бы не действовали рядом с царем-тружеником (а также царем-реформатором, царем-строителем, царем-воином и царем-мореходом) люди с исключительными, многогранными, универсальными дарованиями? Конечно, без них Петру не удалось бы столь многое. «Один в поле не воин», это несомненно.

С легкой руки гениального русского поэта Александра Сергеевича Пушкина ближнее окружение Петра Великого стали именовать «птенцами гнезда Петрова». По словам советского историка Н. И. Павленко, «Петр… из окружающего его общества притянул к себе лучшие силы, взял лучших людей…»

Мы не ставим это под сомнение. Отметим только, что по прошествии веков легко рассуждать – приметил, угадал, приблизил, поручил, возвысил… На самом же деле отыскать человека, который пройдет с тобой огонь и воду и воплотит твои главные замыслы, твои самые дерзновенные планы, – задача очень нелегкая. Иногда – невыполнимая.

В окружении Петра такой человек был.

Да, Петр умел окружить себя блестящими личностями. Одни были старше него, другие младше. Одни приходили, другие уходили. Множество замечательных личностей за время царствования Петра I участвовали вместе с ним в его революционных преобразованиях, мирных трудах и военных победах. Многие возвысились. Многие канули в небытие. Но один человек прошел с Петром Великим весь его великий путь. Был «правой рукой» царя-воина, царя-реформатора, царя-строителя с самого начала его царствования до конца. И даже после смерти Петра Алексеевича, став на два года фактически «первым лицом» в империи, выступал охранителем завоеваний Петра.

Происхождение Александра Меншикова остается до сих пор тайной российской истории. «Родился он в Москве от весьма незначительных родителей, лет 16-ти он, подобно многим другим московским простолюдинам, ходил по улицам и продавал так называемые пироги», – пишет современник-иностранец, пересказывая байку высокородных сановников. Князь Куракин в незаконченной «Истории царствования Петра I» заявил, что Меншиков «породы самой низкой, ниже шляхетства» (то есть из городских простолюдинов). Согласно одной версии, Александр Данилович – сын крестьянина, который пристроил своего отпрыска в учение к пирожнику в Москве. По другим сведениям, отец Меншикова служил конюхом при царе Алексее Михайловиче.

Существует и версия, согласно которой отец нашего героя Данила Меншиков (первоначально Даниэль Менжик) был шляхтичем из Великого княжества Литовского, взятым в плен во время затяжной русско-польской войны 1654–1667 годов. Впоследствии он служил при царском дворе конюхом. Эта романтическая гипотеза заслуживает внимания: известно ведь, что Петр очень остерегался приближать к себе людей, чьи семьи были так или иначе повязаны службой с именитыми боярскими родами. В те годы ещё хорошо помнились уроки русской Смуты, когда бывший слуга Романовых, Григорий Отрепьев, был приближен патриархом в царствование Годунова, и какой национальной трагедией его самозванчество обернулось.

Вид Кремля с реки Москвы. Лубочная гравюра XVII века

Нет, сомнительно, чтобы Меншиков происходил из челяди родовитых семей. Но и приближать удальца из совершенно безвестного рода было не менее опасно. Так в царское доверие легко мог втереться чей-либо лазутчик. А вот человек из обедневшего литовского (точнее, польско-белорусского) шляхетского рода всех бы устроил. Еще его отец утратил всякую связь с западной Отчизной (в результате плена и войны), пригрелся при дворе московского царя. Как большинство польских шляхтичей, Даниэль Менжик наверняка был прекрасным наездником и фехтовальщиком на саблях, поэтому его навыки вполне могли оказаться востребованы при дворе Алексея Михайловича. Таким образом, новоявленный род Менжик-Меншиковых вполне мог предоставить юному Петру смышленого и отважного ровесника-адъютанта, в преданности которого можно было не сомневаться.

Заметьте: эта версия не противоречит, в сущности, и истории с «торговлей пирогами». В годы междуцарствия, когда «опекунша малолетнего Петра», правительница от их с братом Иоанном имени, царевна Софья отказывала двору младшего царя в пристойном содержании, бывшие слуги почившего в Бозе царя Алексея Михайловича вполне могли заняться мелкой торговлей, чтобы пережить лихие времена.

Но когда Петр начал набирать силу, еще практически в отрочестве создавать свои «потешные полки», Менжик-Меншиковы, конечно, могли оказаться среди первых, о ком вспомнили и кого снова призвали на службу к «Преображенскому двору».

Разумеется, легенды о прибытии того или иного рода из чужих земель (в тех случаях, когда было нужно придать этому роду «больше блеска») во все времена были довольно распространены. Но род Менжик, герба Венява, действительно в Польше известен. В конце XIV – начале XV века некоторые его представители играли видную роль при польском дворе.

Примечательно, что княжеский герб, утвержденный в 1707 году вместе с пожалованием Александру Меншикову княжеского титула, имеет сходные черты с гербом Венява шляхетского рода Менжик.

Сведения о возникновении этого герба в самой Польше очень разнятся. Одни польские историки считают, что он привезен в польские земли из Германии, другие полагают, что из Венгрии. По иным сведениям, род Венявы (rod Wieniawow) прибыл в Польшу вместе с чешской княжной Доубравкой (Dąbrowką), ставшей женой польского короля Мешко Первого в XI веке. Но самая известная в землях Речи Посполитой легенда о происхождении этого герба относится к XIV веку.

Вот эта легенда. Во время охоты правителя Моравии на него помчался дикий зубр, угрожая поднять охотника на рога. Но один из его спутников, рыцарь Ластек, кинулся наперерез, ухватил зубра за рога и отвел угрозу от князя. А потом, свернув из прутьев молодого дуба кольцо, сумел вдеть его зубру в нос и привёл быка – уже в качестве дара – к своему господину. Моравский правитель еще был не готов к новой встрече с диким быком и крикнул рыцарю «Wien haw» (это по-моравски «Подойди один»). Ластек послушно передал зубра одному из придворных, но бык, видимо, почуяв менее уверенную руку, вырвался на свободу. В итоге Ластеку пришлось убить его мечом. А правитель Моравии наградил Ластека недвижимостью и пожаловал герб «Wien haw», который трансформировался в «Веняву». Впредь Ластек (и любой его потомок) получал право подходить к властелину Моравии вооруженным и общаться с властелином тет-а-тет, без присутствия телохранителей господина на этой встрече.

Позже род Менжик, обладающий гербом «Венява», обеднел. Следы этого рода после XVI века для современного историка потеряны. Но давайте попробуем сличить герб Менжик (Венява) и герб Меншикова, учрежденный в 1707 году.

На гербе Венява – окольцованный зубр, над ним – лев на задних лапах с мечом в правой передней лапе. На гербе Меншикова быка нет, и это вполне объяснимо: в XVIII веке изображение на гербах рогатых зверей уже считалось неэстетичным. Зато Александру Даниловичу следовало отразить в гербе собственные важные заслуги. Поэтому на его гербе возник военный корабль, всадник с поднятым клинком, петровские солдаты-гвардейцы, а также пушки и знамена. А вот лев на задних лапах никуда не делся, перекочевал с герба Менжиков на герб Меншиковых.

В Речи Посполитой до XVII века включительно существовал ещё один род Менжик, но герба Вадвич. Так, в числе защитников Смоленска от русских войск (1654) упомянут литовский (то есть белорусский в переводе на язык современной историографии) шляхтич Станислав Менжик. Он же фигурирует в списках смоленской шляхты, присягнувшей на верность царю Алексею Михайловичу после взятия русскими войсками Смоленска. И самое главное – в более позднем списке присягнувших московскому царю белорусских дворян около фамилии Менжик стоит пометка: «Взят к Москве». Конечно, чтобы уверенно отождествить этого человека с отцом Александра Меншикова, доказательств не хватает. Но и утверждать обратное нельзя. Приняв православие, Станислав вполне мог взять из «Святцев» имя православного святого Даниила (Даниэля, Данилы). Увы, ждать точного документального подтверждения этой гипотезы спустя три с половиной века было бы наивно.

Похоже, справедливо Александр Сергеевич Пушкин писал о том, что «торговля Меншикова пирогами – скорей всего, завистливая небылица, пущенная боярами».

В любом случае наличие высокородных предков, похоже, мало волновало Петра. Все равно он намеревался создать и начал создавать новую аристократию, желая иметь собственных графов и князей, которых прежде не бывало на Руси. А теперь будут – по его, Петра, воле. И одним из первых титул графа получил Меншиков. И герб тоже. В 1702 году по ходатайству российской власти он был возведен императором Леопольдом I в достоинство графа Священной Римской империи германской нации. За хлопоты об этом канцлер Ф. А. Головин обещал послу в Вене: «Тебе заплата будет добрая, что и сам возможешь рассудить. И другим бы было во угождение». «Другим» – это явно царю.

Графу – как же без герба? Вот только выглядел ли графский герб Меншикова так же, как тот, который вы видите, – неизвестно. Он, бесспорно, существовал, комендант Олонецкой верфи И. Я. Яковлев рапортовал графу летом 1705 года: «Шнява… совсем готова и на гакаборте герб Вашей особы вырезан и вызолочен». Но мы описываем герб княжеский, появившийся позже – в январе 1706-го, когда уже следующий император Священной Римской империи, Иосиф I, подписал соответствующий диплом. Доедет сей документ до Меншикова осенью, между боями, речь о которых впереди. И новоиспеченный князь не удержится, чтобы не похвастаться в письме еще одному видному деятелю эпохи, П. П. Шафирову: «Диплом мой собственной рукой его цесарского величества подписан, и при том канцлер и тайный секретарь закрепили, какого диплому еще никому не давано».

Никому еще!

А в дипломе говорится – на латыни, одном из официальных языков этой империи, – что дан он «Александру Даниловичу Меншикову и его потомству с титулом светлейшего». В тот момент такого величания Россия еще не знает. Может быть, и поэтому для Петра так соблазнительно было получить для того, кого он называл «сердечным другом», титул «illustrissimi». «Светлейший» – это больше, чем просто «иллюстрий» – «сиятельный», выше которого не бывало гражданского чина и в Византии, подарившей Руси многие образцы для подражания. Следом российский самодержец выдаст князю свою жалованную грамоту, в которой «приложение светлейшего» повторит и затвердит.

Потому в этой книге Александр Данилович и именуется – Светлейшим. Латыни он, пожалуй, не знал. Но то, что он – Светлейший, сознавал все последующие годы.

Подвиг предка Меншикова, рыцаря Ластека, на охоте в Моравии. XIV век

Между прочим, в дипломе говорилось: «Герб твой родовой частью благосклонно подтвердили, частью умножили и вновь прибавили…» Если к чему «прибавили» мы не знаем, то новый герб, который «тебе и потомству твоему употреблять позволяем и повелеваем», описан детально: «щит четверочастный, с которого первое поле верхнее серебряное представляет вставшего льва, совсем красного, выставившего язык, и хвост вверх поднявшего, держащего в правой лапе две мерные трости, на крест положенные, по концам позолоченные, в знак пожалованного тебе генеральского достоинства; второе поле верхнее синее содержит герб Великого княжества Литовского, премененными красками изображенный в знак, что оная провинция есть отчизна твоя; правое нижнее поле являет корабль золотой оснащенный и плавающий, в знак морского твоего достоинства при самодержавном царе московском; четвертое, или левое нижнее поле, показывает военные победоносные знаки, в память, что оный царь тебя, многими войнами и победами прославившегося, учинил полномочным начальником своим; щит средний золотой раздвоенный, разделивший надвое герб, Священныя Римския империи и Королевства Польского, с находящимися между голов обоих орлов короною московскою, со вложенным в грудной щит коронованным сердцем, родовым фамилии твоей гербом, изображает память твоих услуг как нам, так и самодержавному царю и королю Польскому доселе оказанных, и ревность твою к оказанию оных впредь, над всем гербом находятся пять шлемов решетчатых, и коронованных, кроме среднего, который покрыт княжескою шапкою; из сего выходят, раздвоенные прежде средним щитом гербы Империи и королевства Польского, близ сего находящийся с правой стороны представляет собой сердце – природный герб. С левой стороны лев в щите изображенный, первый шлем с правой стороны представляет замок, главнейший Ижерскаго княжества герб, с тройною башнею и тремя распущенными знаменами, из которых средне красное, а по сторонам находящиеся серебряныя или белыя; пятый или последний левый шлем представляет собой герб Корельской провинции, которой ты губернатор, равномерно как и Ижерский. По сторонам герб держат два солдата, по-немецки одетые с мушкетами, верхнее платье синее, а прочее красное, в шляпах строфокамиловыми (то есть страусиными) перьями убранных, отвороты (если надобно будет) с правой стороны серебряные и красные, с левой стороны золотые и синие; щит обведен цепью ордена святого Андрея, на каменьях оной подписано по российски: За веру и верность».

А понизу – собственный девиз удостоенного. На латыни – «Virtute duce, comite fortuna». То есть, на родном наречии, «Под руководством храбрости, в сопровождении счастия».

Описание длинное, но если его не воспроизвести полностью – как мы узнаем, что лев на нем изображался красный, огненный? И как удостоверимся, что Меншиков тоже верил, и всерьез, в свои литовские корни: «оная провинция есть отчизна твоя»…

Кстати, обретенный герб Светлейший, будучи человеком практическим, употреблял не только на предметах роскоши. В Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи хранятся две бронзовые пушки, казенные части которых украшены литыми гербами Меншикова. Одна из них, отлитая в 1709-м для князя, была 126 лет спустя возвращена императором Николаем I правнуку сиятельного владельца, тоже военачальнику. Пушки такие уже вышли тогда из военного обихода, значит, возвращалась не как орудие – а ради герба…

Герб первой ветви Менжиков (герб Венява)

И все же многие современные историки считают вполне установленным фактом, что Александр Данилович в ранней юности «торговал подовыми пирогами вразнос». Хотя со всей достоверностью это тоже в общем-то не установлено – лоток тот не найден.

Зато мы наталкиваемся на свидетельства современников (впрочем, эти свидетельства даны уже после смерти Петра и Меншикова) о том, что Петр в минуты недовольства грозил отправить своего любимца «снова пирогами торговать». А Меншиков в минуты наивысшего градуса царского гнева сам надевал (неожиданно для Петра) деревянный лоток – тем самым ему удавалось рассмешить Петра и избежать суровых последствий его гнева для себя и соратников из «ближнего круга». Может, это так, а может быть – осознанная политическая сплетня с целью не допустить чрезмерного возвышения сына и внука Александра Даниловича.

Герб Александра Даниловича Меншикова, сконструированный в 1707 году с учетом его собственных заслуг

Даже в сплетне бывает важна какая-нибудь деталька, которая вылезает, как шило из мешка, обнаруживая и автора слуха, и мотив, которым он руководствовался, сочиняя пусть забавную, но неправду. Вспомните: чаще всего, упоминая «Алексашкины пироги», уточняют: «…с зайчатиной». Не с говядиной или курятиной, не рыбные, хотя бы и с вязигой, то есть малоценным субпродуктом. А всегда – «с зайчатиной», которая кочует от одного автора к другому, из одного приблизительного пересказа давних событий в другой. К чему такая кулинарная точность?

А к тому, пожалуй, чтобы обиднее звучало.

Видите ли, зайчатина на Руси долгое время оставалась для добропорядочного христианина продуктом, по сути, запретным или хотя бы не одобряемым и оттого малопривлекательным. Связано это было не с христианством непосредственно, а с эхом старозаветного библейского перечня «нечистых» животных, в пищу не годившихся. Все грызуны проходили в том списке единой строкой, включавшей в себя и грызуна-зайца. Он хоть и жуёт траву, как «чистые», да непарных копыт, вот беда, не имеет. Заяц оставался животным малопочтенным для русских староверов, которые сохраняли приверженность требованиям Ветхого Завета. Для остальных же запрет пал в 1650-х годах, когда реформами Патриарха Московского Никона были упразднены некоторые старинные церковные традиции. Пасть-то пал, но зайчатина на некоторое время оставалась продуктом как бы новым, непривычным, сомнительным. В оправдание появилась (и до сих пор бытует) другая версия ее неприемлемости: дескать, подозрительно похожа тушка зайца на кошку, которую в пищу употреблять вообще не пристало. В крайнем случае закрыть глаза на такую начинку соглашалась худородная беднота: голод – не тетка. Тем более что в пирогах еще не сразу и распознаешь, что за мясо в ход пошло. Абсолютная простонародность – вот чем еще знатные недоброжелатели норовили уязвить «пирожника Алексашку».

Впрочем, как видите, «гипотеза о пирогах», в сущности, не противоречит версии о шляхетском происхождении нашего героя. Скорее, оба эти свидетельства весьма любопытно дополняют друг друга.

При этом обе версии не противоречат главному выводу исследователей родословной Меншикова (в том числе и нашему исследованию). Этот вывод по-прежнему состоит в том, что род Александра Даниловича, «полудержавного властелина», не входил даже в сотню российских родов ни по знатности, ни по богатству. Но едва ли это должно умалять заслуги «правой руки Петра» во всех наиболее значимых его предприятиях. Скорее – наоборот. Подняться так высоко от «пирогов с зайчатиной», пусть бы и мифических, на государственный олимп – не каждому дано.

Чем же Александр Данилович приглянулся Петру? И не просто приглянулся, а смог стать вторым человеком в государстве. Остроумием и живостью ума? Смелостью? Отвагой? Преданностью? Умением блестяще выполнять самые сложные и рискованные поручения?..

Поговорим же о его деяниях подробнее, воссоздавая шаг за шагом удивительную жизнь этого выдающегося государственного деятеля, первопроходца, промысловика, военачальника, строителя, ПЕРВОГО ИГЕМОНА-ГУБЕРНАТОРА ИМПЕРИИ РОССИЙСКОЙ. Как без серьезной «клановой» или финансовой поддержки, без специальной подготовки, без отлаженных «социальных лифтов» можно сделаться знатнейшим вельможей, отмеченным титулами и наградами не одной России, но и ряда европейских государств?

Многие деяния Петра Великого невозможно представить без Александра Даниловича, который «отличался красивой наружностью и счастливой физиономией и в своих речах, возражениях и ответах, равно как и в своих приемах, обнаружил бойкий живой ум, здравый рассудок и добросердечие».

Историк, публицист, журналист, издатель, драматург, поэт и прозаик М. П. Погодин высоко ценил заслуги Петра перед Отечеством. В статье «Петр Великий», опубликованной в 1841 году, он писал:

«Мы просыпаемся. Какой ныне день? 1 января 1841 года. Петр велел считать годы от Рождества Христова. Петр Великий велел считать месяцы от января. Пора одеваться – наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым, мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он; шерсть настрижена от овец, которых развел он. Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начинаете читать ее – этот язык при Петре Великом сделался письменным, литературным, вытеснив прежний церковный.

Приносят газеты – Петр Великий их начал.

Вам нужно купить разные вещи – все они, от шелкового шейного платка до сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом: одни выписаны им, другие введены им в употребление, улучшены, привезены на его корабле, в его гавань, по его каналу, по его дороге.

За обедом от соленых сельдей до картофеля, который он указал сеять, до виноградного вина, им разведенного, все блюда будут говорить вам о Петре Великом.

После обеда вы едете в гости – это ассамблеи Петра Великого. Встречаете там дам – допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого.

Вы получили чин – по Табели о рангах Петра Великого.

Мне надо подать жалобу – Петр Великий определил ей форму. Примут ее пред зерцалом Петра Великого. Рассудят по Генеральному регламенту.

Вы вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого; вы будете приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число европейских государств, и проч. и проч. и проч.» (М. П. Погодин. Петр Великий, Москвитянин, 1841 г., № 1).

Как сказано! И как безупречно аргументированно! Ярко, точно, верно! Реформы Петра действительно носили всеобщий характер. От Ивана Грозного и по сей день реформ в нашем Отечестве хватало. Но все они воздействовали только на отдельные сферы жизни страны. Реформы Петра же отличала их обширность. Они влияли на все стороны жизни каждого россиянина и всего государства в целом. Здесь и экономика страны, изменения и в социальном делении общества, и во внешней политике, и в системе государственной власти, и в духовной жизни, и в культуре, и в быту. А вооруженные силы? А военный и торговый флот? Это вообще – отдельная история.

Именно Петр со товарищи превратил отсталую Московию, которую европейцы считали глухоманью, «медвежьим углом» за периметром цивилизации, в могучую Российскую империю, с которой считались и соседние, и отдаленные державы.

Российской империи не состоялось бы без внедрения в жизнь страны любого из трех нововведений, позволивших России оказаться в концерте великих европейских держав. Здесь очень важно отметить создание могучего регулярного флота, который обеспечил нашей стране доминирующее положение на Балтийском море. По водам Балтики под российским флагом ходили двадцать четыре грозных, полностью оснащенных линейных корабля. И не просто перемещались из пункта А в пункт В, а надежно прикрывали от любой опасности новую столицу – Санкт-Петербург. В отличие от Азовского флота, потенциал которого играл сугубо сдерживающую роль и так и не получил боевого применения, силу и выучку российских моряков-балтийцев еще при жизни Петра I на себе ощутили шведы, потерпевшие поражения на море у Гангута, Эзеля и Гренгама. Россия начала самостоятельно строить первоклассные корабли и обучать офицеров и матросов для службы на них. Петр стал одновременно и вдохновителем, и создателем, и одним из предводителей российского флота, причем сразу победоносного, соизмеримого по своим силам с военными флотами ведущих европейских государств.

Еще одно неоценимое деяние – это создание армии, ядром которой стали профессиональные регулярные формирования. Русское войско XVII столетия состояло из дворянского ополчения, которое созывали лишь тогда, когда наши хищные соседи угрожали рубежам страны с запада или с юга. Если Речь Посполитая или крымские, ногайские татары начинали угрожать, им давали отпор. Отразили – и по усадебкам, заниматься домашними делами. И еще не факт, что, когда мирная пауза затягивалась, даже выказавший героизм при отражении опасности не отвыкнет от оружия, а то и от седла. Правда, другую часть вооруженных сил образовывали полурегулярные стрелецкие полки, выполнявшие в мирное время полицейскую и конвойную службу в столице и городах, где были размещены их гарнизоны. Если возникали на границах конфликты, то без этой части армии тоже не обходились – ее отправляли давать отпор. Вот только боеспособность обоих родов войск оставляла желать лучшего. И это понятно. Какие в то время у дворянина были интересы, кроме своего поместья? Они, конечно же, были людьми патриотично настроенными, честными и мужественными, но пределом их мечтаний было благополучие своей родимой усадьбы. Да и опыта боевых действий и военных знаний не всегда хватало.

В начале XVIII века Иван Посошков, первый русский экономист-теоретик и один из первых же публицистов, описывал Петру «допетровскую службу» так: «У пехоты ружье было плохо и владеть им не умели, только боронились ручным боем – копиями и бердышами, и то тупыми, и на боях меняли своих голов на неприятельскую голову по 3 и 4 и гораздо больше, а хорошо б то, чтобы свою голову хотя головы на три менять. А естли на конницу посмотреть (…), клячи худыя, сабли тупыя (…) Истинно, государь, я видел, что иной дворянин и зарядить пищали не умеет».

Обе слабые военные структуры, доставшиеся ему в наследство, Петр преобразовал в боеспособную регулярную армию. Она теперь комплектовалась, обучалась и снаряжалась по единым стандартам. Создать армию между тем не просто: повелел – и вот она. Военные реформы Петра пришлись на время тяжелейшей Северной войны, в ходе которой армия прошла путь от унизительной «Нарвской конфузии» до успешного взятия Нарвы и вообще всех шведских крепостей в прибалтийском регионе. Не забудем при этом и о целой серии великих русских триумфов у Лесной, Полтавы и Переволочны.

Не менее важное начинание Петра Великого, без которого немыслимо ни одно успешное государство Нового времени, – создание регулярной дипломатической службы. Русская дипломатия по XVII век включительно ограничивалась редкими случаями отправки за границу целевых посольств.

В случае острой необходимости царь и Боярская дума снаряжали в Вену, Париж, Лондон или Варшаву миссию с конкретными задачами различного характера. Последний пример подобной практики – посольство, благодаря многочисленности участников и неофициальному пребыванию в нем царя вошедшее в историю как Великое, имело место в 1697–1698 годах. О постоянных представительствах при дворах государей хотя бы ведущих европейских стран речи не шло, да и иностранные дипмиссии не спешили изъявлять желание прописываться в Москве. Точно так же в русскую столицу приезжали дипломатические делегации с разовыми поручениями и отправлялись на родину после их исполнения. Исключение составляла Швеция, имевшая в Москве своего постоянного резидента, но не в статусе посла. Только благодаря усилиям Петра Россия обрела постоянные посольства в столицах ведущих европейских стран и даже в Константинополе-Стамбуле – столице еще могущественной в ту пору Османской империи. Тогда же и в Санкт-Петербурге поспешили аккредитоваться посольства множества государств.

Всем нам еще со школы хорошо известно, что Петр Первый, «прорубив окно в Европу», стал насаждать в России европейскую культуру. И речь идет не только о том, что он обрезал бороды и заставил носить другую одежду, а о целом комплексе мер, причем весьма обширном. Было необходимо повысить уровень культуры у подданных, добиться их цивилизованного поведения в обществе и, собственно, сформировать это самое общество. На словах-то все кажется элементарным. Но даже самые простые, бытовые новшества, и те принимались современниками Петра «в штыки».

Историки нередко цитируют дневник П. А. Толстого, человека умного и многоопытного. В поездке по Италии его поразил европейский комфорт в гостиницах. Он писал о том, что спал на простынях, что обеденный стол был накрыт белой скатертью, что ему подавали вилки и ножи, что в номере было множество зеркал. Отмечал это – значит, комфорт такой был ему внове. Действительно, в России жили иначе. Хлебали ложками из общей миски, жаркое ели руками. И это – в богатых домах. В российских корчмах (гостиницах допетровских времен) тем более понятия не имели о простынях и вилках. Кстати, Софья-Шарлотта Бранденбургская отметила в 1697 году, что Петр не умел пользоваться вилкой. Что ж, не умел, так научился! И всю страну научил.

До нас дошли и нередко цитируются такие слова царя-реформатора: «Аз есмь в числе учимых и учащих мя требую». То есть – я и сам учусь, и вас учу, имейте в виду. И неизвестно, первая или вторая ипостась важнее. Правильнее сказать, обе важны одинаково и взаимосвязаны. Ибо не научившись – не научишь, а если научить никого не хочешь тому, чем сам овладел, так зачем и учился?

Важным начинанием Петра было и учреждение в своем Отечестве Навигацкой школы – первого специализированного и светского образовательного учреждения, открытого в 1715 году, а также гарнизонных и цифирных школ в провинции. Одним из любимых детищ Петра стала Морская академия. Готовилось открытие Академии наук.

В начале своего царствования он, по примеру венценосных предков, еще советовался с Боярской думой, пока не убедился окончательно, что собрание представителей знатных родов изжило себя, члены его к новым задачам не готовы и их решать не смогут. И учредил Правительствующий сенат, состав которого подбирался уже не по родству и знатности, а по способностям к административной работе. В период военных действий государство зачастую управлялось срочными указами Петра, из столицы отправлявшегося на театр боевых действий. Это были документы, не всегда даже правильно оформленные, написанные наспех на клочках бумаги. Существование Сената придавало работе над законами и их исполнению характер систематический, а в отсутствие царя именно коллективу сенаторов принадлежала верховная власть в стране. Самого венценосца представлял генерал-прокурор: «Сей чин яко око наше и стряпчий о делах государственных».

Однако не всё выходило благополучно с исполнением решений Сената, поскольку приходилось действовать с оглядкой на взаимоотношения государственных мужей. А они были непростыми. Особенно это чувствовалось, когда многие наиболее влиятельные персоны, приближенные к царю, – Меншиков, Апраксин, Шереметев, Головкин – в состав Сената не входили и оттого не всегда беспрекословно ему подчинялись. А у Меншикова вообще были особые отношения с одним из самых авторитетных сенаторов Яковом Долгоруким.

Оперативное управление страной через исполнение царской воли было возложено Петром на новый, передовой по меркам эпохи, административный аппарат, который заменил систему «приказов», пришедшую к началу XVIII века в ветхость. С 1718 года тридцать четыре приказа заменялись девятью коллегиями. Их президенты становились членами Сената, который мог теперь сосредоточиться исключительно на вопросах законодательства. По сути, появились классические «две ветви власти».

Становление новых учреждений ознаменовалось появлением в России профессиональной бюрократии. Что ж, без этого никуда. Без чиновников не может существовать ни одна государственная машина. Плохо, однако, что и введение президентов коллегий в состав Сената не помогло добиться полной эффективности этого органа. Постоянная зависть и вражда сановных вельмож приводила к тому, что стоило им собраться вместе в отсутствие царя, как начинались ссоры и перебранки.

Конечно, Петр хорошо знал об изъянах любой бюрократической системы и пытался их устранить, как мог. К сожалению, многие пороки бюрократии остались неуязвимы, но, как говорится, «начало – половина дела». Требовалось с чего-то начинать – и Петр начал. А все дела Отечества завершить – одной жизни, одного царствования никогда не хватит. Тем более Петр умер еще полным сил, он не успел состариться на троне.

О реформах Петра Великого написаны тома – это и научные, и художественные труды. Но, как ни странно, куда меньше подробных исследований деятельности петровских соратников, одним из которых был Александр Данилович Меншиков. Какое же место он занимал в этой блестящей плеяде?

Приступая к нашему повествованию о первом русском губернаторе Александре Меншикове, мы не можем не обрисовать ту историческую обстановку, в которой проходила юность нашего героя.

По сути, столь же радикально, как конец царствования Петра Великого разделил страну на две партии, так и начало его было ознаменовано противоборством двух группировок.

Нельзя назвать воцарение Петра периодом даже относительного спокойствия. Частые стрелецкие волнения, мятежный сподвижник протопопа Аввакума Никита Пустосвят и его раскольники, беспрецедентное соцарствование трех особ, столь поражавшее воображение современников как в Московском царстве, так и за границей. Из сообщения русского посланника в Венеции дворянина Волкова явствует, что ситуация вызывала у венецианского правительства большое недоумение. «Дож и весь сенат дивятся, как служат их царскому величеству подданные их, таким превысоким и славным трем персонам государским!» – приводит он слова одного из сенаторов.

Речь идет о том, что официально в России с 1688 года царствовали одновременно старший брат Иван и младший Петр, для них был изготовлен особый двойной трон. Фактической же правительницей государства была опекунша этих несовершеннолетних государей царевна Софья Алексеевна – их не самая старшая, но самая честолюбивая сестра.

Усиливающиеся властные аппетиты царевны Софьи, дочери царя Алексея Михайловича от его первого брака, требовали быстрого разрешения. Иначе страна могла оказаться втянутой в кровавый междоусобный конфликт. Тут недалеко было и до новой Смуты.

Наградной «угорский» золотой за Крымские походы с изображениями Петра I и Ивана V на одной стороне, царевны Софьи – на другой. 1689 год

Воодушевленная успехом своей дипломатии после заключения в Москве 21 апреля 1686 года (в результате продолжительных переговоров) вечного мира с Польшей на выгодных для России условиях, Софья почувствовала себя «самодержицей». Ей было чем гордиться: по договору поляки официально признавали Киев на вечные времена русским городом (что они оспаривали уже несколько десятилетий, считая Киев незаконно отнятым у Речи Посполитой). Правда, за эту уступку поляков Софья брала на себя обязательство нарушить мир с турками и организовать воинский поход на татарский Крым. Дополнительно Россия обязалась выплатить Польше огромную по тем временам сумму в 146 000 рублей.

Об этой цене дипломатической победы Софьи народу не сообщалось. Киев де факто – по итогам восстания гетмана Богдана Хмельницкого и победоносных русско-польских войн Алексея Михайловича – уже был в составе Московского царства. И трудно судить, нуждалось ли юридическое признание поляками Киева русским в столь больших затратах с русской стороны.

Впрочем, в воинском походе на Крым русская сторона была тоже кровно заинтересована. Хищнические набеги крымских татар регулярно опустошали южные русские окраины так же, как и польские.

Осмелев после своей дипломатической победы, Софья начала выпускать все государственные бумаги с титулом самодержицы, тем самым грубо попирая права своих братьев. Был даже писан портрет царевны со скипетром, державой и с короной на голове, хотя помазана на царство она вовсе не была. Пройдет время, и эта «преступная» парсуна и все оттиски с гравюры, послужившей ее «черновиком», будут разыскиваться по стране и безжалостно уничтожаться. А пока… Если единоутробный брат Софьи Иван, будучи безвольным, болезненным, почти слепым, не очень возражал против подобного порядка вещей, то единокровный брат Петр, деятельный, любознательный, наделенный богатырским здоровьем и амбициозный не менее сестры, примириться со все возрастающими властными претензиями Софьи не мог.

Становилось очевидным, что конфликт между сестрой и братом близится к развязке. Патрик Леопольд Гордон оф Охлухрис, на русский манер – Петр Иванович Гордон, выдающийся шотландский и русский военачальник, контр-адмирал русской службы, в своих записках использует термин «партии», говоря о сложившихся группировках сторонников Петра и Софьи. «Партии» были готовы пойти стенка на стенку.

Петр, однако, долгое время воздерживался от кардинальных мер. Ускорило окончательный разрыв бесславное возвращение русских войск из второго Крымского похода и желание Софьи представить его исход в выгодном свете, действительности вопреки. Петр был категорически против награждения военачальников, руководивших походом, чего Софья настойчиво добивалась, и прежде всего – для своего фаворита князя Василия Васильевича Голицына. С большим трудом удалось уговорить Петра на раздачу наград, после чего он, взбешенный, покинул Кремль и уехал обратно в село Преображенское, свою юношескую резиденцию, где в основном проводил время.

С этого момента началось открытое противостояние между Преображенским и Москвой. На стороне правительницы Софьи были стрельцы, на стороне Петра – потешное войско.

Царевна Софья Алексеевна. Гравюра по оригиналу А. Блотелинга.

Около 1688 года

Живший в XIX веке видный российский историк и исследователь, профессор Дерптского университета Александр Брикнер полагал, что устойчивая легенда о потешном войске Петра, которое являлось якобы отправной точкой организации новой военной системы в России, и о «мнимом значении в этом деле Лефорта» не заслуживают внимания. Петр познакомился с Лефортом после государственного переворота 1689 года, а так называемые «полки иноземного строя» уже широко внедрялись в русское войско наряду со стрелецкими полками и посошным ополчением, еще при отце Петра – царе Алексее Михайловиче. Как бы там ни было, кто бы его ни завел, но войско такое существовало, и в дошедшем до нас списке «потешных» нас интересует имя Александра Меншикова.

К 1687 году военные потехи Петра стали принимать более серьезный размах. В селах Воробьеве, Семеновском и Преображенском устраивались учебные баталии. В этих воинских играх и складывалась «русская гвардия». Петр Иванович Гордон часто помогал Петру советами, отправлял к нему своих людей – барабанщиков, флейтщиков, конюхов, чем вызывал недовольство самого Василия Голицына, влиятельного фаворита. Генерал Гордон оставался в стороне от участия в борьбе двух «партий», но, видимо, интуитивно чувствовал, что держаться надо Петра.

Но и от внимания стрельцов не укрылось усиление позиций мужающего Петра. Поэтому, быть может, в 1687 году Софье и не удалось добиться от них вразумительного ответа на вопрос: «Если бы я вздумала венчаться царским венцом, у стрельцов какая будет отповедь?» Даже изрядно облагодетельствованные царевной стрельцы сохранили верность патриархальному укладу и категорически отказались подавать челобитную о венчании женщины короной московских царей. Поддержка стрельцов была бы крайне важна для Софьи, так как они все еще составляли военизированную привилегированную касту русского общества. Многие иностранные хронографы, такие как Сигизмунд фон Герберштейн, Джером Горсей, Петр Петрей, Жак Маржарет, именовали их русскими янычарами.

Тем не менее 7 августа Софья созвала стрельцов к Кремлю, что и послужило сигналом для окончательного разрыва между правительницей и Петром.

Той же ночью к Петру в Преображенское явились некие лица в сопровождении стрельцов с докладом о том, что в столице составился заговор против царя и его матери – вдовствующей царицы Натальи Кирилловны. Известно, что Петр очень испугался. По воспоминаниям Гордона, это было так: «Петр прямо с постели, не успев надеть сапоги, бросился в конюшню, велел оседлать себе лошадь, вскочил на нее и скрылся в лесу; туда принесли ему платье; он наскоро оделся и поскакал в сопровождении немногих лиц в Троицкий монастырь, куда, измученный приехал в 6 часов утра. Его сняли с коня и уложили в постель. Обливаясь горькими слезами, он рассказал настоятелю Лавры о случившемся и требовал защиты. Стража царя и некоторые царедворцы в тот же день прибыли в Троицкий монастырь. В следующую ночь были получены кое-какие известия из Москвы. Внезапное удаление царя распространило ужас в столице, однако клевреты Софьи старались держать все дело в тайне или делали вид, что оно не заслуживает внимания».

Некоторые ставят в укор царю, что он первым делом подумал о личном спасении, а не об опасности, грозившей его родственникам. Но винить его за бегство – значит не помнить предшествовавшие события жизни Петра. Или просто не обладать даром эмпатии, сочувствия. Петр, верхами ускользающий от опасности, – всего лишь пятнадцатилетний подросток. Как бы ни окреп он к тому времени физически, как бы ни желал власти и что бы ни думал о своих способностях править страной, а всего пять лет назад он, десятилетним ребенком, пережил уже один Стрелецкий бунт, и в памяти его накрепко засели ужасы дворцового переворота, когда убиты были близкие ему люди, дядья по матери. Могли растерзать и самого царевича. Через кровь родных, увы, добрался Петр до того самого сдвоенного трона с окошечком в спинке, проделанном, чтобы сестрица или ее люди могли подсказывать соправителям, что им говорить и делать. Считалось, что и нервный тик, и припадки раздражения, буйства, не покидавшие Петра всю его жизнь, вызваны были нервным потрясением 1682 года. Только представь себя, современник, на мгновение мальчиком-третьеклассником (и даже не школьником, привыкшим жить в коллективе и выстраивать в нем отношения, а просто домашним балованным дитятком), перед которым разворачивается дикая сцена: толпа мужиков в сбитых на бок шапках, с раззявленными в злобном вопле черными провалами ртов в обрамлении взлохматившихся бород, топот ног, стук бердышей, звон и лязг клинков, крики и стоны умирающих жертв… Вряд ли это стало бы для тебя приятно волнующим воспоминанием о забавном приключении. Ощущение, что смерть вернулась за ним вместе с «янычарами», погнало юношу из Москвы, готовой, как ему казалось, снова захлебнуться кровью.

Но были, наверное, и те, кто чувства молодого человека понимал. И готов был разделить с ним опасность. В весьма правдоподобном изложении Алексея Толстого, автора романа «Петр Первый», ставшего классикой русской литературы и устойчивой частью канона общественного восприятия первого российского императора, Александр Меншиков все это тревожное время неотступно был при царе. Якобы именно он, бросившись на другом коне вслед государю, с одеждой Петра в руках, первым нагнал его и успокоил.

В историческом исследовании уже упоминавшегося выше Александра Брикнера нет подтверждения этого факта. Более того, историк полагает, что исключительное доверие к Меншикову со стороны царя сложилось позже, при взятии Нотебурга, и возвышение «пирожника» началось именно тогда.

11 октября 1702 года, в ходе Северной войны, под натиском русской артиллерии шведский гарнизон крепости, построенной новгородцами, но отобранной некогда у русских, капитулировал. Комендант крепости вручил Петру символический ключ от города, который укрепили на западной башне крепости как аллегорию того, что отныне отворены врата в землю неприятеля, и она снова стала русской. Город был переименован царем-победителем в Шлиссельбург, в переводе на русский – ключ-город. Петр придавал большое значение этому событию и, если бывал в Петербурге 11 октября, каждый раз отправлялся в Шлиссельбург, чтобы на Ореховом острове торжественно отметить свою викторию. Комендантом-губернатором Шлиссельбурга Петр назначил бомбардира-поручика Преображенского полка Меншикова. К слову, в этом же чине участвовал в осаде Нотебурга и сам царь.

Нет, кажется нелогичным заключение А. Брикнера о том, что Александр Данилович Меншиков начал свое стремительное возвышение только после взятия Орешка. Совершенно очевидно, что к моменту этой знаковой для русских победы Меншиков уже был одной из ключевых фигур в окружении царя Петра. Ведь еще за пять лет до этого в одном из известных эпизодов, связанных с Великим посольством, Меншиков уже входил в узкий круг, образованный всего десятком молодых людей, обучавшихся корабельному делу на Саардамских верфях вместе с самим Петром. И уже тогда выполнял функции денщика и личного казначея царя.

Бегство юного Петра в Троице-Сергиеву лавру, расторопный Меншиков нагоняет государя с одеждой в руках

В «Дневных записках» Ивана Афанасьевича Желябужского – московского чиновника и одного из первых русских мемуаристов – Александр Меншиков уже в 1698 году упоминается как сержант Преображенского полка. То есть он числился в главной из весьма немногочисленных еще частей новой регулярной армии. Звание, допустим, сравнительно невысокое, но заметное. При этом подозревать Желябужского в стремлении угодить Меншикову, подольститься к нему нет никаких оснований, поскольку Иван Афанасьевич умер задолго до восхождения Александра Даниловича к высотам власти и влияния. Таким образом, комендантом Шлиссельбурга, важнейшего стратегического объекта, в лице Меншикова стал опытный и пользовавшийся абсолютным доверием царя военный.

Другое дело, что в последующие годы Александр Данилович победоносно и стремительно продолжил свое восхождение, а это удавалось далеко не каждому. Известен не только случай Александра Кикина, чья карьера, долгое время шедшая вровень с меншиковской, а впоследствии и жизнь резко оборвались из-за взяточничества и интриг против царя. Ещё более показателен пример Сергея Леонтьевича Бухвостова, которому Петр Великий всегда благоволил, называл «первым российским солдатом» за то, что тот когда-то первым откликнулся на набор в потешное войско. Бухвостов верно и преданно служил Петру и России, в каждом из сражений Преображенского полка был среди храбрейших, неоднократно ранен. Однако, по всей видимости, никаких организационных талантов он не имел и поэтому закончил свою многолетнюю и честную службу всего лишь капитаном гвардии. За смелость и преданность он был достойно вознагражден, но одних этих качеств было мало для того, чтобы сделаться сподвижником Петра Великого, практически встать рядом со своим государем. Столь же сомнительным кажется предположение, что взлет Меншикова связан с кончиной Лефорта (дескать, если бы Франц оставался в живых, то не допустил бы такого возвышения своего «протеже»). Правильнее будет полагать, что личность такого масштаба, как Александр Данилович Меншиков, обязательно была бы оценена Петром по заслугам.

Со всей определенностью историки обозначают только дату и место рождения нашего героя: 16 ноября (по старому стилю 6 ноября) 1673 года в Москве.

Мы говорили на страницах этой книги о нескольких версиях происхождения Меншикова. Попробуем взглянуть на эту тайну здесь с другого ракурса. А именно кто поддерживал ту или иную версию происхождения нашего героя? Может быть, происхождение или сословные интересы апологета той или иной гипотезы прольют свет на причины, по которым он столь уверенно придерживался одного мнения и старался поскорей опровергнуть другое.

Итак, по наиболее распространенной версии, популяризированной Алексеем Толстым, Алексашка Меншиков – простолюдин, уличный торговец пирожками, замеченный другом Петра Францем Лефортом. Противники этой гипотезы полагают, что боярская верхушка придумала этот эпизод в целях уничижения выскочки.

Сторонником первого суждения выступал известный русский историк, публицист и общественный деятель Николай Иванович Костомаров. Кем же был он по происхождению сам? Оказывается, знаменитый историк по рождению являлся крепостным. Его отец, помещик Воронежской губернии Иван Петрович Костомаров, сторонник Просвещения, взял в жены крепостную крестьянку Татьяну Петровну Мельникову, которую присмотрел из дворовых девок. Просвещенный помещик отправил крепостную невесту в московский частный пансион. По стечению обстоятельств брак был заключен уже после рождения сына Николая, который становился в силу действовавшего тогда в России законодательства крепостным своего отца. К сожалению, Иван Петрович не успел оформить родительские права должным образом: внезапная трагическая смерть оборвала его жизнь. Может быть, в этом кроется причина того, что знаменитый историк так рьяно защищал легенду о простонародном происхождении выдающегося государственного деятеля. Николаю Ивановичу Костомарову в его «Русской истории в жизнеописаниях ее главных деятелей» юный Меншиков виделся остроумным и бойким мальчишкой, который балагурством подманивал покупателей к своим лоткам с пирогами.

«Случилось ему проходить мимо дворца знаменитого и сильного в то время Лефорта; увидев забавного мальчика, Лефорт позвал его к себе в комнату и спросил: “Что возьмёшь за всю свою коробку с пирогами?” – “Пироги извольте купить, а коробки без позволения хозяина я продать не смею”, – отвечал Александр – так звали уличного мальчика. “Хочешь у меня служить?” – спросил его Лефорт. “Очень рад, – отвечал тот, – только надобно отойти от хозяина”. Лефорт купил у него все пирожки и сказал: “Когда отойдёшь от пирожника, тотчас приходи ко мне”. С неохотой отпустил пирожник мальчика и сделал это только потому, что важный господин брал его в свою прислугу. Меншиков поступил к Лефорту и надел его ливрею».

Как уже говорилось, и диплом Священной Римской империи (на латыни), и жалованная грамота Петра I князю Меншикову (на русском языке) утверждали, что князь происходил из литовских дворян: «оная провинция есть отчизна твоя». Напоминаем, что в те времена Литвой называлась вся восточная территория Речи Посполитой, которая непосредственно Польшей не являлась. В нее входили территории современной Западной Украины, Белоруссии и Литвы.

Того же мнения придерживался и Александр Сергеевич Пушкин: «…Меншиков происходил из дворян белорусских… Он отыскивал около Орши своё родовое имение. Никогда не был он лакеем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину».

Мальчик Алексашка Меншиков торгует пирогами у дворца

Это мнение напрямую смыкается с достаточно правдоподобной гипотезой о шляхетской родословной Александра – о том, что его отец (или дед?) был взят в плен во время русско-польских войн Алексея Михайловича и принадлежал, как уже говорилось, к рыцарскому роду Менжик герба Венява либо герба Вадвич.

Что, кстати, отнюдь не противоречит сообщениям других источников о том, что Александр родился в семье придворного конюха. Наоборот, оно делает вполне закономерным его появление в «потешных войсках» молодого царя Петра. Польские шляхтичи (а точнее, белорусско-литовские паны) в ту эпоху были лучшими наездниками и фехтовальщиками, нежели московские дворяне, поэтому принятие захваченного в плен удальца на царскую службу, а затем и его приближение ко двору, вполне правдоподобны. Более того, как мы уже говорили, зачисление самого Александра Даниловича на службу в потешный полк Петра выглядит весьма логичным. Ввести в ближний круг юного царя правильнее было людей, никак не замеченных в связях с прежними боярскими, княжескими и даже дворянскими родами. А в те годы практически второй русской Смуты, стрелецких бунтов, хованщины, противостояния Нарышкиных и Милославских, темных манипуляций и интриг царевны Софьи быть полностью уверенным нельзя было ни в одном из коренных семейств Московского царства. В этой ситуации отпрыск одного из пришлых родов (причем явившихся в Россию совсем недавно) идеально подходил для роли поверенного, денщика и адъютанта.

На наш взгляд, догадку о западном происхождении нашего героя подтверждает и этимология фамилии Меншиков. Если бы она принадлежала исконно русскому роду, ее происхождение можно было возвести к прозваниям Меньший, Меньшой, Малой, Малец, Малый. Но тогда фамилия героя звучала бы как Меньшов, Малов, Мальцев. Определения-прозвища Меньшик или Меншик в русском языке отсутствуют. Зато они весьма характерны для западных славян – поляков, чехов, сербов и хорватов. Словцо Mężyk, с носовым «н» перед «ж», переводится как озорное присловье «муженёк», «дружочек» или не менее забавное определение своего ближнего – «тот человек».

Легенда о торговле пирогами в этом случае кажется не столь убедительной. Хотя, с другой стороны, пока Петр был совсем мал и не набирал еще «потешного войска» (то есть не достиг 13 лет), бывшие верные слуги его отца вполне могли бедствовать. По крайней мере, большее количество верных слуг Алексея Михайловича из его колоссального царского подворья наверняка было вышвырнуто на обочину жизни. Уж, конечно, Софья не стала бы содержать на полном довольствии огромный штат ездовых, конюхов, телохранителей, псарей, сокольничих, загонщиков и т. п. своего отца. Во-первых, затратно, а во-вторых, велика вероятность, что они примут сторону не дочери, а сына покойного государя. Проще всех разогнать или хотя бы на время отдалить от царских особ, разослать по иным «городам и весям». Но, думается, прежнему двору не очень-то хотелось покидать Москву. У многих уже были собственные «добрые дворы», «хозяйства». Москва ведь жила полусельской жизнью. У каждого мало-мальски справного дворянина и даже мещанина был сад, огород, конюшня, хлев, ледник, курятник. У кого-то – мельница, у всех – пекарни. Таких из Москвы быстро не выкуришь.

Конечно, эти люди были готовы понести определенные «лишения» во время междуцарствия и, перетерпев лихие времена, дождаться заветного мгновения, когда снова понадобится их верная служба. Вот Петр подрастет…

В эти-то годы, когда челядь (и даже «служилые дворяне») с бывших царевых угодий сидели «без службы», они вполне могли чем угодно промышлять, лишь бы выжить. И выгонять каждый день сыновей со двора с лотками на ремнях через плечо.

И они дождались! Петр возмужал и, прислушавшись к мудрым советникам, набирал гвардейцев в свой первый «потешный полк» из отцовского ближнего окружения, выставленного Софьей за порог и пока сидящего без дела.

«Как скоро его светлость явился в эту роту, тотчас же был принят его величеством в число солдат (в октябре 1691 года), потому что он отличался красивой наружностью и счастливой физиономией и в своих речах, возражениях и ответах. Равно как и в своих приемах, обнаружил бойкий живой ум, здравый рассудок и добросердечие». Это свидетельтво мы читаем у историка С. М. Соловьева. Надо заметить, и в трудах больших ученых трудно отделить документальные свидетельства от фольклорных. Тем не менее описание – яркое и лестное.

Польша и Литва в XVII веке

Вот так, еще подростком, бойкий юноша Меншиков попадает в поле зрения царя и вскоре становится наперсником его игр, неотступно следует за ним в путешествиях, принимает участие во всех начинаниях, в первую очередь в создании знаменитых «потешных полков». Наперсник даже внешне – под стать помазаннику, который всю жизнь в буквальном смысле возвышался над своим окружением: в Меншикове росту – два аршина и двенадцать вершков, то есть всего на два вершка уступает царю-великану. Они практически неразлучны. В 1693 году царь-капитан назначает друга-Алексашку бомбардиром своего Преображенского полка.

В княжеском гербе Меншикова есть одна деталь, рассказать о которой самое место – здесь (не исключено, что украшала она и утерянный герб графский). На центральном щитке и над одним из рыцарских шлемов изображено коронованное сердце. Изображения коронованного или горящего сердца имелись и на керамических бело-синих плитках, которыми отделают интерьеры будущего дворца Меншикова в Санкт-Петербурге. Эта редкая в геральдическом «языке» – и единственная в русском гербовнике! – эмблема означала преданность «сердечного друга» своему сюзерену. Не мог не внедрить ее в свой герб тот, кого в юности царь называл «Herzenkind» – «дитя сердца», и кто письма царю подписывал – «от всего моего верного сердца». «Дружочек», словом, «друг сердечный».

…Судьба даровала царевне Софье семь лет у власти. Справедливости ради надо отметить, что общая направленность как внешнеполитической ее деятельности (Крымские походы), так и внутриполитической (переустройство страны на европейский лад) были вполне в духе будущих грандиозных петровских преобразований. Правда, фаворит царевны Софьи – Василий Голицын – был поклонником французского Просвещения, иезуитов и короля Людовика XIV, а Петр, напротив, французского влияния на себе практически не ощутил. Ему был ближе и интересней опыт иных европейских стран.

Утвердившись на русском престоле, Петр, естественно, стремился упрочить свое положение успешными внешнеполитическими действиями. На момент прихода к самостоятельному правлению Петра Алексеевича вопрос с Польшей можно было считать решенным. Теперь первостепенными задачами становились выходы к Черному и Балтийскому морям. От этого зависели обуздание хищнических набегов Крымской орды и оттеснение Швеции с исконно русских побережий Балтики.

Швеция на тот момент представляла собой могущественную морскую державу, обладала опытной и эффективной армией. Ее границы, кроме сегодняшней Швеции, охватывали Финляндию, современные Эстонию и Латвию, часть Карелии и даже несколько территорий современной Германии. По сути, это была империя. К схватке с таким противником Российское царство было еще совершенно не готово. И Петр прекрасно отдавал себе отчет в этом.

Как гласит народная мудрость, «умный учится на чужих ошибках». Поэтому неудачи Крымских походов Софьи и Голицына о многом сказали юному Петру. В ту эпоху подвластные Москве земли от Крыма и Черного моря вообще отделяли огромные незаселенные пространства, бездорожье, отсутствие опорных крепостей, поэтому военные походы против последнего осколка Золотой Орды и стоявшей за его спиной могущественной Османской империи требовали тщательной организации и колоссальных финансовых вложений. Стратегический гений Петра подсказал ему единственно правильное решение.

Наиболее близкой к Москве турецкой цитаделью был Азов. Завладев им, Россия получала выход в Азовское море, а значит, возможность атаковать восточное побережье Крыма в обход считавшегося неприступным Перекопа, а также штурмовать с моря и суши Керченский пролив, за которым уже Черное море.

Часть войска Петр отправил под командованием боярина Шереметева непосредственно против Крыма, чтобы нейтрализовать татарскую конницу, которая могла бы прийти на помощь турецкому гарнизону. Основное войско под командованием Гордона пошло на Азов. Несколько позднее, чтобы не обогнать пешее войско, вниз по течению Дона двинулись и струги, груженные припасами, мортирами, ядрами. На одном из этих стругов находились царь, Франц Лефорт и расторопный царский адъютант Александр Меншиков.

Значение легендарных Азовских походов Петра как первых шагов на долгой и многотрудной дороге к утверждению страны в статусе великой морской державы трудно переоценить. Но важны они были и для биографии нашего героя: именно в этих походах бомбардир Преображенского полка Александр Меншиков получил боевое крещение.

Хотя взятие Азова еще не выводило Россию напрямую к берегам Черного моря, одержанная здесь победа обещала открыть большие перспективы, приблизить Россию к достижению заветной цели и окрылить Петра.

В первой военной кампании молодого царя на его стороне выступила украинская Гетманщина во главе с Мазепой, а противниками, помимо Османской империи, являлись Крымское ханство и Тарковское шамхальство – молодое государство, возникшее на северо-востоке Дагестана после крушения более древнего кумыкского государственного образования. Тарковское шамхальство обладало очень важными стратегическими позициями в самом Дагестане и влияло на экономические и торговые связи с Россией и несколькими другими государствами.

Первый Азовский поход, впрочем, не позволил решить все задачи, которые ставил перед собою русский царь. Главным достижением кампании было занятие русскими двух каланчей, стоявших на противоположных берегах в устье Дона, выше Азова. На этих сооружениях турками были укреплены стальные цепи, препятствовавшие движению кораблей по Дону в море. Так что ликвидацию этих цепей, перекрывавших для нас Дон в течение нескольких сотен лет, можно было уже считать большим шагом вперед.

Вдохновленное удачным рейдом Шереметева, в результате которого был взят важнейший опорный пункт крымцев за пределами полуострова – Кизикерман, в апреле 1695 года царское войско от Всехвятского моста на Москве-реке двинулось на Азов. Во главе каравана, растянувшегося на несколько верст, на высокой корме царского струга Петр, Франц Лефорт, Автоном Головин и Алексашка Меншиков, «еще не нюхавшие пороху», покуривали трубки, всматривались в пустынные неведомые берега, балагурили и спорили о том, кто из них первым войдет в басурманский Азов, освобожденный от врагов Христовой веры.

Надо признать, что до подхода к самому Азову каких-либо конкретных тактических действий начинающими полководцами запланировано не было. На струге Петра царила беспечность, поддерживаемая веселыми рассказами Меншикова. Что за крепостца Азов и как воевать ее, никто не понимал. Думалось: на месте будет видно, авось разберемся.

Главнокомандующего как такового не было, походом командовал военный совет из трех «енералов»: шотландца Патрика Гордона, швейцарца Лефорта и русского боярина Автонома Головина. Сам царь формально числился в этом походе капитаном бомбардирской роты Преображенского полка.

На одном из перевалочных пунктов в Паршине царская свита отписала в Москву князю Ромодановскому, оставшемуся приглядывать за столицей: «Мин хер кениг… Холопи твои генералы Автоном Михайлович и Франц Яковлевич со товарищи – в добром здоровии, и нынче из Паншина едем в путь в добром здоровии же… В марсовом ярме непрестанно труждаемся, и про твое здоровье пьем водку, а паче – пиво…»

Соавторам коллективного послания кое-как удалось поставить свои подписи под письмом: «Франчишка Лефорт… Олехсашка Меншиков… Петрушка Алексеев…»

Впрочем, когда караван причаливал к Митешовой пристани невдалеке от Азова, уже никто не шутил, и даже трубки потушили. Каждый, от простого солдата до московского царя, ощутил близость смертельной опасности.

На выжженных полях, за которыми маячил Азов, валялись мертвые лошади да разбитые, сгоревшие телеги. Это войско Гордона, пришедшее по суше первым, переведалось уже с ногайской конницей. Та налетала, как правило, из-за холмов с тыла, с фланга, осыпала русских горящими стрелами. Проносясь по касательной, секла кривыми саблями, хватала, что плохо лежит, и снова уносилась за холмы.

Следуя от Митишевой пристани к Азову, царь и Меншиков вовсю крутили головами, ожидая нападения ногайцев. Но Гордон – в честь царского прибытия – выставил усиленные дальние дозоры, держал наготове запорожских казаков Мазепы, расставил легкие пушечки: чуть что – бить по холмам картечью. И татары в этот раз не сунулись. До лагеря Гордона добрались без происшествий.

Отсюда уже были видны каменные высоченные азовские стены и башни. Настоящая цитадель!

Вся численность московского войска, прибывшего и по суше, и на стругах по Дону, составила 31 000 человек. В азовской цитадели сидел всего-то семитысячный турецкий гарнизон под командованием Хасана Арслан-бея. Но колоссальные стены и узкие частые бойницы цитадели обеспечивали туркам значительное преимущество. Кроме того, с тыла московскую рать продолжала щипать татарская конница – и сколько тысяч всадников там было, одному Богу известно. А с моря в Азов продолжали прибывать подкрепления.

Гордон принял на себя непосредственное командование полками, вставшими против азовской цитадели с юга (у него имелось примерно 9500 воинов, 43 дальнобойные пушки и 10 мортир). Артамон Головин со своими полками встал с восточного, правого, фланга (у него было 7000 солдат и стрельцов), с этой стороны находилась и ставка Петра (то есть, по всей вероятности, здесь был и Меншиков). Под рукой царского друга Франца Лефорт оказалось самое сильное войско – около 13 000 человек, 44 тяжелые пищали и 104 мортиры. Лефорт встал с запада от крепости – на левом фланге. С 2 июля начались осадные работы…

Петр приступил к обязанностям первого бомбардира Преображенского полка и одновременно фактического руководителя всей кампании. Разумеется, чтобы совмещать столь разнородные обязанности, требовался волевой, компетентный и распорядительный адъютант. Им и был Меншиков.

Итак, Петр и трое полководцев – Гордон, Головин и Лефорт – начали обсуждать, как одолеть им азовские стены. Из Турции морем, галерами и шнявами, заходившими в устье Дона, велась бесперебойная поставка продовольствия и боеприпасов в Азов, посему было понятно, что взять крепость измором не получится. Меншиков вызвался с малым отрядом совершить разведывательный рейд по окрестности. Воротившись, доложил, что к ногайцам прибыло подкрепление, а стало быть, теперь нельзя исключить и совместной атаки конных степняков и осажденных турок, которые могут решиться на вылазку из крепостных стен.

Лефорт тут же начал настаивать на штурме. Все согласились с ним. Решили атаковать с двух флангов и по центру одновременно. Идти в лоб выпало Гордону. Петр со своими бомбардирами два дня обстреливал из единорогов и малых мортир стены и город. Затем, перед сигналом к штурму, поскакал с Меншиковым к ставке Гордона.

Грянули барабаны, заревели трубы… С развернутыми знаменами главная колонна Гордона двинулась на ворота. Петр усилил эту колонну, как мог: придал ей несколько рот своей гвардии – преображенцев и семеновцев, да еще казаков и стрельцов.

Именно тогда и удалось захватить две «каланчи». Так в войске называли каменные башни, возвышавшиеся на обоих донских берегах. Алексашка подсказал «господам генералам» кликнуть добровольцев, пообещать по десяти рублев за взятие каланчей. Вызвалось до двухсот донских казаков, им в подкрепление отрядили солдат (вёл их Меншиков – ему Петр сказал: «Сам присоветовал, вот сам и отвечай!»), и ночью, подобравшись к одной каланче, подорвали железные ворота. Ломами отвалили гнутое железо, ворвались. Турок там было около тридцати человек, половину зарубили, половину скрутили. В каланче насчитали пятнадцать пушек. Бомбардир Меншиков тут же приказал их развернуть – и палить через Дон по каланче, что напротив. Палили так, что из второй каланчи турки сами ушли. Половину солдат Меншиков сразу туда отрядил – на пяти лодках.

«Дело было великое, – так написал об этом Алексей Толстой в своем романе. – Дон свободен».

А вот штурм самого Азова захлебнулся – янычары дрались выше всех похвал, защищая свою самую северную крепость.

В начале августа полки Лефорта, которым было придано 2500 донских и запорожских казаков, снова двинулись на Азов, но и эта попытка не принесла желаемого результата. В осадном лагере воцарилось уныние: после неудачного штурма в русском войске недосчитались около 1500 человек – убитыми и тяжелоранеными.

План осады и покорения Азова русской армией в 1695 и 1696 годах

Чем дольше шли сражения, тем очевидней становилось всем несовершенство русской армии. И прежде всего, стрелецкого войска. Да, оно побеждало при царе Алексее Михайловиче, отце Петра, и поляков, и мятежных казаков Стеньки Разина, но явно не было готово к войне с армиями двух воинственных империй, оттеснивших Русь от двух морей. Стрельцы с большим запозданием, как будто нехотя, повиновались приказам, ломали строй. И в целом взаимодействие между разнородными подразделениями русского войска осуществлялось из рук вон плохо. «Русские янычары» воевали по-своему, полки иноземного строя – по-своему, казаки – по-своему. Дисциплина и воинский дух были в самом зачатке.

Но что было хуже всего, стрельцы со времен Ивана Грозного выродились в отдельное сословие, даже некую касту. У каждого было подворье, хозяйство, сады-огороды, батраки… А главное, стрельцы все больше превращались в отдельную политическую силу, к которой всё чаще шли на поклон различные боярские и княжеские кланы в своей борьбе за власть: заигрывали, соблазняли вооруженных людей. «Российским янычарам», не в меру избалованным столичными привилегиями, уже казалось дикостью идти на смерть здесь, под немилосердным южным солнцем, в тысячах верст от своих богатых, огороженных высокими частоколами дворов. Как там пел народ о Стеньке, в конце концов стрельцами побежденном? «Нас на бабу променял»? Вот-вот…

Увы, не были они уже той силой, которая сначала завоевала для Ивана IV Казань и Астрахань, а потом на протяжении четверти века вполне успешно противостояла армиям сразу нескольких сильных европейских стран. Безнадежно ушло их время: в каждом штурме они первыми теряли отвагу и силу натиска, начинали пятиться…

Возможно, именно тогда Петр и понял, что ему необходима как воздух новая армия. И, возможно, привела Петра к этим мыслям особенно заметная на фоне бесполезных стрельцов отчаянная храбрость Алексашки Меншикова. Петр видел, как Алексашка с криком, с обнаженной шпагой, проскакал сквозь отступающее стрелецкое войско в сторону турецкой крепости, многих вдохновил своим примером, увлек за собой – и тем самым остановил беспорядочное бегство штурмовой колонны. Видел и окровавленную шпагу Алексашки. Тот законно хвастался своими подвигами – как заколол турецкого агу, отобрал османское имперское знамя… «Уж ага у меня на шпаге, а все верещит, ятаганом машет! Вот какие у турок начальники!» – такие слова вложил в уста Меншикова Алексей Толстой в своем «Петре Первом», описывая этот эпизод Азовского похода.

Фантазия выдающегося русского прозаика, разумеется, при этом опиралась на глубочайшее изучение доступных тогда документов эпохи. Как мы знаем, русские прозаики со времен Пушкина и Льва Толстого при описании исторических событий работают даже скрупулезнее иных ученых-историков – ведь литераторам надо описать реалистично и зримо, в движении, каждую деталь той или иной исторической сцены. Поэтому русский исторический писатель кропотливо изучает не только документы, относящиеся непосредственно к событию, но и всю эпоху в мельчайших нюансах – исторические костюмы, нюансы зодчества, вооружения, религии, культуры и, конечно, не ошибиться в языковых характеристиках народа и его правителей. Именно поэтому мы считаем себя вправе приводить здесь, по мере надобности, и некоторые фрагменты исторических романов, ставших классикой (разумеется, ссылаясь на источник).

Отчаянность Меншикова была вполне возможна – и вполне объяснима. Удивительной показалась бы она скорее уж у кого-нибудь из родовитых. Тот же Иван Тихонович Посошков, сам из простых – сын ремесленника, вышедший в купцы и водочной торговлей наживший себе дома в Новгороде и Москве, обращал внимание государя на дворян, «что попечение о том не имеют, чтоб неприятеля убить, а о том лишь печется как бы домой быть, а о том еще молятся и Богу, чтоб рану нажить легкую, чтоб не гораздо от нее поболеть, а от великого государя пожаловану б за нее быть, а на службе того и смотреть, чтоб где во время бою за кустом притулиться…». С такими людьми, держащимися, по словам Посошкова, принципа «Дай бог великому государю служить и сабли из ножен не вынимать», славы не добудешь и интересы Отечества не отстоишь. Что им слава, что им Отечество – у них хозяйство есть, его бы не потерять. А Меншикову саблю в ножнах оставлять было незачем, потому что терять ему было нечего. Может, и не бывало на его плечах лотка с «пирогами с зайчатиной», но и богатства не было за его плечами. Терять нечего, а приобрести в бою кое-что можно. Даже – многое.

Как знать, может, тогда-то юный русский царь, ставший свидетелем первых ратных подвигов «своего Алексашки», и возмечтал впервые, чтобы только из таких воинов, как его верный друг, состояла вся русская армия.

А Меншиков умел уже не только геройствовать, но и думать. Из своего боевого опыта он быстро делал выводы, которые были бы большой удачей и для маститого полководца. Своими наблюдениями он поделился с Петром и тремя генералами на военном совете и заслужил похвалу многоопытного Гордона.

– Вооружение у них способнее нашего, – утверждал Меншиков, когда ему дали слово. – Ятаганы – бритва! Пока ты его шпагой али бердышом, он три раза голову снесет. Так что, покуда мы стен не проломаем, – турок не одолеть. Стены надо ломать. А солдатам вместо длинного оружия – ручные бомбы да казачьи шашки!..

В этом монологе, также взятом нами из романа А. Н. Толстого, определенно есть большая доля авторской фантазии, но суть размышлений лучших солдат и командиров русского войска передана, думается, точно.

«Ломать стены» можно было только минами – вести подкопы. То есть предстояла очень долгая, опасная (прямо возле стен коварного и сильного врага) работа. При этом продовольствие у русского войска было уже на исходе, и следовало вдобавок с опасной работой еще и поторопиться.

На 25 сентября был назначен окончательный штурм крепости. В этот день Семеновскому и Преображенскому полкам, поддержанным казаками Мазепы, удалось захватить две башни и ворваться в город. Вести штурмовые колонны Петр поручил на этот раз своему бывшему стольнику Федору Апраксину.

На одну из взятых башен Азова вскарабкался и Меншиков. Жаль, в пылу боя не было времени и оглянуться, видят ли снизу его Петр и Лефорт?!

Турки, однако, успели перегруппироваться, и Апраксин, не поддержанный стрелецкими частями, вынужден был отступить.

Штурм Азова в 1695 году. Схватка Меншикова в рядах русской гвардии с янычарами в проломе стены

В первых числах октября было принято решение осаду с крепости снять. Русские покинули свой лагерь. Но 3000 стрельцов были оставлены в захваченных оборонительных каланчах, названных «Новосергиевским городом». Эти каланчи сыграют неоценимую роль во время второго Азовского похода.

…Одаренность Петра как военачальника и его умение анализировать просчеты и поражения, чтобы использовать опыт для достижения желаемого результата, отмечались не раз. Неудача первого Азовского похода, обусловленная в том числе и отсутствием морского флота, подтолкнула царя начать масштабное строительство кораблей на верфях в Воронеже. Город выгодно располагался на лесистом берегу реки, которая была притоком Дона. И лес-то какой – всё больше дубравы, самое то для судостроителя.

В этот период центр управления государством практически переместился из Москвы в Воронеж. Петр бывал в городе более десяти раз, издавал указы и принимал важные государственные решения. Именно здесь через несколько лет Петр даст поручение Меншикову строить крепость на Балтике (по макету самого царя), которая известна нам сегодня как Кронштадт. На реке Воронеж в течение пятнадцати лет строились парусные многомачтовые красавцы-корабли для первого в истории нашей страны регулярного военно-морского флота.

Да как споро принялась Россия за дело! Если первая галера сошла на воды реки Воронеж 2 апреля 1696 года, то 27 мая на волнах качались уже 22 галеры, в сопровождении мелких суденышек вошедшие в Азовское море. А всего менее чем за год, ко второму азовскому походу, там смогли сладить более двухсот кораблей. С их помощью и удалось взять наконец неприступную прежде крепость Азов. Со временем в Воронеже появилась и Немецкая слобода, как в Москве, были построены дома для Меншикова (уже князя) и Апраксина (уже графа).

День 2 апреля 1696 года, когда в торжественной обстановке были спущены на воду большие гребные суда – галеры «Принципиум», «Святой Марк» и «Святой Матвей» – и стал днем основания Военно-морского флота России. Конечно, это были ещё не полноценные корабли, а всего лишь речные суда ограниченной мореходности, которым ставилась задача пройти через устье Дона и блокировать Азов, не позволяя туркам перебрасывать к нему подкрепления и припасы водным путем. Для этого требовалось прежде всего нарастить в кратчайшие сроки флот количественно, ради чего не жалели ни сил, ни средств.

Личный состав флота под командованием Франца Лефорта был укомплектован 4225 солдатами. Численность сухопутной армии составила теперь 75 тысяч человек (в два раза больше численности войска первого похода). В состав армии на этот раз вошли и донские казаки – около 5 тысяч человек. Главнокомандующим сухопутными войсками был назначен боярин Алексей Шеин. Общее руководство походом по-прежнему осуществлял сам Петр I.

Меншикову пока, как видим, серьезный пост не доверен. Он, конечно, рвется в бой, готов в любом ответственном деле покрыть себя славой, но… То ли его оттесняют родовитые, то ли сам Петр еще не набрал достаточно авторитета, чтобы, вопреки традиции и недовольству знати, вручить сыну конюха важную должность. А, может быть, просто царю лучше пока храброго и преданного, сметливого и наблюдательного Меншикова держать при себе. В первые годы царствования так безопасней, спокойнее.

Второй поход начался с прорыва русских кораблей и «лодочного флота» в Азовское море. Там Петру удалось отбить все атаки турецкого флота, который вновь попытался прийти на помощь осажденному Азову. Верится, что Меншиков не мог не принимать участие в этих баталиях. И уж, конечно, наблюдал за происходящим, все примечал и оценил, что такое блокада большой крепости с моря. Этот опыт вскоре понадобился Александру в Северной войне.

К слову, в ходе боевых действий по взятию Азова впервые русской армии удалось добиться взаимодействия флота и армии. Одновременно с действиями парусных и гребных судов у стен крепости сосредоточились и сухопутные войска.

Командование войсками на этот раз было приведено в больший порядок. Боярин Алексей Семенович Шеин (в первом походе он командовал петровской гвардией – Преображенским и Семеновским полками, которые показали себя с лучшей стороны, даже ворвались в Азов, но не были поддержаны стрельцами и казаками и вынужденно отступили) разделил свое войско на три «генеральства» (дивизии по-нашему). Гордон и Головин, по сути, сохранили посты. Третью дивизию принял генерал Ригимон. Лефорт теперь возглавил флот.

Меншиков с его народной смекалкой подсказал Петру: пообещать всем крепостным и холопам, добровольно вступающим в войско, свободу. Царь издал высочайший указ – и войско тут же выросло вдвое, достигнув 70 000 человек. Причем в него влились не согнанные силком, а добровольцы, то есть по определению наиболее решительные и отважные люди.

К войску присоединились запорожские и донские казаки, а также калмыцкая конница.

И вот 16 мая 1696 года русское войско обложило с суши цитадель Азова.

Еще с прошлогоднего взятия каланчей Меншиков был на отличном счету у донских казаков. Предприимчивый и веселый Александр быстро находил общий язык с представителями этой свободолюбивой «воинской касты». Именно он 20 мая 1696 года и повел их лодки и галеры на штурм каравана турецких грузовых судов в устье Дона. В итоге были уничтожены 2 огромные османские галеры и 9 малых судов, а одно небольшое плавсредство захвачено. Эта геройская вылазка, впрочем, осталась без вознаграждения – генералы уже начинали ревновать к «дерзкому выскочке». Говорили Петру: «Грузовые баржи захватил, подумаешь! Вот тоже – Стенька Разин! И что ему теперь – за это орден дай?»

В конце мая 1696 года русский флот вошел с Дона в Азовское море и тем самым лишил осажденных снабжения продовольствием, боеприпасами и людскими резервами, которые шли сюда по Черному морю из метрополии. Подошедшая турецкая военная флотилия не решилась вступить в бой с «дикими варягами», лодки которых заполонили устье Дона и всю прибрежную морскую гладь.

А Меншиков затаил нешуточную обиду на «господ генералов». И 17 июля, выждав только завершения подготовительных осадных работ, самовольно повел полторы тысячи донских (и часть запорожских) казаков на приступ. Ворвавшись в крепость, казаки «атамана Меншикова» сумели засесть в двух ее бастионах. Оттуда Александр отправил Петру и Шеину вестовых с требованием поддержать его почин – «пока османы не опомнились!».

Шеин требовал расстрела Меншикова «за самовольство», бомбардир Петр в гневе даже выпустил одно ядро по бастиону, занятому «атаманом». Но, остыв сам, урезонил и Шеина – мол, для того, чтоб Алексашку расстрелять, его сперва надобно вызволить. И Шеин отдал приказ начать массированный обстрел Азовской крепости и готовить общий штурм.

Через день, 18 июля, турки выслали парламентеров. Лишенные подвоза провизии и боеприпасов, да еще и потерявшие два бастиона, они выразили общее согласие покинуть крепость – но с условием, что им разрешат забрать свои семьи, а также всё имущество, которое они смогут вынести. Петр великодушно согласился с условиями турок. На башнях крепости спустились османские знамена.

Утром 19 июля начался исход турок из Азова. Восемь русских полков выстроились в две шеренги от крепостных ворот к реке. Бей Азова вручил Петру ключи от крепости. 16 турецких знамен склонились перед русским царем и главнокомандующим Алексеем Шеиным.

Одно отравляло Алексею Семеновичу Шеину жизнь – беззаконное геройство Меншикова. Будь это кто-то другой, а не любимец Петра, Шеин точно казнил бы его перед строем без лишних раздумий. Сейчас на это требовалось получить «высочайшую санкцию». А Петр был явно склонен замять происшествие – мол, победителей не судят. Он хоть и пожурил Александра, не наградил очередным повышением в звании (что было бы прямым оскорблением для Шеина) и даже наложил штраф в два бомбардирских жалованья, был настолько окрылен победой, что приказал о самовольстве Александра больше никому не поминать. Как ни крути, а Меншиков весьма содействовал победе! Если б не его дерзновение, как знать, может, месяцы еще сидеть бы под Азовом всем войском.

Но Шеин мимо Меншикова проходил мрачнее тучи – всем своим видом указывал Петру, как пагубно для армейской дисциплины оставлять такую страшную вину без наказания. На праздничном пиру стал даже поминать, как под ногами у него мешались «незваные бомбовые командоры» и что из-за этого – потерь в два раза больше, чем могло быть. И вообще в европейских армиях за такие действия одна награда – скорый суд и расправа на месте!

Петр понял, что само собой раздражение командующего не развеется, Шеин уязвлен в самое сердце подвигом Меншикова, к которому сам не причастен. И Петр не был бы Петром, если бы не придумал гениальный выход. Он здесь же, на пиру под стенами Азова, присвоил боярину Шеину звание генералиссимуса! Высшее воинское звание в Европе, про которое на Руси еще и не слыхали. У первого русского генералиссимуса голова закружилась от счастья, полководец разом перестал быть «униженным и оскорбленным» Меншиковым и судьбой. В конце пира Петр приказал Шеину и Меншикову обняться в знак забвения прошлых обид. Пьяные воины обнялись. Меншиков поклялся более не самовольничать, Шеин велел ему – вплоть до Москвы – ехать в казацком армяке, вывернутом наизнанку, с надписью «последний Стенька Разин», и на этом успокоился. Обиженный Меншиков едва не разъярился снова, но Петр, обняв его, шепнул, что Шеин пьян зело и наутро ничего не вспомнит. Так и вышло.

Медаль в память взятия Азова. 1696 год. Надпись на реверсе: «Молниями и волнами победитель»

И по сей день Алексей Семенович Шеин остается первым генералиссимусом в военной истории России. Впрочем, Меншиков впоследствии оспаривал приоритет Шеина, не без оснований утверждая, что первым генералиссимусом русской армии является именно он – Александр Данилович. Аргументом в пользу Меншикова, получившего это звание 12 мая 1727 года, служил тот факт, что в Уставе русской армии в 1696 году такого воинского звания еще не существовало, и Петр фактически присвоил это звание Шеину в обход Устава, как бы «в порыве восторга».

Восторги – восторгами, а дело делать надо. Уже к 23 июля Петром «со товарищи» был разработан строительный план новых азовский укреплений. Ведь многие стены и башни крепости серьезно пострадали от обстрелов русской артиллерии.

Поскольку у Азова не было большой и безопасной гавани для речного и морского флотов, в конце июля был найден удобный залив на Таганьем мысу. Именно там через два года были основаны порт и город Таганрог.

Впрочем, по завершении Азовских походов, несмотря на их очевидный успех, вскоре стала ясна недостаточность полученного результата: выход в Черное море был невозможен, пока Османская империя и ее вассальное Крымское ханство удерживали Керченский пролив. Без завоевания Крыма мечты о Черном море (а тем более о Средиземном) можно было забыть. Да и для морских походов воронежские суда были слабоваты. Для дальнейших кампаний требовался большой, современный военно-морской флот. Дело это было крайне непростое, недаром все предыдущие русские цари – и Иван Грозный, и Борис Годунов, и первые Романовы, Михаил и Алексей, – с ним не справились. В отличие от сухопутного вооружения в военно-морских навыках и снаряжении страна отставала от европейских держав лет на двести минимум. Необходимо было привлекать специалистов из Европы (и как можно скорее учиться самим), изыскивать немалые финансы, концентрировать на верфях «рабочие руки». А где все это взять?

Азовский флот под Азовом в 1696 году. Гравюра А. Шконебека, 1700 год

Тем не менее в октябре 1696 года Боярская дума – под серьезным нажимом Петра и нескольких его сподвижников из русской знати – «приговорила» (то есть приняла официальное решение): «Морским судам быть!» Петром заранее была выверена вся программа военного судостроения. После этого Боярская дума не смогла уклониться от утверждения «царского прожекта». «Приговор» же был таков: в самые ближайшие годы следует спустить на воду 52 боевых корабля! (А в итоге их количество было даже увеличено до 77.) Разумеется, для финансирования этого небывалого проекта потребовались новые повинности и налоговые сборы. А для того чтобы жертвы эти не оказались напрасными, – и ещё кое-что было надобно.

В самом начале своего правления Пётр l поставил задачу выхода к Чёрному морю с целью доступа к рынкам Средиземноморских стран. Начало царствования Петра совпало с периодом военных действий Священной лиги с Османской империей. Священная лига, основанная в 1684 году папой Иннокентием Xl, состояла из Священной Римской империи, Венецианской республики и Речи Посполитой. В 1686 году к Священной лиге присоединилось Русское царство. Крымские походы русской армии против турок 1687 и 1689 годов под предводительством фаворита царевны Софьи князя Василия Голицына были крайне неудачны. Критика этих губительных походов и продолжение войны с Турцией стали приоритетами внешней политики молодого Петра. Ближайшими и наиболее перспективными направлениями были выбраны турецкие крепости, находящиеся в устье Дона и низовье Днепра – Азов, Кызы-Кермень, Эски-Таван и Аслан-Кермен на Днепре. На днепровском направлении русскими войсками командовал 43-летний белгородский воевода Борис Петрович Шереметев.

В кампании 1695 года русско-украинское войско взяло у турок три крепости (30 июля – Кызы-Кермень, 1 августа – Эски-Таван, 3 августа – Аслан-Кермен). Имя Шереметева стало известно всей Европе. При этом Азов так и не взяли. Нужна была помощь союзников. Летом 1696 года Азов пал, но этот успех показал, что дальнейшая война с Османской империей возможна только при объединении усилий всех стран – участниц Священной лиги.

Петр ясно понимал, что Османская империя легко не смирится с потерей Азова. А выход на черноморский простор требует еще более серьезной кампании. Без сильных союзников здесь не справиться.

Необходимо искать союзников в Европе. Лучше всего создать антитурецкую коалицию в Юго-Восточной Европе. Для этого надо было договориться с основными политическими игроками. Признанный лидер европейских государств того времени – Франция и её король Людовик XlV были заняты борьбой за испанский престол. Польский король Ян Собеский умер в 1696 году, что значительно снизило антитурецкие позиции в Польше. Поэтому Пётр планировал посетить Варшаву, Вену, Ватикан и Венецию. Венеция в данном случае рассматривалась как место с непревзойденными строителями морских галер, которых Пётр планировал использовать на первом этапе войны и строительства кораблей. Амстердам и Лондон рассматривались как столицы ведущих морских держав. Особое место уделялось Мальтийскому ордену, имеющему большие навыки вооруженного противостояния Османской империи.

Летом 1698 года в самое, может быть, необычное государство Европы, созданное на острове Мальта рыцарями Суверенного военного ордена госпитальеров Святого Иоанна, прибыл посланец Петра I – Петр Андреевич Толстой. Боярин по поручению царя изучал ратное дело. Глава ордена – Великий магистр – разрешил ему осматривать оборонительные сооружения острова и оснастку боевых кораблей. Толстой даже принял участие в морском сражении с турками, о чем ему было выдано соответствующее свидетельство. Этот боевой опыт был, может быть, самым главным в его поездке: Петр искал в лице ордена христианских воинов-рыцарей будущих союзников в борьбе с магометанами. Не успел стольник Толстой вернуться в Москву, как на Мальту прибыл еще один русский корабль – на этот раз с посольством, возглавляемым ближним боярином царя Борисом Петровичем Шереметевым. Его миссия была составной частью «Великого посольства», которое возглавлял сам царь Петр I, подписавший указ, в котором так была указана задача Шереметева: «Ради видения окрестных стран и государств и в них мореходных противу неприятелей Креста Святого военных поведений, которые обретаются во Италии даже до Рима и до Мальтийского острова, где пребывают славные в воинстве кавалеры». Борис Петрович был торжественно встречен и дважды принят Великим магистром Раймондом де Перейлосом. В знак уважения к России Великий магистр возложил на царского посла украшенные бриллиантами орденские знаки и, таким образом, Б. П. Шереметев стал первым русским православным почетным кавалером католического Ордена Св. Иоанна Иерусалимского.

И Борис Петрович Шереметев тоже будет рваться на борт военного судна госпитальеров, чтобы ввязаться в бой с иноверцами. В его подчинение будут переданы две боевые галеры, что, безусловно, показывает степень доверия русскому военачальнику.

Следом за ним рассчитывал лично побывать у рыцарей и Петр I.

Чтобы заручиться поддержкою в войне против Турции, подтвердить серьезность намерений уже существующего союза – Священной лиги, и наконец, укрепить дипломатическими методами положение России, и было организовано Великое посольство, маршрут которого предполагал, помимо прочего, и визит на Мальту. Путь в «страну святых чудес», старую добрую Европу вместе с Петром ожидал и Александра Меншикова.

Наш герой упомянут царём уже в самом начале первого письма, отправленного Петром с одного из постоялых дворов дьяку Андрею Андреевичу Виниусу. Список московских волонтеров 1697 года, отправившихся в чужие края, возглавляет сам Петр (он обозначен в этом списке как десятник Петр Михайлов), а в подотчетном «Михайлову» десятке среди знатных дворянских фамилий значится и Меншиков.

Интересно рассмотреть в сравнении с судьбой Александра Меншикова жизненный путь другого важнейшего сподвижника Петра I – Бориса Шереметева.

Борис Петрович – представитель влиятельного боярского рода. Его предок Василий Андреевич Шереметев – московский дворянин служил у Московских князей Ивана III и Василия III. Во время царствования Ивана Грозного был назначен в 1534 году воеводой в Новгород. Фамилия Шереметевых ведёт свое происхождение от общих с Романовыми предков и долгое время при последних представителях династии Рюриковичей Шереметевы занимали при дворе почти равные положения с будущими венценосцами. Борис Петрович был старше и царя, и его ближайшего товарища на два десятка лет, его молодость и начало карьеры пришлись на годы, которые по большому счету можно назвать междуцарствием – промежуток от смерти Алексея Михайловича (Тишайшего) в 1676 году до отстранения правительницы Софьи Алексеевны от власти в 1689 году.

Начал свою службу Борис Петрович в 13 лет комнатным стольником при дворе отца Петра – Алексее Михайловиче. Был воеводой и наместником. В 1682 году в возрасте 30 лет получил боярский титул. Был на дипломатической службе, в 1686 году договаривался с поляками о заключении мира.

Пока Петр и Меншиков еще только учились военному искусству вместе с «потешным» войском, Шереметев уже командовал крупными отрядами в столкновениях с турками и крымцами и принимал участие в переговорах с поляками о вечном замирении, которое должно было гарантировать спокойствие на западной границе для свободы рук в решении вопроса о выходе к морям. Во время первого Азовского похода в 1695 году Б. П. Шереметев во главе отдельного корпуса сумел своими операциями в низовьях Днепра не только отвлечь значительные силы неприятеля от основного театра военных действий, но и лишил его нескольких важных крепостей.

29 декабря 1701 года в сражении при Эрестфере (50 км от Тарту) русская конница генерала Б. П. Шереметева разбила шведский корпус генерала В. А. Шлиппенбаха. Это была первая победа русских войск над шведами. Борис Петрович стал генерал-фельдмаршалом и кавалером ордена Андрея Первозванного. По поручению Петра I известие о воинском звании и орденские знаки вручил Шереметеву лично Александр Данилович Меншиков. Перехватив стратегическую инициативу, зимой 1702 года русские войска заняли крепости Мариенбург, Нотебург, Ниеншанц. (Нотебург был переименован в Шлиссельбург.) В 1703 году вся Восточная Лифляндия оказалась под русским контролем.

Что до Шереметева и Меншикова, то после Великого посольства их заслуги множились, а карьерный рост происходил стремительно. И если на первых порах Шереметев был впереди за счет более благоприятного старта, то уже при Полтаве их положение сравнялось – в этот день триумфа над шведами генерал-фельдмаршал граф Шереметев командовал всей русской пехотой, а генерал от кавалерии князь Меншиков всей русской регулярной конницей.

Формальное равенство закрепил опять же итог Полтавы – Меншиков был произведен в генерал-фельдмаршалы.

Обучение Петра и Меншикова на верфях Ост-Индской компании в Голландии. 1697 год

Взаимоотношение между этими безусловно выдающимися людьми, патриотами России, характеризует обращение Бориса Петровича к своему младшему по возрасту товарищу в письме А. Д. Меншикову от 1 декабря 1709 года: «Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, мой особливый благодетель и брат…»

Соратничество и весьма возможное в перспективе соперничество оборвала скоропостижная смерть Бориса Петровича в 1719 году. Впрочем, впоследствии соперничество продолжалось – но уже в памяти потомков память об этих двух выдающихся сподвижниках Петра I, и если великий русский поэт А. С. Пушкин в своей бессмертной «Полтаве», противопоставив «благородного» Шереметева и «счастья баловня безродного» Меншикова, все же очевидно отдал первенство по его же определению «полудержавному властелину», то выдающийся скульптор М. О. Микешин в своем памятнике «Тысячелетие России» места для Александра Даниловича парадоксальным образом не нашел, запечатлев в бронзе из всех «птенцов гнезда Петрова» только и именно Шереметева.

В нашей исторической памяти Великое посольство, эта поездка Петра «со товарищи» за границу, связано прежде всего не с поиском союзников против Турции и вообще не с дипломатическими переговорами в Европе, а с тем, что Петр в этом непредставимом для всех прежних царей путешествии научился строить корабли. И действительно, это было так. Переговоры с европейскими монархами кому сегодня интересны? А вот современные знания и умения, полученные «десятником Михайловым» и его спутниками, сделали Россию через каких-то десять – двадцать лет могучей империей, вывели ее, по сути дела, в сверхдержавы XVIII века.

Вместе с Петром в Голландии на верфях Ост-Индской компании изучал чертежи и расчеты, сам рассчитывал и чертил, а затем орудовал топором и рубанком Александр Меншиков. И аттестаты плотников-кораблестроителей они получили вместе.

Из Голландии отправились в Англию – осваивать судостроение на более высоком уровне, учиться проектированию современных парусных бригов, фрегатов и шхун. Там же, не отставая от Петра, Меншиков усваивал фортификацию и артиллерийское И право же, становится смешно, что иным недругам Александра Даниловича, а впоследствии «либеральным историкам» приходило в голову всерьез рассматривать версию о его неграмотности. Кораблестроение, фортификация, артиллерия, геодезия, архитектура, промышленность – как все это мог бы освоить человек, не сумевший ничему обучиться с тех веселых дней торговли пирогами? И как такой человек мог бы удержаться в ближнем окружении Петра, образованнейшего человека России? Да и как Петр мог позволить кому-то рядом с собой учиться спустя рукава и остаться неграмотным. Задача, которую Пётр ставил перед своими облучающимися соратниками, лучше всего характеризует надпись, которую он велел выгравировать на своей печати: «Аз бо есмь в чину учимых и учащихся мя требую».

Голландские корабельные мастера заслуженно чтились среди лучших в мире, и полученный от них аттестат плотника требовал интеллектуальных трудов, которые навряд ли были под силу человеку, не привыкшему хотя бы иметь дело с бумагой и знаками на ней.

Тогда еще ценилась цеховая солидарность, навыками гордились, даже кичились, профессиональные объединения являли собой довольно замкнутый круг, в который не всякого принимали, чтобы не падала цена мастерства в глазах общества (а прежде всего – заказчика, готового за мастерство платить). Впустить в число умельцев недоучку кто бы решился? Тут уже собственная репутация на кону, засмеют ведь: что ж у тебя за выученик-неумеха, как же ты не смог ему тайны ремесла передать, да знаешь ли ты сам-то эти тайны в достаточной мере? Так что для известного корабела было меньшим злом отказать могущественному иноземному владыке, нежели одарить его фаворита незаслуженным дипломом. Знатных по крови хватает, знатных умельцев – всегда меньше.

Хватка в учении, переимчивость подданных очень волновали царя. Он понимал, как много будет зависеть от этих качеств тех, кто должен был стать принципиально новой элитой практически новой страны. Вот он отправляет, например, на учение Петра Толстого – человека фамилии знатной, но снабжает его инструкцией, которая дает понять, что за границу Толстой послан не из-за происхождения и не для того, чтобы там полюбовались на русского аристократа. Нет, послан он «для науки и воинских дел», обязан по возвращении владеть судном, знать чертежи и карты, компасы, снасти, инструменты, паруса – словом, «прочие признаки морские». Особая награда обещана «командированному», если не только научится пользоваться этими «признаками», но и осилит кораблестроение. То есть будет знать, как «на пустом месте» возвести парусную громаду. Тем же озаботил Петр и Меншикова. По словам историка Александра Брикнера, тот был назначен царем овладеть деланием мачт – и преуспевал в конкретной этой работе лучше всех.

А вот кто чему учился и выучился прежде, еще дома, – царя, который «учимый и учащий», занимало, похоже, мало. Не исключаю, что наоборот: «табула раза», чистый лист был ему даже симпатичнее. На чистый лист новые знания занесутся без помарок, вычеркиваний и подчисток – легче будет вперед разобрать. Петр, как известно, шутил, что российский желудок крепок и все переварит. И подбирал себе соучеников, видимо, именно по «крепости желудка» – того, который в голове: по способности бесстыдно чужое схватить, усвоить и к своей, российской, нужде пристроить. А «неполный желудок» уместит, сами понимаете, больше и охотней. Сытое брюхо – оно, как считает русский народ, «к учению глухо», сытость ко сну тянет. Уж это-то допетровская Русь – с ее традицией непременного послеобеденного дремотного отдыха – хорошо знала. Пресыщенность знаниями к тому же ведет.

И пусть мы достоверно не знаем степень предварительной подготовленности Меншикова к освоению наук, но не можем сомневаться, что некая подготовка у него была, а главное – была она умножена природной хваткой. Как говорится, искрой Божьей. Тлела эта искра в нем, и вот – вспыхнула. Разгорелось пламя. Так трут занимается от искры, выскочившей из-под кресала. Благо и трут подвернулся в путешествии достойный: знания-то сплошь новые, не всякому русаку прежде доступные. На что отечественные поморы мастера были ладить суда, да не такие все-таки. Овладеть тем, что другим не далось, – это же как раз для честолюбивого Александра.

«Наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят…» – скажет однажды Петр, оправдывая личный произвол, с коим многие годы вынужден был дворянских недорослей и прочих «учимых» чуть ли не носом в умные книги тыкать, наказывать за неуспевание в заморских «борзостях», каковые никак не могли «превзойти» иные из посланных за знаниями. А в этом путешествии царя наверняка не могло не радовать, что Данилыча и неволить не приходится.

Учебные записки Петра I во время его обучения на верфях в Голландии. 1697 год

Данилыч учился – и выучился. «Переваривал» – и «переварил». И потом во всех вышеперечисленных областях, требующих высокой образованности (если не сказать учености), генерировал и успешно воплощал стратегически значимые для Российского государства «прожекты», воинские или мирные.

Вместе с Петром Меншиков в составе Великого посольства присутствовал на торжественных приемах во дворцах европейских монархов, затем – внимательно осматривал арсеналы и монетные дворы, фабрики и мануфактуры, академии и университеты. Смотрел не только на то, на что хозяева перстом указывали: отойдет ото всех, да еще раз глянет, и с одной стороны зайдет, и с другой, и с исподу, да еще, так сказать, «персты вложит» – не боясь их, персты, испачкать.

Заметно, что в эту «учебную» пору Меншиков переживает определенное увлечение Западом. Примерно как любознательный ребенок может увлечься той самой азбукой, если она – с картинками. Во всяком случае, даже уличавшие его в недостаточной образованности отмечали, что царский фаворит успел выучить иностранные языки. Точнее, один – немецкий. И, видимо, учил его на слух, в живых диалогах с иноземцами. В 1710 году датский посол Юст Юль записал: «Князь Меншиков говорит порядочно по-немецки, так что понимать его легко, и сам он понимает, что ему говорят».

Уж если в детские годы «Алексашка» и впрямь не получил пристойного образования, то теперь, рядом с Петром, этот одаренный человек с лихвой восполнил все пробелы ранних лет и стал одним из первых европейски образованных людей в своей стране. По меньшей мере, можно с уверенностью утверждать, что кругозор и эрудиция Меншикова, как и всех людей из царского «ближнего десятка», за время посольства расширились необычайно. И едва ли по знаниям теперь могли с ними соперничать их земляки, оставшиеся в стенах белокаменной Москвы.

В иных искусствах Меншиков даже опережал своего высочайшего друга. Так, еще в Польше, при дворе короля Августа II, Александр перенял у разудалых шляхтичей манеру танцевать мазурку, не снимая шпор и сабли. Не усмехайтесь «пустяковому» примеру. Это было, в общем, довольно сложно. Шпоры в танце рвали платья дам, сабля тоже мешалась – того и гляди, самому тебе ноги заплетет. Лишь для опытного и ловкого кавалера это не было препятствием. Напротив, вызывало восторг окружающих – шпоры красиво звенели, а сабля сияла и в особые моменты щекотала дам эфесом. И только Александр за пару вечеров сумел этим искусством овладеть.

Правда, в дальнейшем странствии, уже при дворе датского короля, это привело к нехорошему казусу. Меншиков решил и на торжественном балу у датского посла блеснуть этой польской особой манерой. Для датчан такие танцевальные вольности были в новинку, они стали перешептываться, удивленно приподняли брови. Тогда Петр недолго думая подошел к Александру и так заехал ему в челюсть и в нос, что кровь обагрила жабо и манжеты танцора. Об этом происшествии повествует в своем «Дневнике» Иоганн Корб.

Возможно, столь жесткая реакция Петра объяснялась даже не уроном, нанесенным посольскому престижу, а просто неуместностью лихих экзерциций в такой момент. Датчане могли не знать, что за момент такой, но Петр-то знал: он был взвинчен грозными известиями о Стрелецком мятеже, пришедшими из Москвы. Дома бунт – а Алексашка тут перед дамами вытанцовывает да эфесом, видите ли, дебелых датчанок щекочет…

Путешествие по Европе пришлось прервать, надо было срочно возвращаться на родину, не доделав всего, что было намечено. Не попали на Мальту, Петр не увиделся с Папой Римским… Мятеж был подавлен, когда царь был еще в дороге. Но розыск он положил себе провести лично. Из-за того, что не всех целей Великого посольства удалось достичь, царь был особенно гневен. Он был убежден, что на бунт подбила «русских янычар» сестра, царевна Софья. Не иначе как это она, злыдня, желая вернуть себе власть, сорвала план Петра сплотить всех, кого можно, в борьбе с Османами. Мало ли, что в Новодевичьем монастыре заперта – чай, не на Луне ее келья. Вот только доказательства того, откуда ветер дует, отсутствовали.

Подозрения Петра пали, как ни странно, на генералиссимуса Шеина, который разгромил стрельцов под Новым Иерусалимом. Разгромил – и молодец. Но зачем поспешил сразу же расправиться над их вожаками? Именно они, зачинщики бунта, могли бы пролить свет на участие царевны Софьи в этой новой крамоле. А мертвые – они уже ни на кого не покажут, унесли тайну в сырую землю, и не докопаешься. Петр предположил, что Шеин неспроста казнил вожаков, не дождавшись царского расследования. Да не получил ли генералиссимус за свое «поспешание» богатую мзду от заинтересованных лиц? Петр уж собирался пытать самого Шеина. «Сдеру с тебя кожу до ушей!» – кричал он, ударяя шпагой по стене в вершке от лица генералиссимуса (так пишет первый русский историк Иван Голиков). Даже ближайшие сподвижники, Лефорт и Ромодановский, не могли успокоить государя. Спасая Шеина, хватали царя за руки, тут и им, доброхотам-защитникам, тоже досталось на орехи – князь-кесарь Ромодановский был ранен той же шпагой в руку, Лефорт осыпан кулачными ударами. И только Меншиков сумел привести царя в чувство. Наделенный недюжинной физической силой, ненамного ниже Петра ростом, Меншиков обхватил царя сзади, приподнял и унес другую комнату. Оттуда долго слышались звуки борьбы, брань Петра и увещевания Меншикова. Наконец, через несколько минут Петр вышел успокоенным и даже выпил мировую с Шеиным. Какие нашел Александр Данилович аргументы, которым внял Петр? Что было Меншикову до судьбы Шеина, столь не ладившего с ним во время Азовских походов? Получил ли Меншиков затем свою «долю» от кое-кого за избавление полководца от пытки? Вот уж это до сих пор покрыто мраком неизвестности. Но спасение Шеина говорит нам об одном – о небывалом влиянии Меншикова на царя Петра уже в 1698 году, до Северной войны, в которой Александру Даниловичу еще предстоит так отличиться, что ценность его для государя станет особой. И не только об этом, но и о человеческой и мужской порядочности Меншикова, который не воспользовался случаем отомстить своему хулителю.

Впрочем, дерзость Меншикова не прошла для него даром. Петр во время государевой «разборки» заставил его собственноручно отрубить головы двадцати заговорщикам. Проверял ли Петр таким образом преданность и верность самого Данилыча, его готовность буквально на всё для царской безопасности и пользы? Или это был такой вид наказания? Едва ли в наш «век смягчения нравов» мы это сумеем понять.

Что происходило с душой Меншикова в дни этих казней? Конечно, ему уже доводилось проливать кровь врагов на войне. Но то – в бою, когда воин сам ежеминутно рискует жизнью. Когда – либо ты его, либо он тебя. А здесь – обреченных, несчастных… Никогда не отличался Меншиков чрезмерной чувствительностью и жалостливостью, не в духе времени были такие «телячьи нежности», однако палачествовать – это было слишком не только для потомка рыцаря Ластека, о котором Данилыч то ли знал, то ли нет, но и вообще… Палач, он же кат, уважением в народе не пользовался. Хоть кое-где и получал заплечных дел мастер жалованье из казны, как пушкарь или пограничный казак, но охотников поступать на нужную вроде бы эту должность часто не находилось вовсе, и в иных городах посадским предписывалось силком выдвигать на нее кого-нибудь из «гулящих людей».

А ведь единственное политическое требование пошедших на плаху состояло в том, чтобы получить государево жалованье, не плаченное долгое время, да повидать семьи в родной Стрелецкой слободе, которых стрельцы со времени Азовских походов, то есть больше двух лет, не видали. Прежде, ни при Алексее Михайловиче, ни при Федоре, ни при Софье, таких лишений и невзгод со служилыми людьми на Руси не случалось.

Но Петр стрельцов не жалел. Не оттого ли, что в первом же Азовском походе понял – должно прийти новое, уйти старое. И даже так: новое не придет, пока старое не освободит ему место. Воин, занимающийся промыслами, не имеющими никакого отношения к военной службе, и кровно привязанный к семье, московскому подворью и хозяйству, – уже неэффективен. Разумеется, осознавал это и Меншиков. И рубя головы мятежников, понимал, что производит страшную, противную, но неизбежную работу. Новой, могучей России, империи с морскими берегами, с этими людьми не быть. Их не перевоспитать, не перековать – за ними вековые русские традиции Руси, прошедшей войны Ивана Грозного, Смуту (в которой, кстати, многие стрелецкие полки играли очень двойственную роль), русско-польские войны царя Алексея Михайловича… Так или иначе, стрельцы останутся ярчайшим символом, порой великой гордостью старой Руси, допетровской, однако в эти дни, когда Петр и Меншиков, старавшийся ни в чем не отставать от своего царя, в пыточных застенках и на столичных площадях махали саблями и топорами, стрельцы как сословие и воинская сила уходили в прошлое.

Правда, многим не замешанным в крамоле 1698 года стрельцам посчастливилось – они перешли в новые петровские полки, подчинившись офицерам в иноземных мундирах. Но для этого им пришлось поменять образ жизни и свое отношение к воинской службе. Их мы увидим даже под Полтавой, но уже как часть новой – победоносной петровской армии. (Хотя в приграничных крепостях и некоторых провинциальных городах люди в полинявших стрелецких кафтанах и былинных колпаках будут встречаться еще несколько десятилетий.)

Другая военная сила потребна России, другая. И не когда-нибудь в далеком будущем, а вот-вот. Взятие Азова, ставшее славной вехой в судьбе страны (как и в судьбе нашего героя, обратившего на себя внимание беспримерной отвагой), стало только отправной точкой для главных героических баталий. Петр ясно осознавал, что Османская империя будет ожесточенно сопротивляться, не допуская Россию к вожделенному Керченскому проливу.

В первые годы своего царствования (не номинального, а настоящего, после ухода Софьи с политической арены) Петр полагал своей первоочередной стратегической целью именно это направление. Тогда как решение шведского вопроса и возвращение исконных русских земель на северо-западе, подвергшихся в Смутное время отторжению в результате шведской и польской экспансии (а какие-то из этих земель Русь потеряла еще при Иване Грозном!), виделись Петру уже следующим этапом его внешнеполитической деятельности. Еще его отец, Алексей Михайлович Тишайший, прекрасно понимал важность Балтики для России. К сожалению, Тишайшему за его довольно длительное царствование не удалось этой цели достичь. За Швецией так и оставалась захваченная территория, даже официально закрепленная «Кардисским миром» 1661 года. В результате России приходилось довольствоваться портом в Архангельске. Петр еще до Азова там побывал, был очарован морем, судами, первым плаванием под парусом на настоящем корабле по настоящим же волнам, а не по подмосковному пруду на ботике, найденном в сарае, и с тех пор бредил флотом, даже во сне потом видывал, «что был я на галиоте». Но сам же и убедился, насколько путь от экономического центра страны к этому порту, а оттуда – в Европу через Баренцево море был и долог, и опасен. Даже весной и осенью бродячие льдины доставляли деревянным парусным судам немало проблем, а в зимний период море и вовсе покрывалось льдом.

Отсутствие портов как на Черном море, так и на Балтике тормозило общее развитие страны, отдаляло ее от остального мира.

Организованное Петром «воронежское кораблестроение» заработало с неслыханным для своего времени размахом. Теперь, с таким-то флотом, можно будет замахнуться на большие цели.

Пусть Великому посольству не суждено было добиться всего, чего хотелось: путешествие Петра и его соратников было прервано Стрелецким бунтом. Даже до Венеции, которую так мечтали увидеть молодые путешественники, добраться им было не суждено, встретиться с Папой Римским также не удалось. Зато на пути домой, в Раве, произошла судьбоносная встреча двух монархов – Петра и короля Речи Посполитой Августа Второго, одновременно являвшегося курфюрстом Саксонии. Между правителями завязались дружеские отношения, и в будущем возникнет союз четырех государств, названный Северным и имевший целью оттеснение Швеции с передовых позиций. Позже присоединится к антишведскому союзу и Дания. Тем самым Петр коренным образом изменил вектор своей дальнейшей военной политики. Отныне театр военных действий должен был перенестись с южных границ государства на северо-западные.

Если первоначальной цели – создания антиосманской коалиции – Великое посольство и не достигло, то внезапно достигнутая цель была не менее амбициозной. И, пожалуй, даже более полезной для страны. Ведь, выйдя в Черное море, Россия еще не получила бы «окно в Европу»: Средиземноморье оставалось бы для нее по-прежнему закрыто. (Хотя торговля со странами Закавказья, Кавказа и собственно Турцией в этом случае была бы облегчена, напомним – Болгария и Румыния, то есть западные берега Черного моря, в те времена тоже принадлежали туркам.) А вот выход на Балтику сразу открывал морской путь во все европейские страны. Причем до Северной и Центральной Европы – Дании, Германии, Голландии, Англии – становилось рукой подать. До стран Средиземноморья, конечно, плыть подальше, тем не менее появлялась и такая возможность. Это было даже не «окно», а парадные двери в Европу. Всё, всё сразу становилось достижимо!

И молодой царь, поддержанный двумя европейскими правителями, твердо вознамерился подвинуть Шведскую империю и вывести свое азиатское царство (а именно так в Европе тогда воспринимали Московию) на балтийский простор. Отныне Карл XII с его военной машиной становился для Петра противником номер один.

Перед Меншиковым же начало войны с Швецией открывало великие возможности. Наконец, он сможет в полной мере проявить не только удаль и природный ум, но и способности организатора, военачальника. И Александр Данилович этих возможностей не упустил.

Весной 1700 года Петр, возглавивший, по сути, Северный союз, решается предпринять первые военные действия против шведов. История не сохранила сведений о том, чем занимался в это время Меншиков. Вероятно, безотлучно находился при Петре, а если покидал царя на некоторое время, то исключительно по личному заданию царя.

Так, сохранилось письмо Петра Меншикову, датированное началом 1700 года, в котором царь пишет: «Мейн герценкин. Как тебе сие письмо вручитца, пожалуй, осмотри у меня на дворе и вели вычистить везде и починить!» Из последующих указаний ясно, что Меншиков должен был руководить устройством погреба, включая заготовку льда, а также обновлением полов, которые начинали скрипеть.

Как видим, Петр поручает пока Александру больше бытовые дела, чем воинские и государственные. Также делает его доверенным (после кончины Ф. Лефорта) и в своих амурных делах. Меншиков возит туда-сюда (из Немецкой слободы к Петру и обратно) Анну Монс, наблюдает за секретностью переписки Анны и Петра. Дела, конечно, важные – принимая во внимание, что внебрачная связь православного государя с немкой-лютеранкой могла вызвать кривотолки и недовольство в русском обществе. Поэтому в годы, когда власть и авторитет Петра не были еще столь безграничны, следовало бдительно присматривать за тем, чтобы эта его слабость не была предана широкой огласке. Доверить такой присмотр Петр мог далеко не всем.

А «Алексашке» – мог. Так было почти во все годы их близости. Меншиков считался не просто приближенным, а как бы «домашним» персонажем. Сержант Никита Кашин, оставивший потомкам воспоминания о частной жизни Петра, расскажет, что «в дом его величества ни в простые, ни в торжественные дни не позволялось никому входить ни с прошением, ни с посещениями». Не оттого, что Петр брезговал общением: просто царь, прозванный однажды «тружеником на троне», так много вел бесед и принимал решений хоть в Сенате, хоть просто на улицах, что считал возможным оставить себе часы для пребывания вне общества. Так сказать, рабочий день окончен. Для исключений даже на одной руке пальцы останутся лишними: «Доступ к нему имели туда только граф Федор Матвеевич адмирал Апраксин, светлейший князь Меншиков и канцлер Гаврила Иванович Головкин». Трое из всей империи!

…Получив известие о заключении мирного договора с турками, в августе 1700 года Петр, еще не зная о выходе Дании из войны, объявляет войну Швеции, и уже 3 сентября (невероятная для столь серьезного дела поспешность!) русские войска начинают движение к восточному побережью Балтики, шведскому на тот момент.

По договору с королем Августом II Петр должен был получить Ингерманландию. Эта территория примерно соответствовала нынешней Ленинградской области. На границе между Ингерманландией и Эстляндией находилась самая крупная шведская крепость в этих землях – Нарва. Она и стала главной целью первого петровского броска на Балтику.

Торопливость в организации этой кампании обернулась бедами: войско питалось впроголодь, фураж для лошадей тоже закончился быстро, начался падеж. Осенняя распутица замедляла прибытие сикурсов, сиречь подкреплений, на плохих дорогах ломались телеги, обозы регулярно застревали на полпути.

Петр I стремился сосредоточить возле Нарвы свыше 60 тысяч солдат, но удалось собрать у стен этой крепости, считается, только 35 тысяч. Более того, пороха и ядер хватило только на две недели. Нарва представляла собою сдвоенную крепость вместе с соседним Ивангородом, и чтобы окружить одновременно обе фортеции, царь, спланировавший осаду лично, сильно растянул войска. Разумеется, он советовался с иноземными офицерами, а те то ли искренне полагали, что «и так сойдет», то ли просто побоялись перечить царю, чтобы не гневался. Хотя от гнева как раз и не укрылись: большинство этих советников Петр уволит потом без паспортов и письменных благодарностей-рекомендаций…

Столь неудачное расположение русских войск вскоре отрицательно сказалось на их способности устоять против подоспевшего войска Карла XII.

Высшее командование армией было поручено царём саксонскому фельдмаршалу герцогу де Круа. В итоге 19 (30) ноября 1700 года войско Карла XII нанесло русскому войску тяжёлое поражение. Герцог де Круа со всем штабом, также состоявшим сплошь из иностранцев, ещё до решающего момента битвы сдался Карлу. Стойко сражались только лейб-гвардии Преображенский и Семёновский полки и сумели избежать капитуляции. О том, был ли в этой битве Меншиков, сегодня неизвестно. Но как поручик бомбардирской роты Преображенского полка быть там вполне мог. Разумеется, если не получил на тот момент от Петра иного задания. Но какие иные задания в столь судьбоносный момент могли родиться? Уж не деятельным ли участием Александра Даниловича объясняется то, что его «родной» гвардейский полк не только выстоял, но и прикрывал отход уцелевших и не сдавшихся частей русской армии (а сдалось в плен очень много солдат). Тем самым Преображенский и Семеновский полки спасли русскую армию от полного разгрома.

За мужество, проявленное в этой битве, солдаты-гвардейцы в 1700–1740 годах носили красные чулки (в память о том, что «в сей битве стояли они по колено в крови»). То есть и Меншиков эти почетные чулки носил!

Впрочем, итоги кампании 1700 года для России были катастрофическими.

Русская армия оказалась очень плохо подготовлена к войне с сильным противником. Войска еще только учились воевать по правилам линейной тактики, были слабо вооружены, из рук вон плохо организовано было их снабжение. Но, самое главное, русская армия не имела своего национального командного состава: большинство должностей высшего и среднего звена занимали иностранные офицеры.

Впрочем, надо отдать должное и Карлу XII, который, несмотря на свою молодость, оказался блистательным полководцем. В 1700 году ему удалось взять верх не только над русскими, но и над датчанами, поляками и саксонцами. После этих викторий он несколько лет пользовался в Европе репутацией «шведского Александра Македонского». И тем ценней последующие победы русского оружия над этим монархом-полководцем и его северной империей.

После горькой конфузии под Нарвой Петр строго ограничил количество иностранных офицеров в своем войске. Теперь они могли составлять только треть от общего количества командиров в каждом воинском подразделении. И можно с уверенностью утверждать, что карьерное возвышение Александра Меншикова напрямую связано именно с этим решением Петра. После поражения под Нарвой русский царь стал куда больше доверять своим.

Оценив причины поражения своих войск, Петр направил всю энергию на подготовку новой войны с Карлом. В этот короткий, но крайне важный период обновляется вся регулярная армия, меняется как ее структура, так и система обучения и воспитания солдат и офицеров. В артиллерии сокращается количество калибров: прежде их было свыше 30 (что крайне затрудняло снабжение боеприпасами), а осталось только 12.

Петр создает на берегах Онежского озера Пушечно-литейный завод, в котором за год было отлито более 300 орудий. Заметим, часть орудий была изготовлена из переплавленных церковных колоколов, часть – из старых медных и бронзовых единорогов и мортир. Этим уже занимался Александр Данилович непосредственно.

Мы помним, как некоторые историки 80—90-х годов прошлого века именно за переплавку колоколов, которая так смущала крещеный люд, называли Петра «первым большевиком», а Меншикова – за уничтожение исторических реликвий (пушек времен Ивана Грозного и Бориса Годунова) – вандалом. Дескать, подобный вандализм необратимо повлиял на «полноту исторических сведений о средневековой русской артиллерии». Что на это возразить? Конечно, историческая наука в результате молниеносных действий Петра и Меншикова потерпела некий ущерб. Вот только на уроках истории весь XVIII век предстал бы без их «вандализма», пожалуй, хроникой сплошных поражений России.

Между прочим, самую крупную в мире мортиру, Царь-пушку, Петр от переплавки уберег, для потомков сохранил, несмотря на крайнюю нужду военного времени и большую вероятность наступления шведов на Новгород и Москву.

С 1701 года военное счастье в Северной войне уже стало склоняться на русскую сторону. Воспользовавшись тем, что Карл направил основные силы в Саксонию и Польшу, Петр начал новую кампанию на северо-западе.

Русские полки под предводительством Бориса Шереметева снова вошли в Ингерманландию и в декабре 1701 года, в битве при Эрестфере, одержали первую победу в Северной войне. Шведской армией командовал опытный генерал Шлиппенбах, но это не спасло шведов от «престранной конфузии». Их потери составили 3 тысячи убитыми (русские потери были втрое меньше), русскими было взято около 2 000 пленных, много знамен и пушек.

По всей вероятности, Меншиков в числе других ближних сподвижников Петра принимал живейшее участие в разработке этой «спецоперации». Исходим из того простого факта, что Петр, получив известие о победе Шереметева под Эрестфером, немедленно отправляет именно Меншикова вручить Шереметеву орден Андрея Первозванного. (Усыпанный алмазами орден на золотой цепи стоил около двух тысяч рублей.) Кроме того, Борис Петрович Шереметев за эту победу был произведен в генерал-фельдмаршалы. Меншиков доставил награды вообще всем участникам преславной виктории. Офицеры получили по золотому червонцу, а простые солдаты и драгуны – по серебряной полтине и по ковшу вина «с кружечного двора».

Меншиков даже выступает перед победоносным войском – произносит поощрительную речь. Это не может не навести его биографов на мысль, что на тот момент Меншиков уже не мог оставаться всего лишь царским денщиком. Бери выше! Чтобы выступать перед войсками, вручать награды, надо было обладать бóльшим авторитетом.

Вот слова Меншикова, записанные драгуном Бухвостовым: «Ныне вы, ратные люди Руси православной, видите к себе его царского величества милость и жалование! И ему, великому государю, наипаче служите со всяким усердием! И всю кровь вашу до последней капли излейте в эти воды, а море все варяжское верните своему Отечеству до капли, понеже от него ведем потомство наше».

Золотой червонец 1701 года. Именно такие были переданы Петром для награждения офицеров российской армии за победу при Эрестфере

Все присутствовавшие на церемонии офицеры заверили доверенное царское лицо: так и сделают.

Но миссия, доверенная Меншикову, не исчерпывалась вручением наград и пламенной речью перед героями. Александр должен был «под строжайшим секретом» передать Шереметеву царское повеление – незамедлительно начать подготовку похода на крепость Нотебург. И сам Меншиков должен был принять в организации этого похода живейшее участие, как наделенный особыми полномочиями представитель «царской ставки».

Нотебургом шведы звали древнюю русскую крепость Орешек на Ореховом острове в истоке Невы. Основана она была в 1323 году князем Юрием Даниловичем, внуком Александра Невского. Она и сейчас впечатляет своим обликом, когда приближаешься к острову по свинцовым волнам: будто из пучины вырастают каменные стены, хмуро, угрожающе смотрят на пришельца уцелевшие башни, и чем ближе надвигаются они, тем мрачнее кажутся… Шведы много раз посягали на Орешек, но русским на протяжении столетий удавалось или удержать его, или вскоре же отбивать. После покорения республиканского Новгорода Иваном III крепость стала опорным пунктом централизованного Российского государства в Северной Руси и оставалась в его составе до 1612 года. Лишь тогда, в Смутное время, после продолжительной осады, длившейся почти девять месяцев, интервентам удалось, наконец, взять крепость и закрепиться на острове. Так Орешек стал Нотебургом (опять же Ореховым городом, только уже по-шведски) – почти на век.

Выходя на балтийский простор, никак нельзя было в тылу, у истока Невы, оставлять сильную неприятельскую крепость.

О роли, которую играл Меншиков в организации похода на Орешек-Нотебург, прежде всего свидетельствуют те восторги, даже льстивые заискивания, с которыми отзывался о Меншикове сам Шереметев в письме царю из Пскова в феврале 1702 года: «…Как Александр Данилович трудитца, и написать не умею! Каков он трудолюбив и как он желает, чтобы по воле твоей все свершилось!..» И далее: «Каково у нас во Пскове есть распутица и противная погода, то будет тебе извесно чрез письма Александра Даниловича». Вот еще один исторический факт, прямо опровергающий измышления иных историков о «неграмотности» Меншикова, который якобы ни одного письма за всю жизнь не написал. Как видим, в письме Шереметева – прямое указание, что часть информации Шереметев не сообщает царю, так как знает, что параллельно пишет свое письмо царю Меншиков. А что письма Александра Даниловича в большинстве не сохранились (в отличие от писем менее значимых персон), так объяснение этому может быть весьма простое: именно они содержали настолько важную информацию, секретную и конфиденциальную – только для глаз Петра, – что сразу после прочтения уничтожались.

Выехав из Пскова весной 1702 года, Меншиков вместе с Петром отправляется в Архангельск, где только прошлым летом был героически отбит шведский десант. Царь перед новым этапом войны должен был удостовериться в надежности Архангельской крепости, защищающей Россию с севера. Кроме того, дальняя поездка имела смысл отвлекающего маневра – пусть Карл верит, что все внимание русского царя сосредоточено на обороне Архангельска в ожидании десанта шведов, а о новом наступлении на Балтику русские и не помышляют.

В путешествии с Петром находился и его сын – царевич Алексей. В связи с этим Меншикову выпала особая задача, сложная и щекотливая – быть «гофмейстером» царевича. То есть следить за его обучением и воспитанием (даже в дороге!), и вообще – вести круглосуточный неусыпный надзор. Задача требовала и строгости, и особой деликатности. Выходит, все эти качества Петр находил только в Меншикове, раз доверил ему на все время путешествия своего сына, в котором видел тогда наследника престола. Или, может быть, хотел их подружить?

Как бы то ни было, это путешествие благополучно завершилось, а уже осенью Меншиков активно участвует в осаде Орешка-Нотебурга, которую подготавливал вместе с Шереметевым с весны. И наконец-то проявляет свои выдающиеся способности военачальника!

27 сентября (8 октября) 1702 года русские полки осадили крепость. 11 (22) октября 1702 года, после усиленного артобстрела, пошли на штурм. В осаде Нотебурга лично участвовал сам Петр в чине бомбардир-капитана, то есть видел своими глазами, кто из его ближних подчиненных чего стоит.

В Нотебурге из-за русского бомбометания вспыхнул большой пожар. Но вскоре почти все пушки осаждающих из-за неважной выучки артиллеристов вышли из строя. И все-таки по приказу Петра русские пошли на штурм, так и не пробив полноценных брешей. В результате длился кровопролитный штурм 13 часов.

В двух брешах, которые успела пробить в стенах крепости артиллерия, удалось закрепиться переплывшим Неву преображенцам и семеновцам. Но их штурмовые лестницы оказались на 1,5 сажени ниже пролома, а шведы били сверху вниз картечью и раскаленными ядрами, сбрасывали камни и бревна. В один из самых острых моментов несколько гвардейцев бросились обратно к реке, и тогда подполковник Михаил Голицын, возглавлявший десант, приказал оттолкнуть все свободные лодки от берега, чтобы исключить у своих солдат всякую мысль об отступлении.

Петр, уже не надеясь на успех, дал команду о прекращении штурма и отступлении на прежние позиции. По одним данным, вестовой царя не успел донести этот приказ до Голицына, по другим же – Голицын ответил царскому гонцу: «Скажи государю, что теперь я принадлежу не Петру, а Богу». Но все историки сходятся в том, что победу в сражении принесло дерзкое вмешательство Меншикова, который принял на себя ответственность за продолжение штурма, по сути, «пропустив мимо ушей» царский приказ.

С противоположного берега поручик Меншиков отлично видел, в каком отчаянном положении находятся солдаты Голицына. А заметив, что штурмующие оттолкнули лодки, понял, что теперь у них выбор небогат: победа или смерть. И, не дожидаясь ничьих приказаний, отдал собственный приказ – ловить эти лодки, которые несло течением с того берега. Посадил в них, сколько мог, солдат, оставшихся на этом берегу, и поспешил на подмогу к Голицыну.

Видимо, впервые встретившись с таким упорством неприятеля после тринадцати часов боя, комендант Нотебурга приказал «бить в барабаны», то есть просил русских прекратить штурм и начать переговоры. В тот же день капитуляция Нотебурга была подписана.

Изначально Петр дал шведам три дня на сборы. Но на следующий день русское командование получило сведения, что на помощь гарнизону Нотебурга ускоренным маршем движется шведский корпус генерала Крониорта. Тогда Меншиков «со всем поспешанием» снова переплывает Неву и заменяет по всей крепости шведские караулы на русские.

Медаль на взятие Шлиссельбурга. 1702 год.

«Был у неприятеля 90 лет»

Шведский комендант не желал, разумеется, подчиниться этому требованию (да и по условиям капитуляции имел право не подчиниться), но Меншиков «вежливо и деликатно» применил силу. Даже ухитрился под прицелом шведских ружей открыть ворота крепости. В них тут же проследовал сам Петр с гвардейскими полками и начал разводить караулы вместе с генералом Чамберсом. Преображенцев повели по крепостной стене влево, семеновцев – вправо. В присутствии русских караулов шведы перестали чувствовать себя гарнизоном – так, обыватели какого-то местечка, хоть и обнесенного каменными стенами. Им оставалось, в полном соответствии с договором, выйти 14 октября из крепости под барабанный бой, с развернутыми знаменами и… с привкусом свинца во рту (и по тогдашней традиции оставляющие гарнизон победителю уходили с ружейными пулями за щекой), полностью уступив Нотебург русским шеренгам, двигавшимся навстречу побежденным.

«Правда, что зело жесток сей орех был, однако же, слава Богу, счастливо разгрызен… Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила» – так писал Петр думному дьяку Виниусу. Тогда же крепость была переименована Петром в Шлиссельбург – «Ключ-город».

Голицын был повышен в звании до гвардии полковника и пожалован землями и деревнями. Комендантом завоеванной крепости был поставлен Александр Данилович Меншиков. Этим Петр не ограничился в поощрении Меншикова. В царском указе от 18 октября 1702 года говорилось: «Поручика Преображенского полку Александра Даниловича Меншикова во всяких письмах писать губернатором». Таким образом, Меншиков вступил в губернаторскую должность за шесть лет до петровской губернской реформы, когда Россия была поделена на 8 губерний.

Это было, пожалуй, время наибольшей свободы волеизъявления российских монархов, поэтому удивляться таким протокольным несоответствиям едва ли стоит. Законотворчество Петра немного отставало от его кипучей и обширной практической деятельности, и это было вполне объяснимо для этих переломных лет в истории России. Поэтому Меншиков и стал губернатором несколько раньше, чем были учреждены губернии, а Шеин – генералиссимусом задолго до того, как это воинское звание было внесено в устав. Более того, Петр, еще не будучи императором, осознанно или интуитивно использовал практику первых древнеримских императоров, коими объявляли не правителей государств, а удачливых полководцев, получавших до окончания войны право на управление завоеванными землями, не ограниченное традиционными республиканскими институтами. Самодержавие в России в Петровскую эпоху тогда еще едва оформлялось, и быть абсолютным монархом Петр мог только на землях, неподотчетных архаичной, но все еще влиятельной Боярской думе – центра сопротивления его нововведениям. Именно поэтому, быть может, Меншиков и назван был не воеводой, а губернатором Шлиссельбурга.

Мы же в этом беспрецедентном повышении Александра Даниловича усматриваем прежде всего первое официальное признание Петром его организаторских заслуг. Александр Сергеевич Пушкин в своей «Истории Петра I» описывает это решение русского самодержца так: «Петр назвал Nottenburg Шлиссельбургом, как ключ, коим отопрутся и другие лифляндские города, и пожаловал бомбардирского поручика Меншикова губернатором как Шлиссельбурга, так и лифляндским, карельским и ингерманландским».

После взятия Орешка-Нотебурга Петр спешно отправляется в Москву, затем в Воронеж – руководить постройкой кораблей, ведь на Балтике без военного флота прочно не закрепиться. И Меншиков, кажется, впервые не сопровождает Петра в дальней поездке. Он – губернатор и остается в своем Шлиссельбурге.

У него и тут множество дел. Главные направления кипучей деятельности Меншикова теперь – изучение и освоение приобретенного Россией края, ревизия его ресурсов и их скорейшее использование для нужд войны. И, конечно же, укрепление обороны Шлиссельбурга, защита его и окрестных земель от десантов Карла, который вовсе не готов смириться с потерей каких-либо территорий.

Кроме того, Меншиков в подведомственном ему крае подыскивает удобное место для основания верфи. Ведь от воронежских дубрав до Балтики добраться речными или морскими путями тогда было немыслимо, а доставка кораблей по частям путями сухопутными стала бы безумно долгой и дорогой затеей. Не пора ли строить корабли в непосредственной близости от моря, по которому им плавать?!

И уже в феврале 1703 года Меншиков пишет Петру, что обнаружил на реке Свири, в счастливой близости от широких и глубоководных излучин, лес, пригодный для постройки больших кораблей. «Вплоть до 50-пушечных бригов!» – с восторгом пишет Александр Данилович, черкая вкривь и вкось и сажая чернильные пятна, – торопясь порадовать царя.

Не дожидаясь ответа Петра (значит, будучи абсолютно уверен в государевом одобрении), Меншиков приступает к строительству Олонецкой верфи. И через полгода, в августе 1703-го, со стапелей этой верфи был спущен на воду первый фрегат под названием «Штандарт». Там же Меншиков налаживает и отливку пушек.

Русский фрегат «Штандарт». Гравюра начала XVIII века

Письма губернатора Меншикова из Шлиссельбурга к олонецкому коменданту прекрасно сохранились. В каждом письме Меншиков торопит, понукает, требует! Чуть ли не в каждой строке – такие обороты, как «строй неотложно!», «не отлагай в даль времени!», «наискоряе поспешай!»…

Но Меншиков и сам частенько выезжает – проконтролировать вырубку леса по рекам Олонка и Сясь, всматривается в мельчайшие детали – как «у паузков дны сделаны и бока обиты». Царским именем он выписывает для себя мастеров из Нижнего Новгорода «для пряжи канатной», а из самой Великобритании (видимо, в посольстве познакомились) – лоцмана и инженера Этваллена для измерения глубин по всей длине Свири от Онежского озера до Ладожского.

Добрая половина присылаемых из Центральной России плотников тут же пускалась в бега. Меншиков организовывает их отлов и доставку обратно – в железах и под караулом. К «кнуту» прилагается и «пряник»: губернатор бдительно следит, чтобы «хлеб им и кормовые денги давали по все месяцы без задержания». Тем не менее, несмотря на такую заботу, плотники и лесорубы продолжали сбегать. Как ни тяжело жилось им, крепостным, в родных деревнях, изнурительный труд на лесозаготовках и верфях и вседневное существование практически под открытым небом были еще тяжелее. Росла смертность подневольных работников.

Даже комендант Олонца Иван Яковлев, не выдержав требовательности Меншикова, который в своем стремлении к цели не желал считаться ни с нехваткой рабочих рук, ни с падежом скота, нажаловался на губернатора царю. Точнее, донес Петру о проблемах на верфи в обход своего непосредственного начальника, губернатора А. Д. Меншикова, на поддержку которого в этом вопросе не рассчитывал. И как же трогательна реакция Александра Даниловича на этот поступок Яковлева, какое недоумение и разочарование сквозит в письме Меншикова олонецкому коменданту: «Ты разсуди сам себе, – пишет губернатор Шлиссельбурга, – дельно ль приступил к донесению мимо меня, в чем я от тебя не чаял. А паче всякого остерегательства я на тебя надеялся, а ты вместо того пакость чинишь!»

Петр и Меншиков на оружейном заводе наблюдают отливку легких пушек и мортир

Удивительно разнообразие деятельности Меншикова на этом посту. Он приступает к геологоразведке – и здесь ему сопутствует успех: ингерманландские рудознатцы, снабженные им всем необходимым, быстро находят железную руду. И Меншиков закладывает два оружейных завода, Повенецкий и Петровский, которые уже через несколько месяцев выпускают пушки.

Вообще 1703 год стал особым годом в жизни как Меншикова, так и российской державы. Этот поистине переломный год был необычайно насыщен событиями.

В начале мая 1703-го, после недельной осады, русским войском была взята крепость Ниеншанц при впадении реки Охты в Неву. В этой осаде принимал участие и Меншиков. Русские войска (численностью около 20 тысяч) сосредотачивались в Шлиссельбурге непосредственно под его руководством. Пока из Пскова не подъехал генерал-фельдмаршал Шереметев, его войском командовал не кто иной, как губернатор Меншиков.

Призывая Шереметева как можно скорее встать во главе осадной армии, Петр отправлял ему письмо за письмом, но генерал-фельдмаршал в ответных посланиях просил дать ему возможность задержаться во Пскове. «Тут без меня все встанет, – убеждал Шереметев Петра, – и будет большое во всем непорядство… А тебе, наша царская милость, известно, на ково там положитца: в Слисенбурге Данилович изволит быть». Меншиков, напомню, по званию – всего лишь гвардии поручик. Но авторитетом пользуется явно «не по чину», если сам главнокомандующий в письме царю уверенно передоверяет «Данилычу» свои функции, пусть и временно. И Петр с доводами Шереметева вполне согласился и разрешил ему задержаться. Формирование осадных войск доверено на целый месяц Меншикову.

И в апреле генерал-фельдмаршал, приехавший наконец в Шлиссельбург, застал там войско, первоклассно обученное и вооруженное – в сущности, уже абсолютно готовое к выступлению в поход.

Более того, еще в марте Данилыч предпринял (пока с очень малыми силами – ну, уж сколько имел) дерзкий рейд на Ниеншанц. То есть обучать войска предпочел на практике.

Медаль для награждения участников боя в устье Невы. 1703 год.

«Небывалое бывает»

Результатом рейда стало сокращение шведского гарнизона на 200 солдат. Подразделение, которое самонадеянно вышло из ворот Ниеншанца навстречу легкому отряду Меншикова, недосчиталось нескольких офицеров и множества солдат, сдавшихся в плен воинам Данилыча. Остальные едва успели спастись бегством и затворить за собой крепостные ворота. Меншиков же на обратном пути увел за собой в Шлиссельбург еще до двух тысяч «гражданских» – шведов, которые успели пустить корни на древней Русской земле и беспечно проживали в окрестностях Ниеншанца по берегам Невы и Охты. И уже на следующий день они в поте лица трудились на лесозаготовках у хозяйственного губернатора.

Получив известие об этом успешном рейде, Петр немедленно похвастался в письме дьяку Виниусу «радостной ведомостью от господина поручика нашего».

1 мая 1703 года, после усиленной бомбардировки крепости русской артиллерией (кстати, включавшей тяжелые пушки, отлитые на новых, основанных Меншиковым, заводах), гарнизон Ниеншанца капитулировал. Отныне Россия установила полный контроль над Невой и ее берегами.

В честь этой победы Петр приказал выбить особую медаль с собственным изображением. А город-крепость Ниеншанц русским царем был остроумно переименован в Шлотбург (по-голландски Slotburg это Замок-город). Ключ-город, как мы помним, попал в русские руки за несколько месяцев до этого. Теперь им был «отперт» и город-Замок. И тут же снова заперт – но уже для шведов, буде пожелают незваными явиться в гости.

Галиот «Гедан».

Гравюра П. Пикарта. 1703 год

Губернаторские полномочия Меншикова царь распространяет и на этот город тоже.

Первый и единственный пока губернатор, игемон земель, присоединение которых знаменует собою рождение империи… Это ли не взлет для недавнего «пирожника», а затем – пусть и гвардии, но всего-то поручика? Что ж удивляться, что именно сейчас появляются первые признаки тяги Меншикова к роскоши. И это несмотря на его бивуачную жизнь!

Чрезмерное тяготение к «шику и блеску» характерно для многих сделавших великолепную карьеру деятелей, переживших лишения в детстве и юности. Выкарабкавшись из бедности, они словно стараются наверстать упущенное, недополученное – и побыстрей, побыстрей!

К Меншикову в Шлиссельбург потянулись в тяжелогруженых обозах не только товары государственного назначения, но и всяческие иноземные чудеса – экипажи с золотыми вензелями на мягких рессорах, заморские вина. Преимущественно все это выписывалось через портовый Архангельск.

Впрочем, Александр Данилович ни на минуту не забывает и о бытовых удобствах государя. Хоть Меншиков давно освобожден от обязанностей государева денщика и адъютанта, он всегда тщательно подготавливает лучшие помещения, утварь и яства к приездам Петра. И всегда присматривает лично, чтобы «светлицы, и постели, и еда, и питие достойны были».

Меншикову была хорошо известна неприхотливость государя в быту, однако он стремился обустроить его частную жизнь с максимальным комфортом (насколько это допускала та аскетичная простота, к которой был привычен Петр). Все-таки при подобной аскезе русский царь обожал шумные праздники в честь побед и мало-мальски заметных событий. Для таких случаев он требовал великолепия и роскоши. На торжествах по его желанию обычно присутствовала вся знать и высшие чины государства, а также все иностранцы, находившиеся на тот момент в России. Дело Александра Даниловича – придать событиям царский размах. Чтоб ни в чем отказу не было! При этом зачастую ему приходилось тратить собственные сбережения на нужды государства по первому же требованию Петра.

А между тем военные действия вокруг Ниеншанца-Шлотбурга после его взятия отнюдь не затихают. Буквально через пять дней после того, как русские овладели крепостью и соответственно устьем Невы, в это самое устье вошли несколько шведских военных кораблей. Так уж вышло, что шведский адмирал Нумерс, торопившийся на помощь осажденному гарнизону, не знал, что крепость пала. Прежде чем войти в Неву, он, видимо, даже не отправил к крепости разведку – не мог предположить, что Ниеншанц будет взят русскими в такое короткое время. В итоге два небольших парусных корабля из отряда Нумерса бросили якорь возле самой крепости. Это произошло ночью 6 мая 1703 года. Петр и Меншиков тут же смекнули, что такой шанс упускать нельзя. И уже на рассвете 7 мая к кораблям от берега отплыли 30 лодок с русскими солдатами. Половиной из них командовал «капитан от бомбардиров», сиречь Петр, другой – «порутчик Меншиков». Именно они, «понеже иных на море знающих никого не было», – застенчиво поясняет «Журнал» Петра I. Бойцы, собранные «знающими на море», были вооружены до зубов – ружьями, гранатами, клинками.

Под прикрытием рассветного тумана подобравшись к шведским кораблям, солдаты Меншикова и Петра забросали палубы гранатами, а затем в пороховом дыму, пользуясь смятением шведов, взяли их на абордаж. Так царем и Меншиковым оказались захвачены трофеи – галиот «Гедан» с 10 пушками и шнява «Астрильд» (здесь было 8 артиллерийских орудий). Петр даже повелел выбить медаль с лаконичной надписью: «Небываемое бывает».

Шнява «Астрид». Гравюра П. Пикарта. 1703 год

Положа руку на сердце: добыча была скромна. Подумаешь, плоскодонный галиот (то же, собственно, что и бот, на котором Петр бороздил пруд в Преображенском) о полутора мачтах и десяти пушках да восьмипушечная шнява… Но в этом ли дело? Эта была первая морская победа русского оружия! Первые подобные трофеи! И добыл их – победу и трофеи – не кто иной, как наш герой.

Допустим, под руководством царя. Но здравая логика нам подсказывает, что без крайней надобности в сражениях подобного рода царской персоной никто бы не стал рисковать. А значит, Петр не был, скорее всего, в первых лодках, отчаливших от берега и подкравшихся к высоким бортам шведских кораблей, с которых «неприятель жестоко стрелял из пушек» (свидетельствует царский «Журнал»). И уж, конечно, никто бы не позволил государю (тот же Меншиков в первую очередь!) забираться по канату с крюком на неприятельский борт в первой абордажной партии. Но кто ее все же возглавлял? (А перед этим, проявив выдержку и мастерство командира, своевременно давал подплывшим команду о метании гранат?) Кто вел в бой десант? Кому позволил столь успешно провести эту первую в истории России морскую операцию немалый уже боевой опыт? Ответить на эти вопросы несложно. Конечно же, главным лицом, обеспечившим первую победу России на море, был Александр Меншиков.

Петр и Меншиков берут на абордаж шведские корабли в устье Невы.

Орден Андрея Первозванного – первый орден Меншикова и самого Петра,

которыми они были награждены за эту «спецоперацию». 1703 год

Впрочем, и Петр, разумеется, в операции принял личное и непосредственное участие. Его азартная и страстная натура не позволила бы ему сидеть на берегу. Отсюда и особый, несколько даже преувеличенный восторг участника: «Небывалое бывает!»

В таком же тоне царь, все еще любуясь трофеями, отписал о достижении своем в Москву. Из Москвы отвечали столь же восторженно, чувствуя, что простое одобрение оскорбит государя. Боярин Голицын особо ловко подольстился: что-де «хотя от начала света всех собрать летописцев, нигде не найдешь» сравнимого достижения. Хватил, может, и лишку, но каши царской своим боярским маслом не испортил: угадал настроение Петра.

В итоге Петр Алексеевич и Александр Данилович по заслугам стали кавалерами ордена Андрея Первозванного № 6 и 7 соответственно. По уже ставшей обычаем петровской практике награждение осуществлял не сам царь, а формальный командующий на театре военных действий генерал-адмирал и генерал-фельдмаршал Федор Голицын, по любопытному стечению обстоятельств – первый кавалер этого высшего и единственного на тот момент российского ордена. Александр Данилович за победу русского оружия получил поистине рыцарскую привилегию: разрешение иметь телохранителей! Правда, содержать эту «личную гвардию» кавалер должен был за свой счет (но это для Меншикова теперь не составляло проблемы).

На третий день после «преславной виктории» Меншиков тоже спешит похвастаться этой победой. Адресат – его невеста, Дарья Михайловна Арсеньева: «2 корабля неприятельские с знамены, и с пушки, и со всякими припасы нами с господином капитаном (то есть с Петром. – Примеч. ред.) взяты». И если прежде он подписывался под своими письмами в Москву обычным росчерком, теперь же собственной рукой он начертал свои новые должность и звание полностью: «Шлюссельбургский и Шлотбургский губернатор и кавалер Александр Меншиков».

Причем в наградном указе, изданном в тот день (10 мая 1703 года), Меншиков именовался генерал-губернатором. В письме Арсеньевой «кавалер» наименование своей должности зачем-то сократил. Из скромности? Или свою штатскую губернаторскую службу он ставил выше военных заслуг? Сегодня, пожалуй, уже не дознаться.

Одно из первых изображений Петропавловской крепости.

Гравюра 1705 года

Любопытно, что возведение Меншикова в генерал-губернаторы произошло за 6 дней до официальной даты основания Санкт-Петербурга. Сегодня этой датой принято считать 16 (но новому стилю 27) мая 1703 года. Именно в тот день Петр повелел заложить на Заячьем острове Петропавловскую крепость, и у Данилыча ощутимо прибавилось хлопот. Руководство строительством одного из шести бастионов Петропавловки было поручено ему. Эта крепость должна была артиллерийским огнем перекрыть фарватеры Невы и Большой Невки. Ответственность за возведение одного из бастионов Петр возложил на себя лично. Поручив строительство второго Меншикову, еще четыре бастиона царь отдал попечению других доверенных сподвижников – своего учителя Никиты Зотова, Гаврилы Головкина (начальника Царской мастерской Палаты, в будущем – президента Коллегии иностранных дел), боярина Льва Нарышкина (дяди Петра по линии матери) и князя Юрия Трубецкого (бывшего доверенного стольника и капитана Преображенского полка). Петропавловские бастионы впоследствии и поименованы были по своим строителям: Государев, Меншиковский и так далее.

При этом официального документа, которым Меншиков был назначен губернатором Санкт-Петербурга, до сих пор не найдено. Может быть, его и не было, поскольку в таком документе не было нужды. Ведь все земли, завоеванные русским оружием в Ингерманландии, Лифляндии и Карелии в 1702–1703 годах, уже автоматически подпадали под губернаторскую власть Александра Даниловича.

А то, что вокруг Петропавловской крепости поднимется город, Петр понимал сразу, о чем свидетельствует его походный журнал: «…Господин капитан бомбардирской изволил осматривать близ к морю удобного места для здания новой фортеции и… в скором времени изволил обыскать единой остров, зело удобной положением, на котором в скором времени, а именно мая в 16 день, в неделю Пятидесятницы, фортецию заложили и нарекли имя оной Санкт Питербурх».

Вскоре вблизи этой фортеции первый санкт-петербургский губернатор приказал возвести и свой «губернаторский дом». Следует отметить, что это здание значительно превосходило размерами апартаменты других петровских сановников (Якова Брюса, Петра Шафирова и т. д.), которые ставили свои дома неподалеку. Меньше всех их строений оказался деревянный домик самого Петра, выстроенный первым и сохранившийся до наших дней.

Вид Петербурга (Петропавловская крепость и стрелка Васильевского острова).

Акварель Пауля Бетуна. 1715 год

К чести Меншикова следует отметить, что он регулярно отдавал свой великолепный дом и под прием иноземных послов, и для торжеств, которые устраивались все чаще в честь петровских побед, а также на православные праздники. В итоге дом Меншикова стал называться Посольским. А ведь выстроен он был на личные средства Александра Даниловича.

Откуда же средства брались? А очень просто. Наряду с военными и организаторскими талантами в этом человеке присутствовала и коммерческая жилка. Все царские награды (имеются в виду, конечно же, не ордена, а деревни и денежные пожалования) и даже сам факт собственного возвышения Меншиков умел обращать в «капитал» для коммерческих приобретений. Так, первое же пожалование Петра (1700 год) – деревню Лукино неподалеку от Москвы, с ее 115 крепостными семействами, Александр в последующие годы расширяет скупкой окрестных деревень.

И – никакого казнокрадства, никакой коррупции, которую в те времена именовали лихоимством и мздоимством. В те годы об этом и речи не ведется, даже подозрений не высказывается. Разумеется, богатые подарки и подношения царскому фавориту (по случаю разнообразных праздников) имели место. Но в те годы это не считалось преступлением и вообще не было чем-то зазорным. Меншикову слали донских скакунов, русские и азиатские материи, сукна, платки, голландские сыры, копчености, заморские вина, турецкий табак, бочонки масла, яблок, слив…

Сам Меншиков с немалым остроумием разрабатывал вполне легальные в то время «бизнес-схемы». Так, одной из статей его дохода стали ландшафтные и архитектурные планы завоеванных шведских крепостей. К примеру, передав такой план Шлиссельбургской крепости игумену Троице-Сергиевой лавры, Меншиков получил от монастырских властей триста рублей серебром. Всего же на реализации планов различных фортеций (Нотебурга, Ниеншанца, Выборга, Нарвы и так далее) монастырям и городским общинам Александр Данилович заработал весьма солидную по тем временам сумму – около 19 тысяч рублей.

С большой степенью точности можно утверждать, что Меншиков – по крайней мере, в первое десятилетие XVIII века – взяток не брал. Известен случай с думным дьяком Андреем Виниусом, обрусевшим голландцем, который входил в плеяду наиболее близких сподвижников Петра в первые годы его царствования. Виниус руководил Сибирским, Пушкарским, Аптекарским и Ямским приказами, но в 1703 году Петр освободил его от ряда важнейших постов. Чтобы сохранить контроль хоть над одним департаментом (приказом), Виниус отправил Меншикову огромную взятку. Но Меншиков тут же донес о ней царю и переправил в казну 10 тысяч рублей, присланные думным дьяком. В итоге Виниус утратил царское доверие полностью, и его карьера пресеклась.

Монахи Троице-Сергиевой лавры приобретают план Шлиссельбургской крепости у А. Д. Меншикова. 1703 год

Указом Петра от 19 июля 1703 года Меншикову предписывалось «прибрать изо всяких чинов тысячу человек самых добрых и взрачных людей» для формирования нового гвардейского полка. Причем по уровню денежного и хлебного жалованья полк Меншикова приравнивался к Преображенскому и Семеновскому. Вскоре этот гвардейский полк был наречен Ингерманландским. В дальнейшем, помимо этого пехотного полка, генерал-губернатор Меншиков снарядил для царской армии еще и конный – Ингерманландский драгунский полк. Он был сформирован к 27 июля 1704 года в Москве при всемерном содействии московского губернатора боярина Т. Н. Стрешнева из московских и городовых дворянских недорослей, в количестве 10 кавалерийских рот.

Но мы забежали вперед. На дворе все еще судьбоносный 1703 год. В этом году Меншиков, став первым генерал-губернатором Петербурга (он пребывал в этой высокой должности, с небольшим перерывом, вплоть до своего низвержения в 1727 году), руководил, в сущности, строительством и новой российской столицы, и ее надежной защитницы от угроз со стороны моря – крепости Кроншлот (впоследствии Кронштадт) на острове Котлин в Финском заливе. При этом под началом Меншикова оставались и Олонецкая верфь, и новые корабельные верфи на Неве, и Петровский и Повенецкий заводы.

Летом того же 1703 года Петр и Меншиков принимают все меры к обороне своей «новостройки» от войска генерала Крониорта. Набеги отрядов этого военачальника, отряженного Карлом на «русский фронт», всерьез мешали строительным работам, и Петр решает раз и навсегда отогнать Крониорта от Петербурга. Для этого используются несколько драгунских полков. Возможно, впервые в истории русского оружия было создано столь крупное кавалерийское соединение.

В дни формирования этого грозного конного воинства Меншиков проявляет себя и как военный теоретик. Он издает устав драгунского соединения под названием «Статьи во время воинского похода». В них Александр Данилович стремится обобщить весь свой опыт боевых действий. Петр в свою очередь, ознакомившись с этим руководством по стратегии и тактике, выносит письменную резолюцию: «Достойное учреждение войску. Piter».

Большое внимание Меншиков уделил здесь поведению солдат в походе и в часы сражения. Так, во время сражений Меншиков запрещает своей кавалерии «боевой крик», за которым «слов и повеления начальника невозможно слышать». Также строго воспрещалось без команды высших офицеров грабить вражеский обоз, выносить с поля боя раненых и убитых, поджигать здания. Эта первая в российской военной теории «наука побеждать» требовала от русских кавалеристов предельных мужества и стойкости в сражении – «стоять до последнего всадника».

Правление Петра отмечено многими парадоксальными решениями, касающимися его подданных, даже приближенных. Так, Александр Меншиков, только став генерал-губернатором Ингерманландии и Санкт-Петербурга, из младшего офицерского состава наконец-то попадает в высший, перепрыгивая сразу через несколько ступенек в офицерской иерархии.

На наш взгляд, дело отчасти в том, что русскими войсками, которые выступили против Крониорта, на этот раз предводительствует лично Петр. Следовательно, ничья зависть более не стоит между Меншиковым и воинским высоким чином. Все равно самый главный здесь тот, кого превзойти невозможно. И как только Александр Данилович отличается в сражении у речки Сестры (8 июня 1703 года) и многих других столкновениях, Петру уже ничто не мешает оценить его боевые заслуги по достоинству.

У реки Сестры во многом благодаря полководческим дарованиям Меншикова отряд Крониорта был разгромлен. «На сем бою побито неприятелей с тысячу человек», – отписал Петр в Москву. Русских же солдат погибло тридцать два и было ранено сто пятнадцать. Сам шведский военачальник с остатками своих войск укрылся за стенами выборгской цитадели.

Разница в потерях была обеспечена паникой, возникшей в шведском войске. Петр и Меншиков появлялись в самых опасных местах битвы. Скорее всего, это происходило так: Меншиков, завидев тот или иной «кризисный участок» сражения, по своему обыкновению скакал туда. А Петр старался не отстать. Австрийский посол Плейер зафиксировал в своих записках, что Меншиков был вынужден удерживать царя от появления в местах повышенной опасности: пытался Петру объяснить, перекрикивая грохот пушек и ружей, «что он такой же смертный, как и всякий, и малейшая пуля, выбивающая из строя мушкетера, может с ним сделать то же самое». В конце концов Петр внял этим доводам и только в нетерпении водил туда-сюда подзорной трубой, высовываясь из укрытия.

Влияние Александра Даниловича на царя в годы войны возрастало не по дням, а по часам. В письменных источниках того времени упоминания о Меншикове учащаются. Об этом свидетельствует переписка Петра с Шереметевым. В июле 1703 года фельдмаршал в письме беспокоится о зимних квартирах для войск и рассчитывает на указания царя. Петр перепоручает это дело Меншикову: «Где им зимовать, о том положите, поговоря с губернатором, который хотел ехать вскоре к вам».

Меншиков приезжает в Ямы к Шереметеву, и 3 августа тот отправляет царю «Учиненные пункты с общаго совету с господином губернатором с Александром Даниловичем, которые требуют самодержавнейшего повеления». И вот что любопытнее всего: царь, получив от Шереметева эти «Учиненные пункты», не утверждает их вплоть до своей встречи с Меншиковым. Встречаются они на Олонецкой верфи только 15 августа, и в тот же день все «Учиненные пункты» царем подписаны. Получается, царь уже доверяет Меншикову больше, чем главнокомандующему, в правдивости и компетенции которого он, очевидно, не убежден в полной мере.

А 1 сентября 1703 года Петр издает указ «О присоединении к ведомству губернатора А. Д. Меншикова городов Пошехонья, Белоозера и Каргополя с уездами». Велено было «придать сии поселения к Олонецкой верфи, где корабли строят». Так Петр сознательно наращивал авторитет Меншикова. Ведь этим укреплялись и Олонецкая верфь, и сталелитейные заводы, а строительству Санкт-Петербурга придавались дополнительные ресурсы. А Данилыч получал возможность оптимального маневра при использовании «живой силы», умножившейся под его рукой.

В устье Невы, сменяя друг друга, крейсировали корабли эскадры Нумерса – и Петр поручает губернатору Ингерманландии и Санкт-Петербурга укрепление острова Котлин, с которого проход в дельту Невы можно было бы если не взять полностью под контроль, то как минимум сильно ограничить. С наступлением зимы, едва шведская эскадра отошла к своим гаваням, чтобы укрыться от зимних бурь, Меншиков начинает возводить по чертежам, которые были ему присланы Петром из Воронежа, укрепления на острове Котлин.

Между прочим, первых западноевропейских купцов, явившихся на балтийский берег с товаром для русских, тоже подманил и встретил Меншиков. И это еще 1703 год – самый разгар Великой Северной войны! Шведский флот пока безраздельно господствует на Балтике, но Александру Даниловичу, по всей вероятности, удалось в переписке убедить «старых знакомцев» (связи времен Великого посольства дают о себе знать), что путешествие обеспечит им в итоге вознаграждение, которое перевесит все риски. В ноябре 1703 года в устье Невы пришвартовался первый корабль – с солью и вином.

Первый петербургский губернатор щедро наградил того, кто рискнул подойти к Санкт-Петербургу в военное время, хотя шведы могли конфисковать не только груз, но и само судно. Меншиков выдал немецкому шкиперу пятьсот золотых из собственного кармана, каждый матрос получил тридцать талеров.

Забот у губернатора все прибавляется. С утра до ночи он снует по лесам на строительстве Петропавловской крепости, совещается и принимает подчиненных и просителей в Адмиралтействе, лично распределяет на строительные работы новобранцев, свезенных со всей страны, потом мчится к войску, которое охраняет подступы к городу, командует на Олонецкой верфи… Письма невесте, девице Арсеньевой, он пишет все реже, что потом тоже даст повод «либеральным историкам» судить и рядить о безграмотности первого губернатора Санкт-Петербурга. Слава Богу, некоторые письма все же сохранились: «…Вы пеняете, что не часто вам пишу, а вы в том не подивуйте, потому что за недосугами то чинится».

…К началу 1704 года Россия отвоевала у Швеции почти всю Ингерманландию. Фельдмаршал Борис Шереметев во главе мощного регулярного корпуса вошел в Ливонию и осадил Дерпт. В июле 1704 года тот был взят. На завершающем этапе осады Петр лично был при армии и имел удовольствие наблюдать, как русские войска возвращают в Отечество очередной древний русский город (исконное название Дерпта/Тарту – Юрьев, и основал его в XI веке великий князь Ярослав Мудрый). Губернатор Меншиков отличился бесперебойным снабжением действующей армии, обеспечив ей успех, а царю очередной, но еще не вошедший в привычку триумф.

Петр и Меншиков собственноручно наводят орудия на крепость Нарвы. 1704 год

Тем же летом находящийся на русской службе генерал Огильви с главными силами вторгся в Эстляндию и осадил Нарву. Петр и Меншиков успели прибыть к штурму той самой крепости, разгромом под которой завершилась четыре года назад первая, столь несчастливая для России кампания в Северной войне. Поэтому взятие Нарвы рассматривалось как дело чести и возмездия, оно могло зафиксировать прочность и бесповоротность нового состояния русского оружия. Теперь и неприступная Нарва должна была пасть!

Концентрация русской армии у Нарвы началась еще в конце апреля, за месяц до установления полной осады. Командовал Петр Матвеевич Апраксин, но общее руководство всегда осуществлял ингерманландский и санкт-петербургский губернатор Меншиков. На Апраксина же возлагалась задача препятствовать прибытию шведских кораблей в устье реки Наровы, то есть лишить шведский гарнизон надежд на подмогу и на поддержку боеприпасами.

Все это время на рейде виднелись 16 шведских кораблей с провиантом и солдатами на борту, но ни один из них не рискнул войти в устье реки под прицелом русских пушек, расставленных по берегу. Только 28 апреля была предпринята отчаянная попытка прорыва блокады, закончившаяся для шведов вполне бесславно – им пришлось буксировать в море несколько кораблей, лишившихся подвижности после попадания под шквальный огонь береговых батарей.

В журнал Апраксина в начале 1704 года внесена общая характеристика положения в Нарве: гарнизон и городские жители «в правианте имели великий голод…». По свидетельствам «языков» и перебежчиков, Меншиков и Апраксин имели точные сведения и о численности нарвского гарнизона: 4 полка пехоты общей численностью в 2700 человек. К штатному составу гарнизона следовало прибавить еще 400 горожан, которым раздали оружие.

Перебежчики сообщали и о подкреплении, которое со дня на день ожидал комендант Нарвы Горн от генерала Шлиппенбаха, «которого-де сего мая 20 числа ждут, и от Колывани (он же Ревель) де уже войски ево пошли».

«Творческое осмысление» этой информации об ожидании отряда Шлиппенбаха в 7400 человек подсказало Петру и Меншикову одну военную хитрость. На виду у осажденных было разыграно «сражение» между подоспевшим «шведским» отрядом и русскими войсками. При этом двумя полками солдат, наряженных в синие шведские мундиры, командовал сам Петр, а полками в русских зеленых мундирах – Меншиков. Спектакль имел оглушительный успех: шведский гарнизон поверил русской реалистической режиссуре и решил, что помощь уже под стенами города. Комендант Горн велел открыть ворота, чтобы произвести вылазку, ударить по русской армии с тыла и пособить «своим». В результате такого решения «наивного зрителя» выманенные из крепости шведы понесли ужасные потери.

Медаль за взятие Нарвы. 1704 год

(надпись «НЕ ЛЕСТИЮ, НО ОРУЖИЕМЪ С ПАМОЩИЮ ВЫШАЕГО ПРИЕМЛЕТСЯ», «НАРВА. 1704»)

9 (20) августа 1704 года русская армия, нарастив большое численное и артиллерийское преимущество, наконец взяла штурмом Нарву. За эту победу Александр Меншиков получил звание генерала-поручика, был пожалован новыми вотчинами и назначен еще и губернатором Нарвы.

Тогда же была отчеканена медаль «За взятие Нарвы». Петр повелел даже устроить «триумф» – торжественный въезд в Москву. Перед русскими драгунами по московским улочкам прогнали 19 пленных шведских офицеров. Впереди понуро шел бывший комендант Рудольф Горн, барон и генерал-майор.

В январе 1704 года Меншиков делает еще один довольно остроумный шаг и тем самым еще более укрепляет свое положение при Петре. Он «по-товарищески» уступает царю молодую пленницу Марту.

За несколько месяцев до того, в августе 1702-то, после штурма Мариенбурга, в русском плену оказалась семья пастора Глюка, в услужении которой находилась сирота Марта, красавица писаная, статная и расторопная, к тому же быстрого, чуткого ума и веселого нрава. Сперва Марта попала в руки какого-то сержанта, но пробыла у него недолго. Быстро оказалась в распоряжении у фельдмаршала Шереметева, а в конце 1703 года ее приметил в доме у фельдмаршала и бесцеремонно отобрал «Данилыч». У Меншикова же красавицу Марту, которую к тому моменту звали уже Катериной Трубачевой, заметил Петр.

Как знать, было ли знакомство Петра с нею случайным. Меншиков, при его-то образе мыслей, способен был это знакомство сам подстроить. Дело в том, что с Анной Монс из Немецкой слободы в Москве, фавориткой царя с самых его юных лет, у Меншикова отношения не клеились. В ответ на его неоднократные попытки подружиться с Анной та отвечала неприязнью. Может быть, в душе обвиняла наперсника Петра в «охлаждениях», «частых отсутствиях» царя (возможно, небеспочвенно). Сама старалась «охладить» возлюбленного к старому другу, рассорить с ним, нашептывала что-то нехорошее. Мало ли у женщин приемов в подобных делах?

Скорее всего, Меншиков давно понимал, что Анна становится его тайным врагом. Поэтому не исключено, что именно он установил тайное наблюдение за нею: контролировал все ее связи во время частых и длительных отсутствий Петра. Как ближайший поверенный царя в личных делах Меншиков имел для этого все возможности. А в результате Анна была уличена в связи с саксонским посланником Ф. Кенигсеком. В его вещах были найдены любовные письма от Анны и ее медальон с прядью волос возлюбленной. В итоге в апреле 1703 года, в день пиршества в Шлиссельбурге в честь окончания ремонта яхты, посланнику Кенигсеку страшно не повезло. По одной версии, он утонул в Неве, по другой – свалился в ручей, переходя его по бревну, и ударился о камень головой. То ли сама Судьба помогла развязать этот романтический узел, то ли Судьбе помогли – как знать, как знать…

Уличение саксонского посланника Ф. Кенигсека в любовной связи с Анной Монс.

У него реквизируются письма и медальон Анны

Тем не менее смерть соперника как развязка сюжета государя, ужаленного ревностью, не удовлетворила, обиды его не смягчила. И разрыв с Анной не замедлил себя ждать. Немка Монс подверглась в Москве домашнему аресту под надзором князя Ромодановского.

Так или иначе, сомнению не подлежит, что Меншиков был напрямую заинтересован в разрыве Петра с дочерью немца-виноторговца. Оставалось найти ей такую замену, которая послужила бы на пользу «губернатору и кавалеру».

И ставка Меншикова на пленную «портомою», прачку – оправдалась. Он не ошибся в Марте-Катерине. Та быстро завладела сердцем русского царя. Так быстро, что много лет спустя, на допросе в Тайной канцелярии, некий солдат, подозреваемый в злоумышлениях, показывал на новую царскую пассию: «Она с князем Меншиковым Его Величество кореньем обвели». Другой достойной силы, кроме кореньев, заговоров-присух и прочего колдовства, солдат не знал, должно быть.

Солдат этот был кое в чем сведущ и говорил: «ведаем мы, как она в полон взята и приведена в одной рубахе». Ведал ли он и о том, откуда и как начал свое восхождение Светлейший? Зато Светлейший, безусловно, помнил – откуда и как. И, содействуя возвышению пленницы, мог втайне рассчитывать на своеобразное чувство солидарности, которое подчас рождается у выходцев из «низов», когда им приходится противостоять спеси тех, кто кичится родовитостью.

Он не ошибся. Для Марты-Катерины интриговать против Меншикова не только не имело смысла, а первое время было и опасно. Он оставался едва ли не единственным ее сторонником и защитником в петровском окружении. И чувство признательности к Александру Даниловичу эта женщина пронесла через всю жизнь, как и чувство солидарности. И даже на царском троне не изменила старой дружбе. Более того, при ней он взлетит так высоко, как не взлетал и при Петре.

Даже перейдя к Петру, Екатерина в ожидании возлюбленного (а позже – законного мужа) держалась семейства Меншиковых: попросту жила в Москве вместе с сестрой «Данилыча» Марьей и девицами Арсеньевыми. Эти блестящие дамы всегда были готовы по призыву друзей (царя и губернатора) сорваться из Белокаменной и, сутками трясясь в рессорных, но тряских рыдванах по дорогам, зачастую почти отсутствующим, направиться к очередному «оазису отдохновения» – лишь бы поближе к арене строительных и военных трудов Петра и Меншикова.

Меншиков представляет Петру пленницу Марту Скавронскую (будущую императрицу Екатерину I). 1704 год

Примечательно, что история скандального разрыва царя с Анной Монс имела продолжение (и опять не без участия Меншикова). Вскоре поклонником Анны стал прусский посланник Георг-Иоганн фон Кейзерлинг. Он долго добивался снятия домашнего ареста с бывшей любовницы царя и разрешения на ней жениться. Пытался действовать и через Светлейшего. В итоге в приватной беседе (если верить письму Кейзерлинга своему королю) Меншиков неожиданно назвал его невесту «подлой, публичной женщиной, с которой он сам развратничал столько же, сколько и я». Затем Меншиков вместе с Петром грубо вытолкали Кейзерлинга, спустили его с лестницы и даже гнали «через всю площадь». Много позже, в 1711 году, когда Петр окончательно уже остыл к Анне и решил венчаться с Екатериной, Кейзерлингу удалось добиться разрешения на брак с Монс, но вскоре после свадьбы он умер по дороге в Берлин. Действительная причина его смерти до сих пор неизвестна, и вряд ли кто-нибудь приоткроет покров над этой тайной…

Марта впервые стелет постель русского царя. Январь 1704 года

Но вернемся на театр военных действий. С февраля по март 1705 года по поручению Петра Меншиков проводит инспекцию армии генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева, которая стоит уже в Великом княжестве Литовском. В связи с этой задачей генерал-поручик Меншиков посещает Витебск, Полоцк, Вильно и Ковно.

Там польско-литовская (по большей части белорусская) шляхта с нижайшим поклоном удостаивает Меншикова в числе первых россиян польского ордена Белого орла. Этот орден был учрежден Августом II 1 ноября 1705 года специально для награждения как своих сподвижников из числа собственных подданных, так и для вручения высокопоставленным представителям союзных государств.

Кроме Меншикова, кавалерами Белого орла сразу стали еще два русских генерала – А. И. Репнин и Г. Б. Огильви, а также несколько польско-литовских магнатов. Позднее орден ждала долгая судьба – им был награжден и Петр Первый в 1712 году. После вхождения большей части Польши в состав Российской империи орден Белого орла несколько видоизменился – польского белого одноглавого орла стал покровительственно охватывать русский черный двуглавый – и вошел в наградную систему Российской империи. После 1939 года, в годы гитлеровской оккупации, им, в близком к прежнему виде, награждались члены правительства Польши в изгнании. После крушения социализма в Польше орден был восстановлен, и последним из наиболее известных кавалеров Белого орла стал в 1995 году Папа Римский Иоанн Павел II.

А что же в эти годы (то есть в начале XVIII века) творится на международной арене? Напомним – Россия находится в состоянии войны с Шведской империей не одна. Против Карла действуют Саксония и Польша.

Орден Белого орла образца 1713 года

В 1701 году шведский король всеми силами обрушился на польско-литовскую державу Августа II, бывшего к тому же саксонским курфюрстом и обещавшего не втягивать своих ненемецких подданных в войну. Карл XII стремился воспользоваться недовольством польской шляхты и поменять на варшавском троне короля Речи Посполитой, возведя на престол своего ставленника. Таким образом, Польша и Великое княжество Литовское превращались в буферную зону между шведами и русскими.

В июле 1701 года шведы разбили саксонцев на Западной Двине. Август II был вынужден снять осаду с Риги. К сентябрю 1701 года шведы заняли Курляндию, а в 1702 году вступили в Польшу и после ряда крупных побед уже хозяйничали в Варшаве.

В 1703 году саксонские войска в Польше потерпели ряд серьезных поражений от Карла XII и были вынуждены ретироваться в родную Саксонию. Как прямой результат этой кампании 14 января 1704 года польский Сейм большинством голосов депутатов лишил Августа II короны Речи Посполитой. Летом 1704 года новым королем был провозглашен ставленник шведов Станислав Лещинский.

При этом польские сторонники Августа II не торопились признавать Лещинского королем, быстро образовали новый польско-литовский альянс – Сандомирскую конфедерацию, которая в августе 1704 года в Нарве, взятой русскими войсками, вступила в антишведский союз с Россией. Петр в свою очередь понимал, что Карл XII ни за что не примирится с потерей Курляндии и Ингерманландии, пока не будет полностью разгромлен. Поэтому возобновленный Северный союз (то есть Россия, Саксония и Сандомирская конфедерация) незамедлительно развернул боевые действия против шведов на территории Литвы и Польши.

В Польшу отправляется и генерал-поручик Меншиков – в качестве командующего всей русской кавалерией. (На ту пору конный корпус Меншикова состоял преимущественно из драгун.)

Несмотря на прибытие русских полков, воинское счастье на землях Речи Посполитой еще продолжает улыбаться коронованному шведскому стратегу. Так, в конце июля 1705 года польско-саксонская армия под командованием генерал-лейтенанта фон Пайкуля терпит около Варшавы поражение от шведов. И в дальнейшем, хоть союзная русская армия Огильви, к которой прикомандирован корпус Меншикова, не была ни разбита, ни окружена, стратегическая инициатива вплоть до октября 1706 года остается на шведской стороне.

2 (13) февраля 1706 года шведская армия громит армию союзников в битве при Фрауштадте, разбив численно вдвое превосходящие ее силы. При этом только небольшой части русского вспомогательного отряда удалось вырваться из окружения. Шведы, из злобы за проявленное русскими мужество, по приказу своего командующего графа Реншильда перебили всех русских пленных. На его счастье, кара за это военное преступление, неслыханное для галантного в целом XVIII века, не настигнет графа, когда он сам окажется военнопленным в лагере победителей. Пожалуй, в его случае о великодушии русских можно даже пожалеть…

Русско-польской армии пришлось покинуть стратегически выгодную позицию в крепости Гродно. Оставшись без надежды на скорое подкрепление, петровские полки отступили к Киеву.

Советские историки почему-то полагали, что одной из причин этого отступления была «негативная роль» балованного царского фаворита Меншикова. Попробуем разобраться – так ли это?

Не подлежит сомнению, что Меншиков, будучи командующим русской конницей, сразу вошел в конфликт с Огильви, главнокомандующим объединенными отрядами русских, саксонцев и польских конфедератов. Их вражда началась еще при осаде Нарвы в 1704 году. Шотландец, приглашенный командовать русскими, никак не мог взять в толк, почему он должен считаться с мнением царского фаворита, который был ниже его по званию. К тому же Огильви был почти в два раза старше Меншикова (по одним данным, он родился в 1644 году, по другим – в 1651-м). Выходец из старинного шотландского рода, Георг Огильви был сторонником приглашения в русскую армию еще большего количества иностранных офицеров.

Как только генерал-поручик Меншиков принял на себя командование всей русской кавалерией в Литве и Польше, это противостояние только обострилось. Любопытно, что Петр, находившийся в то время в Москве, ничуть не одергивает Меншикова в письмах, ни разу не упрекает в строптивости или своенравии и не указывает на необходимость беспрекословного подчинения барону Огильви. Невозмутимо разбирая корреспонденцию Огильви и своего «геррценгина», царь словно даже не стремится положить конец этой вражде. В чем же разгадка? Думается, в том, что Петр прекрасно сознавал: Огильви, искушенный западный военачальник, хоть и безукоризненно провел осаду и штурм Нарвы, добился этого в том числе и потому, что Петром и Меншиковым для него был создан большой перевес сил над шведами. Как Огильви будет действовать в иных, более сложных условиях, Петр еще не знал. Зато ни на минуту не забывал, что Огильви – вольнонаемный иноземец, то есть сдаться, например, превосходящим силам шведов для него было бы не особо зазорно. Конечно, не плюс для карьеры, но, в общем, и не крест на ней. «Не всякое сраженье можно выиграть», как говорил кумир западных тактиков Вильгельм Оранский. Особенно если командуешь «русскими племенами». В Европе только улыбнутся понимающе. Другое дело – Меншиков, понятный и родной «Данилыч», который за каждый шаг юной петровской России переживал всей душой. И сам не по дням, а по часам набирался опыта и мастерства в военных науках. Он, видимо, был для Петра, особенно во время отсутствия царя в войсках, чем-то вроде «комиссара» при «военспеце» Огильви.

Думается, именно поэтому, когда стало известно, что армии Карла, разгромившие саксонцев и поляков на западной «арене боевых действий», разворачиваются на восток, Петр принял сторону Меншикова, который упорно настаивал, чтобы русская армия заняла позицию на неприступных холмах Гродно. Огильви был против, ссылаясь на то, что в окрестностях Гродно нечем кормить лошадей. Однако Меншиков, уже показавший себя в течение нескольких лет великолепным хозяйственником, наверняка продумал и этот вопрос.

«Огильвию Петр пенял за его недоумение, – пишет А. С. Пушкин в своем исследовании “История Петра I”. – Он повелевал ему, буде саксонское войско приближается и буде провианту достаточно, оставаться в Гродне…»

Как показало время, позиция при Гродно хороша была и тем, что окрестный ландшафт, лесистый, изрезанный речками, предоставлял возможность ловким маневром оторваться от превосходящих сил противника, если явится необходимость. И необходимость не замедлила явиться.

Ни Меншиков, ни Петр не могли знать, что король Август не выдержал груза многочисленных поражений и начал вести двойную игру. Он, хотя и пребывал при союзной русско-польско-саксонской армии (то есть пил и ел за одним столом с Меншиковым!), в это самое время вступил в тайные переговоры с Карлом. И даже подписал договор, по которому отказывался от польского престола. Так страшился Август, что Карл лишит его и власти над Саксонией. А этой короны уроженец саксонского Дрездена дорожил, как видно, много больше, чем славянской, польской.

По истечении столетий нас поражает крайняя доверчивость Петра и особенно Меншикова, который все это время находился рядом с Августом, в одном военном лагере. Очевидно, Александр Данилович, еще не будучи изощрен в западноевропейской политике, и представить себе не мог такого «низкого коварства» со стороны союзника. Более того, когда Август в застольной беседе стал жаловаться на оскудение своего королевского двора и «ужасные издержки этого похода», Меншиков был так растроган, что подарил Августу 10 000 ефимков из своих личных денег. Меншиков отписал об этом Петру, и тот, пусть и знал, что Август транжира и мот, «вельми хвалил» соратника за этот великодушный поступок.

А всё же Меншиков, хотя не ведал о предательстве со стороны Августа, настолько уже доверял собственному боевому опыту, что решительно настоял на стратегически безукоризненной дислокации в Гродно. И именно там ожидал «саксонского сикурса» (то есть подкрепления, которое торопилось по польским землям на помощь русской армии).

Именно поэтому, несмотря на то что долгожданный «саксонский сикурс» был перехвачен и разгромлен шведами, русская армия сумела безболезненно выйти из-под удара, когда Карл привел под Гродно всю свою армию, превосходившую на тот момент объединенные отряды союзников. Леса и ледоход выступили естественными союзниками нашей армии. Преображенский и Семеновский полки вместе с союзными отрядами конфедератов и саксонцев вырвались из мышеловки. А все – благодаря полководческой прозорливости Меншикова.

Меншиков первым выехал из Гродно – и следом не замедлила к Петру полететь письменная ябеда от Огильви. В ней фельдмаршал обвинял Светлейшего князя в трусости: дескать, «первым убежал и другим повод дал для убежания». Также Огильви писал, что Меншиков покинул армию «без продовольствия и фуража, без магазейну, разорванную и разоренную». Все это не было правдой. Войска не испытывали нужды в снабжении, раз смогли выдержать после этого длительный зигзагообразный марш, выходя из-под удара Карла. Обвинить же Меншикова в трусости мог разве что слепец или сильно настроенный против него человек: отвага «Данилыча» была известна всем.

Гродно в начале XVIII века

Огильви ведь не знал, что Меншиков выехал из Гродно первым не самовольно, а по секретному приказу Петра. Сам Петр уже мчался навстречу из Москвы, стремясь как можно скорее встретиться с Меншиковым и обсудить с ним план дальнейших действий. План отхода войска из Гродно был разработан в мельчайших деталях, все русские командиры имели указание строго соблюдать его даже в случае препон со стороны «шотландского командующего», поэтому присутствия Меншикова в отступающем войске и не требовалось.

«Отступление из Гродни совершилось, – пишет Пушкин в своей “Истории Петра”. – Заблаговременно мосты и переправы были всюду готовы и исправлены… Петр повелел гродненскому войску выступить тайно и, спешно дойдя до лесистых мест, разделиться на малые отряды и врозь продолжать отступление. Исполнение сего плана Петр поручил Меншикову».

На то, что этот блестящий маневр, который не дал Карлу навязать русским генеральное сражение в невыгодных условиях, выполнили именно Меншиков и русские командиры, его подчиненные, косвенно указывает простой факт: после этого Огильви был лишен поста главнокомандующего. Он был заменен Борисом Петровичем Шереметевым. Георгу Огильви было предложено командование корпусом в русской армии, однако шотландец категорически отказался служить под началом «дикаря-московита» и подал в отставку, которая была немедленно удовлетворена.

В те дни русский дипломат Петр Шафиров в письме мягко рекомендовал Меншикову отпустить Огильви «с милостию, с ласкою, даже с каким-нибудь подарком, чтобы он не хулил государя и ваше сиятельство». Так и было сделано.

В середине мая 1706 года русская армия была расквартирована в Киеве. Поскольку никто не мог поручиться, что Карл XII со всей своей шведско-польской армией не явится к стенам города, Меншиков незамедлительно начал сооружать дополнительные укрепления. Совершив детальное обследование местности, он обнаруживает, что Печерский монастырь «зело потребен». Из письма Меншикова Петру мы видим, что «Данилыч» уже не опасается вступать с царем в открытую полемику. Так он пишет: «…Ездил я вкруг Киева и даже в толк не возьму, как вашей милости понравился здешней город? Я же в нем не обретаю никакой крепости. А вот Печерской монастырь зело потребен, только немного трудов надобно к нему приложить, понеже город изрядный, каменной, немного не доделан».

В июле в Киев снова прибыл Петр и, осмотрев Печерский монастырь, одобрил выбор Меншикова. В августе здесь заложена была новая фортеция. По чертежам Петра и Меншикова она возводилась, укрепляясь все более, в течение десяти лет!

Вообще, к лету 1706 года благодаря организаторскому дарованию Меншикова русская армия находилась в самом превосходном состоянии. Сам Меншиков пишет: «полки обретаются в добром здравии, вся кавалерия ныне рекрутована, мундирована и добрыми лошадьми дополнена». В армию тем летом влились еще четыре регулярных полка, драгунская кавалерия достигла 20 000 человек. Также хлопотами Меншикова были присланы 4000 казаков и 3000 калмыков.

В июле Меншиков расписывает «Артикул краткий» – учебник для своих драгун. Офицеры были обязаны «непрестанно читать» главы «Артикула» в ротах, «чтоб каждый свою должность честно и благопорядочно отправлял».

Кстати, в «Артикуле» говорится и о поведении драгун на территории союзной Польши. В обязательном порядке в нем предписывалось гуманное отношение к мирному населению: «При взятии городов и мест, старых и безоборонных людей, также женщин и детей щадить». И далее: «Кто без именного указу в неприятельской земле домы, гумна и прочее зажжет, живота лишен будет». За кражу солдат подлежал телесному наказанию, а после поимки на воровстве более трех раз «на виселице повешен быть имеет». За неповиновение офицерам – «живот отнят будет». Но многие фразы «Артикула» можно расценивать и как первые ростки воспитания в русском солдате чувства долга, чести и патриотизма: «Кто к знамю присягал единожды, у оного и до смерти стоять должен»; «в крепости никто б осмелился о сдаче говорить, но каждой должность свою до последней капли крови исполнял под потерянием живота».

Разумеется, «Артикул краткий» далек от совершенства, он безусловно уступает петровскому «Уставу воинскому» 1716 года. Но это была «первая ласточка». Впоследствии Петр, опираясь на «Артикул» Меншикова, сумел обобщить более 10 лет боевых действий и, проведя глубочайший анализ причин всех поражений и побед Северной войны, составить знаменитый «Устав воинский».

Кавалерийский корпус Меншикова вскоре получает приказ Петра двигаться в сторону Польши. Изначально – это разведывательный рейд. И хотя Меншикову предписывается действовать «против неприятеля наступательно», инструкция Петра свое же предписание и ограничивает: конница Меншикова должна всего лишь «утеснить» встреченного неприятеля, Александру Даниловичу воспрещалось вступать «в генеральную баталию без случая полезного, в чем не без опасения есть».

Осторожность Петра объяснялась прежде всего тем, что ни он сам, ни Меншиков понятия не имели ни о численности, ни о месте расположения неприятеля. Август II вообще затаился, ничего не сообщал уже два месяца ни о месте своей дислокации, ни о своих возможностях как союзника.

Рейд от Киева на запад показал Меншикову, насколько тяжелы боевые действия в подобной местности. «Идем такими степями, что не токмо провиянту збирать, но и воды взять негде», – пишет Меншиков царю. Поскольку ни леса, ни рощицы не было на протяжении множества верст, пришла «великая нужда» в палатках. «В таких степях, – пишет Меншиков, – не токмо шелашей делать не ис чего, но и дров на нужду взять негде. Драгуны мои изнурены и болезны, понеже беспрестанно на сонце пекутся».

В начале августа Меншиков возвращается в Киев, где наконец женится на Дарье Михайловне Арсеньевой. 19 августа 1706 года Петр обвенчал их и устроил молодым пышную свадьбу.

Разведка к этому времени приносит Меншикову необходимые сведения о положении Карла. Оказывается, шведский король с основными силами двинулся в Саксонию, а в Польше остается заградительный корпус численностью в восемь тысяч человек под командованием генерала Мардефельда.

С этого дня Меншиков не знает покоя – ищет сражения с Мардефельдом. А тот движется непредсказуемо, выискивая лучшую позицию. Хитроумный Меншиков делает вид, что намерен расположиться на зимние квартиры во Львове. Эта его уловка убивает двух зайцев сразу. Выходит из тени Август: убедившись, что пока бояться нечего, он «со всем поспешанием» объявляет союзникам, что расположится на зимние квартиры в Кракове. Мардефельд в свою очередь начинает капитально и спокойно укреплять свой лагерь в Калише.

Меншиков узнает об этом 11 октября. И резко меняет свои планы. Он вытаскивает Августа вместе с его войском «за ушко и на солнышко» из Кракова. И сообщает, что намерен совместными силами атаковать Мардефельда. Август пытается всячески отговорить Светлейшего от якобы авантюры, чуть не плачет, жалуется вновь на оскудение, просит денег. Меншиков денег ему твердо обещает… Но – только после генеральной битвы.

Он все еще не знает о сепаратных переговорах Августа с Карлом. Конечно, слухи о встрече саксонских дипломатов со шведскими ползут отовсюду, да и военные действия Карла в Саксонии вдруг утихают. Августу приходится соврать Меншикову, что ему удалось заключить перемирие с Карлом на десять недель (в то время как, мы уже знаем, он не только дал согласие на отказ от польско-литовского трона, но и вызвался тайно саботировать свои обязанности по коалиции с русскими). Меншиков об этом не догадывается, хотя, казалось бы, сделать-то надо один логический шаг в рассуждениях. Но Меншиков прямодушен, доверчив, он не представляет, как можно лгать в глаза, да еще человеку, который бьется за тебя и за твою страну «не на живот, а на смерть» и даже помогает материально. Доверчивость и прямота в конце концов и погубят Светлейшего через двадцать лет. Очевидно, только Петр Великий, сам открытый и прямой, умел ценить эти качества в своем сподвижнике.

Можно представить себе состояние Августа накануне битвы при Калише. Активное участие его саксонцев в сражении на стороне русских разгневало бы Карла, и тот мог разорвать только что подписанный сепаратный договор, опустошить богатую Саксонию, а ее владельца лишить и курфюршества. И в то же время прямой отказ Августа участвовать в столкновении весьма озадачил бы Меншикова, а через него и царя.

Август II лихорадочно ищет выход из патовой, казалось бы, ситуации. Он даже тайно предупреждает шведского генерала Мардефельда об атаке русских на его лагерь. Очень советует, не дожидаясь нападения объединенных русско-польско-саксонских войск, отступить в Польшу. Послушайся его тогда Мардефельд, Август мог быть спокоен: эта услуга была бы по достоинству оценена Карлом.

Но оказалось, что и Мардефельд еще не в курсе секретных переговоров двух королей. Он посчитал, что противник попросту пытается выманить его из укрепленного лагеря к подходу союзных войск. Август проклинал тупость шведского вояки, но сделать больше ничего не мог.

У Мардефельда имелось четыре тысячи шведских кавалеристов, столько же шведской пехоты и до двадцати тысяч поляков, державших сторону Станислава Лещинского. Меншиков располагал семнадцатью тысячами русских драгун. Пятнадцатью тысячами польско-саксонской кавалерии руководил Август лично. Но если принять во внимание, что польский король нарочно медленно перестраивал свои боевые порядки, то силы шведов и русских при Калише были примерно равны. А учитывая, что тактические поддавки Августа давали дополнительные шансы шведам, то мы увидим, что русское войско находилось в сложнейшем положении. Быть бы беде, если бы Мардефельд верно оценил предоставленные ему Августом преференции.

Но благодаря «быстроте, силе и натиску» Меншикова сражение, состоявшееся 18 октября 1706 года, завершилось триумфом русского оружия. Начальный этап сражения шел с переменным успехом, лагерь Мардефельда действительно был сильно укреплен, первые кавалерийские атаки Меншикова захлебнулись. И тут Александр Данилович вновь проявил свою способность мыслить широко и дерзновенно. Он приказал нескольким эскадронам драгун спешиться и атаковать врага в пешем строю. Пешие драгуны, укрываясь за дымом и трупами коней, быстро достигли шведских позиций, забросали их гранатами и прорвали оборону. Таким образом, русские потери во время атак резко уменьшились. Подобная тактика была применена впервые.

Меншиков в битве при Калише. 18 октября 1706 года

Битва продолжалась три часа и завершилась капитуляцией шведов. На другой день сдались сторонники Лещинского, которые долго отстреливались из-за телег, поставив обоз вкруговую. Драгуны Меншикова взяли в плен 1800 шведов. Сдался и Мардефельд вместе с 86 офицерами. Сравните: саксонцы Августа смогли захватить лишь семерых пленных. Отсюда легко сделать вывод, кто и как воевал в этом сражении. «Поляки же, бывшие при его величестве, во время самой битвы оставались в бездействии вместе с нашими калмыками, – отписал на другой день Меншиков английскому послу Витворту, – но оказали помощь в преследовании разбитого неприятеля».

В очередной раз Данилыч и проявил себя как полководец, и отметился личной отвагой. В решающий момент он ринулся в гущу сражения, был легко ранен. Потерь в русском войске насчитали немного – 84 убитыми и 324 ранеными. Так или иначе, победу в первом «регулярном» полевом сражении обеспечили русские драгуны и эффективное командование Меншикова.

«Такая сия прежде небываемая баталия была, что радостно было смотреть, как со обоих сторон регулярно бились! – уведомляет Александр Данилович своего царя о победе. – И сею преславною щастливою викториею вашей милости поздравляю и глаголю: виват, виват, виват!» Петр вполне разделяет оценку события Меншиковым. Он пишет соратнику из Петербурга о «неописанной радости о победе, какой еще никогда не бывало… Уже сей третий день мы празнуем!».

Петр лично «начертал» эскиз трости, украшенной драгоценными камнями и предназначенной в подарок Меншикову.

Дата Калишской победы, 18 октября по юлианскому календарю, была объявлена викториальным днем (то есть государственным праздником) и ежегодно отмечалась наравне с победами у Лесной, Полтавы и Гангута. «Петр три дня праздновал победу своего любимца, благодарил Меншикова, велел в честь его выбить медаль…» (А. С. Пушкин. «История Петра I»).

Медаль «За победу под Калишем». 1706 год

Действительно, это было одно из самых значительных событий первых шести лет войны: ни в одном из сражений еще не участвовало такое количество войск, впервые был взят в плен неприятельский командующий. Датский и британский послы, списавшись, согласились в том, «что сия победа всех побудит против шведа смелей поступать».

Август тоже изо всех сил изображал «высшее удовольствие». Он отслужил благодарственный молебен в Варшаве, подарил Меншикову Оршу в Литве и Полонное на Волыни. Но, улучив момент, попросил передать ему пленных шведов. Меншиков долго не мог взять в толк, на что они королю, но все же уступил, когда Август письменно обязался обменять их у Карла в течение трех месяцев на русских, которые сидели в шведском плену еще с 1700 года, со времен «первой Нарвы». Мардефельд в свою очередь дал Меншикову «слово чести» воротиться в плен, если такой обмен не случится.

Ни Август, ни Мардефельд, «апологеты рыцарской чести», слов своих не сдержали. Все спасенное из плена шведско-польское рыцарство Август преподнес Карлу XII «с нижайшим поклоном», дабы избежать последствий своего участия (пусть даже «как бы участия») в Калишской битве. Мардефельд же, через полгода после своего освобождения получив письмо Меншикова с напоминанием «соблюсти всенародный обычай» и «не покрывать себя бесчестием», просто оставил письмо без ответа.

Наконец поняв, что Август предал, Меншиков – по воспоминаниям современников – не проявил ни малейших признаков нравственного потрясения. Подавил эмоции. И даже в письмах Петру пытался выставить ситуацию в смешном виде. То есть Александр Данилович ничуть не унывает – явный признак несгибаемой великой личности. Меншиков уверяет высочайшего соратника, что ничего нет проще, как обернуть эту оплошку в свою пользу. «Сомневаться, что король нас оставил, ты не изволь: можно выбрать и другого короля».

Теперь Александр Данилович с чистой совестью размещает на Львовщине свою кавалерию «на зимние квартиры».

Прибыв в расположение войска, Петр на совете с Меншиковым сразу начинает примерять самые разные кандидатуры к «вакантной должности» польского короля. Но главное, что дало совещание царя с самыми ближними в местечке Жолква (севернее Львова), это – стратегический план дальнейших действий. Суть плана Петра и Меншикова состояла в том, чтобы ввиду продвижения шведской армии Карла на восток уклоняться от генерального сражения на территории Польши и Западной Украины, при этом изматывать врага нападениями мелких отрядов, уничтожать запасы продовольствия и фуража на его пути, разрушать мосты и переправы. В общем, всячески затягивать время его продвижения. И наголову разгромить измотанного и ослабленного неприятеля где-нибудь в Центральной Украине.

Замысел русских военачальников удался блестяще. В начале 1708 года Карл, ничего о нем не знавший, направил свою отдохнувшую, европейски обученную и экипированную армию, пополненную рекрутами из шведских и финских земель, а также добровольцами и наемниками из Саксонии, Австрии и Польши, в поход на Россию, дабы окончательно разделаться с неугомонным московским царем и обнулить все его многолетние усилия. То есть принудить вернуть Швеции все приобретения России на Балтике.

Для Петра эта ситуация была крайне тревожной. Особенно если принять во внимание тот факт, что после предательства Августа Россия, несмотря на все свои победы, оставалась без союзников.

Армия короля, начавшая свое движение на восток, насчитывала около 45 тысяч человек. И это не считая корпуса генерала Левенгаупта в Лифляндии и корпуса генерала Любекера, оставшегося в Финляндии для прикрытия собственно Швеции с северо-востока.

Совершенно очевидно, что Карл, окрыленный своими победами в Европе в течение нескольких лет, рассматривал поражения своих генералов на восточном побережье Балтики как временные и случайные. Скорее всего, он объяснял себе успехи русских, отнявших у него несколько балтийских крепостей (а также русскую победу в битве при Калише), собственным отсутствием при неудачных сражениях и соответственно отсутствием главных сил Швеции на русском театре военных действий. Но сейчас, обратив свой напор на восток, Карл рассчитывал на быстрый реванш, более того – на значительные территориальные приобретения. Другими словами, России грозило расчленение. Если бы она не сумела ответить на поход армады Карла адекватно, она могла утратить не только завоеванный Петром балтийский берег, но и Малороссию, приобретенную долгими войнами отцом Петра с еще могущественной тогда Речью Посполитой.

Положение России осложнялось не только тем, что она оказывалась теперь со Шведской империей один на один, без союзников, но и восстанием донских казаков, к которому привели бесконечные поборы в годы Северной войны. Чтобы подавить этот мятеж, требовалось снять часть войск, столь необходимых для успешного противодействия армаде Карла.

Показательны распоряжения Петра 1707 года, предписывающие срочно отремонтировать стены Кремля и Китай-города и расставить на них пушки. Такова уж была мера опасности для государства со стороны казаков. Петр даже искал мира, чтобы сосредоточиться на подавлении мятежа, но Карл отклонил все его предложения.

В этот период Меншиков постоянно находился в войсках. Он – обязательный участник всех без исключения «военных консилий» (то есть советов). Александр Данилович внес огромный вклад в разработку стратегического плана по выманиванию противника на российскую территорию, чтобы уничтожить его здесь, на своей земле, где ближе и доступней любые потребные ресурсы. Меншикову, сочетавшему в себе черты и военного, и хозяйственного руководителя, лучше, чем другим военачальникам Петра, были известны экономические особенности территорий, на которых предстояло воевать.

В этом смысле роль Меншикова в разработке малороссийской кампании была неоценима. Должно быть, он и сам сознавал важность подобных сторон своей личности для успеха, оттого-то и старался целенаправленно лишить окружение Карла людей, подобных себе. Так, в августе 1708 года отправленный Меншиковым в рейд легкий отряд под покровом ночи пересек Днепр и совершил дерзкий налет на Смолевичи, где пленил королевского генерал-адъютанта Габриэля Отто Канефера, о котором современники писали, что он «во всех походах у шведского короля был передовым, и великий наездник, и о польских всех дорогах совершенный сведомец… и командовал многажды за генерала-маера».

В итоге не только Карл потерял первоклассного разведчика и хозяйственника, но к тому же высокопоставленный «язык» сообщил Меншикову и Петру важные сведения о шведской армии и планах Карла. Сначала Канефер, конечно, «замкнул уста», храня верность Карлу и презрение к восточным дикарям. Но люди, ведшие допрос, имели изощренный опыт в пытках со времени Стрелецкого бунта. Когда речь шла о жизни России, Меншиков не стал бы церемониться и с самим королем. В данном случае, скорее всего, хватило простой угрозы: наслышанный, возможно, о «восточных жестокостях» и не на шутку испуганный Габриэль Канефер предпочел заговорить.

Так Петр и Меншиков услышали, что «Карл обладает теперь армией такой силы, какую еще ни один из его предков не выводил на поле брани» и то, что «король хочет компенсировать себя при помощи Москвы за все понесенные в этой войне убытки». К тому же Карл резонно полагает, что «нигде не может быть заключен мир выгоднее и надежнее, как только в самой Москве». Узнали и о том, что Карл, еще пребывая в Саксонии, загодя назначил московским губернатором генерала Спарра. Что ж, к чести Петра надо сказать, что он раздавал губернаторства менее лихо и всегда – только над теми землями, которыми уже обладал. Преждевременный дележ шкуры не убитого еще «русского медведя» – его, царских, владений – должен был Петра и разозлить, и раззадорить.

С учетом полученных сведений Меншиков по поручению царя оперативно составил план, который интересен прежде всего тем, что позволяет непосредственно оценить полководческие дарования Светлейшего, его способность быстро и безошибочно ориентироваться в динамично меняющейся обстановке и предвидеть ход военных действий как в среднесрочной, так и в долгосрочной перспективе.

Авторство детального плана «Како поступать против неприятеля при сих обстоятельствах» уже бесспорно, оно зафиксировано личной подписью Светлейшего. Согласно этому документу, как бы ни двигались на Москву шведы – через Смоленск, через Ингерманландию или через Украину, – русской армии надлежало двигаться впереди противника, старательно опустошая перед шведами местность: уничтожая корма для конницы и провиант для солдат, угоняя стада, ликвидируя мосты и переправы. Конникам предписывалось наносить тем временем интервентам удары с флангов и с тыла, нападать на переправах, уничтожать те неприятельские отряды, которые вынуждены будут сворачивать с главного пути в поисках провианта и фуража. Большую роль здесь должны были сыграть казаки и калмыцкая конница.

Как утверждает военный историк XIX века А. З. Мышлаевский, план обнаруживает незаурядные способности Александра Даниловича мыслить «широко и дальновидно, с учетом всей сложности обстановки». Но у плана Меншикова сразу появились и противники. Например, фельдмаршал Борис Шереметев, который панически боялся «разделения армии». Шереметев убеждал Петра, что раздельно действующие пехота и конница, между которыми будет «таращиться вся шведская рать», не смогут оказывать поддержки друг другу. «Добро! Мы шведов таковым манером всех оголодим, – говорил на консилии, вытирая пот буклями от парика, Шереметев, – а наша кавалерия, которая пойдет за ими и повдоль них, отколе возьмет фуража и провианту? Ни драгунам нашим, ни рейтарам, ни казакам с калмыками не способно будет по тем разоренным местам путь свой править!»

Резоны фельдмаршала были понятны. Но можно ли представить, что такой тактик и стратег «хозяйствования», как Меншиков, не задавался этими вопросами? Просто многое пока надлежало держать в строгом секрете. После принятия плана многие его нюансы были ведомы только Петру и Светлейшему.

Заметим, ни Петра, ни Меншикова, ни их оппонентов совершенно не заботят в данных обстоятельствах жизненные интересы населения. Что ж, не будем им судьями: их ставка слишком высока – это российская государственность, ни больше, ни меньше!

Уже в августе 1708 года Петр повелевает всем своим генералам неукоснительно придерживаться плана Меншикова: «Иттить у оной (неприятельской армии. – Примеч. авт.) перед и везде провиант и фураж, також хлеб стоячей на поле и в гумнах или в житницах по деревням, жечь не жалея и строенья перед оным и по бокам такоже мосты портить, леса зарубать, и на больших переправах держать по возможности».

Меншиков отряжает иррегулярную кавалерию – донских казаков и калмыков, чтобы те «неприятелю спереди и з боков, где будет мочно, шкодили, не давая нигде ему покою». Хлеб, который не успели вывезти, должно было «прятать в ямы», а «мельницы, и жерновы, и снасти вывезть все и закопать в землю или затопить где в глубокой воде или разбить».

В итоге весной 1708 года европейская армада Карла начинает испытывать первые трудности. Меншиков из Могилева сообщает, что «превеликий у неприятеля голод, понеже уже и солому с немалым трудом сыскивают». Мимоходом Александр Данилович сообщает, что шведы «мучат, вешают и жгут мужиков (…) дабы ямы хлебные показывали». Тактика «выжженной земли» действительно оказалась большим испытанием для населения, но мы понимаем, что в ту эпоху симпатии населения даже самых западных, украинских и белорусских, областей Русского царства были на стороне Москвы. Всё-таки русский царь на личные схроны крестьян не покушался. А уж карательные меры армии Карла тем паче любви к интервентам не могли добавить.

К тому же из уст в уста передавались рассказы о летучих конных отрядах, сформированных Меншиковым, которые, где могли, защищали селян от ограбления иноземцами, неустанно уничтожая их «продотряды» и терзая арьергард шведской армии.

В итоге, как доносили разведчики, «дорогою палых лошадей лежит много, такожде и больных шведских солдат… Такожде и мертвых пометано многое ж число». В сентябре такое положение достигло крайней точки: «солдаты к королю приступили, прося, чтоб им хлеба промыслил, потому что от голода далее жить не могут… Король же их утешал, дабы еще четыре недели потерпели, и тогда… в Москве все в излишке найдут».

В эти недели Меншиков, шедший в арьергарде русской армии, тоже не знает отдыха: то организует арьергардные бои, защищаясь от наседающего Карла, то сам нападает и быстро ретируется, заранее продумав удобные пути отхода.

Тем не менее в 1708 году не удалось избежать трех крупных сражений. Пусть Головчинское сражение было невелико, но русские его проиграли. Карл лично навязал дивизии Никиты Репнина эту сшибку в невыгодных условиях.

Успех Карла не обернулся разгромом русских, они сражались стойко, в целом дивизии удалось, хотя и с серьезными потерями, выйти из-под удара. Но Меншиков сразу, по приказу Петра, возглавил следствие по делу Репнина. И быстро обнаружил несколько грубых, если не сказать непростительных, просчетов генерала. Первое – Репнин занял для обороны буквально клочок земли на берегу реки Бабич, где невозможно было развернуть в линию все батальоны. Вторая его вина заключалась в том, что он с большим запозданием приступил к возведению оборонительных сооружений. А в результате шведы атаковали русских, когда те успели вырыть окопы лишь на глубину колена.

Меншиков обвинил Репнина в беспечности, в отсутствии диспозиции (плана) для отступления и в неумелой работе с разведкой. К фельдмаршалу Шереметеву у Меншикова тоже были вопросы (тот не оказал вовремя помощь дивизии, терпящей бедствие), но эту претензию Светлейший князь пока не акцентировал. Шереметев еще оставался для него «орешком не по зубам».

Пути Бориса Петровича и Александра Даниловича, как видите, пересекались часто. И будут пересекаться. Между прочим, когда в 1698 году Петр во время Великого посольства отрядил боярина Шереметева для переговоров с Папой Римским Иннокентием XII, Дожем Венеции Сильвестром Вальером и другими государями, а также к рыцарям острова Мальта с особым заданием: заручиться поддержкой «славных в воинстве кавалеров» «противу неприятелей Креста Святого». На острове боярин был торжественно встречен и дважды принят Великим Магистром ордена. Помимо всяческих знаков внимания к россиянину вроде откомандирования трубача, который должен был трубить у путешественника перед обедом и вечерней трапезой, был и более существенный. Шереметеву загорелось возглавить флот госпитальеров в бою с турецкими кораблями, появившимися очень кстати в виду острова. Турки от боя уклонились, порыв боярина пропал втуне. И все же магистр возложил на царского посла украшенные бриллиантами орденские знаки. Так, Б. П. Шереметев стал среди русских православных первым почетным кавалером католического ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Это позже, к концу XVIII века, при Павле I, бредившем рыцарством, орден в виде креста, со всех концов имеющего форму «ласточкина хвоста», станет для русских не то чтобы явлением рядовым, но понятным, раз им украсится император. В конце века XVII награда эта – пока диковинка, и Меншиков вполне мог позавидовать Шереметеву, видя на нем экзотический восьмиконечный крест, который носили на матерчатой звезде той же формы. Да только орден – не пленница Марта: не отберешь. Однако пройдет время – и Меншиков тоже «дорастет» до этой редкой тогда награды. И, может быть, вспомнит с усмешкой, как завидовал Борису Петровичу. А пока – да, «орешек не по зубам», велика дистанция в иерархии, велика разница в возрасте – более двадцати лет.

Зато к Репнину Меншиков строг. В сражении, упорном и ожесточенном, шведские потери тоже были велики (только на 100 убитых меньше, чем у Репнина). Тем не менее приговор кригсрехта под председательством Меншикова был суров: генерала разжаловали в солдаты. Вообще-то, первый, предварительный вердикт военного суда гласил даже, что Репнин «достоин быть жития лишен», но, учитывая прежние заслуги, смертную казнь ему заменили разжалованием – и взысканием стоимости 10 отбитых шведами пушек. И верно: воевать надо, не след опытных командиров терять не в бою, а на эшафоте.

Это был «показательный суд», проведенный в назидание всему офицерскому корпусу.

Впрочем, Никита Репнин прослужил рядовым не слишком долго. Меншиков предоставит ему шанс отличиться в битве при Лесной, поручив наказанному драгунский полк, оставшийся без командования. В результате Репнин покроет себя славой в этом сражении, и по ходатайству Меншикова Петр восстановит его в прежнем звании.

30 августа под селом Добрым русские взяли реванш за Головчинскую конфузию. На военном совете при самом активном участии Меншикова было принято решение напасть на шведскую дивизию Розена, который, по сути, «подставился», беспечно повторив ошибку Репнина. А именно: привыкший к затянувшемуся отступлению и мелким укусам русских, Разен расположил четыре пехотных полка и один кавалерийский на узенькой площадке и не возвел укреплений. Это обошлось ему дорого.

Ночью тайно переправившись через речушку выше по ее течению, русские батальоны на рассвете ударили по дивизии Розена. За два часа уничтожили 3000 шведских солдат, отвоевали пушки. Они бы и полностью ликвидировали дивизию, если бы болото не помешало драгунам преследовать убегающих шведов.

Обрадованный победой Петр писал Екатерине: «…Я, как стал служить, такой игрушки не видал. Аднако ж сей танец в очах горячего Карлуса стонцевали».

Впрочем, эти бои – как Головчинский неуспех, так и успех под Добрым – на ход войны не оказали большого влияния. Другое дело – битва под Лесной, которой руководил Меншиков лично.

Каковы же были ее предпосылки?

Роль сыграл «план Меншикова»: Карл, убедившись, что кормиться его войску на дорогах Галичины и Малороссии практически нечем, существенно сбавил темп своего продвижения. Он с нетерпением ждал обоз рижского губернатора генерала Левенгаупта. Подготовка этого обоза в Риге заняла полтора месяца – снарядили 8000 телег и повозок, груженных продовольствием, ядрами, порохом и амуницией. Караван сопровождали более 16 000 человек.

Перехватить шведский обоз означало лишить вражеское войско продовольствия и подкреплений. Поэтому, едва разведданные о продвижении обоза достигают Петра, он приказывает в письме Меншикову: «Расположицца поперег той дороги, где иттить Левенгопту». Летучий отряд, или «корволант», был сформирован Меншиковым очень быстро. Корволант насчитывал всего 10 000 бойцов. Дело в том, что Петр и Меншиков полагали, что у Левенгаупта не более 8000 солдат. Разбились на две колонны, одну возглавил Меншиков, вторую – сам Петр.

Сойдясь с врагом, царь и его соратник были неприятно удивлены: шведов оказывалось вдвое больше ожидаемого. Незамедлительно был отправлен приказ генералу Боуру, в подчинении которого было около 4000 драгун: «Не мешкаф идти на подмогу».

Меншиков убедил царя, что начать сражение следует еще до подхода Боура. Он уже безоглядно верил в доблесть молодой русской армии и в собственные силы. После артиллерийской дуэли под покровом ночи русские восстановили два моста, взорванных шведами, переправились через реку и нагнали Левенгаупта у деревни Лесной. Развернулось самое – пока – продолжительное сражение за годы Северной войны.

Многие военные историки считают, что победу русским обеспечил удачный выбор Меншиковым места битвы. Едва заприметив эту в меру широкую, окруженную лесом поляну, Александр и предложил Петру не дожидаться Боура. Поляну он счел превосходной площадкой для «регулярной битвы», а ограничивающий ее лес явно стеснял шведов в маневре, лишал возможности ввести в бой одновременно весь личный состав и использовать численное преимущество.

Победа при Лесной. Меншиков во главе русской кавалерии захватывает обоз с провиантом и боезапасом для армии Карла. 9 октября 1708 года

28 сентября (9 октября по новому стилю) 1708 года началась ожесточенная баталия.

Через несколько часов сражения «обе стороны так устали, что более невозможно биться было, и тогда неприятель у своего обоза, а наши на боевом месте сели, и довольное время отдыхали, разстоянием одна от другой в половине выстрела полковой пушки» (так утверждает «Гистория Свейской войны»).

Солдат противоборствующих армий – что в битве, что на привале – различишь разве что по мундиру. Да, может, еще по вооружению. В человеческих же проявлениях они одинаковы и равны, под каким бы знаменем ни служили. Тому, кто в солдатской лямке бывал, нетрудно представить себе диковинную картину вынужденного роздыха под Лесной: и с той стороны, и с этой один грызет краюху хлеба да запивает водой, зачерпнутой хорошо если из ручья, а то и просто из ямки под кочкой; другой дремлет, обняв ружье; третий воспользовался моментом, чтобы перемотать, чем пришлось, рану и досадует, что кровь все не остановить, и этак повязка скоро промокнет совсем… Говорливый лишился сил в руках и ногах, но не в языке, и возбужденно хвастает, как он врага – штыком; записной балагур травит байки, привычно пытаясь взбодрить товарищей – даже тех, что похрапывают… Вот уж воистину, «сей случай зело дивно было видеть, будто бы неприятели между собою были так кротки», как сказано в «Журнале» Петра Великого.

Странный и страшный отдых смертельных врагов на жухлой осенней траве, покрасневшей от крови, друг у друга на виду, был недолог. Подоспел Боур со своими драгунами, и «наши паки неприятеля атаковали».

Участник битвы Вейе писал, что «обе стороны вели такой силы огонь, что нельзя было уловить отдельных выстрелов, все сливалось в сплошной грохот».

Хотя Петр и Меншиков в своих письмах и успокаивали жен, что находились в тылу и себя не подвергали опасности, многочисленные свидетельства офицеров, участников битвы, говорят об обратном – оба они в наиболее критические моменты сражения находились в самом пекле, вдохновляя своим присутствием воинов и отдавая мгновенные распоряжения по ходу сражения.

Медаль за победу при Лесной. 1708 год

Неприятель дрогнул – началось беспорядочное бегство шведов через лес.

Ночью Левенгаупт приказал жечь телеги обоза, создавая видимость, что солдаты все еще здесь и греются у костров, а сам бежал с остатками своего разгромленного корпуса. Утром 29 сентября русские узрели поле, усеянное убитыми и ранеными шведскими солдатами.

Русский корпус под руководством Меншикова и Петра впервые в открытом бою разгромил превосходящий числом корпус одной из наиболее сильных европейских армий.

Русские потери в битве при Лесной тоже были значительными, но не шли ни в какое сравнение с шведскими. В русском войске насчитывалось убитых 1111 человек, раненых – 2856. Потери шведов, по русским данным, составили 8 тысяч убитыми и ранеными и около 1 тысячи пленными. Был захвачен огромный обоз с трехмесячным запасом продовольствия, артиллерией и боеприпасами.

Историк В. Артамонов подсчитал, что из корпуса численностью 12 950 человек 877 попало в плен, 1,5 тысячи солдат и офицеров через все Великое княжество Литовское вернулись в Лифляндию. В ставку своего воинственного короля Левенгаупт прибыл отнюдь не во главе свежего 16-тысячного корпуса и огромного обоза с провизией, а привел лишь 6500 (по шведской ведомости о принятии на довольствие) изможденных, оборванных, сломленных морально солдат. (Даже не воинов, пожалуй, а новых нежелательных «нахлебников».)

Эта блистательная победа свидетельствовала, что боеспособность русской армии уже превысила уровень шведской, считавшейся лучшей в Европе.

Петр назвал битву при Лесной «матерью Полтавской баталии», славной «как ободрением людей, так и временем, ибо по девятимесячном времени оное младенца щастия произнесла, егда совершенного ради любопытства кто жалает исчислить от 28 сентября 1708 до 27 июня 1709 года». Действительно получается девять месяцев – именно за этот срок мать вынашивает и рождает ребенка. И воистину это был «младенец щастия» – окончательная и бесповоротная победа в Северной войне, которой стала Полтавская битва.

Долгие 9 месяцев… На этом пути Россию ждали не только успехи, но и тяжкие разочарования. Главное из них было связано с изменой украинского гетмана Ивана Мазепы.

Карл по-прежнему (и даже более чем когда-либо) возлагал все надежды на генеральную баталию. И продвигал свои войска все глубже «в Украину». Там все же было чем поживиться (хоть и не обильно), снабдить (пусть только самым необходимым) свою армию. А главное – там ждал новый союзник, гетман Иван Мазепа, пообещавший Карлу серьезную помощь – и провиантом, и казацким украинским войском, якобы мечтающим о «незалежности» от Москвы.

Предательство Мазепы – самый большой просчет Петра за годы Северной войны. Доверчивость Александра Меншикова «к своим» здесь, конечно же, тоже сыграла свою роль. Признаем, впрочем, что разоблачить изменника было довольно сложно: со времени Азовских походов Мазепа проявил себя покорным вассалом, верным другом и союзником. Оказалось, что у верности его есть границы. Стратегической интуиции Мазепе не хватило, понятием чести он себя не смущал, зато изворотливости ему было не занимать. Посчитав, что европейская армада Карла сильней московитов, гетман принял судьбоносное для себя и своих подопечных решение. Этому решению наверняка содействовало то, что Мазепа хорошо помнил боевые качества русского стрелецкого войска времен Азовских походов, а в Северной войне на территории Ингерманландии и Курляндии он не участвовал и новой русской армии не видел. Зато был очарован известиями о победоносном шествии Карла по Саксонии и Польше. Правда, на всякий случай гетман надежно, под маской цветистой лести и уверений в личной преданности, скрывал свои переговоры с Карлом и свою заветную мечту – создать на Украине самостийное герцогство под протекторатом Швеции.

Вот почему и Меншиков, и царь посчитали многочисленные свидетельства против Мазепы клеветой, что вызвана местническим дележом малороссийской власти, и даже безжалостно казнили «наветчиков» по старому русскому правилу: «Доносчику – первый кнут».

Как ни странно, доверчивый Меншиков оказался первым, кто раскрыл заговор Мазепы и сообщил об этом Петру.

Дело было так. Мазепе следовало соединиться во главе украинско-казацкого войска с регулярной русской армией. В октябре 1708 года Мазепа отправил из Борзны, где сам пребывал, двух вестовых. Первого – к шведам, с сообщением, что его новых друзей ждут с хлебом-солью «лучшие украинские городы с фуражом, провиантом и всей амуницией». Второго – в штаб русской армии с извещением, что гетман «тяжко болен» и уже не чает встать с одра. Разумеется, Мазепа не надеялся усыпить бдительность Петра и его генералов надолго, но выиграть время он мог. А в период военной кампании каждый день – на вес золота.

Узнав о болезни гетмана, Меншиков отписал Петру: «Сия ведомость зело меня опечалила: первое – тем, что не сумелось видеть того, которой зело мне был нужен; другое, что жаль такова доброго человека, ежели от болезни ево Бог не облехчит».

Но гетман-обманщик не предвидел, что Меншиков, получив известие о его болезни, сам ринется в Борзну. Мазепа и помыслить не мог, что такой большой начальник сам решит навестить больного. Между тем смысл поездки Меншикова был прост: ему срочно требовалось во-первых, увидеть собственными глазами, какова реальная готовность «малороссийского рыцарства», а во-вторых, оценить состояние здоровья гетмана. Коли тот действительно в тяжелом состоянии, следовало назначить (либо избрать) из казачьей верхушки «временно исполняющего обязанности» и уже с ним иметь дело.

Едва Мазепе сообщили, что Меншиков торопится в Борзну, гетман, видимо, от своей «тяжкой болезни» мгновенно «облехчился», даже без Божьей помощи, ибо в тот же день выехал в Батурин. Следует отметить, что гетман очень боялся Петра I, но еще больше, до дрожи в членах, боялся Меншикова, по-видимому, хорошо зная нрав и первого, и второго. В батуринской крепости, затем в Коропе, а затем на правом берегу Десны Мазепа вел активную агитацию в казачьем войске против Петра и вообще против единения малороссов с московитами. Он убеждал земляков, что Карл бесспорно побеждает, и чтобы охранить и укрепить свою «самостийность» (то есть независимость и суверенитет), необходимо сегодня, сейчас сделать правильный выбор.

Радужные надежды гетмана на податливость всех малороссов не подтвердились. В итоге он привел Карлу вместо обещанной 20-тысячной армии всего несколько сотен обманутых казаков. (Оценки наиболее благосклонных к изменнику историков говорят об отряде в полторы тысячи сабель.) Престиж украиского союзника в глазах Карла мгновенно упал, не могло не ослабеть и доверие к медоточивым речам гетмана.

А Меншиков, не доезжая до Борзны, получил известие, что Мазепы там уже нет, что он уже в Батурине. Думается, именно в этот момент в сердце Данилыча закрались первые подозрения. Он тут же свернул на батуринский шлях. Причем выслал вперед разведку – легкий конный отряд, коему было указано двигаться скрытно. Этот разъезд и захватил гонца изменщиков, мчавшегося известить соратников Мазепы о его прибытии в лагерь Карла и дать прямые указания уже от лица их нового господина, шведского короля.

Теперь Александру Даниловичу все стало ясно. Вскоре на той же дороге Меншикову стали представляться и настоящие малороссийские друзья. Потрясенные предательством своего гетмана, они направлялись к Петру. Именно эти люди предупредили Светлейшего, что Мазепа, уходя к шведскому королю, распорядился не впускать русские войска в Батурин.

Меншиков понял, в какую ловушку мог попасть.

25 октября Александр Данилович убедился, что ворота крепости Батурин засыпаны землей, а пушки на стенах приведены в боевую готовность. Только тогда Александр Данилович отписал своему государю все как есть.

Эта новость Петра изумила. Он не верил в нее до конца, все надеялся на какую-то ошибку, пока к нему самому не явился сбежавший из Батурина канцелярист, оставшийся верным России.

Как изначальное безграничное доверие, так и последовавшее изумление представляются несколько странными. Наибольшие московские люди как будто не знали истории взаимоотношений России с Украиной после вхождения последней в состав первой. Преемник «объединителя» Богдана Хмельницкого гетман Выговский разорвал с Россией отношения, стакнулся с Крымом и Польшей и под Конотопом разгромил русских. Сын самого Хмельницкого, Юрий, Украину в русское подданство вернул, зато в битве с татарами и поляками не пришел к войску метрополии на подмогу, а заключил с поляками сепаратно трактат о подчинении Польше. Наконец, сам Мазепа купил за взятку у Москвы гетманскую булаву, которую до него носил Самойлович, обвиненный в измене при неудачном Крымском походе времен Софьи, то есть не так уж давно. Так что идея «самостийности» всегда витала над этими землями, и едва ли не всякий, к кому попадала в руки заветная булава, был готов дружить с тем, кто поманит призраком суверенитета, а то и служить этому «доброму человеку». Но хорошее знание истории, с одной стороны, вроде не значилось среди доблести управителей того времени. А главное – всегда утешно думать, что с тобой-то такой оказии точно не приключится.

Что теперь оставалось делать? На военном совете 30 октября 1708 года в Погребках было решено брать Батурин штурмом. Эта крепость удостоилась подобного внимания неслучайно – Мазепа сосредоточил там немалый запас провианта и боезапаса. Гетман, по всей видимости, собирался сдержать слово, данное королю, обеспечив всем необходимым его воинство.

Поэтому и шведы поспешали сюда со всех ног. Необходимо было их опередить. Командовать русским войском, посланным к Батурину, Петр поручил генерал-поручику Меншикову. Поскольку ставки были очень высоки и все зависело от «быстроты и натиска», лучшую кандидатуру трудно было отыскать.

31 октября Меншиков привел свое войско к Батурину и отправил в крепость парламентера. По причине того, что все входы в крепость, большие и малые, были забиты, переговорщика пришлось втаскивать на стену веревками. Оказалось, что сидельцы Батурина якобы даже не в курсе, что их гетман переметнулся к Карлу, и отказались верить сообщению Светлейшего. Меншиков приказал своему корпусу готовиться к штурму.

Уже ночью осажденные спустили на веревках собственных переговорщиков. Те подтвердили, что батуринцы не знают и знать не хотят, что удумал гетман, а сами остаются подданными русского царя, так что готовы впустить войско Меншикова в крепость, но только… через трое суток. Мол, надобно им посовещаться и поразмышлять. Это буквально взбесило Данилыча. Он чувствовал, что в крепости просто тянут время, ожидая гетмана и короля.

Меншиков ответил жестко: «Довольно с вас времени обмыслиться одной ночи, до утра».

Тем временем Карл XII действительно спешил к Батурину и наверняка был бы изрядно вознагражден в случае успеха не только припасами, но и склонением неопределившейся части запорожского казачества на свою сторону. Меншиков, однако, выиграл гонку и подошел к Батурину первым. Петр I предоставил ему решить судьбу города самостоятельно.

Впрочем, далеко не все обитатели Батурина, воинственные и лукавые, верили в победу шведов и были верны предателю (с изменниками частенько так случается – дурной пример вожака заразителен вдвойне). Старшина Прилуцкого полка Иван Нос, по преданию, явился в стан Светлейшего с хорошим подарком: указал на плане крепости секретную калитку, через которую можно проникнуть за стену. Меншиков тут же организовал для отвлечения внимания защитников Батурина ложный штурм, а особый отряд его солдат воспользовался тайной калиткой…

Люди Мазепы, понимая, что едва ли могут рассчитывать на снисхождение, сопротивлялись ожесточенно, но в схватке не выстояли. После двухчасового боя войско Меншикова овладело крепостью. Меншиков сжег и разорил Батурин, который измученные морозами и голодом шведы планировали сделать своей главной базой. 7000 защитников и жителей города были убиты. Крови – после мятежа «русских янычар» – Меншиков более не стеснялся. Виселицы с повешенными казаками поплыли по рекам Украины. Мазепа был отлучен от церкви и предан анафеме. Для устрашения куклу, изображавшую гетмана, пронесли по улицам и повесили рядом с защитниками Батурина.

Расправа впечатлила многих. Жители Украины поняли, у кого сила и кому следует повиноваться. Сорок пушек (то есть всю захваченную артиллерию, кроме тяжелых армат-единорогов), провиант, фураж, муку и зерновые Меншиков доставил в Глухов. Туда же отправились и знаки гетманской власти – булава и бунчук: они понадобятся для избрания нового гетмана.

За эту «важную викторию» Петр пожаловал Меншикову прежде принадлежавшее Мазепе большое малороссийское село Ивановское и несколько окрестных деревенек.

Панорама Петербурга.

С гравюры Зубова 1716 года

Взятие Батурина имело для военной кампании не меньшее значение, чем победа при Лесной. Ведь Батурин был практически столицей гетмана-изменника, и падение города, по сути, означало провал первых ростков идеи «незалежной Украины» под крылом русофобского Запада. Идеологическое значение батуринского поражения для украинской националистической мысли трудно было переоценить.

«Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру и церковь. Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказывали. Имейте в сражении пред очами вашими правду и Бога, поборающего по вас. А о Петре ведайте, что ему жизнь его недорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе, для благосостояния вашего».

(Речь Петра перед Полтавской битвой, отредактированная Феофаном Прокоповичем для истории.)

На фоне «батуринского кнута» тем заметнее стал дарованный Петром «пряник». Особым указом царь снял с украинцев налоги и повинности военного времени. Населению пояснялось: их-де ввел самочинно Мазепа в собственную пользу, а не для Москвы. Может быть, тут царю припомнилось письмо, в котором когда-то сам изменник Мазепа увещевал венценосца: «нужно с нашим народом обращаться человеколюбиво и ласково, потому что если такой свободолюбивый, но простой народ озлобить, то уж потом трудно будет суровостью приводить его к верности». Эта «ласка» к неповинным тоже призвана была подсказать, какой делать выбор.

Украинские селяне, православные единоверцы Петра и его армии, не могли этого не оценить. Еще до измены Мазепы русский царь велел Меншикову объявить драгунам, чтобы они «черкасам обид не чинили; и ежели хто им учинит какую обиду, и таковых велите вешать без пощады». (Черкасами в просторечии называли тогда малороссов.) Но Меншиков и сам, прежде Петрова повеления, сочинил свой указ по войскам: «Ежели кто сверх одного конского корму хотя курицу или что денежное взять коснется, те без всякого милосердия лишены будут чести и живота».

Всю зиму 1708–1709 годов Александр Данилович совершал дерзкие налеты на шведское войско, разбредшееся по разным городкам «на зимние квартиры». Рейды эти страшно пугали интервентов. Возможно, еще и из-за них шведские мемуаристы оставили потомкам описания каких-то несказанных, апокалиптических ужасов той зимы. И плевок-то на лету замерзал, и птицы-то падали с неба, окоченев на лету, и земля от мороза шла трещинами, и деревья раскалывались… Хотя многие авторы воспоминаний родились куда севернее и холодам не должны были дивиться. Остается считать, что при обычном холоде, умноженном на голод и еще раз умноженном на тревожное ожидание беспощадных драгунских клинков, у страха глаза втройне велики.

Надо сказать, в этой войне все содействовало русскому успеху – и личная отвага, и смекалистость Меншикова, и умение мгновенно ориентироваться на местности.

Примечательно, что в декабре 1708 года Петр счел армию Карла настолько потрепанной и изнуренной, что вынес на совет своего генералитета предложение о генеральном сражении. По мнению Петра, прямо сейчас вполне можно было решить судьбу всей Северной войны одним ударом. Меншиков же на том совете проявил рассудительность, которая, казалось бы, шла вразрез с его всегдашней порывистостью и отвагой. По всей видимости, он считал вопрос с армией Карла в украинских степях решенным и без генеральной баталии.

С одной стороны, Меншиков жалел своих драгун, которым сложно было передвигаться в глубоком снегу. Действительно, медленно передвигающиеся кавалеристы – отличная мишень, русская армия купила бы победу дорогой ценой. Да и преследование неприятеля было бы затруднено. А кроме того, зима не обходится без простуженных, обмороженных и даже замерзших насмерть.

Петр возражал Данилычу, утверждая, что с генеральным сражением надо «зело поспешать», дабы успеть разбить Карла до подхода к нему польских войск Станислава Лещинского и корпуса генерала Крассау.

Но Меншиков не боялся ни войска польского, уже зная ему цену, ни саксонцев Крассау, которые, уж конечно, не горят желанием гибнуть в чужих «диких степях» за чужого короля. К тому же разведка сообщала, что король собирается круто изменить свой маршрут. А именно, оставив русскую армию в тылу, двинуться на Воронеж, разгромить там верфи, а затем по неразоренной дороге идти на Москву и, взяв оную, уже из Кремля диктовать Петру условия мира.

Поразительно: в итоге военный совет отклоняет прожект Петра. По сути, берет сторону Меншикова – таков авторитет Светлейшего. Воистину «полудержавный властелин»!

А решает военный совет наоборот – отправить самого Петра в Воронеж, чтобы руководил укреплением города. И торопить с постройкой кораблей. Поскольку в планах Карла, как считает прозорливый Меншиков, отвлечь максимум русских сил на юг, на Украину, чтобы на севере в это время разгромить молодой русский флот и снова овладеть балтийским побережьем. Подозрения Меншикова действуют на Петра магически, он срочно уезжает в Воронеж.

Между тем ни Меншиков, ни Петр еще не знают, что обрели в лице Мазепы и… невольного союзника. Стремясь как можно дольше удерживать шведов на Украине, Мазепа внушал Карлу, что важнее всего «выгнать русских из казацкой земли», взять Полтаву, одну из наиболее сильных крепостей Малороссии, стоящую на пересечении важных торговых и воинских путей, а главное (о, лукавый гетман уже изучил мистический склад королевского ума!) – достичь границы Европы и Азии. То есть стать первым европейским завоевателем после Александра Македонского, кто достигнет этих пределов. По словам хитроумного фантаста Мазепы, до границы Европы и Азии королю осталось всего восемь миль.

Географы и квартирмейстеры Карла в этом весьма усомнились, но величие их короля-полководца требовало небывалого триумфа. И 13 февраля Карл достиг самой восточной точки, куда ступала нога западноевропейского агрессора. Эта точка оказалась опустошенной и заброшенной деревней Коломак!

Насладившись видом «великой границы Европы и Азии», размытой водами первой оттепели, Карл резко поворачивает на запад, спасаясь от половодья.

Увы, «великая водополь», как отписал Меншиков Петру, парализовала и дерзкие вылазки драгун: «Неприятелю ничего чинить невозможно, понеже воды кругом нас обошли». Меншиков, не в силах томиться бездельем, тоже отправляется к царю в Воронеж. Через три недели он вернулся. Все остальное время более чем двухмесячного отсутствия Петра (ведь из Воронежа Петр проехал в Азов) фактическое командование русским войском «на театре военных действий» находилось в руках Меншикова.

Главное достижение Александра Даниловича в той ситуации, на наш взгляд, состоит в его догадке, что Карл начнет движение к Полтаве. (Этому есть и письменные подтверждения – в письмах Светлейшего князя царю.) Светлейший теперь хорошо понял Мазепу, потому и сумел предугадать, к чему тот будет склонять короля. А вся надежда гетмана была в том, что «ежели Карел Полтаву добудет, то может всю Украйну к себе приклонить». Действительно, если бы молва о том, что шведы овладели крупным торговым и политическим центром, распространилась по окрестностям, то население – как полагал Мазепа – вполне убедилось бы, что шведская армия на верном пути к покорению всех малороссийских земель. Это и обеспечило бы необходимый перевес сил в пользу Мазепы и Карла: украинцы начали бы переходить на их сторону.

В пользу решения идти на Полтаву говорил и другой аргумент. Карл XII, как выдающийся военачальник, изучив местоположение города на карте, не мог не увидеть всех выгод, которые сулило оно стратегически. Так, река Ворскла, на которой находится Полтава, связывала город с Днепром. Это было удобно для соединения с полками Лещинского и Крассау, которые шли с запада. Во-вторых, от Полтавы самый короткий шлях вел на Крым и далее – в турецкие владения. То есть и крымский хан, и турецкий султан – уже неподалеку. А у Карла была твердая надежда, что Османская империя и ее вассал, Крымское ханство, со дня на день скрепят с ним союз и приведут свои войска. (Кстати, именно по этой причине Петр отправился в апреле из Воронежа в Азов. Это был ложный маневр, призванный предостеречь турецкого султана от союза с Карлом.) Особое единство судеб Петра и Меншикова в этот период доказывает тот факт, что в этой сложнейшей обстановке царь счел нужным выкроить время и заехать в Белгород, чтобы поучаствовать в крещении новорожденного сына Меншикова и стать, таким образом, кумом своего фаворита.

Шведский король же после символического вхождения в пределы Азии вернулся к решению более «земных» задач. Сейчас ему нужна была Полтава. Обладая качественным и количественным превосходством в силах, Карл рассчитывал быстро овладеть крепостью и оттуда навязывать свою волю противнику. Одного не смог учесть король – беспримерного мужества и героизма защитников Полтавы и крепнущей день ото дня мощи русской армии. Без малого 3 месяца шведские войска осаждали полтавскую крепость, но им так и не удалось сломить ее сопротивление. Причем не было здесь ни каменных стен, ни глубоких рвов, наполненных водой. «Небольшой городок, расположенный на холме, окруженный с двух сторон невысокими холмами и укрепленный двойными насыпями» – такой запомнил очевидец крепость весной 1709 года. Тем не менее при безуспешных штурмах города королевская рать потеряла более 3500 воинов. Предложение сдать город комендант крепости полковник Алексей Степанович Келин, не раздумывая, отверг.

Петр значение Полтавы понимал никак не хуже шведа. «Сие место зело нужно», – писал он Меншикову. Чтобы пособить осажденной крепости, царь предложил совершить активные действия по направлению к Опошне. Надо отметить, что Меншиков и сам занялся этим, когда царский курьер находился еще в пути. 7 мая 1709 года Меншиков по своей инициативе нападает на шведов в Опошне и вынуждает Карла прибыть туда на помощь. Диверсия Меншикова проведена была успешно. Уничтожив шведский гарнизон Опошни, корпус Меншикова организованно отошел на противоположный берег Ворсклы.

В ночь на 15 мая в осажденную Полтаву прибыло 900 человек подкрепления с провиантом и вооружением.

Прибывший под Полтаву 4 июня Петр сразу же отправил защитникам крепости личное письменное обещание снять с города блокаду. В день прибытия Петра осажденным начали перебрасывать провизию и порох прямо в ядрах, пущенных навесом из дальнобойных мортир. Полые глиняные ядра оказались очень полезны. Их начиняли не только припасами – вкладывали и письма Меншикова обороняющимся со словами поддержки и разъяснением позиции русских войск.

«Агитационые материалы» – это хорошо, однако нужного количества продовольствия в полых ядрах не доставишь. Его нехватка в крепости ощущалась все острее. И Петр решает, что с генеральной баталией медлить более нельзя.

На этот раз военный совет, в котором принял участие и Меншиков, царское решение утверждает. Впрочем, битва могла и не состояться, царь до последнего был готов обсуждать условия мира – если шведы очистят русские территории и важнейшую часть российских завоеваний в Прибалтике. Меншиков готов под личные гарантии короля прибыть лично в его лагерь для переговоров, но грезивший о славе Македонского Карл был как будто ослеплен и так и не заставил себя снизойти до возможности, которая, как знать, могла бы сохранить ему и армию, и империю.

Решение о генеральном сражении было принято 16 июня. В тот же день король Карл был ранен в ногу, что дало западным историкам оправдывать бесславный разгром шведской армии под Полтавой стечением обстоятельств, приведшим к «физической неисправности» этого бесспорно выдающегося, но не самого удачливого короля. В этих суждениях просматривается абсолютное непонимание реального соотношения сил под Полтавой, которое обеспечила целенаправленная деятельность Петра и Меншикова, главного государева соратника. Армия Карла была уже во многом обречена.

15 июня несколько русских полков переправились через Ворсклу, прямо под носом у самонадеянного короля. Шведы отчаянно пытались воспрепятствовать переправе, но не смогли поставить заслон на пути русских. А 20 июня через Ворсклу вместе с основными силами переправился сам Петр. Началось построение к генеральному сражению.

Карл, так стремившийся к генеральной баталии еще полгода назад, теперь был явно озадачен. На сей раз сражение ему навязывал противник – и в совершенно невыгодных условиях. В тылу оставалась непокоренная крепость, гарнизон которой в любой момент мог сделать вылазку. Поэтому как минимум 2000 войска Карл был вынужден оставить в лагере у Полтавы. Кроме того, войска Петра успели занять лесистую пересеченную местность у деревни Яковцы, что лишало шведскую армию высокой маневренности (Петр и Меншиков явно решили повторить успешный опыт сражения у Лесной). Теперь шведам было весьма затруднительно перестраивать боевые порядки во время сражения.

Более того, 25 июня Петр и Меншиков успели возвести шесть редутов на расстоянии ружейного выстрела один от другого. А затем, 26 июня, – еще четыре, расположенных перпендикулярно к тем шести.

Это было парадоксальным новаторством в военной инженерии. Даже сегодня не понять без специальной подготовки – какую задачу должны были выполнить перпендикулярные редуты. Кстати, не за это ли новаторство в математике, баллистике и инженерии сэр Исаак Ньютон и его коллеги-академики единогласно примут Александра Даниловича в члены Лондонского королевского общества?

А дело в том, что противник, наступая на основные силы русской армии, при овладении этими редутами был вынужден нести тройные потери от перекрестного обстрела! А кроме того, подобное расположение укреплений неминуемо ломало строй шведской пехоты и конницы.

Итак, рассмотрим, каково было общее соотношение сил. В укрепленном лагере Петра находилось 42 тысячи регулярного и 5 тысяч нерегулярного войска. Современные историки полагают, что численность армии Карла не поддается точному учету. Тем не менее, к подсчитанным шведским потерям прибавив спасшихся с Карлом солдат, мы с довольно высокой степенью точности получаем общее число противников Петра в Полтавской битве – шведов, финнов, поляков, саксонцев, людей Мазепы и тех из запорожских казаков, кто все-таки склонился на сторону гетмана-изменника. Таким образом, по нашим данным, под рукой у Карла было 48 тысяч человек. Из этого числа надо вычесть 2000 шведов, оставшихся под стенами Полтавы.

Карта Полтавского сражения. 1709 год

Некоторые историки полагают, что войско Карла было изрядно ослаблено тем, что шведский полководец был вынужден расставить несколько отрядов по ближайшим речным переправам, опасаясь, как бы резервы Петра, стоявшие за Ворсклой, не обошли его войско с тыла. Что ж, опасения были понятны. Но, с другой стороны, эти трудности не явились сами, как цунами и тайфун. Их приготовили королю организаторские и полководческие дарования его противников, которые, судя по всему, ощутимо превосходили способности шведского «Александра Македонского».

Более того, хотя мы и наблюдаем перед битвой некоторый численный перевес на стороне Петра, он не столь значителен, чтобы его невозможно было компенсировать «гениальностью великого полководца», на которую претендовал Карл.

Впрочем, русские имели одно важное преимущество, компенсировать которое Карл уже никак не мог: артиллерия Петра насчитывала 102 орудия, у шведов же к июню 1709 года оставалось около 40 пушек.

Но перейдем непосредственно к битве.

Пехотой по традиции руководил Шереметев, артиллерией – Яков Брюс. А вся русская кавалерия под Полтавой (24 полка) находилась под командованием Меншикова, в полтавские дни дерзко щеголявшего в слишком приметном белом мундире. Щегольство вообще было в духе «Алексашки»: «любил одеваться великолепно и был очень опрятен», – писал А. Брикнер в своей «Истории Петра Великого». Теперь же мундир, на котором заметна любая пылинка, приобретал, видимо, значение символическое: ни землею, ни копотью, ни даже кровью замараться не боюсь, как не боюсь и прицельного огня неприятеля, и уж тем паче не замараю ни сукна, ни чести трусостью… Трудно даже сказать, кому в большей степени этот знак был предназначен: подчиненным Меншикова – или так он бодрил и строжил себя самого.

Сражение завязалось в ночь на 27 июня. Карл решил первым, за 2 часа до рассвета, нанести удар по боевым порядкам русской армии. Причем пехотой и конницей одновременно. Шведы выволокли за собой всего четыре пушки: все надежды король-воин возлагал на штыки своих прославленных каролинеров.

По сути, это была одна из первых «психических атак» в мировой истории. Конница летела с горящими факелами. Одни пехотинцы должны были колоть, другие – освещать им факелами путь и по возможности обжигать солдат противника. «Психический эффект» заключался в том, что лица шведов, подсвеченные факелами снизу, приобретали жутковатый, потусторонний вид. И в целом движущаяся на врага темная масса, усеянная языками пламени, должна была устрашать.

Самого короля, в колеблющемся факельном свете, несли на специальных носилках в центре боевых порядков. Мазепа, весь разубранный в меха, галопировал на ахалтекинском скакуне… Ревнивый король, впрочем, приказал ему отойти в тыл, «не подвергать опасности свое и без того неважное здоровье». Так заметил Карл – не без язвительности – в приказе, переданном через адъютанта. Видимо, Мазепа и в его лагере успел «смертельно заболеть».

Надо сказать, Карл был обескуражен, когда его «факельное шествие» встретил дружный хохот русской пехоты. «Психическая атака» не удалась. Карл не рассудил того, что русский народ, хоть и не лишен мистических наклонностей, славится своим здравомыслием и насмешливым юмором. «Чем удумал напугать, огнем и фейерверком! Нашел чем удивить! – комментировал Меншиков. – Мы с государем этак еще в Немской слободе по молодости шутковали».

Тем не менее два первых недостроенных редута были шведами взяты. Их кавалерия ненадолго потеснила русских драгун. Карл готовился уже праздновать победу, подаренную его «новаторской тактикой».

Но русские открыли из всех орудий столь губительный огонь по двум своим же недостроенным редутам, что шведы дрогнули и стали отступать, вжимаясь в лес у Яковцов. Связь этих передовых колонн с основными силами Карла была безвозвратно потеряна.

Тогда Меншиков бросил свою кавалерию в лоб на кавалерию Шлиппенбаха. Теперь началось настоящее противоборство характеров – шведского и русского, без всяких «мистических эффектов». Уже светало, все было видно и без факелов. Блики восходящего солнца вспыхивали и стекали по лезвиям сабель: 20 000 обнаженных клинков парили в воздухе, когда столкнулись две лавины. В результате страшной рубки, сложнейшего сабельного фехтования в седлах драгуны разгромили вражескую кавалерию наголову. Шведской пехоте тоже выпала не лучшая участь.

Так уже на первом этапе сражения шведы понесли огромные потери и были вынуждены отойти на позиции вне досягаемости пушечного выстрела.

Четырнадцать вражеских знамен удалось захватить Меншикову. Он отправил их тут же царю и просил вывести из редутов все русские силы – бросить их на полный разгром шведов. Петр, однако, не хотел действовать в опьянении успеха. Он осторожничал и приказал временно отступить.

После короткого затишья и перестроения боевых порядков обеих сторон Карл предпринял новую попытку сломить сопротивление русских, но продвижение его войск захлебнулось, не дойдя до петровских редутов, из-за сильнейшего артиллерийского и ружейного залпового огня.

Уже в девятом часу утра начался решающий этап битвы. Ее исход опять-таки решила кавалерия Меншикова, атаковав шведов во фланг и полностью расстроив их атаку. Александр Данилович лично возглавлял эти финальные удары.

«…Атака от наших войск с такою храбростью учинена, что вся неприятельская армия по получасовом бою с малым уроном наших войск (еже при том наивяще удивительно), как кавалерия, такожде и инфантерия, весьма опровергнута. Так что инфантерия швецкая ни единожды потом не остановилась, но без остановки от нас шпагами, багинетами и пиками колота!» – справедливо хвалился в реляции Меншиков и, на наш взгляд, ничуть не преувеличил мастерства и доблести русского оружия в этой славнейшей баталии.

Было чем похвастаться. Разбирая маневры конницы под Полтавой, Вольтер писал в своей «Истории Карла XII»: «Если Меншиков произвел этот маневр сам от себя, то Россия обязана ему своим спасением». Не забудем, что одной находчивостью вклад «спасателя» не ограничился, он опять показывал своим воинам пример самоотверженности: в главном сражении дня под человеком в белом мундире была убита уже третья лошадь…

Примечательно, что отзывы самих шведов недвусмысленно говорят нам о превосходстве русского вооружения: «В продолжение сражения мы слышали такую сильную ружейную пальбу и грохот пушек, какой нельзя было представить, если бы не слышали его собственными ушами».

Награждение Меншикова перед строем русских драгун

Королей и вообще главнокомандующих во время битвы, как правило, защищают с особым тщанием. Здесь пальба шла такая, что не помогли, по всей видимости, никакие меры предосторожности. Сначала русское ядро разнесло одну жердь королевских носилок. Карла усадили на лошадь, два кавалериста в доспехах придерживали его с двух сторон, вплотную съехавшись конями, но и это не помогло – лошадь под королем была убита (об участи телохранителей никто не вспоминает), затем была убита и вторая лошадь, и уже во время бегства – третья.

Три павшие лошади – вот, пожалуй, и всё, что роднит судьбы Карла и Меншикова под Полтавой. Плоды сражения им достались разные. Один остался, образно говоря, «на коне», несмотря на эти потери; другой – чудом не погиб и не попал в плен. В лагере, за обозами, королю полтора часа бинтовали ногу – его рана открылась в результате многократных падений с носилок и лошадей. Бинтовали и все не могли остановить кровотечение…

Надо ли говорить о том, что «гарные хлопцы Мазепы» бежали с поля битвы первыми. Еще до вечера судьба генеральной баталии была решена. Поле и лес под полтавскими холмами были усеяны трупами – драгуны Меншикова довершили истребление бегущих. Как писал А. С. Пушкин в поэме «Полтава»: «…О славный час, о славный вид, Еще напор – и враг бежит. А следом конница пустилась, убийством тупятся мечи, И павшими вся степь покрылась, Как роем черной саранчи». Это была конница Меншикова, «счастья баловня безродного, полудержавного властелина», как назвал его Пушкин в той же поэме.

Только на поле и в лесу подле Яковец насчитали около девяти тысяч убитых шведов. Неожиданностью стали сравнительно небольшие безвозвратные потери русской армии (1345 убитых). Таково было возросшее мастерство русских полководцев.

Александр Данилович, впрочем, долго не мог собрать свою конницу, пустившуюся в преследование разрозненных групп неприятеля. Наконец собрал, построил снова в боевой порядок и лично возглавил преследование. Главной задачей теперь было – «з Божию помощию… не перепустить их за Днепр».

По пути преследования Меншиков не забывал слать донесения своему царю: «…Король ныне почевал в Кобыляке и ис Кобыляка пошел и спрашивал разных дорог за Днепр».

29 июня остатки шведской армии (корпус, не больше) под рукой Карла и казаки достигли местечка Переволочна при впадении Ворсклы в Днепр. Там они разобрали деревянный православный храм на бревна, начали вязать плоты…

Кажется, именно здесь Мазепа убедил Карла бежать в Очаков, под крыло турецкого султана. К этому времени его казаки сыскали где-то несколько лодок. И, бросив остатки некогда могучей европейской армии, король с 23 офицерами, 80 телохранителями, 6 писарями и отрядом из 620 гвардейцев, переправился через Днепр. Больше никому плотов и лодок не хватило. Командовать покинутой армией и учить ее строить плоты из православных церквей было поручено Левенгаупту.

Утром 1 июля, когда это войско строилось в колонны, на холмах, окружающих лагерь шведов, появились всадники. Их фигуры картинно выделялись на фоне рассветного неба. Это Меншиков нагнал шведов. У него было всего 6000 драгун и 2000 казаков. Врагов перед ним – почти вдвое больше. Но смекалка вновь подсказала Светлейшему дерзкое и точное решение. Шведская армия была деморализована, утомлена трехдневным бегством, но еще опасна и сильна. По соотношению сил повторялась ситуация под Лесной. И для создания впечатления, что он привел колоссальное воинство, Меншиков велел своим драгунам спешиться и расставить лошадей «поширше». Теперь издали должно было показаться, что по холмам расставлены и конница, и пехота, и они многочисленны.

В таких-то декорациях можно было и ультиматум предъявлять. Меншиков потребовал безоговорочной капитуляции.

Думается, Александр Данилович действительно не хотел боя. Он понимал, что шведы, которым отрезаны пути к отступлению, будут сражаться с отчаянием обреченных, и его драгуны понесут серьезные потери.

Согласно шведским источникам, Левенгаупт в свою очередь предоставил решать судьбу 16-тысячного корпуса самим офицерам и солдатам. Он изложил им ультиматум Меншикова. И шведское войско большинством голосов приняло решение. 1 июля в одиннадцать часов утра оно сдалось без боя. Армия, которая капитулировала, насчитывала 14 299 человек, 34 орудия и 264 боевых знамен. 5000 казаков не могли рассчитывать на снисхождение. Им Меншиков не обещал ничего, и, зная его решительность, они пытались спасти себя сами – ускакали в степь. Большинство, впрочем, было поймано, подвергнуто истязаниям и повешено за измену.

По сути, Меншиков взял в плен целую армию, не пролив ни капли крови. Трофеи тоже впечатляли – кроме пушек, ружей, амуниции было захвачено несколько тысяч золотых крон, серебряных талеров и рублей из казны Карла и Мазепы. То, что шведы награбили за несколько лет в Саксонии, Курляндии, Литве, Польше и на Украине, досталось русскому царю.

Как только Левенгаупт подписал капитуляцию, Меншиков послал князя Волконского с 6000 конников за Днепр для поимки Карла и Мазепы. Русские настигли беглецов у берега Буга. Король успел переправиться с небольшим отрядом, но на восточном берегу еще оставались 600 человек. Русские пошли в атаку. 300 шведов сдались. Казаки же, знавшие, что пощады не будет, сражались до последнего. С другого берега за этим побоищем бессильно наблюдал Карл XII. Так бесславно закончилось вторжение шведов в Россию. Великая армия перестала существовать. Символично, что заключительную точку поставил именно Меншиков.

В честь Полтавско-Переволочненской виктории Петр щедро наградил своих генералов-победителей – повышением в чинах, деньгами, деревеньками и орденами. Но выше всех оценены были заслуги Меншикова: Светлейший князь теперь – генерал-фельдмаршал! Царь дарит ему не какие-то села, а целые города – Почеп и Ямполь. Меншиков, думается, не без удовольствия, вносит в опись своего «имущества» еще 43 тысячи душ. Теперь он не просто богат – он второй на Руси (после самого Петра) по количеству крепостных.

Медаль за Полтавскую баталию. 1709 год

Для нашего времени владение людьми выглядит ужасно. Но для XVIII века – совершенно естественно. И награда была заслуженной. Во всяком случае, богатство в важной тогдашней «валюте» – крепостных душах – досталось генерал-фельдмаршалу не по случайной причине наследства, и не за лесть сюзерену, и не «за красивые глаза», как это случалось и будет случаться с иными. Шлиссельбург, Ниеншанц, Нарва, Калиш, Батурин, Полтава, Переволочна – самые яркие победы в Северной войне связаны с именем Меншикова, с его живейшим участием и в разработке осад, штурмов и баталий, и в успешном воплощении этих планов. По сути, ни одного из других сподвижников Петра Великого (тоже признавая их огромные заслуги!) невозможно поставить рядом с Меншиковым по значимости вклада в русские победы и в создание Российской империи.

В краткой биографии Меншикова, названной «Картина жизни и военных деяний российско-императорского генералиссима князя Александра Даниловича Меншикова, фаворита Петра Великого», увидевшей свет в 1803 году, указывается, что 29 июня 1703 года Меншиков стал губернатором Санкт-Петербурга. Собственно, именно в этот день город и стал Санкт-Петербургом: «…поведено было иметь главное надзирание над всем строением так, как генерал-губернатору всех взятых у шведов городов и земель, а следственно новозаложенного города».

А. С. Пушкин в своем фундаментальном исследовательском труде «История Петра I» так описал события 1703 года:

«1703 год.

Посреди самого пылу войны Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с Северо-Западною Европою. Петр положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близ моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С. Петербург. Он разделил и тут работу. Первый балверк взял сам на себя, другой поручил Меншикову. Балверки были прозваны из именами (третий – графу Головину, четвертый – Зотову, пятый – князю Трубецкому, шестой – кравчему Нарышкину).

В крепости определен комендантом полковник Рен. Меншикову, как генерал-губернатору завоеванных городов и земель, поручено надзирание над новоначинавшимся городом».

Слово «генерал» имело здесь не военное, а более широкое значение (лат. generalis – общий, главный).

На следующий год, после взятия Нарвы и Ивангорода, Меншиков стал также губернатором «Нарвских и всех завоеванных мест». Во время празднования победы 19 августа в Нарве «…пред домом Меншикова, объявленного в тот день губернатором покоренного города, поставлена совершенно новая мортира: ее наполнили вином. Сам царь черпал из нее и пил здоровье своих генералов».

Должность считалась невероятно важной. Подтверждение тому – текст жалованной царской грамоты Меншикову на княжеское достоинство в 1706 году, в которой указано, что он был учинен «…над приращенными нашими войною наследственными правинциями Ингриею и Карелиею купно с Эстляндиею и иными, издревле нам надлежащими, генералным губернатором». А. Зубов в 1714 году посвятил Меншикову гравюру «Лявреа или венец безсмертныя славы…», где одна из надписей сообщает – «Генералный губернатор».

Губернатором новых земель на северо-западе России Меншиков был назначен в возрасте около 30 лет. За плечами были Азовские походы, европейские «университеты», пройденные вместе с Петром, подавление Стрелецкого мятежа и первые сражения Северной войны.

Слово «губернатор» в известной нам литературе и переписке Петровской эпохи появляется еще в 1690-е годы, задолго до начала реформ. Сподвижник и родственник царя Петра, будущий генерал-адмирал Ф. М. Апраксин вместе с Петром прибыл в Архангельск летом 1693 г. и был назначен «двинским воеводой». Через год в переписке воевода уже назван губернатором: в письмах 1694–1696 годов царь именует его «Min Her Guverneur (Gubernor) Archangel», то есть «Мой господин губернатор Архангельский». Но официальные бумаги, где Апраксин фигурировал бы в этой должности, отсутствуют. Другое дело – Меншиков. Поэтому мы именуем его ПЕРВЫМ ГУБЕРНАТОРОМ РОССИИ совершенно правомерно.

Есть мнение, что царь, учреждая в России новую административную должность, скорее всего опирался на опыт Франции, где губернаторы существовали еще с конца XIV века. Об этом ему мог рассказать Франц Лефорт. Да и писал Петр слово «губернатор» так, как его писали французы – «gouverneur». Но, возможно, это совпадение.

Кроме того, известно, что при проведении реформ Петр активно использовал опыт империи Карла XII. Там провинциями, то есть некоренными для шведов, а присовокупленными землями (в том числе Ингерманландией), управляли губернаторы. Думается, Петр не случайно выбрал иностранный термин, чтобы обозначить новую для своей страны должность. С появлением новых понятий и функций приходилось обновлять и язык. Прежний русский воевода-военачальник – по своим должностным обязанностям и правам, бюрократической дисциплине и самой психологии – принципиально отличался от губернатора.

По самому определению, губернатор (лат. gubernator) – правитель, то есть человек, наделенный самыми широкими полномочиями, но и обширными и довольно сложными обязанностями. Любопытное наблюдение: Владимир Иванович Даль писал, что «губернатор и гувернер (воспитатель) одно и то же французское или латинское слово, у нас раздвоенное». То есть у нас в России – это совсем два разных значения.

А когда в России появился термин «губерния»? В Указах в 1701–1702 годах. Но, как это ни парадоксально, новые административно-территориальные единицы на территории России были образованы позже, во время начавшейся губернской реформы. Тогда появились губернии Московская, Ингерманландская, Киевская, Смоленская, Архангелогородская, Казанская, Азовская и Сибирская.

В 1706 году, когда возникла угроза вторжения войск Карла XII в Россию, для защиты западной границы были образованы властные административные центры в Смоленске и Киеве, также во главе с губернаторами. Образование и расширение Ингерманландской губернии было тесно связано с Северной войной. Новый территориально-административный округ был основан на освобожденных ижорских землях. Но затем расширился, в него вошли олонецкие земли, Нарва, Дерпт, Ям и Копорье, Ревель, Кексгольм, Выборг и др.

Получается, что под началом Меншикова оказались огромные территории – от Эстляндии до Твери и Ярославля. В именном указе «Об учреждении губерний и о росписании к ним городов» от 18 декабря 1708 года «Великий государь указал… для всенародной пользы учинить 8 губерний, и к ним расписать города: …Ингерманландская – Санкт-Петербург, а к нему города: Нарва, Шлиссельбург, Великий Новгород, Псков, Ладога, Порхов, Гдов, Опочек, Изборск, Остров, Старая Русса, Луки Великие, Торопец, Бежицкой Верх, Устюжна Железнопольская, Олонец, Белоозеро, Ржева Пустая, Заволочье, Дерптский уезд, Каргополь, Пошехонье, Ржева-Володимерова, Углич, Ярославль, Романов, Кашин, Тверь, Торжок, всего 29 городов, города Ямбург, Копорье отданы во владение Светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову».

В публикации, посвященной истории первой губернской реформы, указано, что окончательная «роспись» 301 города и 43 поселений по губерниям была закончена позже. Об этом свидетельствует Указ от 18 февраля 1709 года. В нем отмечено, что учитывались пожелания губернаторов, и подчеркнуто, что именно Меншиков оказал влияние на включение в состав своей губернии таких городов, как Тверь и Дмитров, весьма удаленных от Петербурга, но связанных с ним сухопутными и водными путями.

К июню 1710 года Ингерманландская губерния была переименована в Санкт-Петербургскую. Но состав ее земель и тогда еще не стал постоянным, Петр при необходимости вносил в него изменения.

На время Прутского похода Меншиков «был назначен генерал-губернатором Эстляндии, Лифляндии, Ингерманландии и Карелии и всемилостивейше наименован правителем государства в отсутствие Его Величества». Впрочем, в дальнейшем, в 1716 году, губернатором Эстляндии был назначен генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, а в 1717 году Лифляндия перешла в управление князя П. А. Голицына.

В связи с разукрупнением число губерний увеличилось: в 1719 году – до 11, в 1727-м – до 14. В дальнейшем и административно-территориальное деление Петербургской губернии неоднократно изменялось.

Губернская реформа затеяна была, чтобы упорядочить сбор податей, крайне необходимых для снабжения армии, создания могучего флота и строительства Санкт-Петербурга. Также было необходимо укрепить государственную власть на местах, чтобы обеспечить быстрое и успешное развитие всех замыслов царя.

Дворец А. Д. Меншикова на Васильевском острове в Санкт-Петербурге.

Гравюра А. И. Ростовцева. 1716–1717 годы

Петр так разъяснял децентрализацию управления огромной страной. Он писал, что «… человеку трудно за очи все выразуметь и править», поэтому все расходы государства он разложил на губернии, возглавляемые его наместниками – губернаторами, «…чтобы всякий знал, откуда определенное число получать мог».

В течение всего царствования Петра шел этот многообразный и сложный процесс формирования новой российской государственности. Царь инициировал и активно проводил замену многочисленных приказов и Боярской думы коллегиями и Сенатом. Новое территориально-административное деление России, по сути, было неотъемлемой частью реорганизации местного управления.

Постепенно выкристаллизовались и основные обязанности российских губернаторов. Они заключались прежде всего в административном руководстве вверенными им территориями. В чем же оно состояло? Прежде всего в сборе налогов, финансовом управлении, надзоре за городским хозяйством и казенными заводами, которые были им непосредственно подчинены. Также в призрении бедных, организации медицинского обслуживания населения. И конечно же, в стимулировании торговых отношений как на внутреннем российском рынке, так и на международном (что особо актуально было именно для Меншикова, губернатора не только столицы державы и окрестных земель, но теперь и всех западных портов России).

Зоной ответственности губернаторов стали также судебная и пенитенциарная системы. Губернаторам были даны и полномочия военных командующих на вверенной им территории: они управляли гарнизонами, назначали комендантов, расквартировывали войска и отвечали за рекрутские наборы.

С 1719 года губернаторы были подчинены Сенату. Изменилось и значение приставки «генерал». По мнению С. М. Соловьева и ряда других историков, она сопутствовала чину губернатора приграничной губернии. Но есть мнение, что эта приставка служила в те годы просто неким почетным титулом. И только в соответствии с реформой 1775 года генерал-губернаторства стали объединять несколько губерний на границах Российской империи. (Этот порядок вещей сохранялся до 1866 года, когда генерал-губернаторства упразднили.)

Губернии просуществовали в России до конца 1920-х годов, пока в результате очередной административно-территориальной реформы их не заменили на области, края и республики.

Только в 1927 году на территории Петербургской губернии была образована существующая по сей день Ленинградская область, тоже весьма впечатляющая своими размерами, но составляющая лишь часть колоссальной губернии, которой руководил Меншиков. Губернаторы же и сегодня – высшие административные лица субъектов Российской Федерации. Сегодня со всей уверенностью можно сказать, что этот термин прошел испытания временем и прочно закрепился в русском языке.

Петровские реформы системы управления государством изучены историками основательно, им посвящены научные труды и популярные книги. Но многие авторы отмечают, что деятельность губернской власти определяли не только задачи государственных реформ, но и строительство Санкт-Петербурга и Балтийского флота, по масштабам не уступавшие реформам. Эта сторона деятельности Петра и его ближайших сподвижников еще ждет своего исследователя. Так или иначе, творческий и организационно-хозяйственный вклад первого губернатора Санкт-Петербурга и губернии в решение именно этих важнейших государственных задач до сего дня зачастую умаляется.

Государственная деятельность Меншикова – губернатора, президента Военной коллегии и сенатора – исследовалась неоднократно. И все же стоит остановиться на некоторых очень важных аспектах.

В одном из исторических очерков 1881 года было написано, что еще в 1700 году в селе Семеновском под Москвой, где находилась первая усадьба Меншикова, была учреждена под его началом Приказная палата «… для собирания различных специальных сборов, не порученных другим финансовым учреждениям, как-то: сбора с бань, рыбных ловель, пчельных заводов, иноверческих свадьб и т. п.». Она получила по своему местоположению название «Семеновской Канцелярии мельничнаго сбора».

Указом царя от 6 декабря 1702 года было предписано «Город Шлютельбурх каменной… во всех управах ведать и строить губернатору Александру Даниловичу Меншикову». Для чего – создать под рукой губернатора «…особой приказ… и по тому ево, великого государя, имянному указу учинена в Семеновском приказная полата», которая ведала «всякие воинские припасы и полковником и начальным и приказным людем и салдатом кормовыми и на строение того города деньгами». Кроме того, было велено «…к тому строению камисара и инженера и дворян и дьяков и подьячих и что в тот город понадобитца посылать ис того приказу от него, Александра Даниловича, а имать то все вышеписанное ис приказов, где что ведамо».

Карта Ингерманландии. 1727 год

После взятия Ниеншанца с городом Ниеном их тоже было «…велено ведать в той палате». Так, царским указом от 7 января 1704 года о присылке каменщиков и кирпичников в Петербург было предписано: «А кто имяны каменщики и кирпичники и ис которых городов… высланы будут, о том в Семеновское в Приказную полату к губернатору Александру Даниловичу Меншикову для ведома отписать».

Из документов этих становится понятно, что перечень задач палаты вырос. Более того, она стала активно заниматься также материальным обеспечением армии и флота. С Семеновской палатой были тесно связаны торговцы и ремесленники Москвы, Архангельска и других городов. Палата заключала договоры на поставку сукна, кожи и парусины, под ее контролем находились шляпный и казенный московский Суконный двор. С ведомством Меншикова заключали соглашения и иностранные ремесленники, которые получали заказы на пошив мундиров и изготовление сапог.

9 января 1705 года царь преобразовал палату в Ингерманландскую канцелярию. Но очень скоро, 15 сентября 1706 года, снова расширяется перечень ее задач, а оттого и название меняется на Ижорскую: «Отписные на него Великого Государя и выморочные поместья и вотчины жилыя со крестьяны и с бобыли и с дворовыми и с деловыми людьми и с заводы и порозжия земли, которыя наперед сего и впредь будут отписаны за доимки и за всякия вины всякаго чина людей из разных приказов велено ведать в Ижерской канцелярии».

И в феврале 1708 года Меншиков, находившийся в тот момент на театре военных действий в Польше, сообщил в Москву повеление Петра. А именно: объединить все канцелярии, ведавшие делами в Ингерманландии, в единую Ижорскую канцелярию под руководством Светлейшего князя, разместив ее на Потешном дворе в Кремле. Президентом канцелярии был назначен А. М. Щукин. Ижорская канцелярия не занималась делами строительства и со временем лишилась общегосударственных функций, став Санкт-Петербургской канцелярией при Сенате. А ее правопреемницей по делам образованной в 1708 году губернии стала Губернская канцелярия. Впервые в российской практике в городе и губернии появились новые административные лица: вице-губернатор как первый помощник губернатора, возглавлявший Губернскую канцелярию, ландрихтеры, ведавшие судопроизводством, коменданты и комиссары как полномочные представители губернатора. Они организовывали сбор налогов, оборону, судостроение и вели другие дела. Получается, что руководимая Меншиковым губерния стала первым звеном новой территориально-административной системы. И экспериментальным полигоном, на котором эта система отрабатывалась.

Обязанности Меншикова отличались невероятным многообразием. Одна переписка – обширнейшая – по гражданским и военным делам чего стоила! Для этого губернатор, помимо Ижорской канцелярии, организовал еще и канцелярию собственную, которую называли «походной».

При образе жизни Александра Даниловича такая была необходима: в 1703 году только летние месяцы он смог провести в Петербурге и на ладожских верфях, а осенью ему пришлось уехать в Москву. Следующий год не стал исключением. Меншиков трудился в Петербурге, на Олонецких верфях и заводах, принимал активное участие в осаде Нарвы и участвовал в других военных действиях. В июле 1704 года Меншиков находился в войсках у Дерпта, но тут «В небытии великого государя… к губернатору Александру Даниловичу Меншикову пришла ведомость из Санкт-питербурха от командующего полковника господина Романа Брюса, что шведский генерал-майор Мендель с войском в 8000… пришел… а 40 шведских кораблей приближилися к Кроншлоту. И для того он, губернатор, отсюду из обозу июля в 13 день поехал в Петербурх ради лучшего управления. Июля в 15 день с доброю ведомостью пришли, что он, генерал-майор Мендель, от Петербурха отбит». Словом, обошлось без вмешательства Меншикова, пришлось немедленно поворачивать обратно в Дерпт, куда 16-го прибыл и Петр: государь не мог бы не хватиться Светлейшего и был бы раздосадован, не застав его на месте.

При всем своем честолюбии, заметном и современникам, и потомкам, Меншиков трезво понимал свое место государева подручного. Пусть очень важного, очень близкого, к которому царь постоянно демонстрировал в своих письмах самые дружеские, сердечные, почти родственные чувства: «мейн герц», «мейн фринт» (друг), «мейн либе камрат» (товарищ), «мейн либе брудер» (брат) …И фринт, и почти брудер, а все же – проводник воли. Так Меншиков и излагал московскому губернатору К. А. Нарышкину понимание своей должности: «Должность моя есть, наивящше прочих Его Царскаго Величества угоднейшия дела со всяким попечением исполнять».

Оттого-то он постоянно перемещался, выполняя различные поручения царя. И с самыми разными задачами небезуспешно справлялся. Так, он убыл в Москву в декабре 1704 года для участия в триумфе по случаю взятия Нарвы, а вернуться в Петербург смог только в мае 1710 года.

Пребывание Меншикова в Москве было отмечено строительством самого высокого на тот момент в ней сооружения – церкви Архангела Гавриила на Чистых прудах. «Меншикова башня», как почти сразу же москвичи прозвали эту церковь из-за высоченной колокольни в стиле «нарышкинского барокко», оказалась в итоге на 3 метра выше предыдущей столичной доминанты – колокольни Ивана Великого. Так случайно или намеренно волей петербургского губернатора старая столица получила наглядное свидетельство амбиций главного строителя столицы будущей.

«Фигаро здесь, Фигаро там»… В начале 1712 года Меншиков из Петербурга опять направился на театр военных действий в Померанию – и вернуться смог только в сентябре 1713 года. Долго отсутствовал он в Петербурге и в 1719 и 1720 годах, а во время Каспийского похода Петра I, с декабря 1721 года по май 1723-го, находился в Москве, лишь один раз ненадолго отлучившись в Петербург.

Всего же из 24 лет пребывания губернатором Петербурга Меншиков вынужден был отсутствовать в городе почти 10 лет.

Собственное хозяйство Меншикова управлялось отдельной домовой канцелярией князя, которая находилась в Петербурге и ведала, в частности, жизнедеятельностью в принадлежавших Меншикову городах Ямбург и Копорье.

В чем же состояло главное содержание многолетней будничной работы губернатора Меншикова в новой столице России? Это административная деятельность и организация защиты города с моря и суши от внешних угроз. Было необходимо обеспечивать рабочей силой и материалами строительство крепостей, зданий и дворцов, дорог и каналов. Он организовывал городское хозяйство и торговлю, создавал судостроительные верфи, обеспечивал новые производства и в городе, и губернии.

Кроме строительства в городе, Меншиков руководил возведением крепости Кронштадт и загородных царских резиденций в Стрельне и Петергофе, заложил Олонецкую верфь, прокладывал Ладожский канал и важнейшие дороги.

О деятельности Меншикова как судостроителя и моряка речь пойдет чуть позже. Пока же есть смысл рассказать о главном творческом деле, которое он выполнял, будучи губернатором.

Всю сознательную жизнь Меншиков что-то строил. То крепости и дворцы, то здание государства. И преуспел в обоих этих начинаниях.

Новая архитектура и преобразование строительного дела стали важной частью реформ Петровской эпохи. Меншиков был причастен ко всем крупным стройкам в Петербурге и его пригородах, причем со дня основания города до конца своего пребывания в нем.

Есть важное для понимания характера Меншикова мнение одной исследовательницы о том, что «новая столица обязана своим созданием столько же творческой мысли государя, сколько энергии, распорядительности и умению своего первого губернатора».

Итак энергия, распорядительность, умения. О том, что именно этими качествами был наделен Александр Данилович, свидетельствуют документы, письма современников, их воспоминания и мемуары. А также Повседневные записки князя и тысячи сохранившихся в архивах писем на самые разные темы, связанные со строительством города и флота.

А. Д. Меншиков

Значение роли Меншикова в организации строительства города отмечал еще историк П. Н. Петров в 1869 году: «Первая роль в наблюдении за постройками, по воле Государя, досталась князю Меншикову… уже по отправлении Петра в Прутский поход и после, когда оставляя Россию на 1,5 года (1716–1717 гг.), вверил он своему любимцу главное начальство над петербургскими работами. Впрочем и до того времени, оставаясь в Петербурге часто довольно долгое время, Меншиков принимал деятельное участие в ускорении сооружений столичных, как ближайшее лицо к Государю, лучше всех и больше всех понимавшее его планы».

Петр высоко ценил усилия князя по созиданию своего «парадиза». В феврале 1710 года, ожидая в Петербурге Меншикова, находившегося при осаде Риги, писал ему: «Толко желаю… вас бы нам здесь видеть, дабы и вы красоту сего парадиза (в котором добрым участником трудов был и есть) в заплату трудов своих, с нами купно причастником был, чего от сердца желаю, ибо сие место истинно, как изрядной младенец, что день преимуществует».

План Санкт-Петербурга 1717 года.

Под номером 10 указан дворец А. Д. Меншикова

История строительства Петербурга в первой четверти XVIII века изучена подробно. Исследователи приводят факты, свидетельствующие об активном участии Меншикова в основных стройках, которые выполнялись под его руководством или наблюдением в Петербурге, Москве и множестве других мест. Он не только руководил, но и проявлял творческую инициативу. Факты подтверждают сложившееся у нас мнение о том, что строительство было для Меншикова не только обязанностью. Для него это было важным, если не главным, творческим увлечением на протяжении всей жизни. Пожалуй, то, что сделал Меншиков как строитель, равноценно деяниям Меншикова-полководца. И даже в ссылке в Березове он, по преданию, собственноручно построил деревянную церковь, которая стала его последней постройкой.

Генерал-губернатор Меншиков руководит строительством Санкт-Петербурга

Может возникнуть вопрос, откуда и Петр, и Меншиков черпали знания и умения? Историки, изучая свидетельства эпохи, сходятся во мнении, что оба постоянно занимались самообразованием, перенимали опыт работных людей, инженеров и архитекторов. Во время путешествия по Европе вместе с Петром в 1697–1698 годах Меншиков не только с интересом осматривал шедевры европейского зодчества – замки, усадьбы, жилые здания и их интерьеры. Он также уделял внимание и промышленным сооружениям, гаваням и верфям. Осматривал каналы, мосты, шлюзы. География их полезных путешествий велика: Пруссия, Нидерланды, Англия, Саксония, Австрия. Война в Прибалтике и Польше, на северогерманских землях также стала источником познаний о том, как живут в соседних государствах, как работают, как строят.

Выполняя во время военных действий в Померании и Мекленбурге в 1712–1713 годах очередные поручения царя, Меншиков часто направляет подчиненным письма, подобные этому: «В Фридрихштате домов… каменныя стены велите вымерять… также и в Алтанау». Александр Данилович внимательно изучал особенности строительства немецких жилых домов и к составленной им 7 июня 1713 года технической справке об особенностях местного каменного строения приложил чертеж кирпича с размерами. В справке князь сообщил, что в доме, где во Фридрихштате останавливался царь, фундамент «по скаске архитектура каменных дел» таков: «первой ряд в земли в 3 кирпича с полу, второй ряд в 3 кирпича, третий ряд в 2 кирпича с полу, четвертой ряд в 2 кирпича. Из земли стены до самого верху в полтора кирпича. Во всех домах новой архитектурии, хотя в 4 жилья поперешние стенки и перегородки в один кирпич, а в ыных домех, которые в дву жильях, верхние жильи все в один кирпич, а нижние в полтора кирпича».

Екатерингоф в Петровское время.

С гравюры А. Ф. Зубова. 1716 год

Тогда же Меншиков близ Гамбурга нанял архитектора И. Г. Шеделя, который продолжил строительство его дворцов в Петербурге, Ораниенбауме и Кронштадте.

Стоит отметить и очень важный факт: в домашней библиотеке Меншикова имелось множество книг по архитектуре и фортификации на разных языках, в том числе и посвященных самой передовой тогда французской архитектуре.

Трудно себе представить, насколько сложной была задача строительства будущей столицы – большого города, а не только крепости или гавани, которые необходимо было выстроить тоже. Город – и на каком месте?! В суровых климатических условиях, на зыбких, болотистых почвах! Каким талантом надо было обладать, чтобы решить такую сверхсложную задачу в кратчайший срок… Умножьте эти естественные трудности на проблемы организации и финансирования этого предприятия, на которые было так щедро начало восемнадцатого века. Например, где следовало брать необходимые строительные материалы и грамотных строителей, способных не только повиноваться указующему персту, но и со всей ответственностью действовать самостоятельно? Ведь и Петр, и Меншиков не присутствовали на строительстве неотлучно, о чем уже говорилось.

В первые годы, пока их не было на строительстве, главными распорядителями работ были коменданты Петропавловской крепости барон К. Э. Ренне (Рен) и полковник Р. В. Брюс. Вместе с вице-адмиралом К. И. Крюйсом они также организовывали оборону города с суши и моря во время нападений шведов 1703–1708 годов. С 1704 года Брюс занимал учрежденную царем должность ингерманландского обер-коменданта, подчиненного губернатору Меншикову. И он же отвечал тогда за строительство военных объектов в Петербурге и дельте Невы.

Однако губернатор, даже находясь в войсках, не забывал о своих губернаторских обязанностях. Об этом свидетельствуют письма подчиненных Меншикову. Так, в январе 1704 года Ренне сообщает губернатору о приостановке работ в крепости из-за наводнения. В марте 1704 года глава Монастырского приказа И. А. Мусин-Пушкин пишет из Москвы об отправке в Петербург и Шлиссельбург 1000 каменщиков и кирпичников. Стольник докладывает Меншикову о присылке в Петербург по его указу мела и белил, о прибытии в Шлиссельбург работных людей и об отправке их по приказу Меншикова в Петербург.

Проблемы возникали постоянно, и именно Меншикову приходилось их решать. Решать оперативно. И независимо от того, где он находился. Меншиков-губернатор даже «дистанционно» принимал серьезные решения, полагаясь исключительно на свой ум, смекалку, опыт и знания.

Даже пребывая в Москве в 1722 году, он не переставал по-прежнему контролировать стройки в Петербурге. Подчиненные присылали ему на рассмотрение и утверждение чертежи, «коим манером строить домы».

Еще в 1703 году для руководства строительством заложенной на Неве крепости была учреждена специальная Канцелярия городовых дел. Шли годы, город рос и давно вышел за стены крепости. В 1723 году в канцелярии – а город уже стал столицей государства – числилось более 2200 человек. Канцелярия городовых дел была переименована в Канцелярию от строений. Первоначально она размещалась на Городовом острове. Сам Меншиков ею непосредственно никогда не руководил. Комиссаром Канцелярии со дня основания, а затем «директором над строениями» в чине генерал-майора был У. А. Синявин (Сенявин), отличавшийся деловитостью, организаторскими способностями и самостоятельностью суждений. По распоряжению царя он «употребляем был к строению крепости Шлютелбурха, Нарвы, Петербурха и протчих строениев, что более касалось до архитектуры милитари и ныне по-прежнему при тех же крепостях и протчих государевых строениях вышнюю дирекцию и при том несколько полков в команде своей имеет».

Меншиковский дворец. Фрагмент гравюры А. Ф. Зубова. 1716 год

Канцелярия несла ответственность за государственное строительство в городе и пригородах, включая жилые, военные и промышленные объекты, каналы, мосты и набережные. Она распоряжалась десятками тысяч «работных людей», собираемых в первые годы строительства со всех концов европейской части России для отбывания трудовой повинности в Петербурге, мастеровыми, переселенными в город на постоянное место жительства – «переведенцами», военнопленными, каторжниками, вольнонаемными рабочими, а также батальоном солдат.

На основании письменных и устных указов царя, передаваемых через губернатора, Канцелярия расходовала деньги, отпускаемые государством на строительство города, ведала производством строительных материалов, заключала договоры на подрядные работы и заботилась о подготовке кадров мастеровых людей и технического персонала.

Так, указом 18 августа 1710 году было намечено к переселению «на вечное житье» в Петербург из различных губерний 4720 семей квалифицированных «переведенцев». Это были каменщики, столяры, гончары, кузнецы, фонарщики, портные, ткачи и прочие мастера, которым строили жилье за счет казны.

Сохранилось обращение Сенявина к Меншикову в 1711 году: «Для наук архитектурных и других дел дабы поведено было прислать из школы математической науки робят молодых 20 человек, которые б изучены были арифметике и писать довольно умеющих».

Архитекторы и мастера, члены и комиссары Канцелярии составляли проекты новых сооружений, планировали городские районы, составляли ежегодные планы. Они же определяли источники финансирования и составляли сметы работ, представляемые на утверждение царю.

Ведущим архитектором Канцелярии стал итальянец Д. Трезини, прибывший в Петербург в начале 1704 года. Кроме Канцелярии, возведением в городе наиболее крупных сооружений занимались Адмиралтейство и Александро-Невский монастырь со своими персоналами и производствами.

После образования губерний канцелярия стала Губернской. Во главе с вице-губернатором она входила в мельчайшие подробности городского строительства. Регламентация была строгой. Так, в 1712 году было доведено до всеобщего сведения, чтобы «при Санктпитербурхе никакова хоромного деревянного строения и солдацких казарм и анбаров сего числа никому не строить, а делать мазанки», причем «кровли крыть черепицею и дерном».

Под мазанками имелись в виду фахверковые, то есть каркасные, здания. Их пытались заимствовать из Западной Европы, как заимствовалось многое при создании Петербурга, начиная с каналов, которыми был так очарован Петр в Голландии. Он очень хотел, чтобы и в его столице было так же: зеркальная гладь вод, в ней отражаются тесные, без просвета, ряды зданий, сомкнувшихся боковыми стенами, и отражение колеблют волны, нагоняемые гребными и парусными лодками… Не случайно Федор Достоевский назовет Петербург городом «умышленным», то есть придуманным, родившимся в воображении. Каналы остались, а вот фахверк как новинка тех лет у нас, однако, не прижился.

Пусть Петербург «выдумывали», насмотревшись на чужое, но ничего не пародировали, а создавали свое, и исторический центр города оказался в конце концов цельным произведением, как хорошо ограненный бриллиант.

И мы счастливы, что грани этого бриллианта не совсем выщербило время, что они блистают и для нас. Сохранилось многое из того, о создании чего пекся Александр Данилович. Подражая перечню заслуг из погодинского панегирика Петру Великому, можем сказать что-нибудь вроде: мы гуляем по Летнему саду, услаждая взор видом мраморных статуй, – а в 1709 году надзирать за работами в саду, заложенном пятью годами ранее, было поручено Меншикову. Это при нем работы здесь пошли споро, появились первые фонтаны и прибыли первые статуи, высажены деревья и цветы – благо губернатор нанял садовника Иоганна Эфмана, который прослужит в саду до 1731 года. Следом придет очередь Большой оранжереи, Зеленых кабинетов, Огибных аллей и прочих красот, которые составят славу Летнего сада, до сих пор манящего нас под сень своих дерев. 13 января 1710 года Петр дал Меншикову распоряжение: «Палаты сделать двойные вверх по чертежу. Також гавань вывести камнем же, а другие палаты на месте нынешних хором…» – речь шла о Летнем дворце Петра и Екатерины, здании о четырнадцати комнатах, которое тоже осталось нации в наследство. Подходя к нему, мы не только любуемся ладностью петровского барокко одной из старейших построек Северной столицы, но и задумываемся о том, что владетель огромной империи пристанище имел, пожалуй, скромнее, чем замки иных европейских графов…

…Канцелярией была составлена инструкция («пункты») для лица, которому царским указом поручалось следить за поддержанием порядка и противопожарной безопасностью в Петербурге. Строгая инструкция была подписана самим генерал-губернатором, но не смогла спасти от огня даже… саму его канцелярию.

Существует подробный обзор истории пожаров Петровского Петербурга, и в нем указано, что первое здание канцелярии в 1715 году специально подожгли, «чтобы уничтожить дела, сильно затрагивавшие многих важных лиц и частию князя Меншикова». Кто же сегодня скажет точно, так это было или нет? «Красный петух» часто посещал все русские города и без человеческого злого умысла…

Новое здание канцелярии возвели на Васильевском острове, что для Меншикова было очень удобно: здесь стоял и его дворец. Александр Данилович, как следует из Повседневных записок, за строительством пристально следил. А именно 2 января 1716 года в своем дворце он «по довольных розговорех, между которыми некоторые дела отправить изволил, потом изволил с виц-губернатором иттить смотреть новоучиненной губернской канцелярии, в которой приказав к лутчему окончанию устроить балдахин и прочее пристойное».

Увы, в новогодние дни 1717 года Канцелярия опять «сгорела дотла», о чем есть свидетельства также в прижизненной биографии Меншикова: «На Васильевском острове сгорели присутственные места, находившиеся под ведением его светлости, со всеми архивами, бумагами, указами, квитанциями и разсчетами». В письме в Париж французский дипломат Лави 2 января 1717 года рассказывал, будто бы «в ней находились 60 тыс. рублей и ценный бриллиант, принадлежащий покойной великой княжне Наталии, сестре царя».

Новая «Канцелярия Губернская деревянная» с «острогом для содержания в нем колодников» была построена в 1718 году в западной части Городового острова «в Большой Никольской улице, по конец оной». Она представляла собой «длинное здание из фахверка» и была названа иностранцем в мемуарах «самой важной в стране», а рядом с ней «в прекрасных деревянных домах» жили вице-губернатор, ландрихтер и некоторые канцелярские служащие. Впрочем, и новая канцелярия «згорела в 1720-м году», после чего «оная и отменилася».

После учреждения в мае 1718 года должности генерал-полицмейстера и при нем Главной полицмейстерской канцелярии они и получили большое влияние на все дела, связанные со строительством и особенно городским хозяйством Петербурга. Упоминаем об этом, поскольку генерал-полицмейстером, подчинявшимся исключительно царю и Сенату, стал зять Меншикова генерал-адъютант А. М. Девиер.

Чтобы обеспечить строительство Петербурга рабочей силой, Петр использовал натуральную трудовую повинность, как это он делал ранее в Воронеже, Азове и Таганроге. Первый указ о присылке «работных людей» царь подписал 30 июня 1703 года, и в нем значилось: «По указу великого государя царя… и по приказу губернатора Александра Даниловича Меншикова…» И уже 25 июля 1703 года Меншиков доложил царю: «Городовое дело управляется как надлежит. Работные люди из городов уже многие пришли и непрестанно прибавляются. Чаем, милостью божьей, что то предреченное дело будет… поспешествовать».

В соответствии с указом от 1 апреля 1704 года на работу в Петербург, Шлиссельбург и Нарву должны были отправляться из 85 мест всех губерний ежегодно 40 тысяч человек сначала в три, а затем в две смены по три месяца каждая: с 1 апреля по 1 июля и затем с 1 июля по 1 октября.

В течение 1704–1711 годов ежегодно в Петербург отправлялось от 30 до 46 тысяч человек, но реально в город приходило не более 20–40 тысяч. Но и такое количество строителей – невиданное ранее на Руси. Из их числа 80 % направлялись в Канцелярию городовых дел, а остальные – в распоряжение коменданта Брюса.

Хоть и вдали от пушечного грома, а Меншиков вполне мог себя чувствовать снова «генералиссимом»: такое мощное войско собиралось у него под рукою.

Прибывшие должны были получать 50 коп. в месяц и на 50 коп. хлебное довольствие. Часть людей направлялась для работ в Адмиралтейство, на остров Котлин, в Нарву и другие места. Эта повинность, хотя и уменьшалась постепенно, вплоть до отмены 31 марта 1721 года была крайне тяжелой, так как выполнялась за сотни верст от дома в очень трудных бытовых и климатических условиях. В одном из царских указов говорилось: «ссылать на каторгу в новопостроенный город Санкт-Петербург». Работные люди жили в землянках и других временных строениях, плохо защищавших от непогоды. И впрямь чувствовали себя, как на каторге.

Письмо А. Д. Меншикова Петру I о ходе строительства нового города. 1703 год

В 1710-х годах Петербургская губерния сильно пострадала от эпидемии чумы, и Меншиков даже был вынужден ходатайствовать перед Сенатом об уменьшении повинностей для населения своей губернии. Постепенно основной рабочей силой стали наемные рабочие из крепостных крестьян, «переведенцев», военнослужащих: Петербург превратился в место, куда тянулись в поисках заработка. Мастеровые зарабатывали мало – 1–2 рубля в месяц, и правительство выдавало рабочим хлебные пайки – по 35 кг муки и круп в месяц. Переведенцы с семьями получали в месяц 1 рубль деньгами, 48 кг муки и 4 кг круп. Для них выделялись земельные наделы под огороды – до 6 десятин на семью. Летом, во время основного строительного сезона, работы велись практически от восхода до захода солнца с трехчасовым перерывом на обед. За прогулы жестоко штрафовали. Тяжелые условия работы были причиной большой смертности работавших, случались побеги.

«Отсев» оказывался велик: в отчете о работах 1704 года в Шлиссельбурге Сенявин сообщил Меншикову, что из 2 856 человек, направленных в Шлиссельбург из Каргополя, Белоозера, Ржева, Олонца и других городов, работало только 1504, а остальные болели или умерли. Меншиков выговаривал ему: «Писал ты мне об олончанах о двухстах человеках, которые в Шлютельбурхе на работах, что у них в запасах скудность, и я удивляюся вам, что, видя самую нужду, без которой и пробыть не мочно, а ко мне отписываетесь. Прикажи им хлеб давать, провианту против их братии, и вперед того смотрите, чтоб з голоду не мерли».

В самый разгар строительства города, в 1716 году, Меншиков сообщил кабинет-секретарю царя Макарову: «В Питергофе и в Стрелиной в работниках больных зело много и умирают непрестанно, ис которых нынешним летом больше тысячи человек померло».

Умирали работные люди в первую очередь от болезней желудка и простудных заболеваний. Иностранные дипломаты в те годы сообщали в своих донесениях и мемуарах о каких-то фантастических цифрах. Но историки не склонны этому верить.

Для уменьшения потерь были организованы аптеки и госпитали, в том числе при Канцелярии городовых дел. Но их помощь была все же недостаточна.

Петербург, как и другие города, не имел постоянного бюджета. В 1723–1724 годах городские доходы достигали уже 500–600 тысяч рублей в год. Но расходы не были жестко привязаны к размерам доходов. Основной доход, почти на две трети, давали таможенные и портовые сборы, а также винная монополия. Остальное давали специальные сборы с населения страны на строительство Петербурга в течение ряда лет. Вместе с деньгами на содержание «работных людей» эта сумма составляла, согласно источникам, в 1720 году более 300 тысяч рублей. Лишь с 1724 года в связи с введением подушного налога с населения специальный сбор на строительство Петербурга был отменен, и расходы стали оплачиваться за счет соляного налога.

Но денег постоянно не хватало, и царскими указами Канцелярии от строений приходилось дополнительно отпускать из казны средства на конкретные стройки. Кроме того, расходы шли также по линии Адмиралтейства, Александро-Невского монастыря. Значительная часть работ оплачивалась самими жителями.

Для лучшей организации работ стали применять подряды. Правительство это поощряло. Еще бы: это избавляло его от забот о рабочих и материалах. Получалась выгода и для государства, несмотря на то, что и подрядчики получали огромные доходы.

Вот тут-то и началась конкуренция между подрядчиками. Среди них были и состоятельные купцы, и промышленники, и чиновники царской администрации, и даже крестьяне. Как и при хлебных подрядах, законы не запрещали становиться подрядчиками представителям администрации, руководившим строительством, и иностранным мастерам-строителям. Аппетиты подрядчиков были столь велики и неуправляемы, что в 1715 году Петр издал указ, ограничивающий размер прибыли десятью процентами. В 1720 году было запрещено выплачивать жалованье иностранным мастерам, взявшим подряды. Но, как бывает нередко в России, этот «указ, разумеется, остался лишь на бумаге».

Монастырь Святого Александра Невского в Санкт-Петербурге.

Гравюра А. Ф. Зубова

Работы шли полным ходом. Губернатор Меншиков стал одним из первых энергичных деятелей на ниве предпринимательства. Он воспользовался открывшейся возможностью для совершенно законного обогащения на производстве столь необходимых городу строительных материалов.

Производство было налажено в кратчайшие сроки в черте города и его ближайших окрестностях. И Меншиков имел к этому делу самое непосредственное отношение. Через восемь лет после основания города кирпичными заводами за год производилось уже 11 миллионов штук кирпича, и объем производства продолжал расти. Изготовлением кирпича занимались, кроме Канцелярии городовых дел, Адмиралтейство, Александро-Невский монастырь и частные производители, в том числе и заводы, принадлежавшие Меншикову. Заводы располагались на реках Неве, Ижоре, Охте, Тосне, на Черной речке и в Шлиссельбурге, Петергофе, Стрельне, Ораниенбауме, Ладоге.

Но все равно кирпича не хватало даже самому губернатору. Для своих построек он был вынужден занимать его у монастыря: «Понеже имеем мы к палатному строению в кирпиче нужду, того ради изволте приказать отпустить нам взаимно из Александрова монастыря Невского сто тысяч жженого кирпича».

Правда, есть сведения, что качество русского кирпича оставляло желать лучшего, о чем писали иностранцы. Это весьма вероятно. Особенно в самом начале строительства. Но со временем ситуация изменилась.

С кирпичным производством иногда совмещалось и изготовление черепицы, печных русских изразцов и новых для России нидерландских расписных плиток – «кафлей». На кирпичных заводах Канцелярии городовых дел в 1720 году работали четверо живописцев, расписывавших такие плитки. Изготовлялись они также на монастырских заводах, были свои «кафельники» и у губернатора. Производство извести и цемента было организовано на реках Сясь, Пудость и Тосно, но цемента не хватало, и его все-таки ввозили из-за границы.

Редким было и стекло – для окон еще долго употребляли слюду и бычий пузырь. Стекольные заводы в Петербургской губернии были организованы в Ямбургском уезде – владении Меншикова. Они производили и стеклянную посуду.

В огромных количествах заготавливался лес, необходимый не только для города, но и для судостроения, поэтому вскоре Петр был вынужден принять меры по охране лесов, особенно ценных пород. Любопытное решение вынесла по этому поводу Адмиралтейств-коллегия 18 января 1721 года: «На Васильевском острову заповедные леса ведать и надзирание иметь Кафтыреву, понеже архитектор Дрезгин только ведает об отводе под строения всяких чинов людям, а сохранение заповедных лесов ни в чем не ведает».

Зная сегодняшний Петербург, с трудом веришь, что там могли быть заповедные леса. А ведь были. Даже на Васильевском острове, который во многих публикациях изображается только как «болотистый и поросший кустарником и мелколесьем», имелся, оказывается, деловой лес, да еще и корабельный.

Для покрытия обычных домов использовался деревянный гонт, который производился на ближнем Охтинском заводе и на реке Назии.

Невиданные масштабы строительства и необходимость в пиломатериалах стимулировали сооружение очень редких в то время лесопилок – водяных или ветряных «пильных мельниц». Потому что изготовление досок только с помощью топора, как было принято на Руси, виделось теперь и расточительным, и непроизводительным. Уже в сентябре 1703 года Меншиков в письме из Петербурга Сенявину в Шлиссельбург просит направить шесть лучших плотников на «пильную мельницу» к архитектору И. М. Угрюмову. Мощная водяная пильная мельница была сооружена в 1710 году для нужд Адмиралтейства на реке Ижоре и положила начало известному Ижорскому заводу.

Согласно источникам, в 1710–1711 годах на стрелке Васильевского острова находились «три прекрасные новопостроенные голландские ветряные мельницы преимущественно для пилки бревен и досок», принадлежавшие Адмиралтейству. В 1716 году их перенесли к устью Мойки. Кроме того, на берегу Невы было до 15 пильных мельниц, принадлежавших частью казне, частью Меншикову. Позже их переместили на окраины. Общее же число лесопилок в городе и его окрестностях было не менее двух десятков.

Адмиралтейство. Гравюра А. Ф. Зубова

Впечатления о строящемся Петербурге той поры оставил среди многих других иностранцев шотландец П. Г. Брюс, находившийся в России на военной службе с 1710 года: «Большое оживление, царившее во всех частях города, не поддается описанию, целыми днями не было видно и слышно ничего, кроме купцов и рабочих, которые либо строили корабли и галеры, каменные и деревянные дома, либо копали каналы и мостили улицы. Река постоянно была заполнена большими судами, привозившими всевозможные материалы – кирпич и черепицу для стен и крыш, камень для мостовых. Большие плоты древесины ежедневно приходили вниз по реке для постройки кораблей и домов. И поскольку каждый был занят тем или иным делом, то не было видно ни одного праздного человека».

Столетие спустя известная французская писательница Анна де Сталь так оценила труды первостроителей Петербурга: «Основание Петербурга является свидетельством русской силы духа, которая не знает ничего невозможного. Вокруг все скудно. Город стоит на болоте, и даже мрамор покоится на сваях. Но при взгляде на эти великолепные сооружения забываешь об их зыбком фундаменте, и нельзя не задумываться над чудом создания столь прекрасного города в такое малое время».

И в этом деле – колоссальный вклад Александра Даниловича Меншикова, первого губернатора Петербурга, который «был одарен большой охотою к архитектуре, гражданской и военной».

Деятельность Александра Даниловича после Полтавы оценивается историками в основном в отрицательных красках. Это незаслуженно, но объяснимо. Вслед за громкими военными победами, которые составляли славу русской армии и были у всех на устах, пришла повседневная неброская губернаторская деятельность. Она требовала огромного напряжения, но результаты ее оставались для непосвященных малозаметными. Тогда как, наоборот, сведения о пресловутых финансовых махинациях Светлейшего общеизвестны. В широком доступе находятся документы, связанные со следствиями, проводившимися по делам о злоупотреблениях князя. И если достижения Меншикова как военачальника признаны, то его деятельность на гражданской ниве еще не освещена в полной мере и не оценена. Хотя, судя по сохранившейся переписке царя с губернатором, можно смело утверждать, что деятельность эта была очень важна для Петра.

Победное продвижение русской армии в Северной войне напрямую зависело от наличия регулярного и боеспособного флота. Военные действия успешно велись русскими войсками на землях Ингерманландии, Курляндии, Лифляндии, Померании, Польши и Малороссии, но полная виктория была возможна только в совокупности с безусловным доминированием России в акватории Балтийского моря. В связи с этим Петр принял решение о формировании линейного флота.

Поначалу царь и Меншиков покупали военные корабли для Балтики за границей. Заграничные «приемыши», как называл Петр купленные суда, не могли решить стоящие перед страной глобальные задачи. Их дороговизна и качество, не отвечающее запросам русского царя, приводило к мысли, что необходимо в кратчайшие сроки наладить собственное производство большого количества военных судов. Меншиков по указанию царя приступает к основательному расширению российского кораблестроения.

Изображение брака его Царского Величия Петра Первого Самодержца Всероссийского.

Гравюра А. Ф. Зубова

Вторая задача, требовавшая незамедлительного и кардинального решения, – людской ресурс. На занятой территории Финляндии коренное население, возмущенное реквизициями, не способствовало спокойствию в русских войсках, остро вставала проблема дефицита съестных припасов, от решения которой зависела и боеспособность армии, и лояльность местных жителей. Но при этом единственная водная артерия, соединявшая новую столицу с глубинкой, обладала большим количеством весьма существенных недостатков. Хуже всего, что пропускная способность ее была катастрофически мала. Сильнейшие ветры и волны затрудняли проход судов с товарами даже летом, а период навигации и так короток… И лес, и съестные припасы – все доставлялось исключительно этим ненадежным путем. Сколько же нужно было потратить сил, какая нужна была неколебимая воля и вера в успех своего дела, чтобы в сжатые сроки обеспечить и армии и рабочих всем необходимым!

Май 1714 года выдался нелегким для Александра Даниловича. Он тяжело болен, но Петр рассчитывает на поддержку верного друга. Ко всем уже существующим обязанностям добавляется еще одна, предельно важная в глазах Петра – Меншиков становится главным смотрителем на строительстве кораблей, отвечает перед царем за создание русского военного флота. К этому времени на верфях уже ощущалась нехватка строительного материала, работа встала. Дело князя – чтобы на остров Котлин и в столицу продолжали поступать лес, камень. А ведь Меншиков параллельно занимался и гражданскими делами – в частности, созданием и украшением Петергофского парка.

Царь был осведомлен о тяжелом состоянии князя и всячески старался поддержать его. До нас дошло письмо царя к больному другу – приветливый, дружеский тон… Петр пытается взбодрить Светлейшего теплыми воспоминаниями, указывая на то, что оба они одиннадцать лет назад стали кавалерами высшей награды Российской империи – ордена Андрея Первозванного. Со своей стороны Меншиков ободрял государя вестями об улучшении своего здоровья, так как прекрасно понимал, что державный друг остро нуждается в нем и ждет скорейшего продвижения дел.

Тем не менее, полная трудоспособность вернулась к Светлейшему только в августе. До этого времени дела шли с переменным успехом, царь волновался, неоднократно взывал к Данилычу с настойчивыми просьбами «зело стараться».

Пока Меншиков отрядил вместо себя в Ладогу вице-губернатора Корсакова, чтобы тот содействовал бесперебойной отгрузке леса, а уж к концу лета, окончательно встав на ноги, с прежним рвением принялся оправдывать надежды.

Напомню, что Меншикову также приходилось немало сил и времени отдавать обязанностям губернатора и военного командующего на вверенной его попечению обширной территории: от Балтики на юг до Пскова, а на восток – до Твери, Торжка и Вологды. Строго говоря, границы его власти были даже шире: хозяйственные требования губернатора Санкт-Петербурга, в случае отсутствия противоречащих им царских указаний, были обязательны для исполнения властями всех других российских губерний, кроме московской. Это воистину делало Меншикова вторым лицом в государстве.

Неизменным оставалось и положение его, как самого близкого человека к особе Государя и его семье. Именно ему принадлежало «щастие» навещать царскую семью в отсутствие самого царя, проявлять всемерную заботу о ее здоровье и благоустройстве, едва ли ежедневно предоставлять достойный «царственных особ» досуг – в виде званых обедов, балов, фейерверков, театрализованных постановок, загородных прогулок, осмотров новых зданий, зверинцев, изваяний и живописных полотен, даже чтения вслух европейских газет.

Эта близость будет подчеркнута во время свадьбы Петра и Екатерины, сыгранной по всем требованиям русского обряда 19 февраля 1712 года. Венчались молодые в Исаакиевской церкви, праздновали – в Зимнем дворце. Меншиков выступал в роли маршала, то есть распорядителя. Именно по его сигналу каждый тост во время многочасового застолья сопровождался артиллерийским залпом из 11 пушек.

Триумфальный ввод шведских кораблей в Санкт-Петербург после победы при мысе Гангут.

Гравюра А. Ф. Зубова

На гравюре работы Алексея Зубова показана одна из «больших палат» дворца, где находятся молодые и их близкий круг приближенных. На переднем плане, спинами к зрителю, – дамы, между которыми сидит Екатерина, обернувшаяся к своей придворной. Не удивляйтесь диспропорции: желая привлечь внимание зрителя к невесте, Зубов изобразил ее лицо крупнее, чем у соседок. Справа от Екатерины сидят царица Прасковья Федоровна, княгиня Меншикова и ее сестра Варвара Арсеньева. На противоположной стороне стола – мужчины в праздничных кафтанах и париках. Здесь, в центре, Петр, а около него, с церемониальным жезлом, украшенным большим орлом, короною и крестом – Меншиков. Как раз жезлом он и подает – в окно – сигналы артиллеристам.

Опять он рядом, ближе некуда… Петр знает: этот сумеет распорядиться так, чтобы торжество гостям запомнилось на всю жизнь. Уже не раз доказывал. И докажет еще.

В последних числах июля 1714-го русский флот при деятельном участии Петра одерживает блистательную победу у Гангутского мыса.

Вначале Светлейший берется за организацию празднеств в честь нее с большим энтузиазмом. Но болезненное раздражение, вызванное тем, что на сей раз по состоянию здоровья сам он не смог принять личное участие в битве, приводит к тому, что уже через несколько дней губернатор Санкт-Петербурга пишет Петру о своей крайней ограниченности в средствах. Нет, теперь ему никак не организовать торжества, подобные тем, что поразили воображение современников по случаю Полтавской победы. А хуже – вроде бы и нельзя.

Прибеднялся? Или просто готовил сюрприз? Ведь в конце концов, как мы знаем, торжества в Санкт-Петербурге состоялись, и столь пышные, что царь был приятно удивлен.

Слава Богу, что в морских сражениях Петр чувствовал себя «как рыба в воде». Он сам был первоклассным флотоводцем. Но, на наш взгляд, в сухопутных походах и сражениях ему порой не хватало поддержки Александра Меншикова. Доказать это несложно: все штурмы крепостей и все баталии, в разработке и организации которых играл большую (или главную) роль Меншиков, увенчались славными победами. Но стоило Петру не взять с собой Данилыча в Прутский поход, как русскую армию – вроде бы уже и реформированную, и переобученную, и знакомую с дисциплиной – ждала досадная неудача. Сам Петр едва не попал в плен к туркам. Азов пришлось вернуть Османской империи.

Медаль за победу при Гангуте. 1714 год

К сожалению, за несколько месяцев до Прутского похода царю пришлось отстранить Александра Даниловича «от войны» до «полного исцеления тела». Светлейший, хотя в целом мог похвастаться завидным здоровьем, весной 1711 года надолго слег. Петр и его доктора всерьез опасались за его жизнь. Меншиков выкарабкался, но к лету приступ повторился, Александр писал Петру, что «в полторы сутки з десять фунтов крови ртом вышло». Современные историки от медицины полагают, что это были первые серьезные приступы хронической болезни легких, которые и доконают Меншикова 15 лет спустя.

Возможно, в наши дни богатырский организм Меншикова сумел бы победить эту болезнь. Но дело в том, что в начале XVIII века медики не понимали в полной мере пагубного влияния алкогольных возлияний на здоровье человека. Поэтому, не дожидаясь полного выздоровления, Александр начинал принимать самое активное участие в хмельных пирушках, что основательно снижало его иммунитет. Да еще рекомендовал всем родным и близким «сей способ служения Бахусу» как самое верное средство от «моровых поветрий и простуд». Уж так повелось при петровском дворе! И в пушкинской «Истории Петра», и в романе Алексея Толстого живописно изображен пьяный разгул, прочно вошедший в дворцовый и походный быт при Петре Алексеевиче, пример в этом «служении» подавал своим подданным сам царь. Выходки Всепьянейшего собора во главе с бывшим воспитателем Петра князем-папой Аникитой Зотовым сотрясали белокаменную еще в конце XVII века. Затем повседневные возлияния вошли у сподвижников царя в привычку. Как ни странно, это отнюдь не мешало интеллектуалам и богатырям Петровской эпохи вершить свои великие дела, но, увы, не могло не отразиться в итоге на их здоровье. Самые язвительные оценки нравов царского двора ходили уже среди современников, которые именовали Франца Лефорта – «дебошаном французским», Бориса Голицына – «человеком ума великого, но склоненного к питию». Князь-кесарь Ромодановский, как отмечал его современник, дипломат Куракин, – «пьян по вся дни». Так что Меншиков, к сожалению, не имел возможности быть полностью избавлен от общих «правил поведения» петровской элиты.

«Сим надежным способом», думается, Александр Данилович и довел свое заболевание до хронического состояния. Не могли остаться без последствий и боевые ранения, и походная жизнь в течение 10–15 лет, в холоде и сырости, на пронизывающем ветру, в седле, в палатках, а то и на голой земле…

Словом, здоровье Светлейшего больше не позволяло ему принимать участие непосредственно в баталиях. Можно только представить себе, как переживал Меншиков, что не было его с царем во время несчастливого Прутского похода, когда Петру чудом удалось избежать плена. Уверен, будь там Меншиков, третья русско-турецкая кампания Петра сложилась бы иначе. Как знать, не приобрела бы Россия не только балтийское, но и черноморское побережье уже в те годы, за полвека до Екатерины Великой?

Впрочем, для Александра Даниловича поражения Отечества были невыносимо тягостны, а победы – отрадны независимо от его личной к ним причастности. Даже если он не вел более под пулями свою кавалерию в атаку, он все равно оставался серьезно причастен ко всем победам русского оружия и в заключительные годы Северной войны. И кораблестроение, и коневодство, и литье пушек, а также формирование многих войсковых соединений, все тыловое обеспечение, включая сбор налогов, разработку практически всех стратегических операций русской армии и флота, входили в ведение Меншикова. Как ни странно, после его отхода от непосредственного участия в боевых операциях круг обязанностей Светлейшего только увеличился.

Петр напомнил ему об этом, отвечая на жалобу на «оскудение». Как бы пропустил мимо ушей сетования на невозможность провести достойно торжество в честь Гангутской победы. И утешенный Меншиков прикладывает максимум усилий, чтобы «пречестный праздник» удался. В итоге торжественная часть с участием европейских посольств, пышный банкет, фейерверки и увеселения для высокопоставленных иностранцев и пленных шведских офицеров доставили Петру большое удовольствие.

После официального торжества Меншиков на собственной шлюпке отвез иностранных вельмож в свой дворец. Специально ради этого события над водой была построена триумфальная арка. Вот только времени и денег для украшения арки изваяниями греческих божеств и прочими барельефами действительно уже не нашлось. Пришлось обойтись без мраморных эллинов – арку задрапировали «персицкими коврами».

Во дворец Меншикова был приглашен даже шведский контр-адмирал Эреншильд, который, поднимая тост, высказался в том смысле, что ничего подобного не лицезрел ни в Стокгольме, ни в Вене, ни в Лондоне, а если бы заранее увидел этот город, на болотах возведенный, сразу бы уразумел, что с Россией тягаться не следует, и увел бы эскадру подалее от ее берегов.

А датский посланник на этом празднике (возможно, в пику шведам и англичанам или чтобы угодить Петру) впервые назвал Россию империей. Правды ради, надо отметить, что захмелевший датчанин сперва нарек Русь по привычке – «Тартария», но под огненным взглядом Петра быстро поправился. Сказал, что мол, оговорился – он хотел сказать «Империя». Тогда Петр удовлетворенно кивнул и звонко сдвинул свой кубок с кубком Меншикова.

Действительно, при виде набережных Санкт-Петербурга, над возведением которого Светлейший трудился уже второе десятилетие, мысль об имперском статусе российской державы уже приходила сама собой.

…Впервые в 1716 году Петр отправился за границу без своего бессменного наперсника.

За несколько лет до того появляются первые серьезные жалобы Петру на Меншикова. Так, вскоре после возвращения Светлейшего из Польши, откуда он после полтавской виктории выгонял шведские корпуса, Петру была подана жалоба за подписью вдовы литовского гетмана Огинского, верного сторонника Петра, идеолога сближения Речи Посполитой и России. В письме сообщалось, что Меншиков, пользуясь финансовыми затруднениями гетмана, связанными не с чем-нибудь, а со снабжением российской армии в войне со шведами, приобрел у него за бесценок все земли Езерского староства. Огинский же настолько любил эти земли, что от огорчения скоропостижно скончался в 56 лет, пробыв великим гетманом всего год.

Разумеется, Петр, не желавший обострять отношения с друзьями в Польше, незамедлительно повелел Меншикову вернуть староство вдове Огинского. Причем без взыскания суммы, истраченной на покупку.

Впервые Петр серьезно распекает Светлейшего в письме, отправленном из Прутского похода: «Зело прошу, чтоб вы такими малыми прибытки не потеряли своей славы и кредиту!..»

Неудивительно, что Меншиков искренне оскорбился и даже язвительно спрашивал Петра в ответном письме, кто же ему, Светлейшему, вернет разграбленные польскими солдатами и местным населением припасы, которые ему пришлось возмещать из личных средств?

Неизвестно, чем могла закончиться для Меншикова эта перепалка, если бы Екатерина, сопровождавшая Петра в походе, не поспешила умерить гнев мужа и не помирила бы двух друзей.

Меншиков в свою очередь, несколько остыв, извещал Петра, что ко дню его тезоименитства готовит ему «предивный подарок» – на воду будет спущен фрегат «Самсон», построенный на собственные средства губернатора. Это воистину был достойный царя подарок.

В действительности же Меншиков по такому случаю не построил (он не успевал это сделать!), а попросту купил фрегат в Голландии. Узнав об этом, Петр Алексеевич не расстроился, а даже напротив – повелел продолжить практику закупки кораблей за рубежом, в Голландии и Англии, благо походная казна шведского короля после Полтавы оказалась в руках россиян.

Отношения Петра и Меншикова снова наладились. Нет, Петр не был склонен забывать любую вину даже «фринту» и «брудеру». Он просто отказывался «брудера» ввергать в опалу, но при этом давал понять, что недобрые дела помнит и ждет, чтобы исправлены они были добрыми. А Брикнер сообщает, что, отряжая Меншикова в Померанию, царь писал ему: «Говорю тебе в последний раз: перемени поведение, если не хочешь большой беды… Не мечтай, что ты будешь там вести себя, как в Польше; ты мне ответишь головою при малейшей жалобе на тебя».

А все же послал туда – именно Меншикова. Потому что от этой кампании ждал многого.

После того как войска Карла XII были изгнаны из Лифляндии и Эстляндии, шведы откатились в Померанию. Там они засели в старых крепостях, модернизированных по последнему слову тогдашней военной науки.

России сами эти укрепления и территории, в сущности, были не нужны. Но Петр мечтал окончательно выбросить Карла с южного и юго-западного побережья Балтики, чтобы запереть его в холодной Скандинавии и тем самым вынудить заключить долгий мир, который закрепил бы юридически все приобретения России за период Северной войны. Кроме того, союзнические обязательства России перед Данией требовали участия русской армии в Померанской кампании.

Хотя Северный союз и прекратил существование в 1706 году – по факту захвата Швецией Саксонии и Польши и предательского отречения Августа II от польской короны, после разгрома войск Карла на Украине – теперь Союз был восстановлен в мгновение ока. Даже Дания, покинувшая его еще в 1700 году, после первых поражений, охотно вернулась к прежним союзникам. Петр был этому искренне рад: в отличие от Польши и Саксонии, Дания обладала достаточно сильным военным флотом. Теперь, чтобы не отставать от нее и в союзе с датчанами заявить о себе как о морской державе, России следовало скорее нарастить численность собственного Балтийского флота.

Но, как ни странно, стоило Дании, Саксонии и Польше вновь объединиться, все опять стало разваливаться. Без России у них ничего не клеилось. Думается, главной причиной был предельный эгоизм западноевропейских союзников. Каждый тянул одеяло на себя, стремился выговорить себе при дележе осколков шведской империи кусок получше, а потрудиться над окончательной победой при этом – поменьше.

Предчувствуя, что все это может закончиться большой бедой, Петр и решил отправить в Померанию командовать русскими войсками Данилыча. Здоровье Меншикова не слишком улучшилось, но выхода не было. Петр и свое здоровье ради блага государства не берег, и при выборе между упрочением победы в Северной войне и смертельной опасностью для Светлейшего отдал предпочтение, естественно, интересам державы. Впрочем, Меншиков был только благодарен государю за представившуюся возможность проявить себя.

В середине весны 1712 года он прибыл в Померанию. Войска приветствовали фельдмаршала неистово. Мало кто знал, что обессиленный болезнью, не оправившийся толком Меншиков велел привязывать себя за пояс к багажным крюкам, чтобы не выпасть из коляски по дороге.

В итоге союзное войско под командованием Меншикова (то есть русские войска при поддержке датчан и саксонцев) осадило крепости Штеттин и Штральзунд. Но датчане не доставили обещанные ими еще осенью осадные пушки – в итоге приступы откладывались несколько недель кряду. Так дотянули до самого лета – до приезда Петра. Государь не поставил в вину Меншикову эту затяжку. Без осадной артиллерии взять такие фортеции не было возможности. В письмах Меншикову с дороги Петр сетует: «Что поделать, коль таких союзников имеем».

Проехав мимо этих крепостей, Петр уехал на лечение в Карлсбад. Штурм решили перенести на другой год. Русские войска ушли на зимние квартиры.

Между тем союзники, склонные уже почивать на лаврах, недооценили упорства не смирившихся с бесчисленными поражениями шведов. Осенью 1712 года корпус генерала Стенбока маршем движется в Мекленбург, навстречу датским и саксонским войскам. Получивший сообщение об этом Петр настоятельно советует союзникам уклоняться от генерального сражения с неприятелем до прибытия войск Меншикова, а тому приказывает поторопиться.

Но датчане и саксонцы не захотели делить «лавров победителей» с русскими. 9 декабря они уверенно вступают в сражение со шведами при Гадебуше. Меншикову никак не поспеть к битве. В итоге армии союзников разгромлены шведским корпусом Стенбока. Шведы захватывают всю их артиллерию и берут 4000 пленных. Чуть было среди них не оказался сам датский король Фридрих IV. Сюжет перевернуло лишь прибытие армии Меншикова. К 1713 году Светлейший загоняет шведов в крепость Фридрихштадт. Стенбок взрывает шлюзы, и морская вода затапливает окрестности. Над водной гладью возвышаются только две дамбы, а на них Стенбок приказывает втащить пушки: не подходи!

Впрочем, азарт Меншикова и присоединившегося к войскам Петра водами не охладить. Они предлагают союзникам выработать совместную диспозицию по осаде и взятию крепости. Но, к удивлению русских военачальников, датчане и саксонцы наименовали Фридрихштадт «неприступной цитаделью» и вообще отказались участвовать в столь безнадежном деле.

31 января 1713 года русское войско само, без союзников, двинулось на штурм цитадели прямо по дамбам. По первой дамбе шла пехота – ею командовал Петр, по второй устремилась навстречу шведским пушкам и фузеям кавалерия, традиционно ведомая Меншиковым.

Как ни трудно в это поверить, страшного кровопролития, которое предрекали союзники, не случилось. У шведов просто сдали нервы – они побежали. Самые мужественные из них задержались только для того, чтобы успеть столкнуть с дамбы в воду несколько десятков пушек…

Остатки шведских войск укрылись в Тоннинге, цитадели вдвое крепче Фридрихштадта. Но безотлагательные дела государства давно призывали Петра в Санкт-Петербург. Он поручил осаду крепости Меншикову. Теперь датский король не замедлил предложить свою помощь. Меншиков не отказался, но по суше к городу датчан не подпустил. Он предписал датскому флоту блокировать Тоннинг с моря, русское же войско обложило крепость с суши. В итоге у Стенбока явилась «превеликая нужда в пропитании» и пресной воде. В городе возникла эпидемия чумы…

Но тут союзники-датчане подложили все ту же «свинью» – их осадная артиллерия снова не пришла к намеченному штурму. Была ими сорвана и доставка фуража для кавалерии.

Тем не менее 16 апреля 1714 года Меншиков решает идти на штурм. После того как были захвачены бастионы стоящей на подступах к Тоннингу крепости Гардинг, генерал Стенбок лично прибыл в ставку Меншикова для переговоров о сдаче. Шведский военачальник требовал «почетной капитуляции», которая давала шведам право оставить при себе знамена, офицерские кортики и «триумфальные знаки». Меншикова в те дни терзала лихорадка из-за обострения легочной болезни, он был ею измучен и слаб, однако не только не пошел ни на какие уступки, но и потребовал у Стенбока сдать даже все войсковые музыкальные инструменты, используемые для военных торжеств – трубы, литавры и флейты: еще не хватало, чтобы проигравшие удалялись под марш собственного оркестра! Шведы должны были покидать крепость, складывая все оружие и склоняя знамена к ногам победителей. Стенбок был вынужден принять эти условия.

Надо сказать, в апреле 1714 года, пересчитывая пленных шведов в Тоннинге, Меншиков был удивлен не менее, чем после Переволочны. Оказалось, что он снова взял в плен целую армию – 11 500 человек. При желании, при надлежащих героизме и самоотверженности они могли обороняться в цитадели годами. Но шведы больше не верили в победу над русскими в этой войне. Это парализовало их волю еще сильнее блокад с моря и суши.

1714 год показал Меншикову, что на европейских союзников, будь то саксонцы, датчане или поляки, русскому воинству надеяться нельзя. Его письма Петру этой поры полны горячего желания убедить государя в том, что русским войскам в Западной Европе делать нечего: «они» норовят таскать каштаны из огня нашими руками. Но у Петра свои резоны – и он приказывает Меншикову оставаться с войском в Померании.

Меншиков повиновался – и по пути создал угрозу вольному городу Гамбургу. И отвел ее от большого порта лишь в обмен на контрибуцию в 100 000 талеров. Это было своеобразное наказание за высокие доходы, которые Гамбург извлекал за высокодоходную торговлю с врагом России – Швецией. Петр остался доволен предприимчивостью Меншикова и распорядился отправить из них «добрую часть» Куракину в Голландию: «зело нужно для покупки кораблей».

Впереди перед Меншиковым уже маячит Штеттин – последняя сильная крепость, остававшаяся под шведским контролем на южном побережье Балтики. Она России, по сути, и не нужна – Петром, Меншиковым и Шереметевым и так уже захвачено много портов-крепостей в Ингерманландии, Лифляндии, Эстляндии, Курляндии и Померании. Но, захватив Штеттин, легче заставить Швецию подписать мирный договор, который закрепил бы за Россией все петровские завоевания. Петр мечтает даже о высадке десанта в Скандинавию – на исконно шведские земли. Но Меншиков убеждает, что такая спецоперация преждевременна: военный русский флот еще недостаточно силен.

При осаде Штеттина опять подводят с артиллерией датчане и саксонцы. Жалуются на осеннюю распутицу (стоит сентябрь, льют дожди) – пушки-де трудно подвезти из их «невероятно отдаленных», как кажется им, государств. Меншиков вступает в переговоры с датским королем лично, но максимум, чего добивается – король обещает выделить русским войскам провианта и денег, причем взаимообразно, да еще и с условием, что Штеттин после падения будет передан датской короне. Меншиков вне себя от такой наглости, но пока сдерживается, отписывает о результатах переговоров Петру. В этом вопросе он не может ничего решать сам, обязан выполнить государевы указания.

А Петр и сам ломает голову, как тут быть. В Померании, завоеванной русским штыком, столкнулись интересы сразу всех союзников. Ситуация слегка упростилась после того, как Саксония и Польша официально отказались от Штеттина. Август II, саксонский курфюрст и король польский, проявил благоразумие. Точнее, его запугал Меншиков, уверивший курфюрста, что вскоре уведет отсюда свое войско, оставив саксонцев и поляков один на один со шведами, которые наверняка город-трофей у них отнимут.

Август еще раздумывал – претендовать ли на Штеттин, рискуя ссорою с русскими, но тут Пруссия предложила соблазнительную сделку: она готова купить права на город за 250 тысяч талеров. Обнищавший за годы войны польский король скрепя сердце согласился.

Между тем около сотни саксонских пушек все же доползли до Штеттина. Меншиков расставил их вокруг шведской крепости так мастерски, что, когда он повел бомбометание, весь город охватил пожар, и вскоре гарнизон Штеттина капитулировал. Так Александр Данилович захватил еще одну шведскую крепость, не пролив ни капли русской крови.

Далее начались дипломатические затруднения. Кому передать город – Дании или Пруссии, которой продал свои права курфюрст?

И происходит удивительная вещь. Меншиков, не дождавшись ответа Петра, передает город Пруссии, а окрестные земли – Голштинии. Датский король какое-то время пребывает в шоке, а затем начинает слать гонцов в Россию, к Петру. Действительно, казалось бы, для сплочения Северного союза Штеттин следовало передать датчанам!

Германский историк Виттрам выдвинул гипотезу о том, что Меншикова просто подкупили пруссаки. В те годы, когда Меншиков в нашей историографии считался прежде всего вором и коррупционером, эта версия была признана едва ли не истиной в последней инстанции. В расследовании Петра действительно фигурирует сумма в 5000 дукатов, принятая Меншиковым от голштинского министра Герца.

Кстати, кто такой, собственно, этот Герц? Это был международный авантюрист, служивший в том числе и у короля Карла XII. Основная его цель состояла в том, чтобы внести раздор в ряды участников коалиции, оставить Россию без союзников, наедине с сильной Швецией, и тем обеспечить последней победу. Между прочим, закончит Герц плохо: после смерти Карла XII будет шведским же правительством арестован – и казнен за свои авантюры. От шведского суда не спасло его и то, что он был иностранным подданным…

Можно смело предположить, что и дукаты свои министр Герц передавал не для того, чтобы реально «купить» содействие Меншикова, а в надежде завязать очередную интригу. Всплывет история с якобы подкупом влиятельного лица – вот и ссора между союзниками, и скандал в «ближнем круге» Петра, самого непримиримого соперника шведов. Это могло интересовать авантюриста куда больше, чем интересы Пруссии. Сам он ведь был не пруссаком, а голштинцем. К тому же как человек своего времени прекрасно знал: такие подношения первым лицам в ту эпоху были в порядке вещей, и это совсем не означало, что принявший подношение вельможа обязуется обменять его на предательство интересов своего государства.

Тем более что за годы войны в Померании, на которой Петр бывал наездами, а Меншиков постоянно, Светлейший мог неоднократно проверить надежность датских «алиртов» (союзников то есть), и теперь чистосердечно полагал, что, избавившись от благосклонной помощи датчан, Россия практически ничего не теряет. И наоборот, делая Дании такие подарки, как Штеттин и Померания в целом, Россия вырастит себе серьезного конкурента и противника на Балтике. Действительно, датчане, обладавшие сильным военным флотом, быстро могли занять в Северной Европе освободившееся место Шведской империи.

Это усиление Дании (пока союзной, но что будет завтра?) не совпадало с интересами России. Это прекрасно понимал Меншиков. И он быстро выводит с этих спорных территорий русские войска, чтобы датчане и шведы быстрее столкнулись там нос к носу и сцепились, продолжая ослаблять друг друга.

О, как же был разгневан Петр при встрече с Меншиковым! Датский король успел накляузничать – он слал Петру письмо за письмом, курьера за курьером, которые опережали Меншикова на его пути домой. Но в этот раз Александру Даниловичу удалось оправдаться. Ему было чем доказать государю ложность многих обвинений. Так, датчанин утверждал, что переговоры с Пруссией, Саксонией, Голштинией и Польшей Меншиков вел тайно от него. Но документы подтверждали, что представитель датчан, генерал-лейтенант Девиц, присутствовал на всех переговорах. Кроме того, датчане имели возможность перекупить Штеттин. О невыполнении союзнических обязательств датчанами Меншиков также предоставил полное досье Петру. Здесь были исчерпывающие сведения и о систематическом непредоставлении обещанной артиллерии, и официальный отказ снабжать русскую армию продовольствием.

В итоге Петр, изучив все документы, обнимает Меншикова и ратифицирует его договор о разделе Штеттина и Померании между Голштинией и Пруссией.

Впрочем, похоже на то, что это было примирение ради общего дела. Петр вообще бывал довольно подозрителен – даже ко многим из «ближнего круга», к «птенцам» своего гнезда. Документам царь поверил, но ему, должно быть, так и слышался звон призрачных дукатов. Легкая тень легла на их отношения. Воюя все так же удачно, «славу» – по слову Петра – Меншиков сохранил, а вот с «кредитом» – кредитом доверия – выходило подчас менее гладко, чем Светлейшему хотелось бы. Сужу об этом по тому, что историк А. Брикнер привел слова императора, сказанные им в конце своего царствования супруге, всегда продолжавшей защищать Светлейшего: «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах его родила мать его, и в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы».

Война в Померании окончательно подорвала здоровье Александра Даниловича и оказалась последней военной кампанией в его биографии. Тревожащая мысль о недавней размолвке с императором, пусть и сглаженной примирением, тоже сил не прибавляла. По возвращении в Россию у Меншикова начался жесточайший приступ. Врачи диагностировали обострение застарелой болезни легких и ожидали уже скорой кончины Светлейшего. Меншиков даже приготовил завещание.

Но Александр Данилович поправился. Болезнь перешла в хроническую стадию, и теперь ежегодно (даже чаще, раз в сезон) вне зависимости от того, где князь находился, ему приходилось отлеживаться по несколько недель.

И вот – 1716 год, и Петр в очередной раз отправляется в турне по Западной Европе – и подлечиться на водах, и для заключения новых договоров, пользуясь ростом дипломатического веса России после приобретения балтийского берега. На этот раз Петр уже не берет с собой Меншикова. Признак гнева? Пожалуй, нет: царь оставляет на его попечение не только свою новую столицу, а практически и всю страну.

Конкретного указа, передающего Светлейшему князю «ручное управление» государством, разумеется, издано не было. Но полномочия Меншикова в отсутствие Петра осознавали даже за границей. Так, голландский посланник де Би доносил своему правительству в сентябре того же года: «В Московии циркулируют верные слухи, что в отсутствии его Царского Величества полномочие на управление всеми государственными действиями передано князю Меншикову. Если это правда, то, вероятно, скоро будет обнародовано, что царь недоволен действиями своего Сената и препоручает значительную часть полномочий Сената своему поверенному».

Другими словами, Сенат отстраняется от дел, и единолично начинает управлять страной царский наместник!.. Но как ни ждали европейцы официального указа о роспуске Сената, такого постановления не последовало. Петр самые важные державные дела предпочитал решать в тесном кругу, по-семейному.

Но сам факт подобной переписки между европейскими дворами лучше всяких формальных постановлений говорит о том, что наш герой действительно стал вторым лицом в Российском государстве.

А между тем это «второе лицо» в отсутствие монарха занимается вещами самыми прозаическими. Чисткой каналов вокруг Адмиралтейства. Вбиванием свай и укреплением невского берега, выравниванием набережных и постройкой жилья для работного люда. Строительством дорог между Питером, Москвой и Тверью. Фонтанами в Летнем саду… Отправляется в отвоеванный у шведов Ревель (будущий Таллин) и строит там вместительную гавань для военных кораблей. Надо отметить, плодами этих трудов Меншикова эстонцы пользуются до сих пор. И ни памятника Александру Даниловичу в Таллине, ни бюста на набережной, ни человеческого обыкновенного «спасибо» мы не дождались от этой «республики Балтии» до сих пор. Хотя на куда большем отдалении от России, на севере Голландии, в городе Зандам (ранее – Саардам), где Петр I и другие члены его Великого посольства махали топорами на верфях, есть улица, названная именем Меншикова, который крепко запомнился голландцам, хотя там-то он не богатство Зандама приумножал, а всего лишь обучался кораблестроению. То есть он трудился не на их благо, а ради будущего собственного Отечества.

Наладив дела в Ревеле, Меншиков возвращается в Ингерманландию, чтобы благоустроить Петергоф, задуманный как летняя резиденция царя. Форсирует работы на острове Котлин…

Заметим, что в этих трудах Александр Данилович – по-прежнему, как на войне. Только вместо шведских армий противостоят ему грозные силы самой природы. Через полгода после окончания работ в Ревеле разрушительный шторм врывается в гавань. Впрочем, погибли всего два из 30 боевых кораблей, введенных Меншиковым в ревельскую гавань. Значит, место для гавани было выбрано правильно, сами портовые постройки выполнены превосходно, и все это защитило в целом флот от разбушевавшейся стихии.

Шторм в гавани Ревеля (Таллина), построенной Меншиковым в 1716 году

В следующие годы в Ревеле была проведена «работа над ошибками» – гавань углублена, порт перестроен и лучше приспособлен к сопротивлению штормам. Так реагировать на любое осложнение Меншиков привык, находясь в действующей армии. Он никогда не был просто «храбрым щеголем в белом мундире».

Снова и снова вспоминаем о военной биографии Данилыча мы не случайно: думается почему-то, что и сам он мыслями постоянно возвращался на место «генералиссима». Потому что с уходом Меншикова с театра военных действий его деятельность военного человека отнюдь не прервалась. Начиная с 1716 года он с головой уходит в подготовку флота для большой войны на море против Швеции совместно с британской и датской эскадрами. Как ни странно, в отсутствие Петра именно Меншиков, а не адмирал Апраксин руководит отправкой русских боевых кораблей и галер в поход. Возможно, он сам не пожелал передоверять эти функции Апраксину: действительно, Меншиков эти суда строил, стало быть, ему и снаряжать, и провожать их в бой.

Удивительно, но одновременно с этой деятельностью «второе лицо» успевает высадить свыше 25 000 деревьев в парках Санкт-Петербурга и Петергофа. Породы деревьев подобраны самые модные для того времени…

А еще – достраивает первый военный госпиталь, возводит православные храмы с высокими каменными колокольнями и открывает в Кронштадте 48 «магазейнов» – воинских и торговых складов.

Он многое успевал, поскольку «вставал, обыкновенно, в шесть часов и ранее, ужинал в девять, спать ложился в десять часов; никаких дел не отлагал до другого дня», – как говорится в давней биографии сановника, несколько комплиментарной, конечно, как все подобные сочинения.

…В августе 1721 года в городе Ништадте (сейчас он, под труднопроизносимым названием Уусикаупунки, находится в составе Финляндии) был заключен выгоднейший для России мирный договор, положивший конец Северной войне.

Этим соглашением была кардинально изменена русско-шведская граница, установленная Столбовским договором 1617 года: Швеция признала присоединение к России Ингерманландии, Лифляндии, Эстляндии, части Карелии и многих других территорий. Петр в свою очередь обязался вернуть Швеции оккупированную русским войском в ходе Северной войны часть Финляндии и даже уплатить денежную компенсацию в размере 2 миллионов талеров (по-русски – ефимков). По сути, шведы получили от России сумму, эквивалентную их годовому бюджету (здесь, впрочем, имеется в виду бюджет не Шведской империи 1700 года, а того государства, которое от нее осталось). Годовой же бюджет Российского царства в те годы составлял порядка 4–5 миллионов рублей. То есть Петр обязался отправить шведам почти половину бюджета своей страны. Но заключение такого договора того стоило: победа в Северной войне выдвинула Россию в число крупнейших европейских государств. (Заметим, что такая сумма была собрана и отправлена совсем не единовременно: последний транш ушел в Шведское королевство только в 1729 году, через 4 года после кончины Петра.)

Петр, как мы помним, любит торжества. Тем более что торжествовать есть что. На сентябрь 1721 года в Петербурге и Москве велено широко отпраздновать Ништадтский мир. Конечно, организация этих торжеств в обоих городах вновь поручена Меншикову. Начальствующий над Белокаменной в ту пору князь-кесарь Иван Ромодановский практически передал на время «великих торжеств» свои полномочия Меншикову. И не один Ромодановский – даже Сенат и Иностранная коллегия уступили Светлейшему князю свои, казалось бы, прямые обязанности. Так, Меншиков сам, за личной подписью, отправляет украинскому гетману Скоропадскому, герцогине Курляндской Анне Иоанновне и многим «официальным лицам» других государств торжественные извещения о заключении Россией победоносного мира и выходе ее на международную арену в новом качестве.

Меншиков, прекрасно знавший и Москву, и все ее проблемы, предписывает московскому вице-губернатору Ивану Лукичу Воейкову, от князь-кесаря поступившему теперь в подручные Александра Даниловича, «наискоряе перебрать» (то есть капитально отремонтировать) мост через Неглинку у Боровицких ворот. Остается дивиться: почему это мост в центре древней столицы не был отремонтирован московским градоначальством и без указания Меншикова? Не будем гадать, просто запомним этот красноречивый исторический факт.

В итоге «машкерат» в честь Ништадтского мира, устроенный Меншиковым, получился роскошным. Петр остался «премного доволен» тем, что торжество вполне соответствовало значению, которое он придавал этому событию на дипломатическом фронте. 31 октября 1721 года он объявил в Сенате, что в благодарность за божескую милость, даровавшую России победу, он прощает всех сидящих в тюрьмах, кроме убийц, и все долги и недоимки населения, накопившиеся за 18 лет войны.

Россия не просто заключила мир – она почувствовала себя иначе, по-новому. 22 октября (2 ноября) 1721 года Русское царство было провозглашено империей. И это не было пустым звуком: разгромив одну из сильнейших армий Европы, создав свои регулярные и современно оснащенные армию и флот, Россия получила выход на Балтийское море (причем выход, не чета сегодняшнему, широкий, с многочисленными гаванями и удобными портами) и приобрела новые территории.

Объявлял в Сенате свои милости Петр Первый уже как император и Отец Отечества. Эти титулы он принял по прошению сенаторов и Священного синода, которое накануне было доставлено царю Меншиковым в сопровождении двух сенаторов и двух архиепископов, Новгородского и Псковского. Тогда же Сенат постановил впредь именовать Петра – Великим.

…В 1722 году, когда Петр отправляется в Каспийский поход, Меншикову вновь поручено управление обеими столицами, а по сути, центральной и северо-западной частями Российской империи. Император с армией и при поддержке кораблей движется из Астрахани в принадлежавшие Персии юго-восточное Закавказье и Дагестан. Он хочет, завладев полностью Каспием, проложить торговый путь через Россию из Центральной Азии и Индии в Европу. Это сулит принести великие выгоды российским купцам и обогатить казну империи.

Медаль в память Ништадтского мира. 1721 год

Петр сумел всецело сосредоточиться на этом походе благодаря тому, что внутренние отношения в его державе в эти годы уверенно контролировал Меншиков. Именно стараниями Александра Даниловича флот и армия «на персидском фронте» получали своевременное снабжение всеми ресурсами – боезапасом, корабельными снастями, войсковыми подкреплениями, продовольствием и фуражом. И за две военные кампании 1722 и 1723 годов Петр добился значительных успехов. Персия признала за Россией Дербент и Баку, уступила еще несколько крепостей и портов. По сути, к Российской империи отошло все западное побережье Каспийского моря и даже часть южного.

Древо империи тянется ввысь, ширит свою крону, распространяет корни по новым землям, ища в этом устойчивости. «Кто я был – и кем стал», – вправе думать о себе человек, которому и лестно, и боязно осознавать себя полноправным, по заслугам, «вторым лицом» империи. «По годности», как говаривал сам император о лучших своих людях.

Для того чтобы Меншиков попал в эти «лучшие люди», было еще одно важное обстоятельство, которого мы пока не коснулись.

Вспомним: в последнее десятилетие XVII века, во время противоборства юного Петра с правительницей Софьей и Стрелецкого мятежа, Меншиков вступал в бой с «внутренним врагом Отечества», то есть с личными врагами царя, не с меньшим рвением, чем с неприятелем внешним. В отличие от многих иных сподвижников Петра он не искал с врагами царя ни малейшего компромисса. Будь эти враги худородны или невероятно знатны и влиятельны, был Александр Данилович суров и решителен, порою жесток. Зорок и смекалист в розыске, стремителен в расправе.

И вот в десятые годы XVIII века настало время новой, неожиданной крамолы. Первый сын и наследник Петра, царевич Алексей, вырос полной противоположностью отцу как по характеру и образу жизни, так и по своим убеждениям и мировоззрению.

Алексей был сыном Петра от первого брака (с Евдокией Лопухиной), который заключен был по инициативе матери Петра, Натальи Кирилловны, когда ее сыну было всего 16 лет. То есть еще в годы правления Софьи. Так вдовствующая царица Наталья Кирилловна пыталась найти для безвластного сына опору в не особо родовитом, зато многочисленном дворянском роде Лопухиных.

Петр быстро охладел к Евдокии, увлекшись Анной Монс в Немецкой слободе. Когда же в 1697 году, после возвращения Петра из второго, победоносного, Азовского похода, открылся боярский заговор Соковнина, Цыклера и Пушкина, в котором участвовали практически все близкие родственники молодой царицы Евдокии, ее постригли в монахини в Суздальско-Покровском монастыре.

Ее ссылка и пострижение произошли, когда царевичу Алексею было около 8 лет. Неудивительно, если именно это событие и послужило первым серьезным импульсом, отвратившим сына от отца, а заодно и от всех великих целей его деятельности.

В первые годы царевич Алексей, названный в честь деда, царя Алексея Михайловича, жил на попечении своей бабки Натальи Кирилловны, матери Петра, вплоть до ее кончины в 1694 году. Грамоте его учил царский дьяк Никифор Вяземский (из некняжеского рода Вяземских), он же надзирал и за обучением царевича французскому и немецкому языкам, географии, истории и арифметике.

После заточения матери в монастырь Алексей был перевезен в Преображенский дворец. В 1699 году Петр, по возвращении из Великого посольства, вспомнил о сыне и решил его отправить на обучение в Дрезден. Обучать Алексея пригласил саксонца Нейгебауэра, «ученого мужа» из Лейпцигского университета. По всей видимости, Алексей попробовал поколачивать саксонца, как прежних наставников – царского дьяка и духовника Иакова, которого, по свидетельству современников, порою «драл за бороду». Гордый саксонец такого обращения не потерпел. Отношения между учителем и учеником не сложились, и Нейгебауэр укатил обратно в Лейпциг.

Меншиков, которого Петр обязал опекать царское семейство, если и понимал растущий разрыв между отцом и сыном, то пытался подбодрить государя хотя бы малым, символическим сходством между старшим и младшим. Путешествующему самодержцу князь докладывал письменно, что сын его «изволит более забавлятца прежнего охотою отеческою, а именно барабанным боем». Но любви к барабанному бою, увы, маловато будет для продолжения не только рода, но и дела.

Нет, не складывались отношения Алексея с отцом – царевич все чаще навещал мать в Суздальском монастыре. Разумеется, общался там с «премудрыми мужами» ее круга – «попами и чернцами», то есть священниками ближних приходов и монахами. Каких мыслей и настроений от них Алексей набирался, гадать не приходится. Это «региональное духовенство», состоящее по большей части из опальных, постриженных против воли дворян, помалу приучало на своих сходках царевича к «изрядному подпитию» и крамольному образу мыслей. Новые друзья царевича ратовали за возвращение к родимой старине, честя на чем свет стоит нововведения Петра, «продавшего душу нехристям и иноземцам» и посягнувшего на власть церкви над обществом, когда в начале нового века взял на себя даже назначение местоблюстителя Патриаршего Престола и подчинил того своей воле.

Последний шанс отца и сына сблизиться мы наблюдаем в 1708 году, когда армия Карла начала движение по Украине. Петр, желая вовлечь Алексея в серьезные государственные заботы, поручил ему курировать рекрутские наборы и обучение новобранцев, а также строительство укреплений вокруг Москвы на случай нежелательного исхода в противостоянии со шведами в Малороссии.

Но, добравшись в сезон зимне-весеннего затишья боевых действий до Москвы, Петр остается крайне недоволен результатами деятельности сына. Особенно царя взбесил донос о том, что в самый разгар оборонительных работ и формирования рекрутских подкреплений Алексей опять надолго уезжал в Суздальский монастырь к матери.

Выросший пассивным и безвольным, Алексей старался максимально устраниться от тревог и забот, которыми наполнена была жизнь Петра и его сподвижников. Пафос грандиозных планов Петра был ему чужд. Более того – в 1710-х годах Алексей стал проявлять сначала тайную, а затем (во время своего отъезда за границу) даже открытую враждебность политическим устремлениям отца. И во хмелю, и в трезвом уме, как в приватных беседах, так и на официальных приемах в Европе, он не раз заверял собеседников, что после вступления на престол откажется от приобретенного Россией балтийского побережья, флот велит распилить на дрова или продаст англичанам, восстановит посошную рать и стрелецкое войско, велит дворянам и солдатам скинуть иноземные кафтаны, а гвардейские полки Петра раздаст в виде холопов и крепостных своим друзьям – боярам и архиереям, поборникам святой старины.

Поскольку деятельность фискалов – особых чиновников, осуществлявших гласный и негласный надзор – налажена была при Петре хорошо (да сын и не догадывался соблюдать осторожность в своих высказываниях и знакомствах), царю быстро стала известна вся «политическая программа» Алексея.

Тем не менее Петр долго проявлял терпимость: сын все-таки, родная кровь. И продолжал надеяться, что царевич, повзрослев, одумается. С Алексеем велись мучительные, долгие беседы… Но ни Петр, ни Меншиков, ни другие ближние сподвижники царя не могли надолго превращаться в домашних воспитателей и учителей. Колоссальные задачи, стоящие перед ними и их государством, призывали их большую часть своих сил и времени отдавать государственному строительству – самообучению, разъездам, воинским походам… А иные, менее волевые наставники Алексея не справились с возложенной на них задачей. Может быть, это было уже и невозможно.

И в 1715 году Петр предлагает Алексею выбор: либо отречься от престола и окончательно переселиться в излюбленное им пространство старины – в ту или иную обитель на выбор, либо принимать активное участие во всех государственных делах.

Здесь мы сталкиваемся с разночтениями даже у самых авторитетных историков. Возможно, оно обусловлено неким метанием и непоследовательностью в решениях как Алексея, так и самого Петра. С одной стороны, Алексей соглашается переселиться в монастырь, но не постригается в монахи. Возможно, тем самым он выговаривает себе время на раздумье. Из пострига для него обратной дороги не будет, а он, как свидетельствовала в письме его последняя спутница жизни, крепостная Ефросинья со слов самого царевича, «наследства он желал и постричься отнюдь не хотел». Тем более что в нем жила надежда на неожиданную перемену участи благодаря вмешательству самого Провидения: Ефросиньи же этот мистически настроенный молодой человек говаривал, будто были ему видения, в соответствии с которыми «может быть, либо отец мой умрет, либо бунт будет».

В свою очередь отказ Алексея навсегда удалиться от мирской жизни дает его отцу иллюзорную надежду, что сын все-таки станет когда-нибудь достойным наследником его трудов. В 1716 году Петр, выехав в Данию для организации десантов на Скандинавский полуостров, в письме Алексею снова предлагает ему принять участие в победоносном завершении войны со Швецией. Ему хочется, чтобы нация запомнила его сына рядом с отцом в годы триумфа в Северной войне.

Кто бы мог подумать, что царевич воспользуется этой заграничной поездкой отца, чтобы бежать в Австрию?! Кто мог предсказать, что в этом странном, оторванном от реальности сознании возникнет фантастическая мечта – добиться трона с иностранной помощью?

Хитростью опытного дипломата Петра Толстого беглец был возвращен в Россию. Зимой 1717 года Петр и весь его двор, включая царицу Екатерину, прибыли в Москву, где содержался царевич, чтобы оформить отречение Алексея от престола. Меншиков же оставался в Петербурге. И оставался неспроста – мы понимаем это, изучая переписку Петра и санкт-петербургского губернатора.

Во время первых же допросов, в феврале 1718 года, Алексей начинает выдавать отцу своих сообщников. Часть их находится в Москве, часть – в Петербурге (как Петр с Меншиковым и предполагали изначально). Петр тут же приказывает арестовать и сам допрашивает московских татей и отправляет Меншикову с вестовыми, которым указано «гнать лошадей без пощады», имена петербургских врагов. «Дело сие зело множитца!» – сетует в письме главному соратнику Петр.

Меншиков незамедлительно заключает под стражу сенатора Михайлу Самарина, «сибирского царевича» (потомка хана Кучума) Василия и дядьку царевича по матери – Петра Авраамовича Лопухина. Но их соучастие еще можно было предвидеть, однако кто же ожидал, что тайными «поборниками старины» окажутся брат адмирала Апраксина сенатор Петр Матвеевич, генерал-лейтенант князь Василий Владимирович Долгоруков и множество других персон? Что поделать, русский человек во все времена ценит свои корни, любит и лелеет предания дедов и прадедов. И особенно цепко держится за них, когда жизнь начинает навязывать нелегкий труд, потребный для восприятия нового. Этого, видимо, Петр и Меншиков учесть не смогли. Даже когда знаешь эту особенность соотечественника – «яко дети, которые никогда за азбуку не примутся», – все-таки хочешь верить, что ты не один на свете готов и азбуку затверживать, и мачтостроению обучиться, набивая себе кровавые мозоли топором. И что людей, тебе подобных, вокруг поболе, чем видится на первый взгляд.

Обидным и досадным оказалось и то, что среди крамольников нашлось, помимо спесивой знати, бесчисленной родни Алексея по матери, ближней прислуги царевича, немало и средних чинов – канцелярских писарей и вестовых. На такой люд был у реформаторов особый расчет: из незнатных, но «годных» построить служилый класс, преданный не лицам, но государству. Однако оказалось, что крепость, порт или целый флот построить даже проще: иной средний чин спит и видит, что сможет быстро подняться, через ступеньку перескочить при смене власти, как это бывало прежде на Руси и будет повторяться раз за разом в будущем.

Меншиков, как и в годы Стрелецкого мятежа, действует стремительно.

Есть у него и собственный резон поспешать, но быть и тщательным. В 1705 году Петр назначил Меншикова официальным воспитателем царевича. Вменил ему в обязанность общий надзор за обучением Алексея, за его денежным содержанием, а в конечном счете – за подготовкой к тому, чтобы занять русский трон. Кому это и доверить, как не ближайшему товарищу, практически другу, поистине преданному идее реформ, в которые он и сам вложил столько сил? На него надежды больше, чем на иноземца какого-нибудь или, Боже упаси, пестуна из боярских стародумов… Понятно, что при всегдашней занятости Меншикова государственными делами, при том количестве конкретных, требующих неотложного исполнения, поручений, которыми загружал его Петр, при участии в долгих военных походах надзор за воспитанием царевича становился для Светлейшего делом отчасти формальным. Тем не менее, Данилыч чувствовал смутную вину в случившемся: эх, не доглядел… И дело тут не только в страхе – как император на это посмотрит (хотя и в этом, наверное, тоже). Меншиков явно оскорблен изменой.

Он немедленно закрывает городские заставы: никого не выпускать ни под каким предлогом. Крестьян, привозивших продукты на рынки, тщательно обыскивать. Аптекарям – мышьяк и другие яды никому не продавать: вдруг кто из подозреваемых захочет отравиться и унести с собою в могилу тайные сведения. В итоге никто не ушел от сыска, Меншиков арестовал всех, кого следовало. «Заковав в железы», он отправляет злоумышленников, партию за партией, к царю в Москву. Большинство из них он успевает допросить сам: так меньше вероятность, что крамольник в дороге успеет придумать, как лучше ему защититься, сумеет измыслить спасительные оправдания.

Думаю, аресты эти вызывали в душе самого Меншикова чувства разные. Вряд ли он, пожалуй, скорбел над «железами» для Долгорукова – даром что тот был, как и Александр Данилович, кавалером ордена Белого орла. Несколько лет назад Василий Долгоруков возглавлял комиссию по проверке финансовых злоупотреблений Меншикова. Герой многих походов, осад и битв Северной войны, Рюрикович в 25-м колене и один из любимцев Петра, исследовал подлоги и хищения по провиантской части «совершенных при участии Светлейшего князя без лицеприятия». Более того, представителю аристократического рода была особенно приятна возможность осадить наглого выскочку, подвести его под суд и царскую опалу. Тогда надежды Долгорукова не вполне сбылись, Меншиков сумел оправдаться перед Петром. Зато теперь самому Рюриковичу, казалось, уже нет спасения.

Другое дело – арест Кикина, тезки и как бы коллеги.

Тайная канцелярия во главе с Петром Толстым, в марте завершив расследование, определила: вдохновителем бегства царевича за границу был он – Кикин, бывший любимец Петра, пребывавший к тому времени в опале за воровство из казны.

История Александра Васильевича Кикина, одного из главнейших фаворитов Петра, очень поучительна. Как уже писалось выше, Кикин вместе с Меншиковым, еще со времени первого путешествия в Голландию и Англию в 1697 году, был очень приближен к царю. Стал сначала денщиком Петра, а затем, благодаря проявленной расторопности, получил должность руководителя интендантской службы в Адмиралтействе. Между Кикиным и царем тоже установились дружеские, доверительные отношения. Бывший денщик принадлежал к числу тех немногих корреспондентов Петра, которых царь лично информировал о важнейших событиях на театрах военных действий. Но к 1714 году Кикин проворовался. А как уже было известно российской элите той поры, к казнокрадам Петр был беспощаден. Поэтому, когда Кикин был привлечен к следствию, он так перепугался, что с ним случился апоплексический удар. Но спасло его не это, а заступничество Екатерины (здесь велика вероятность, что заступалась она за «адмиралтейца» по просьбе Меншикова).

Кикин, положим, был тоже не из «простых» – сын воеводы. Но происхождением никогда не хвастал, начал простым бомбардиром потешного полка, усердно учился в Голландии, трудился мачт-маркером на первых Петровых верфях… Словом, как сказали бы сейчас, «социально близкий» для Меншикова. Но случай, когда Кикин оказался на краю пропасти, по всей видимости, ничему его не научил.

Колесование А. Кикина – вдохновителя измены царевича Алексея. 1717 год

Кикин, уже знавший, как ведется следствие в Тайной канцелярии, пожалуй, и отравился бы перед арестом, но чем? Тезка продажу ядов исключил…

И вот Александр Васильевич был осужден на страшную казнь – четвертование. Приговоренному к этой муке ноги и руки отрубали вдобавок с большими промежутками по времени, дабы продлить ужас. Пётр подходил к нему, мучающемуся на колесе, и Кикин молил царя ради былого сжалиться над ним и отпустить в монахи. В этом царь ему отказал, но милосердие проявил, хотя и своеобразное: разрешил побыстрее отрубить Кикину голову. Ее, водруженную на кол, выставили на всеобщее обозрение.

На мучительную смерть был осужден и майор Степан Глебов, признавшийся в блудном сожительстве с матерью Алексея, первой супругой царя Евдокией (в монашестве Еленой): он закончил жизнь на колу. Были с особой жестокостью казнены еще несколько человек.

Вспомнив обе провинности Кикина и последнюю страницу его жизни, зададимся вопросом: почему Петр, беспощадный к казнокрадам, тем не менее Меншикова строго не наказывал? Провинности были невелики? Старое приятельство оказалось так крепко, что Петр забывал о благе государства? (Что никак на Петра не похоже, отметим!) Или тяжесть преступлений Светлейшего, да и сам их факт, были попросту придуманы позднейшими историками, как не раз бывало в истории России?

Так или иначе, в 1718 году, во время следствия над царевичем Алексеем, Петр никому из своего круга не доверял больше, чем Александру Меншикову. Петр пишет губернатору в Санкт-Петербург, кого следует взять «тотчас за крепкий караул и оковать», как и о чем допрашивать подлежащих аресту, в числе которых – множество заслуженных и именитых людей.

Между прочим, не в пример расправам в дни Стрелецкого мятежа, немало арестованных было оправдано. Например, сенаторы Самарин и граф Петр Апраксин (причем последний позже даже попал в члены Верховного уголовного суда над царевичем и был среди подписавших ему смертный приговор). Меншиков сам ходатайствовал за них перед царем.

Чины пониже отправились в ссылку, кто на каторгу, кто на галеры. Кто-то отделался усечением языка и пострижением в монахи.

Для нас особый интерес представляет ходатайство Меншикова перед Петром за князя Василия Владимировича Долгорукова. В душе Меншиков простил князя Василия – и тот понес сравнительно легкое наказание. Хотя тем самым Александр Данилович, возможно, подготовил свое собственное низвержение с олимпа власти, собственные арест, ссылку и преждевременную смерть, которые постигнут его буквально через 10 лет после дознания по делу царевича.

Меншиков сказал Петру, что в целом верит показаниям Василия Долгорукова. Главным образом, в его пользу говорило признание о том, что именно князь Долгоруков в свое время присоветовал царевичу подписать отречение от престола. Его единственная вина, как удалось доказать Долгоруковым Меншикову, состояла в «дерзновенных словах», произнесенных без «умысла злого». В итоге Василий Владимирович просто был лишен чинов и сослан в Соликамск. И еще при жизни императора Петра, 7 мая 1724 года, в день коронования императрицы Екатерины Первой, ему разрешено было вновь поступить на государеву службу в чине полковника. Вскоре он уже командовал русскими войсками на Кавказе.

Меншиков решил поверить старому врагу, совершая ту же, в сущности, ошибку, что и с доверием польскому союзнику, королю Августу и гетману Мазепе. Такую же доверчивость проявлял порою и Петр, в иных случаях и подозрительный, и строгий. Пожалуй, ничего удивительного нет в том, что царь и его «главный соратник» мыслили и чувствовали одинаково. Но Меншиков пережил Петра – и ему уже нельзя было делать тех ошибок, которые, хотя и прежде имели сложные последствия, не становились фатальными для Светлейшего при жизни его друга-императора. А вот первая же крупная политическая ошибка Меншикова без Петра привела, как вы увидите, к трагедии.

Но пока вернемся в 1718 год. Царевич Алексей перевезен в июне в Санкт-Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Царевича пытают в застенке в присутствии царя, Меншикова, Апраксина, Шафирова, Якова Долгорукова и еще нескольких сподвижников Петра.

16 июня Петр передает светскому суду полномочия рассматривать дело Алексея как любого другого подданного, обвинённого в измене. 24 июня (5 июля) – снова под пыткой – царевич признался: да, говорил своему духовнику, что желает смерти отцу. Этого достаточно, чтобы в тот же день вынести приговор.

Суд состоял из 127 человек – это сенаторы, министры, генералы. Они «единогласно и без всякого прекословия согласились и приговорили, что он, царевич Алексей, за вышеобъявленные все вины свои и преступления, главные против государя и отца своего, яко сын и подданный его величества, достоин смерти». Первым на листе с подписями членов суда стоит имя А. Д. Меншикова.

Он еще раз – может быть, в самом страшном деле своей жизни – подтвердил свою безоговорочную преданность делу Петра. Именно он подал пример всем остальным соратникам великого государя. И все единодушно последовали за губернатором Санкт-Петербурга и Ингерманландии, героем Северной войны.

Петр, конечно, не желал, чтобы казнь совершалась публично, при стечении народа: невозможно же пролить царскую кровь на эшафоте публично. Существует версия об удушении царевича, имевшая хождение в многочисленных списках во второй четверти XIX века, то есть после смерти самого Петра.

Последний диалог Петра с сыном царевичем Алексеем в Петропавловской крепости в присутствии Меншикова и ближних сподвижников. 1718 год

Самого же Меншикова «дело Алексея», очевидно, сильно потрясло – вскоре его свалил очередной, наиболее тяжелый приступ хронической болезни легких. Обострение болезни в этот раз длилось намного дольше прежнего. В 1719 году тяжелый приступ повторяется, и Петр чуть ли не насильно отправляет Александра Даниловича лечиться на воды. При этом ехать куда-то далеко, за границу, Светлейший князь отказывается. Он отправляется в Карелию, где недавно открыты железистые минеральные источники.

Между прочим, открытие произошло так: зимой 1714 года молотобоец Кончезерского железоплавильного завода, подведомственного Меншикову, Иван Рябоев, «скорбевший сердечною болезнью», шел с возчиками «болотной руды». Услыхав журчание, слез с саней, из последних сил отправился на звук и рассмотрел в снегу незамерзающий родник. Испил из него и «тут почуял облегчение великое». О своем чудесном исцелении Иван поведал управляющему завода, тот передал информацию священнику, отвечающему, по разумению молотобойца, за чудеса, а тот – коменданту Олонецких горных заводов Виллиму… Так известие дошло до Меншикова, который сразу отписал Петру, что его «указ на поиск вод на манер европских и французских вод железистых исполнен».

Лечащий врач Петра Роберт Эрскин в октябре 1717 года отправил для исследования «олонецкого источника» своего помощника Блументроста (впоследствии тот стал первым президентом Петербургской Академии наук). Сделав химический анализ воды, медик «зело хвалил» открытие Рябоева. По причине повышенного содержания в этой воде железа решено было назвать ее «марциальной» (в честь одетого в железные доспехи бога войны Марса и в память русских побед на Северной войне).

Меншиков спешно отправляет в Карелию главного хирурга военного госпиталя Санкт-Петербурга Антония Ревенеля с указанием «следствовать оное водяное действо над людьми». Вернувшись в Петербург только в 1718 году, хирург отчитался перед губернатором научным сочинением «Подлинные дознания о действе марциальныя кончезерския воды разными человеки, изыскано херургием Ревелином, 1718 г. в месяце генваре». Это сочинение содержит восторженные и подробные описания благотворного воздействия марциальной воды.

В итоге к лету 1718 года недалеко от источника был выстроен деревянный дворец для приезжавших. Первыми опробовали этот первый на Руси санаторий сами Петр и Меншиков. Этот северный санаторий так и назвали – Дворцы. Рябоев был награжден тремя рублями и особой грамотой, освобождавшей Ивана и все его потомство от любых налогов.

Начало судебных преследований князя Меншикова автор его прижизненной биографии связывает с анонимными доносами. И здесь Меншиков – далеко не исключение. Доносы Петру поступали практически на всех его высших соратников – и на генерал-адмирала Апраксина, и на фельдмаршала Шереметева, и на генерала Брюса… В этих кляузах им вменялись в вину и злоупотребления властью, и кумовство, и казенные растраты. Впрочем, придворные интриги не затихают ни на миг во все эпохи и века – это не хорошо и не плохо, такова природа любой государственной власти.

Мне возразят, что ни Апраксин, ни Шереметев не были замешаны, в отличие от Меншикова, в финансовых махинациях. Так говорили советские историки. Но минутку! То, что считалось финансовыми махинациями в СССР, когда сажали за безобидную валютную операцию, в современной России – вообще не преступление. Все, как видите, относительно.

Тем более что есть свидетельство человека, лучше понимавшего свое время и хорошо знавшего нравы крупнейших персон эпохи. Имею в виду такого «птенца гнезда Петрова», как генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский, прошедший такой же примерно путь, как и Меншиков, с которым постоянно враждовал. Славен он был не только исполнительностью и инициативностью, но и несдержанностью в речах, и не только «под парами», к чему был привержен. Когда Петр требовал от Сената принять закон, по которому всякий, укравший у государства больше, чем стоит кусок веревки, был бы на веревке и повешен, со свойственной ему прямотою Ягужинский не побоялся бросить государю, что тогда-де у него и подданных не останется, поскольку «все мы воруем, кто больше, кто меньше».

Ягужинский не солгал. Многие правительственные чиновники руководствовались по большей части не интересами государства, а желанием личной наживы.

Особенно надежным способом обогатиться было участие в снабжении действующей армии, благо, воевала Россия много. В то время доставка собранной по деревням провизии и других материальных ресурсов для войск, раскиданных в пространстве, было очень непростым делом из-за огромных расстояний. Для бесперебойного снабжения армии на казенные поставки была установлена повышенная плата. Многие знатные вельможи наживались на этом, вступая в сговор с подрядчиками или занимаясь казенными подрядами сами, но под вымышленными именами. «Самый надежный» способ оказывался и самым циничным: ввергал казну в нехватки, которые чувствовали на себе те, кто рисковал жизнью на поле боя.

Историк Л. Гумилев полагает, что размах коррупции этого периода не мог и присниться боярам предыдущего, XVII века. Энергичные молодые сподвижники Петра были, к сожалению, и в этом деле не менее энергичны. И не надо думать, что сам Петр этого не видел и не сознавал. Сознавал, и потому в марте 1711 года сделал доносительство… официальной государственной службой, учредив должности фискалов.

Явление было для Руси новым. Прежние законы предусматривали арест и суд на основании извета, учинить который мог любой «непрофессионал». Однако доносителю приходилось лично доказывать обоснованность предъявленных обвинений и в случае недостаточности фактов и доказательств доносчик сурово наказывался тем самым «первым кнутом». Не каждый рискнул бы указать на преступника, не будучи уверен, что сумеет собрать доказательства. Теперь же, когда доносительство стало профессией, доносы и наветы потекли рекой, течение которой захватило и Меншикова. Главным его обличителем стал обер-фискал Алексей Нестеров, неукротимый борец с расхищением казны. Это он вывел на чистую воду сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, по повелению императора преданного казни за злоупотребления – Петр умел быть безжалостным. Но как тут не упомянуть, что спустя время сам обер-фискал был уличён в мздоимстве, предстал перед судом и был четвертован. Это должно нам многое сказать об особенностях того времени…

Попробуем все же разобраться в том, что делал Меншиков с точки зрения норм российского законодательства первой четверти XVIII века – а не «закона о куске веревки», от принятия которого царь, смущенный репликой генерал-прокурора, отступился. Возможно, причина столь мягкого отношения Петра к фавориту кроется вовсе не в преференциях, основанных на личной приязни и многолетней дружбе?

Присмотримся внимательнее, на чем выстраивают советские историки свою картину преступлений Меншикова. На изначальном постулате, что в любые «несоветские» времена все сановники и вельможи, облеченные царским доверием, обогащаются за счет государства. Наверное, из слов Ягужинского это почерпнули – и возвели в принцип…

Зерно правды, надо признать, здесь есть: там, где существует режим абсолютной власти одного человека, подобные пороки расцветают пышнее. Но нельзя же слепо обобщать! Во все эпохи мы различаем способы обогащения противозаконные и не противозаконные. Скажем, чиновник выдает купеческой компании или артели подряд на поставку леса, сукна, фуража, провианта… и немного завышает цену. Более того, маскируя свою личную причастность к этому контракту, сановник заключает его через третьих лиц. Причем завышает он цены чуть-чуть, а в итоге барыши со всех контрактов, в силу их объема, получает колоссальные. Размер оборота имеет значение!

Занимался этим Александр Данилович? Да все они этим тогда занимались! Было это уголовно наказуемо по петровскому законодательству? Как посмотреть: если чиновник забирал деньги сразу в карман, то – казнокрад. А если по контракту забирали все купцы, а потом возвращали избыток подрядчику в виде подарков? Это не приветствовалось, но и наказуемо не было. Действительно, подобные прегрешения, в наши дни называемые «откатом», непросто доказать в любые времена.

По крайней мере, ни Долгоруков, ни Голицын – следователи по делу Меншикова 1714 года – доказать не смогли. Сам Петр вынес тогда резолюцию: «Прибыток [А. Д. Меншикова] весьма умерен».

К тому же – обратим внимание! – еще совсем недавно, в допетровские времена, подобный способ «заработка» царских чиновников, воевод и посадников считался естественным способом их «кормления». А новое законодательство при Петре только начинало складываться.

Более того (о чем обыкновенно советский историк умалчивал), эти «лишки» и «прибытки» в течение почти всех 10-х годов XVIII века Меншиков забирал в «свою приватность» практически с одобрения Петра.

Летний сад и Летний дворец.

Гравюра А. Ф. Зубова. 1716 год

Царь прекрасно сознавал, что его главному сподвижнику, поднявшемуся из самых низов, а потому лишенному солидной наследственной собственности, предстоит встать в один ряд со знатнейшими и богатейшими фамилиями российской аристократии. А значит, Меншикову неминуемо придется преодолеть огромный имущественный разрыв между ним и родовитыми соработниками. Да, Петр не забывал вознаграждать Александра Даниловича за его труды и подвиги денежными и земельными пожалованиями, но здесь даже царю следовало, как говорится, «знать меру». Ведь самоотверженно трудились и сражались, в общем-то, все военачальники и губернаторы, пусть Меншиков и первенствовал среди них в своих заслугах. Большой разрыв в «царских пожалованиях» неминуемо восстановил бы против него (да и против самого царя) других «птенцов гнезда Петрова».

Поэтому полагаю, что Петр совершенно сознательно отдавал Александру Даниловичу «на откуп» многие финансовые операции. По крайней мере, эта практика имела место в первое и второе десятилетия XVIII века. И только убедившись, что состояние Меншикова возросло достаточно, чтобы соответствовать его статусу в имперской иерархии (и даже начало соперничать с благосостоянием самых древних княжеских родов), Петр начал устанавливать перед своим фаворитом жесткие барьеры на его пути к обогащению.

Вторая же причина столь спокойного отношения Петра к «финансовым схемам» новоиспеченного вельможи состояла в простом факте, что Меншикову львиную долю «сэкономленных средств» приходилось тратить на бесчисленные государственные нужды!

Так повелось, едва фаворит стал «входить в силу». Уже в победном 1703 году, когда Петр-триумфатор возвращается с войны в Москву, по его указу для торжественного шествия строятся расписные триумфальные ворота. Три арки построены царской казною, четвёртая – из личных средств Меншикова.

Свои траты государственного значения Александр Данилович и расписал подробно как в своих объяснительных записках Петру, так и в ответах дознавателям. Разумеется, следователи – в силу понятных особенностей своих должностей – не проявляли к объяснениям Меншикова большого доверия. Но и опровергнуть не смогли. Действительно, издержки Александра Даниловича на такие деликатные вещи, как подкуп должностных лиц при иностранных дворах и оплата услуг шпионской сети в Скандинавии, Западной Европе, Польше и Малороссии, практически не поддавались учету. В большинстве случаев Меншиков даже не называл дознавателям имен своих разведчиков и иностранных агентов влияния. Доказательством того, что названные суммы были действительно истрачены, служила успешность самих военных операций и дипломатических переговоров. А сколько было истрачено на алмазный перстень, подаренный датскому генералу, невозможно было установить, даже если наведаться в Данию с экспертом-ювелиром. Поговаривали, что этот крупнейший в Европе алмаз не имел цены. С ним в сравнении показался бы безделушкою красивый экипаж, примерно в 1714 году преподнесенный Меншиковым в подарок калмыцкому хану, хоть и был экипаж английской работы и так хану полюбился, что тот в экипаже и послов от соседних владык принимал, и даже по праздникам обедал в нём.

Такие траты «во благо Отечества» мог себе позволить только русский патриот. А им, без сомнения, Александр Меншиков был.

Огромные расстояния, разделявшие Меншикова и Петра, когда сподвижники «в трудах державства и войны» были вынуждены действовать порознь, были самым веским аргументом в пользу подозреваемого. В большинстве случаев он попросту не имел времени согласовать свои траты с царем. Не было возможности и обозначать в каждом письме сугубо конфиденциальную информацию (опасность, что письмо будет кем-то перехвачено, всегда существует). А потому, будучи облечен полным царским доверием, Александр Данилович часто действовал «по обстановке» – на свой страх и риск.

Была у Петра и другая веская причина мириться с «вольным обращением» Меншикова с казенными средствами. Дело в том, что ни резиденция Петра в Преображенском, ни его Летний дворец в Петербурге по своей архитектуре, размерам и внутреннему убранству не подходили ни для официальных приемов, ни для проведения торжеств. Этим целям долгое время служил дворец, выстроенный Меншиковым для себя на Васильевском острове. Здесь взор гостей поражали живописные гобелены и персидские ковры, золотые и серебряные люстры цветного хрусталя, венецианские зеркала в золоченых рамах, наборные и разноцветной древесины столы на вызолоченных же звериных и птичьих ногах. Обширный сад за домом считался лучшим в городе после царского, а в нем оранжереи с цветами и фруктовыми деревьями, небольшой зверинец… Во дворце устраивались пиры в честь викторий и их юбилеев, бракосочетания приближенных к Петру особ, торжества по случаю закладки кораблей и спуска их на воду. А также – все семейные праздники Петра и его ближних.

По сути, этот дворец был домом и для Петра, который чаще всего направлялся прямиком туда по приезде в столицу, подолгу там работал, пировал… Ночевал в специально отведенных для него покоях. То есть Петр во дворце Светлейшего попросту жил (или подолгу гостил, это уж какое определение кому больше нравится). Эти приемы, обеды и прочие проявления хлебосольства могут составить целую хронику.

А. С. Пушкин в своем незавершенном трактате «История Петра I» писал: «…1703 год. В Петербург пришел первый корабль голландский с товарами, напитками и солью. Обрадованный Петр велел отвести шкиперу и матросам постой в доме Меншикова; они обедали за его столом, и Петр сидел с ними («С.-Петербургские ведомости», 1703 год, декабря 15)».

Или вот: год 1710-й. 31 октября – бракосочетание царевны Анны Иоанновны с герцогом Фридериком-Вильгельмом. Торжество происходило в доме князя Меншикова, в первый день стол был царский, а во второй – княжеский. Праздник завершается балом и фейерверком. Год 1711-й: 1 января Петр обедал у князя Меншикова; вечером – фейерверк…

И очень понятно, что Меншиков не скупился на постройку и отделку главного дворца на тот момент столицы. Он организовал здесь лучшую в России кухню, отличный оркестр, держал в обширных дворцовых конюшнях породистых коней и дорогие рессорные кареты.

Тем же целям служили летние резиденции на Котлин-острове и в Ораниенбауме. Роскошь дворцов Северной столицы не была причудой Меншикова. На ней настаивал сам Петр. Статус имперской столицы требовал огромных расходов.

Возникает невольный вопрос: если эти дворцы служили интересам всей империи, почему же Петр не хотел сделать их «госсобственностью», как сказали бы сегодня?

Но Петр не случайно наречен был Великим и носил титул «Отца Отечества». Этому гениальному человеку не требовалось пройти суровую школу «советского социализма», чтобы убедиться в том, что любой дворец, любая кухня (не говоря уже о меблировке и каретном парке) требуют «хозяйского пригляда». Для Петра Алексеевича было вполне очевидно, что дворцы, находясь в собственности Меншикова, будут содержаться куда лучше, чем «государственные». «Хозяйское» будет своевременнее ремонтироваться и обновляться, будет не только соответствовать зарубежным образцам, но и задавать тон европейским стандартам. А лучше всего на роль рачительного и изобретательного хозяина этих дворцов подходил именно Меншиков.

Да и царская казна немало экономила, когда в государственную, по ее назначению, недвижимость вкладывался Александр Данилович. Известно, как Петр «в бытность свою в Польше», 1707 году, «повелел князю завесть по образцу римско-императорского придворного штаба обер-гофмейстера, камергеров, гофмаршалов, камер-юнкеров и гоф-юнкеров, канцлера, шталмейстера, капельмейстера и прочее». Вот так: «повелел завесть», ни больше ни меньше!

В итоге дворец Меншикова оказался полон челяди, в том числе дворянского происхождения (эти числились в гвардии сержантами). Выезды его поражали город своею пышностью. Выходя в сопровождении многочисленной свиты, фаворит садился в лодку, снаружи раззолоченную, а внутри обитую зеленым бархатом, и плыл на ней к Исаакиевской площади, где ждала запряженная шестеркой карета с золотым гербом на дверцах и такой же княжеской короной на империале. Лошадиная сбруя была из малинового бархата с золотыми или серебряными украшениями. Сохранилось описание процессии: «Впереди шли скороходы и служители дома в богатой ливрее; потом ехали музыканты и пажи верхом, в синих суконных и бархатных кафтанах с золотыми позументами по швам; у кареты шли шесть камер-юнкеров, из которых один держался за ручку дверец. Отрядом драгун Княжеского полка заключалось шествие». Не хотим сказать, что всё это великолепие претило Светлейшему. Разумеется, нет – оно ласкало тщеславие выходца из низов. Но и не только его собственное. Надо так понимать, что император желал, чтобы Меншиков служил своеобразной витриной государственного могущества.

Иначе не случился бы известный анекдот – в старом смысле этого слова, то есть поучительная история из жизни реальных лиц. Анекдот относится ко времени, когда у Петра уже появились серьезные претензии к способам меншиковского обогащения, и «любимец счастия» был оштрафован на крупную сумму: 200 000 рублей. Посетив князя, император вдруг обнаружил, что со стен дворца исчезло богатое убранство и появились простые обои. «Я принужден был продать свои гобелены, чтобы удовлетворить казенные взыскания», – объяснил Меншиков. «Прощай, – гневно сказал государь, – в первый же приемный день твой если я найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатитъ еще столько же!» Разжалобить императора не удалось, гобелены были возвращены – Петр проинспектировал дворец и остался доволен. Анекдот, согласитесь, кое-что поясняет в характерах и взаимоотношениях обоих персонажей.

А чего стоили шикарные подарки, которые Меншиков преподносил Петру – и как императору, и как близкому другу. Вспомним только военный фрегат на именины! Сегодня с трудом в это верится, но когда Данилыч не успевал что-то придумать, он вручал Петру в подарок на именины, день рождения, на Рождество или Пасху просто… деньги. Тут «мелочью» вроде аглицкого экипажа для хана не отделаешься. Однажды он подарил императору 100 000 рублей серебром.

При этом жалованье петровских губернаторов было отнюдь не сказочным: 1200 рублей плюс 600 четвертей хлеба (для губернатора петербургского – вдвое). Для сравнения: маршал Огильви, когда-то отставленный без особых сожалений, получал то ли 6, то ли 7 тысяч рублей.

Разумеется, имперские дознаватели и советские историки вольны были не учитывать в своих расследованиях всех этих обстоятельств, но Петр, вчитываясь в отчеты Долгорукова или Голицына, конечно, не мог все это не припомнить и не учесть. Этим, в сущности, и объясняется его реакция на множество доносов в течение двух десятилетий.

Но, как говорится, «вода камень точит» – и доносы подточили даже мудрое спокойствие Петра. Вторично – после 1714 года – Петр потребовал серьезного отчета от Меншикова по финансовым операциям в 1718 году. Основанием для этого послужили несколько обвинений Светлейшего в хищении более 120 тысяч серебряных рублей. Петр, стремясь к максимальной объективности, привлек к делу экспертов военного суда. (В сущности, на этом факте и зациклилась советская историография: Меншиков, мол, был предан военному суду.) И почему-то забывается, что и на сей раз Александр Данилович уверенно оправдался. Доказал, что «изъятие» им денег из казны казнокрадством не было: он попросту вернул себе сумму, которую сам истратил на государственные нужды за минувший год. Единственной его виной являлось то, что взял деньги, «не бив челом государю», то есть не согласовав с ним. Так ведь и не сумел этого сделать, ибо Петр находился в сотнях верст. При этом, разумеется, Меншиков помнил о своих предварительных устных договоренностях с Петром, которые имели место еще до Полтавы и вполне узаконивали такой способ обращения Меншикова с частными и казенными финансами. Должен был помнить о них и Петр.

Возникло же это дело потому только, что Меншиков вернул себе деньги не из общей имперской или петербургской казны (там просто не было свободных средств на тот момент), а из губернских московских. Вот Московская губернская канцелярия и возмутилась – начала доказывать, что Меншиков взял больше, чем потратил.

Доказать это Московской канцелярии удалось – и потому Меншиков вернул в казну «незаконный прибыток» плюс по распоряжению Петра выплатил тот самый огромный штраф. Казалось бы, все справедливо. Но, думается, это наказание Меншикова было скорее «образцово-показательным мероприятием», для острастки действительно вороватых чиновников. Петр не мог не понимать, что Светлейший, хотя и «не обидел себя», возмещая убытки из московского бюджета, в следующий раз потратил бы на нужды империи из собственного кармана вдвое больше. Российская держава расширялась, крепла, ей требовались все большие вливания. И богатство Меншикова становилось неким запасным резервуаром государевой казны, своего рода госрезервом, откуда в экстренных случаях (а эти случаи происходили все чаще) можно было заимствовать необходимые средства.

Нельзя забывать и о том, что богатство Меншикова, не дающее покоя тысячам завистников, во многом основывалось на его предпринимательской деятельности. Хотя эта деятельность была абсолютно законна и легальна, она оставалась в новинку для аристократии Российского государства. Даже впоследствии, по истечении двух веков, для многих дворян – представителей сословия, на которое прежде всего опиралось российское самодержавие, – предпринимательство оставалось «тайной за семью печатями». Производство и торговля (бизнес, как мы говорим сегодня) считались уделом купцов и мещан. А «правящему классу» заниматься, мол, этим зазорно. Аристократия жила на царские пожалования, то есть подневольным трудом крепостных крестьян (и даже после того, как обязательность государевой службы для дворян была отменена). Поместья кормили дворянство, пока сохранялось крепостное право… А с его отменой и всплыла вся беззащитность и никчемность большинства помещиков, в особенности низшего и среднего звена. В конце XIX – начале XX века они уже не могли стать опорой для своего государства и империя пала.

Как знать, если бы деловая хватка Александра Даниловича не была осуждена обществом, а стала бы для него примером того, как добиваться успешности, – может, и Российская империя устояла бы под историческим шквалом XX века? Ведь она уже имела бы фундамент из управленческого класса совсем иного качества. Почему бы нет?

Давайте же рассмотрим ближе основные источники доходов Меншикова, чтобы понять, были ли они преступны, шли ли вразрез с общественными интересами.

Если в начале славных дел Меншикова благосостояние его росло за счет военных трофеев и доходов с пожалованных государем поместий, то в дальнейшем он, ничуть не заботясь о несоответствии своих действий русской аристократической традиции, превращает нажитое в оборотный капитал.

Прежде всего он переводит крестьян на оброк. Русское дворянство только век спустя, в лице своих наиболее передовых представителей (пушкинский герой Евгений Онегин, например), увидело, что оброк гораздо выгоднее и эффективнее барщины.

Затем Меншиков создает на своих усадьбах промыслы по переработке сырья и полезных ископаемых. Как в южных, так и в северных своих поместьях ставит винокурни и начинает поставлять вино и водку в царские кабаки. В окрестностях Санкт-Петербурга организует собственное кирпичное производство и распиловку леса, чтобы снабжать материалами стройки Северной столицы.

Под Ямбургом Меншиков ставит хрустальный завод. Часть его продукции – стекло, посуда, зеркала, хрусталь – покрывает нужды казенных и собственных зданий, а часть поступает на свободный рынок.

Часть прибыли Меншиков сразу пускает на «расширение бизнеса» – за 40 000 рублей покупает соляные промыслы в Тотемском уезде и несколько поморских и волжских рыболовецких артелей. Предлагает Апраксину и Шафирову на паях открыть «шелковую мануфактуру». Те долго робеют перед неизведанным, терзаются сомнениями, но Меншиков знает, чем их заманить: сообщает, что Петр Алексеевич, будучи в Париже, «зело завидовал ткацким их мануфактурам и премного желал, чтобы и у нас таковые завелись». Тем не менее Шафиров и Апраксин ударили по рукам с петербургским губернатором только после того, как Меншиков заказал сам в Париже оборудование для изготовления шпалер.

Рискнем предположить: если бы предпринимательская жилка Меншикова стала образцом для подражания всего российского дворянства, то развитие производительных сил в России уже к XIX веку достигло бы европейского уровня. А вместо этого фигура Меншикова (после низвержения, ссылки и гибели Светлейшего) надолго стала объектом для скептических усмешек «высшего света».

Одним из главных обвинений в адрес Меншикова стало так называемое «Почепское дело». Новая волна доносов уличала князя в незаконном захвате земель, окружавших его малороссийские поместья, и в превращении вольных украинских казаков и хуторян в собственных крепостных. Любопытно, что именно сегодня этот аспект деятельности Меншикова дает украинским националистам одно из «исторических оснований» считать Россию традиционным оккупантом, агрессором и вообще врагом номер один.

Что ж, Меншиков в постполтавский период действительно скупал малые имения вокруг своих, пожалованных государем за ратные подвиги, в окрестностях Почепа (эти земли ранее принадлежали изменнику Мазепе). Но едва ли его действия можно называть «захватом». Мелкопоместные украинские шляхтичи охотно продавали свои земли Светлейшему. Известно, что он истратил на их приобретение около 200 000 рублей.

Тем не менее местные жители – казаки и хуторяне – начиная с 1717 года, шлют государю бесчисленные жалобы на князя. В итоге Петр передает все «почепские кляузы» на рассмотрение Сената, а Сенат в свою очередь отправляет в Малороссию межевщиков – для проверки соответствия границ владений Меншикова.

И ведь межевщики Сената в итоге узаконили все новые границы имений Светлейшего. Все то, что Меншиков «спрямил» в свою пользу, было признано целесообразным. Думается, это было целесообразным и в исторической перспективе: то, что Меншиков выравнивал социальные условия украинского и великоросского крестьянства, явно способствовало формированию единой нации. А точнее, воссоединению восточного славянства, искусственно разобщенного в XIII–XIV веках по причине натиска на Русь монголо-татар с востока и европейских завоевателей с запада. Затем восточные славяне – великороссы, малороссы, белорусы – снова начали объединяться под эгидой Московского царства (а теперь – в империи Петра Великого). И только преодоление всех социальных особенностей и противоречий, которые не могли не возникнуть за два века, пока земли Руси были разлучены, могло вновь сцементировать русских, малороссов и белорусов в единый народ. Меншиков предлагал стереть эти «особинки» решительно и быстро. И мы позволим себе усомниться в верности решения «национального вопроса» теми правителями России, которые, не уловив советов Меншикова, не двинулись по этому пути. Мы сегодня, в XXI веке, наблюдая известные события как в «братской Украине», так и в «союзной Белоруссии», не можем не задуматься о том, какой вред нашим народам нанесла подобная благодушная толерантность. Не была бы уместнее жесткость «социальной политики» Меншикова на вновь приобретенных территориях? Если бы эта его политика приветствовалась в общегосударственном масштабе, к XX веку мы снова имели мы единый народ на всем пространстве нынешних России, Украины и Белоруссии, как на Руси Х – XIII столетий. И никакие геополитические происки «западных партнеров» и местных националистов были бы такому государству не страшны.

…1720 год. Теплый малороссийский май. Александр Данилович отправился на Украину по государеву делу – комплектовать драгунские полки. Отряжая его, Петр неожиданно вспоминает о «Почепском деле» и приказывает вернуть казакам все «спрямленные земли». Таким образом, на наш взгляд, государь стремился не наказать князя, а укрепить его авторитет среди украинского населения, где Меншикову предстояло формировать кавалерийские подразделения.

То, что кредит доверия Меншикова в глазах царя в целом не пошатнулся, подтверждает тот факт, что в 1719 году, в самый разгар «Почепского дела», Петр назначает Меншикова сенатором и одновременно – первым президентом Военной коллегии, важнейшего учреждения обновленной России. Теперь Александр Данилович официально отвечает за формирование, организацию и благоустройство всех вооруженных сил России. При этом за Меншиковым оставлена и должность санкт-петербургского губернатора!

Дело в том, что в 1720 году над российским побережьем Балтики нависла новая угроза: в Северную войну надумала вмешаться Великобритания. В Балтийское море вошла эскадра адмирала Норриса, она угрожала внезапным нападением русскому флоту.

Еще до путешествия на Украину Меншиков руководил в Кронштадте возведением дополнительных укреплений, которые должны воспрепятствовать подходу английских судов к Петербургу. Весной 1720 года Петр решает нарастить и количество кавалерийских полков на побережье Балтики. Вероятность высадки шведского десанта при поддержке английского флота возрастает – поэтому необходимо иметь множество сильных отрядов «быстрого реагирования», чтобы опрокинуть неприятеля обратно в море сразу после высадки.

В очередной раз Меншиков блестяще справился с задачей. Сразу по прибытии на Украину закупил там огромное количество лошадей, а затем приступил к мобилизации хуторян-однодворцев и казаков. Объехав почти все малороссийские крепости, набрал из гарнизонов лучших воинов – распределил по сформированным полкам на командные должности. Рекрутировал более тысячи дворянских недорослей. Таким образом, в кратчайшие сроки Александр Данилович сформировал 26 новых полков. А на обратном пути через Смоленск укомплектовал еще два полка и захватил их с собой в Ригу.

И по всему пути следования из Украины до Смоленска и Риги Меншиков активно занимался всем, что требовало, по его мнению, исправления и улучшения. Заставлял чиновников производить ремонт дорог, мостов и зданий, составлял строжайшие инструкции – чем заниматься после своего отъезда. Сам обучал новобранцев и устраивал смотры полкам.

Примечательно, что по прибытии в Петербург в сентябре 1720 года Меншиков докладывал Петру семь часов кряду о результатах своей украинской миссии.

22 октября 1721 года, после заключения Ништадтского мира, Александр Меншиков произведен в вице-адмиралы. Но уже в 1722 году – по итогам новой доносной волны – на князя заведено новое дело. Впрочем, и тогда император отписал дознавателям и судьям своего ближайшего соратника: «Где дело идет о жизни или чести человека, то правосудие требует взвесить на весах беспристрастия как преступления его, так и заслуги, оказанные им отечеству и государю… а он мне и впредь нужен!»

И дореволюционные, и советские историки единодушно считают, что Меншикову удалось «выйти сухим из воды» и даже сохранить влияние на императора во многом благодаря жене Петра – Екатерине I. Но все-таки мы полагаем, что главная причина в бессменном доверии и благосклонности Петра к Меншикову – в самом Александре Даниловиче, в его исключительных качествах государственного деятеля и полководца, организатора и зодчего новой России, без которого осилить всю громаду своих замыслов Петру было бы весьма затруднительно.

В 1723 году Меншикову высочайшим соизволением было позволено иметь свой флаг на корабле «Фридрихштадт». В августе того же года, во время церемонии встречи русским флотом ботика Петра Великого, Александру Даниловичу выпала честь исправлять на «дедушке русского флота» роль лоцмана и бросать лот в балтийские волны возле Кронштадта.

В мае 1724 года Меншиков присутствует при коронации Екатерины Первой, то есть при официальном возведении ее Петром в статус императрицы. В процессии, шествовавшей из Успенского собора в Архангельский, чтобы по обычаю императрица могла помолиться в усыпальнице московских царей, Александр Данилович шел первым сразу за государыней, рядом с Петром, и горстями бросал в толпу серебро и золото. А затем на пиру раздавал гостям специально отчеканенные к этому событию памятные золотые медали с надписью «Коронована в Москве в 1724 году».

Увы, уже через несколько дней – по итогам нового шквала доносов и новых отчетов следователей – Петр принимает решение наказать Светлейшего, и на этот раз – нешуточно. Тот не отделывается штрафом, а смещен с должности президента Военной коллегии (на нее заступает Репнин, как мы помним, военачальник куда более слабый). На посту санкт-петербургского губернатора Меншикова заменяет Апраксин.

А все же в сентябре 1724 года произошло последнее сближение Петра I и Меншикова: при перенесении мощей Святого Благоверного князя Александра Невского в монастырь (будущую Лавру) в Санкт-Петербурге. Жест давно запланированный и идеологически необходимый.

Фридрих Берхгольц – камер-юнкер герцога Голштинского (жениха царевны Анны Петровны) – оставил яркое описание того, как Меншиков обеспечивал подобающую торжественность этому событию. Санкт-Петербург – город, названный в честь небесного покровителя царя-основателя – обрел теперь и собственного святого. И это – небесный покровитель первого губернатора империи. Наверное, лучшее, более символичное завершение пути двух соратников и творцов Российской империи трудно было бы даже и придумать.

Мы не знаем, какая судьба ожидала бы Меншикова, проживи Петр хотя бы на несколько лет дольше. Достиг бы Александр Данилович новой славы и могущества или кляузы завистливых соперников и недоброжелателей окончательно рассорили бы его с императором?

Но в конце января 1725 года Петр умирает. Он допускает Меншикова к своему одру, что всеми ближними расценивается как прощение. И со смертью императора начинается новый этап в жизни Светлейшего князя.

Смерть Петра в окружении ближних – Екатерины, Меншикова и других. Январь 1725 года

Первым вопросом, который еще перед кончиной Петра вставал как перед Меншиковым, так и перед всей империей, – кто после Великого?

Если раньше этот вопрос стыдились задавать вслух, от него отгораживались, то теперь не ответить на него было нельзя. Престол империи не мог пустовать.

Тот, на кого так надеялся император, отправляя на смерть старшего сына, – Петр Петрович, «шишечка», как называла малыша Екатерина в письмах к мужу, – умер в 1719 году, не дожив и до четырех лет.

После Петра остались две дочери – Анна и Елизавета. Но их кандидатуры пока не принимались всерьез. Тем более что Анна вышла замуж за герцога Голштинского, чем непроизвольно осложнила себе путь к российскому престолу. Пятнадцатилетняя Елизавета еще и не помышляла о троне.

Десятилетний внук царя – Петр II, сын вынужденного отречься от прав на трон царевича Алексея, был единственным наследником по мужской линии. Вокруг него уже случился один скандал, пусть и без участия самого малолетнего. Когда хоронили «шишечку», псковский ландрат Степан Лопухин сильно веселился при свидетелях – за что и попал под следствие: свидетели показали, что говорил он, – «свеча его, Лопухина, не угасла», ибо остается Петр Алексеевич, а значит, Лопухиным «вперед будет добро». Ландрат был дальним родственником сосланной в монахини Евдокии, весь род которой теперь приободрился, и с тем могли воскреснуть надежды повернуть историю вспять у тех, кто делал ставку на Алексея. Как бы не случилось новой крамолы…

От давних своих неприятелей Петр не ждал ничего хорошего. С этим и было вызвано появление в феврале 1722 года «Устава о наследии престола».

Вопреки давнему обычаю, когда власть по умолчанию могла отойти к наследникам мужского рода в очередности их рождения, начиная со старшего, император наделял себя правом лично назначить преемника, как душе властителя угодно будет. Петр даже сослался на опыт Ивана III, который сначала завещал престол внуку, а потом передумал в пользу сына. Император надеялся, что «Устав» отсечет путь к власти Лопухиным и всем стародумам, к ним льнущим.

И все бы хорошо, но по «Уставу» следовало оставить недвусмысленное завещание: кого ты избрал для продолжения своих дел.

Надо отметить, что в последние два года жизни Петра его окружение уже понимало, что император готовится передать власть своей супруге. Именно поэтому в 1723 году был издан манифест о присвоении Екатерине титула императрицы, а в мае следующего года (1724) в традиционном месте венчаний на царство всех русских царей – Успенском соборе в Москве – была произведена пышная церемония коронации Екатерины в присутствии сенаторов, генералитета и представителей иноземных посольств.

Другое дело, что после коронации полугода не прошло, как в царственной семье произошел разлад. Более того, над Екатериной нависла смертельная угроза – Петру стало известно, что супруга ему изменила. Ее избранник Виллим Монс, младший брат Анны, бывшей метрессы государя, между прочим, первоначально привлекался к ответственности за взятки, которые ему охотно подносили многие – не исключая, кстати, и Данилыча, подарившего камергеру Монсу «лошадь с убором». По крайней мере, доносчики обвиняли его только во мздоимстве. Да и смертного приговора он заслужил тем же. И Петр приговор охотно утвердил – почувствуйте разницу с «экономическими преступлениями» Светлейшего. Не с чего было Петру жалеть камергера: очень может быть, что взятки послужили лишь поводом к его преследованию, а подозревался он в ином – в том, что и подтвердило следствие, хотя и не стало формулировать. Монс был бы никто и ничто и не стоил бы подношений, не имей интереса к этому изящному молодому человеку императрица. Такое в приговоре было бы и неловко писать…

Камергер, разумеется, поплатился головой (буквально – ее после казни еще и заспиртовали на манер уродов из Кунсткамеры и, говорят, Петр распорядился сосуд выставить в покоях Екатерины). Историки утверждают, что супруги успели примириться (указывают даже дату – 16 января 1725-го), но до прощения Екатерины было еще далеко. Возможно, именно это и удержало Петра от того, чтобы составить внятное завещание в пользу супруги.

Страница из книги Феофана Прокоповича «Правда воли Монаршей». 1722 год

А вместе с тем завещания он по себе и вовсе никакого не оставил. Кроме легендарной фразы на смертном одре: «Отдайте всё…» Фразы недописанной, оборванной страшными болями – и оттого бесполезной.

Вельможам предстояло после смерти императора самим решать вопрос о престолонаследии. В их среде довольно быстро обозначились две основные группировки – старая знать во главе с Долгоруковыми и Голицыными и партия «худородных», поднявшиеся исключительно благодаря своим природным дарованиям, энергии и воле. Противоречия между этими альянсами были для всех очевидны и прежде, но Петр умел самим своим присутствием их сглаживать и подавлять (и даже использовал соперничество в своем окружении на благо империи). Теперь же, без Петра, противоборство не могло не обостриться.

«Старая знать», признавшая своими лидерами Долгоруких и Голицыных, во все время царствования Петра считала себя ущемленной в правах и мечтала о реванше. Свои чаяния она теперь связывала с вступлением на престол Петра II. Известно, что Долгоруковы уже обсуждали с президентом Военной коллегии Репниным вопрос о том, как бы половчей Екатерину и ее дочерей заключить в монастырь. Но «князья древней крови», оставшись без сурового надзора императора Петра, невольно расслабились – и разрабатывали свои планы неспешно, утонченно, основательно, забыв о том, что главный их конкурент – худородный и опальный Меншиков – умеет действовать молниеносно.

Любопытно, что на совещании о передаче престола, на которое Меншиков созвал сенаторов и других сановников, согласно тому же историку, «каким-то образом очутились офицеры гвардии, неизвестно кем и зачем сюда призванные». Права голоса они, допустим, не имели, но громко – так, что вельможи не могли не слышать – рассуждали о симпатиях войск. Пожалуй, не стоит гадать, «кто и зачем» их сюда призвал. Ведь в то же время «молниеносный» Меншиков выстроил под грозно звучавшую барабанную дробь на площади перед Военной коллегией два гвардейских полка. Репутация Меншикова – героя битв при Калише, Лесной, под Полтавой и Переволочной, десятков других осад и штурмов – уступала в войсках только славе усопшего императора. И ему повиновались не без удовольствия. Тем более что вооруженные люди были совсем не против воцарения Екатерины – словами историка В. О. Ключевского, гвардия «была предана своему творцу [Петру Великому] и любила его походную жену-солдатку». Долго агитировать военных не пришлось.

В ответ на гневный вопрос фельдмаршала Репнина о том, кто осмелился привести сюда полки без его ведома, комполка Бутурлин отрезал: гвардия здесь «по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя!»

Арест Виллима Монса

В тот же день и час все споры и разногласия по поводу престолонаследия, не успев разгореться, утихли. По сути, в феврале 1725 года Меншиков, сам не осознавая того, внедрил в российскую историю новый эпохальный принцип – взятия власти при помощи гвардейских полков. Торжественно открыл эпоху дворцовых переворотов, которая займет столетие без малого и завершится только в декабре 1825 года, когда механизм «гвардейского переворота» впервые не сработает (в силу нескольких объективных причин, включая внутренние неполадки самого механизма).

Впрочем, он сумел в считаные часы и сплотить вокруг себя (и Екатерины) других «птенцов». Даже Ягужинский, забыв распри, выступил с Меншиковым заодно.

Возведя Екатерину на престол, Меншиков занимает беспрецедентное место в империи. Как негласный правитель, он сразу недвусмысленно показывает, что не делает различий между родовитыми и худородными, что ему не за что быть благодарным «партии безродных». В итоге уже в марте генерал-прокурор Сената Ягужинский, в подпитии (что для него не диво) упав на колени перед гробом Петра в Петропавловском храме, слезно жаловался покойному государю на суровость Меншикова, угрожавшего ему арестом и лишением дворянства.

Иностранные наблюдатели сообщали своим правителям, что «милости императрицы к Меншикову все увеличиваются». Что ж, объяснение этим милостям было простое. Екатерина не изъявляла желания активно участвовать ни в решении ключевых государственных вопросов, ни в определении общих направлений развития России, ни тем более в повседневной бюрократической рутине. Императрица полностью удовлетворялась ролью хозяйки Царского Села, полагаясь в вопросах управления государством на Меншикова и нескольких других советников, которые так или иначе были зависимы от воли Светлейшего.

Портрет Екатерины I в окружении медальонов с портретами русских царей.

Гравюра А. Ф. Зубова

Из всех государственных дел Екатерину живо интересовали разве что дела флота, как военного, так и торгового. (Она и при жизни Петра искренне разделяла его любовь к морю.) Пока позволяло здоровье, она также охотно участвовала во всех торжествах, пирах, официальных и неофициальных приемах, но как мы понимаем, эти бесспорно важные мероприятия к реальному управлению страной относятся лишь косвенно.

Поэтому советские и российские историки, в сущности, единодушны во мнении, что Александр Меншиков практически с первых дней царствования Екатерины превратился в некоронованного правителя Российской империи. Уже в январе 1725 года он вернул себе должность санкт-петербургского генерал-губернатора, несколько позже – и должность президента Военной коллегии, сосредоточив в своих руках власть над всеми вооруженными силами. В конце августа 1725 года императрица Екатерина I произвела Меншикова в кавалеры ордена Святого Александра Невского.

Кстати, Верховный тайный совет, в котором Светлейший князь тоже играл первую скрипку, был образован только через год, в феврале 1726-го. Таким образом, мы видим, что Меншиков целый год управлял империей от имени Екатерины, чему не имелось, в сущности, ни малейшего официального обоснования. Этот факт наводит на предположение, что и Верховный тайный совет, вставший в имперской иерархии НАД петровским Сенатом, был задуман именно для того, чтобы зафиксировать юридически власть Меншикова.

В Верховном тайном совете, состоявшем из семи «верховников», Меншиков стал именоваться «первым членом». По всей видимости, это означало председательство или президентство. По крайней мере, все историки сходятся в том, что ни одно решение при Екатерине не принималось без его санкции. Тогда же он начинает именоваться и «первым членом» Сената. Но Сенат, как более расширенное учреждение, явно был менее удобен Меншикову (да и Екатерине) для оперативного управления страной.

Ягужинский не зря жаловался гробу своего государя. С тех пор его разочарование своим положением после вылазки гвардейцев, которую генерал-прокурор Сената поддержал, еще более возросло. А теперь его в Совет не включили. Обошли и сенаторов А. А. Матвеева, И. А. Мусина-Пушкина. Особо они возмущались тем, что им там места не нашлось, а немец Остерман в Совет попал.

Зато Меншиков на два с половиной года становится, по сути, «главой правительства». Два с половиной года – срок слишком небольшой, чтобы зафиксировать серьезные результаты деятельности правителя, но достаточный, чтобы отследить ее направленность и интенсивность.

Итак, первое, что сделал Меншиков, – не дал взять реванш «старой знати». То есть вернуться к допетровским порядкам, когда положение человека в обществе и служебной иерархии определялось стародавними заслугами предков. Меншиков выступил как «охранитель» преобразований Петра. И хотя в этой его позиции нельзя не усмотреть и эгоистическую составляющую, в целом для русского общества она была бесспорно прогрессивна. Поддержка Екатерины в этом ему была заведомо обеспечена хотя бы в силу той «социальной солидарности», о которой уже говорилось: императрица вовсе не хотела бы, чтобы ей поминали ее прошлое «портомои».

Итак, и Сенат, и Верховный тайный совет, императрица – то есть все верховные силы империи – под эгидой Меншикова продолжали вести страну той дорогой, на которую вывел ее Петр Великий. Многие историки, впрочем, полагают, что в эти два с половиной года до свержения Меншикова преемники Петра вели страну по начертанному им пути уже без особого энтузиазма, масштабных задач не ставя. На наш взгляд, такая оценка произошла «по ошибке», из-за проекции на царствование Екатерины I (читай, на правление Меншикова), оценки более поздней деятельности российских властей – при Петре II и Анне Иоанновне. Но так ли это?

Достаточно упомянуть, что именно Меншиков открывает первую в России Академию наук, которая, конечно же, была задумана Петром (устав Академии им был утвержден), но организовать и обустроить при Петре эту первую имперскую кузницу кадров для российской науки и промышленности так и не успели. Александр Данилович доводит это великое петровское дело до счастливого завершения.

С прежней энергией он заботится о боеспособности армии и флота. Разве в том, что после скоропостижной кончины Петра ни шведы, ни персы не предприняли попыток реванша, нет прямой заслуги генералиссимуса Меншикова – главнокомандующего российскими войсками и флотом?

«Первый член Сената» ревностно следит и за тем, чтобы, вопреки поползновениям «старой знати», остались в неприкосновенности все законодательные акты Петра. Думается, если бы не Александр Данилович, императрица, не имевшая склонности «вдаваться в детали» управления, наверняка в этом вопросе быстро подпала бы под влияние не Голицыных, так Долгоруковых. Под неусыпным взором Меншикова не был пересмотрен ни один из петровских указов: никто из «старой знати» не был и близко подпущен к редактированию Табели о рангах и Генерального регламента.

Но, защитив фундамент Петровских реформ, Меншиков уже осенью 1726 года и сам дебютирует как реформатор. Как ни странно, крупнейший землевладелец, заводчик и помещик, Меншиков ратует об улучшении жизни простого народа, изнуренного 20-летними тяготами Северной войны. Подключив к делу опытного Остермана, он представляет Верховному тайному совету целую программу, призванную облегчить бремя на народных плечах. В своем выступлении Меншиков высказал предположение, что разросшийся как на дрожжах имперский бюрократический аппарат, увеличение которого было неизбежно в первые годы создания новой государственной системы, сегодня, когда система уже отлажена, может быть оптимизирован. Конечно, изъяснялся докладчик категориями той эпохи, но смысл их был именно этот. О «сонмах государевых чинов», которые заполонили сотни учреждений в городах и весях, Меншиков был крайне невысокого мнения и говорил о том, что «оные не пастырями, но волками, в стадо ворвавшимися, почитаться могут». Меншиков ссылался на то, что вопрос о тяжелом положении народа поднимался еще в его беседах с Петром. Что император в свое время указывал ему провести анализ социального состояния «крестьянских, ремесленных и обывательских дворов» с целью рассчитать, на какую сумму можно было бы снизить подушную подать в казну. Любопытно, что произошло это в 1720 году, после путешествия Меншикова на Украину для проведения рекрутских наборов, когда он поделился с Петром наблюдением: насколько малоросский хуторянин живет лучше крепостного крестьянина – великоросса. И подушная подать тогда была-таки уменьшена – на два десятка копеек.

И теперь Меншиков искал пути облегчения доли народа. Может быть, сказались впечатления детства, когда – до поступления в потешное войско – ему буквально приходилось выживать. Да и занимаясь организацией производств и торговли, Светлейший куда больше, чем другие высшие сановники Петра, познакомился с нуждами простолюдинов, трудом которых жили мануфактуры, верфи, порты, лесопилки. Поэтому уже на второй год своего фактического пребывания непосредственно у руля государственной власти попытался отыскать – «каковым образом учинить поселянам в сборе подушных денег облехчение».

Первое, что для этого предлагал сделать Меншиков, – сократить количество чиновников среднего и низшего звена: подьячих, переписчиков, вестовых, «угрызающих христян аки волки лютые и разоряющие их поля подобно саранче». В уездах, на которые были поделены при Петре губернии, Меншиков упраздняет так называемые «полковые дворы», которые дублировали, по сути, функции губернских канцелярий, взимая подушную подать.

Меншиков даже запрещает размещать войсковые подразделения в деревнях и селах. Для этой цели, по крайнему разумению Светлейшего, должны служить лишь городские казармы. Их строительство, в еще небывалом масштабе, Александр Данилович разворачивает в городах, как губернских, так и уездных.

И вообще – не воюющая сейчас армия сокращается на треть. В той же пропорции уменьшаются и налоги.

«О крестьянах надо иметь попечение потому, что солдат с крестьянином связан, как душа с телом! – звучит в наставлении Меншикова для членов Верховного тайного совета 4 ноября 1726 года. – И когда крестьянина не будет, не будет и солдата».

Первые мысли об изменении социальной политики он начал высказывать еще в апреле 1725 года. Теперь же Меншиков при поддержке Остермана призывает верховников перейти к делу и разработать программу по упрощению налоговых сборов, создать «Комиссию о коммерции» для изучения нужд российского купечества и содействия его развитию. Что до административного аппарата, предполагалось значительно его удешевить, сократив количество чиновников низшего и среднего звена. Не только губернским и уездным, но и таким важным столичным организациям, как Юстиц-коллегия, Меншиков не хотел делать поблажек. Он даже произвел неслыханный эксперимент – приказал год не выплачивать бюрократам Вотчинной коллегии жалованье из казны. Ее чиновники должны отныне жить на «акциденции», то есть получать плату от жителей за те документы, за которыми они обращались в коллегию. Таким образом, Меншиков хотел достичь и большей эффективности в работе коллегии – ведь теперь каждый чиновник напрямую заинтересован был работать энергичнее и наращивать скорость документооборота. Александр Данилович явно желал преодолеть знаменитую российскую волокиту, которой славилась еще Приказные дворы Алексея Михайловича.

Заседание Верховного тайного совета. Меншиков изгоняет из состава Верховного тайного совета герцога Голштинского. 1727 год

Начав работу, Комиссия о коммерции вернула купцам право торговать с Европой через Архангельск (это право при Петре было зачем-то отобрано – наверное, для скорейшего налаживания торговли через Петербург и другие балтийские порты, откуда выгнали шведов). Была распущена Мануфактур-коллегия. Это было детище Меншикова, но как только Светлейший убедился, что эта коллегия стала излишним барьером на пути русской торговли, он без сожаления ее ликвидировал.

Как видим, уже в первые полтора года после ухода в мир иной Петра Великого Меншиков проявляет себя как выдающийся государственный деятель. Он и не думает «почивать на лаврах», предаваться мирному отдохновению в отсутствие тычков и понуканий Петра, в чем обвиняла его советская историография в один голос с некоторыми другими постпетровскими правителями.

По воспоминаниям современников, Меншиков теперь «не имел ни единой минуты свободной» – в его приемной каждый день толпились вызванные официальные лица, и военные, и штатские, а также множество просителей, доносчиков, агентов. В порядке живой очереди ожидали аудиенции сенаторы и коменданты городов, губернаторы и генерал-губернаторы, офицеры и чиновники особых поручений, коллежские асессоры и полицеймейстеры, президенты и вице-президенты коллегий, судьи, прокуроры, иностранные послы и дознаватели.

А создание по инициативе Меншикова Верховного тайного совета стало крайне важным преобразованием всей управленческой системы. Так, на наш взгляд, Меншиков сделал управление империей более оперативным и системным. Горячая полемика, все чаще разгоравшаяся в Сенате, оставшемся без Петра, уже не мешала вести корабль империи единым курсом. Решения компактного и монолитного Верховного совета предохраняли как от метаний и шараханий из стороны в сторону, так и от «повисания парусов» и замедления движения по выбранному курсу. По сути, выстроенная Меншиковым правительственная иерархия обеспечивала эффективное управление огромной страной даже в отсутствие того харизматичного лидера, каким был Петр.

Сенат занял положение, подчиненное Верховному совету. Соответственно новому месту в иерархии изменилось и его название: при Петре Сенат именовался «Правительствующим», теперь же стал просто «Высоким».

Удивительно, как Меншикову, прежде не особо изощренному в «подковерной дипломатии», удалось сцементировать в Верховном тайном совете столь разных по своим интересам вельмож. По всей вероятности, он сумел убедить их, что совет будет заседать при непосредственном участии императрицы. Таким образом, и адмирал Апраксин, и канцлер Головкин, и начальник Канцелярии тайных и розыскных дел граф Толстой, и действительный тайный советник князь Дмитрий Голицын, и президент Коммерц-коллегии барон Остерман, одобрив создание такого совета, надеялись прежде всего на обуздание амбиций Меншикова. Ведь изначально предполагалось, что императрица будет председательствовать в заседаниях совета минимум два раза в неделю.

А вышло-то совсем наоборот. С помощью Верховного тайного совета Меншиков только укрепил свои позиции. Зная лучше всех, что у Екатерины не имеется ни воли, ни склонности к имперским делам, Александр Данилович с легкостью добился права лично докладывать императрице сначала по делам Военной коллегии, а затем и вообще по всем вопросам. В дни заседаний Верховного тайного совета Меншиков являлся к Екатерине Алексеевне дважды: перед началом заседания, чтобы «согласовать все решения» (после чего она сама с легким сердцем могла считать свое появление на заседании уже излишним), и после заседания – обязательно сообщая о том, что все «согласованные с ней решения» приняты. Сообщая при этом, как кто себя вел, то есть сразу одобрил одобренное «самою» или же неразумно противился и почему. Таким образом, на все имперские дела Екатерина смотрела уже только глазами Меншикова. И это очень устраивало их обоих.

«Светлейший Святого Римского и Российского государства князь и герцог Ижорский; в Дубровне, Горы-Горках и в Почепе граф, наследный господин Аринибургский и Батуринский, его императорского величества всероссийского над войсками командующий генералиссимус, верховный тайный действительный советник, государственной Военной коллегии президент, генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, подполковник Преображенской лейб-гвардии, полковник над тремя полками, капитан компании бомбардирской, от флота всероссийского вице-адмирал белого флага, кавалер орденов Святого апостола Андрея, датского Слона, польского Белого и прусского Черного орлов и св. Александра Невского кавалер», – так выглядел полный титул Александра Даниловича Меншикова в 1727 году.

Странно, что тут упущено еще и графское достоинство, в которое возвел Меншикова – первого из русаков – император Римский. Но и того генералиссимусу и кавалеру должно было хватить, чтобы чувствовать: «жизнь удалась».

Кто знает, как сложилась бы судьба русской государственности, какая плеяда славнейших побед (и на внешнем контуре и внутренних, в управленческой и социальной сферах) ожидала бы нашу империю во второй четверти XVIII века, проживи Екатерина Первая под крылом сильнейшего сподвижника своего мужа еще хотя бы лет десять – пятнадцать. Но судьба распорядилась иначе…

Как мы помним, после смерти Петра Великого наш герой был ярым противником вступления десятилетнего Петра II на престол. Но всего через два года (по всей видимости, осознав, что дни императрицы сочтены) Меншиков оборотился решительным сторонником возведения на престол подросшего отрока. Тогда-то и вызрела у Александра Даниловича идея – выдать замуж свою дочь Марию за царевича. Светлейший надеялся таким образом сделаться после восшествия на трон юного Петра Второго его регентом вплоть до совершеннолетия, а в долгосрочной перспективе – стать дедом будущего императора (ведь у Петра и Марии, конечно, родились бы дети, и кому-то из них достался бы трон).

Вообще-то в 1727 году Петру II – всего двенадцать, но по старой русской традиции обручаться уже можно, с тем чтобы в тринадцать лет сыграть свадьбу. Дело несколько осложнялось тем обстоятельством, что в марте 1726 года Мария (разумеется, отцовскими стараниями) была уже помолвлена с сыном польско-литовского магната графа Петра Сапеги. Эта помолвка состоялась во дворце Меншикова под грохот столичного оркестра и пушечных залпов с Невы. Обменяться свадебными кольцами на этой церемонии предложила молодым сама Екатерина.

По ходатайству Меншикова Екатерина даже пожаловала Сапегу-отца званием генерал-фельдмаршала Российской империи. Все изменила обострившаяся болезнь императрицы: Меншиков, поняв, что семейное свойство даже с самым богатым и влиятельным сановником Речи Посполитой не предоставит ему никаких гарантий в случае укоренения у трона его недругов, начал тянуть время со свадьбой. Тогда-то у него и созрел план породниться с царствующей династией.

После смерти Екатерины был обнародован ее тестамент, то есть духовное завещание, в котором была зафиксирована воля императрицы: Петр II – ее наследник. И здесь же – в статье одиннадцатой – предписание ему: взять в жены дочь Меншикова. И не только ему: «правительству администрации» повелевалось содействовать этому браку – «имеют стараться супружество учинить». Вельможи были потрясены. И тогда, и после многие и государственные мужи, и историки выражали сомнение в подлинности сего документа, подозревая, что завещание было подделано Меншиковым.

Мы не видим серьезных оснований для такого утверждения. Меншиков обладал колоссальным влиянием на Екатерину, и едва ли ему было затруднительно просто убедить ее подписать такое завещание в последние месяцы или дни жизни.

Недаром слух об этом завещании возник в среде вельмож еще задолго до смерти царицы. Никому из них, пожалуй, не было желательно, чтобы Меншиков – на правах тестя юного царя – получил еще большую власть. Открыто противодействовать намерениям Меншикова, разумеется, в ту пору никто не дерзнул. Но каждый из «верховников» и наиболее влиятельных сенаторов предпочел бы видеть на престоле одну из дочерей Петра, кто-то склонялся более к Елизавете, кто-то к Анне. А вот крутой нрав и деятельная натура Меншикова не сулили ни одному из сановников ни отдохновения душевного, ни гарантированной безопасности. Первенство Меншикова вдобавок ущемляло самолюбие многих, особенно у вельмож из «старой знати». Многие не могли забыть прежних обид, словно не желая понимать, что интенсивное военное и государственное руководство всегда сопряжено с крайней требовательностью и суровостью к подчиненным.

Поэтому Петр Толстой и генерал-полицмейстер Северной столицы Девиер собирались Петра II отправить (по примеру деда) за границу – посмотреть иные государства, набраться ума-разума в Европе, чтобы, пока он будет в отдалении, привести к власти Елизавету.

Меншиков с Петром II на Конюшенном дворе

Барон Остерман, искушенный в интригах, оценил ситуацию точнее: перевес был на стороне Меншикова. Поэтому Остерман принял его сторону. Так барон гарантированно втирался в доверие к всесильному «первому члену Совета». За две недели, перед кончиной императрицы, он встречается с Меншиков очень часто. Чтобы дать Светлейшему ценные советы, как вести «политическую борьбы», сам является к Меншикову и создает такую иллюзию собственной незаменимости, что Меншиков уже сам начинает ездить не реже чем раз в два дня к Остерману домой.

5 мая 1727 года у Екатерины I началась агония. У нее абсцесс легкого, она в лихорадке, задыхается, лежит без чувств – даже тестамент императрицы подписан будет рукою ее дочери Елизаветы. Меншиков был при Екатерине безотлучно, и в редкий момент, когда сознание ее прояснилось, успел взять у нее санкцию на арест своих врагов.

В итоге Девиер и Толстой были лишены имений и чинов и отправились в ссылку. Даже командир Преображенского гвардейского полка Бутурлин, верный союзник Меншикова во время жесткой стычки за власть в феврале 1725 года, был сослан в отдаленную деревню. Не Остерману ли принадлежат эти идеи? Так он, этот дальновидный придворный лис, заранее избавлял самого себя от конкуренции в дальнейшей борьбе и при этом на будущее лишал Александра Даниловича возможной опоры.

Можно представить, сколько сил и красноречия Остерман употребил, чтобы убедить Меншикова, что этими арестами и ссылками тот укрепляет свои позиции. В действительности же Меншиков оставался в одиночестве перед действительно непримиримыми своими врагами, которые спрятали на время свои истинные лица под масками.

Всего полтора месяца, с 6 мая 1727 года, когда умерла Екатерина, Меншиков пребывал в иллюзии, что он теперь находится на самом верном и прямом пути к вершине власти. Жизнь, казалось, подает ему соответствующие знаки, судьба улыбается благосклонно.

Вот Петр II после оглашения завещания Екатерины возведен на престол, и один из его первых указов – о присвоении Меншикову звания генералиссимуса. Это уже не «фигура речи», а реальный титул. Если кто-то из петровских военачальников и достоин был его носить, то уж Меншиков, конечно, прежде всех. И он охотно принимает это высокое звание.

Но почему – именно сейчас? Разве имея неограниченное влияние на Екатерину, Меншиков не мог обеспечить себе это звание в течение двух лет и четырех месяцев ее царствования? Что мешало – чрезмерная занятость, забывчивость, скромность? Нежелание «злоупотреблять служебным положением»? Нам этого уже не узнать, но возможность, конечно, была.

Почему же она была реализована только по воцарению Петра Второго? Не было ли это очередным шахматным ходом Остермана для усыпления бдительности Светлейшего? «Разве стоит ожидать хоть малейшей опасности, – словно исподволь внушает Меншикову Остерман, – от столь благодарного юного государя, который сразу показал всем подданным, как высоко ценит труды и подвиги Светлейшего князя?»

Более того, юный император в те же дни с чьей-то лукавой подачи даже производит Меншикова в адмиралы! А вот это, пожалуй, не слишком логично, ведь единственное морское сражение, в котором новоявленный адмирал участвовал, – взятие двух шведских кораблей на абордаж туманным утром 1703 года возле стен Нотебурга. Разумеется, вклад Меншикова в создание русского флота огромен, он и строил корабли, и комплектовал команды, и снаряжал их в походы, но звание адмирала все-таки традиционно присваивается флотоводцам за победы в морских крупных баталиях. Явно инициатива в присвоении высокого чина исходила не от Меншикова и не от мальчика Петра. Нет, здесь явственно читается чей-то продуманный шахматный ход.

Кажется, что Остерман, который Меншиковым был выбран в воспитатели маленького царевича, и его временные тайные союзники – Голицыны и Долгоруковы – готовили долгую и изощренную игру за спиной Меншикова. Но им повезло, долгий розыгрыш партии, с обильными жертвами и хитроумными ловушками, не понадобился.

19 июня 1727 года Меншикова свалил тяжкий приступ болезни. (Историки медицины предполагают, что он страдал туберкулезным артритом.) Уже несколько лет болезнь не напоминала о себе, и тут – в самый неподходящий момент – обострение!

Если раньше Меншиков проводил рядом с Петром II долгие часы, юный император и некоронованный правитель страны виделись почти ежедневно, часто вместе обедали, то теперь их общение резко сократилось. Причем заметим – Александр Данилович при своей огромной занятости выкраивал время для общения с Петром не только с целью подвести его скорее под венец со своей дочерью. Памятуя о незавидной судьбе Алексея Петровича, Меншиков хотел воспитать из его сына настоящего императора.

Александр Данилович приглашал юного Петра на Конюшенный двор – объяснял ему признаки отбора коней для кавалерии, посвящал в правила их выездки и содержания, наставлял в том, как управлять конным строем в бою и на марше. Возил венценосного мальчишку в порт и на Галерный двор, демонстрировал ему спуск судов на воду – картина, всегда волнующая, а подростка тем паче. На прогулках по Санкт-Петербургу и Петергофу рассказывал, что, когда и как построено, показывал и новые стройки, при Петре же выслушивал доклады зодчих и проверял их отчетность.

Генералиссимус приставил к юному царю лучших учителей по математике, тригонометрии, отечественной и мировой истории, географии и астрономии, нескольким европейским языкам. Похоже, что Меншиков задумал вырастить из остроумного, но несколько ленивого отрока нового Петра Великого.

Приглядываясь к озорному юнцу, Меншиков не уставал заострять его внимание на том, что «сия машина (так Меншиков называл империю) не достроена, и как сами изволите видеть, к совершенству своему она многова прилежания и неусыпных трудов требует».

Петр II в восторге, его так захватывает пафос царствования, возможность повелевать сложной «машиной» и даже усовершенствовать дедово создание, что он сам уже 22 мая 1727 года с утра пораньше едет к Меншикову – просить руки его 16-летней дочери. Накануне, 22 мая, Светлейший имел беседу с церковными иерархами. Торжественную помолвку совершает Феофан Прокопович в присутствии Верховного тайного совета, Сената и Синода в полном составе.

Известие о том, что Меншиков становится тестем и регентом малолетнего императора, быстро разнеслось по европейским правящим домам. Не заставили себя ждать поздравления из Голландии, Австрии, Дании и даже Швеции, на борьбу с которой он потратил столько сил. И тут…

И тут доктора укладывают Меншикова в постель, пичкают лекарствами, пускают кровь. Александр Данилович, вопреки их предостережениям, отправляется в баню – надеется, что после парной полегчает, как бывало прежде. Но становится только хуже. Начинаются кровохаркание и лихорадка.

Меншиков задумывается о близкой смерти. Экстренно созванный консилиум врачей запрещает больному заниматься делами и принимать гостей. Только абсолютный покой – как физический, так и умственный, «а тем паче душевный», – способен содействовать выздоровлению. Чтение и даже слушание приходящей почты Меншикову запрещаются. Разрешают ему разве что составить завещание.

Первая мысль Светлейшего – о семье. Даже недруги его не могли отрицать, что Меншиков вообще был примерным супругом и заботливым отцом. Блуд терпеть не мог; в армейском артикуле писал: «Никакой явной блудницы у войска ниже в гарнизоне, ниже в походе, ни в обозе не держать, но доносить и того часу чрез профоса (палача) выгнать… Прелюбодеяние насильством конечно приносит с собою смертную казнь».

Его жена Дарья Михайловна Арсеньева была дочерью якутского воеводы и стольника Михаила Афанасьевича Арсеньева. Род Арсеньевых восходил к знатному татарину Ослану-Мурзе Челебею, принявшему крещение в 1389 году. По преданию, крестным отцом его был сам Дмитрий Донской. Познакомилась Дарья с Меншиковым в доме царевны Натальи Алексеевны, когда Александр был ещё денщиком Петра. Между молодыми людьми возникла любовь. Еще до свадьбы Дарье очень хотелось быть вместе с любимым всюду, и она вместе с сестрой следовала за армией: под Нарву ли, в Витебск – лишь бы рядом. Продолжала сопровождать мужа в походах и после замужества. У супругов родилось семеро детей. Трогательна переписка с Дарьей Михайловной, начавшаяся еще с первых отлучек Александра Даниловича на войны. Всякий раз перед битвой он заверял жену, что в гущу боя-де сам не полезет, чтобы не волновалась за него зря (хотя потом, как мы уже знаем, летел в самое пекло баталии, лишь чудом оставаясь невредимым).

Если верить воспоминаниям современников, Дарья Михайловна являла собою тот самый образец русской жены – понимающей, заботливой, почти всё прощающей, какая существует, кажется, преимущественно в мечтаниях и молве. Рассказывают о великом терпении княгини Меншиковой, проявлявшемся после Петровских ассамблей, щедрых, как известно, на излишества. Пьянство не входило в число слабостей Петра, однако любил напоить своих приближенных и гостей до положения риз – делая это, по мнению наблюдателей, для того, чтобы те расслабились, потеряли осторожность и, возможно, наговорили лишнего. «На всех пирах (…) прежде, чем они примутся пить, царь уже велит поставить у дверей двойную стражу, чтобы не выпускать никого, не исключая и тех, кого рвет (…) Он заставляет напиваться (…) и принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого на уме. Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царю, так как из их взаимных укоров ему открываются их воровство, мошенничество, хитрости», – вспоминал датский посланник Юст Юль. Для Меншикова исключения не делалось тоже. Когда он, пьяный, терял сознание и падал, приближенные бежали за княгиней Дарьей, и та нежно выхаживала супруга, приводила его в чувство.

Благо собственных детей всегда волновало Меншикова. Мы уже упоминали его зятя, генерал-полицмейстера Санкт-Петербурга Антона Девиера. Между тем у их свойства с губернатором Северной столицы была, если верить молве, мелодраматическая предыстория. Генерал просил руки у дочери Меншикова, тот отказал, но Девиер вступил с девицей в связь, и она забеременела. Желая узаконить будущего ребёнка, Девиер опять пришёл к Меншикову просить руки его избранницы. Разгневанный отец избил неугодного жениха и прогнал. Только заступничество Петра помогло состояться свадьбе. Но зла Меншиков не забыл, и когда Девиер после смерти императора стал действовать, на взгляд Меншикова, во вред политике Александра Даниловича, новой вины Светлейший ему не простил, напротив – отправил в ссылку.

Столь же искренне, как о своих, заботился Меншиков и о царских детях: из Петра отец был плохой, а Данилыч мог и с царевичем поиграть, и с царевнами поболтать…

В своем завещании Меншиков прямо назначает Остермана покровителем своей семьи – князь все еще верит барону. Петру Второму князь напоминает, что путь к императорскому подвигу, достойному памяти деда, лежит «через учение и наставление… верных советников».

Действительно, насколько успел Меншиков узнать нрав юного царя, он не мог, конечно, не приметить рассеянности детского внимания Петра II, быстрой утомляемости, непривычности к строгости учителей, а напротив – приверженности к праздности и развлечениям. Не раз после совместных познавательных поездок Петр звал Меншикова на охоту, и однажды Александр Данилович скрепя сердце отправился с ним. Здесь уже мальчик учил регента премудростям «дикой забавы», а Светлейший заставлял себя благодарить с улыбкой за науку.

Поэтому в завещании Александр Данилович призывал Петра прежде всего к трудолюбию: «Извольте как в учении, так и в забавах себя кротко содержать». Ну и конечно, не забыл попросить государя «…быть милостивым к обрученной невесте» и «…в подобное время вступить с нею в законное супружество».

Завещание осталось невостребованным: Меншиков победил болезнь и в этот раз. Но то, что больше месяца он был лишен возможности контролировать воспитание будущего зятя, сыграло роковую роль. Тайные враги Светлейшего – Остерман, Голицыны и Долгоруковы – сумели воспользоваться паузой: не просто так у царя появился закадычный друг, 19-летний гоф-юнкер Иван Долгоруков, человек развеселого нрава, страстный охотник и пьяница, весьма преуспевший в науке кутежей и соблазнения юных девиц.

«Зачем тебе учиться, государь? – убеждал венценосца новый наперсник. – По одному твоему мановению ученые со всего света все рассчитают и сделают! Это все выдумки старика Меншикова, чтобы тебя приручить и держать при себе неотлучно. Да и жениться ты молод. Смотри, сколько красавиц вокруг – все теперь мимо пройдут из-за дурехи Меншиковой! Да полно, так ли она хороша?..» Слова Долгорукова, приставленного к отроку явно «по наводке» Остермана, падали на благодатную почву. Ведь как говорят в народе – «дурное дело не хитрое». Это приучить мальчугана к труду и ученью (именно такую задачу ставил Меншиков) тяжело. А пристрастить к гульбе и развлечениям – невелика наука. И Петр II охотно последовал за выпивохой Долгоруковым.

К тому же Остерман, столь опрометчиво избранный Меншиковым в кураторы Петра II во время своего отсутствия, максимально облегчает учебную программу малолетнего царя, чем мгновенно завоевывает его расположение. Всего одиннадцать часов в неделю отдано изучению всех предметов. То есть менее двух часов в день! (Если перевести на занятость современного школьника, это означает – два урока в день.) Остальное время в расписании, составленном Остерманом, предназначалось танцам, играм, стрельбе по мишеням, слушанию музыки и верховым прогулкам.

Насколько быстро князь понял по выздоровлении, что произошло? Едва ли ему понадобилось много времени. Бросалось в глаза охлаждение Петра, который теперь избегал с ним встреч, а если виделся, то на людях – во время торжеств.

Тем не менее одно из этих торжеств было не чем иным, как дарением Петра большого дома в итальянском стиле своей невесте. Событие, имевшее место 9 августа, по мнению Остермана, должно было успокоить Меншикова. Ведь заговорщики не были еще в полной мере готовы к последнему удару. Вероятно, главной задачей Остермана в эти дни было удерживать Меншикова какое-то время в мире иллюзий, убеждать в том, что охлаждение Петра – временное, что мальчик устал от учения, он уж так привык, что лето для него всегда – счастливая пора каникул и псовой охоты (прямо по латинскому значению слова «каникулы» – «собачьи дни»), и осенью все вернется на круги своя. А тем временем в мальчике-императоре с каждым днем выращивали непримиримого врага Александра Даниловича.

Царь все более явно избегал встреч и с невестой, и с будущим тестем. Но что было делать Меншикову, даже если он уже разгадал в Остермане смертельного врага? Даже если он понял, что допустил смертельную ошибку, доверившись барону, исправить ситуацию теперь было крайне сложно. Бывших верных союзников, как мы уже писали, по совету того же Остермана, Меншиков сам же и отправил в ссылку. А главное, теперь уже не он (как в кризисные дни зимой 1725 года), а его тайные враги действовали от лица императорской власти. А царское имя в России всегда обладало непобедимой магией и для верхов общества, и для его низов.

Во многом атака на Меншикова была подготовлена и приездом из монастыря (то есть практически возвращением из ссылки) первой жены Петра Великого, Евдокии Лопухиной, родной бабки Петра II. Это возвращение было произведено антименшиковской коалицией также во время болезни Светлейшего. Можно представить, что Евдокия, не забывшая насильственное ее пострижение в монахини по воле мужа, могла наговорить внуку о первом помощнике императора, чьими руками Петр, как мы знаем, любил действовать в подобных «приватных» ситуациях.

К заговору Остермана и Долгоруковых вскоре примкнула и цесаревна Елизавета Петровна. К ней, девице озорной и бойкой, Петр тоже быстро привязался. Достичь этого было несложно – достаточно было составлять компанию юному царю на охоте и при верховых прогулках. Вскоре Петр совершенно забросил учебу, чему Остерман дальновидно не противодействовал.

Таким образом, само выздоровление Меншикова было встречено царем-бездельником с великой неприязнью. Здесь Александр Данилович совершает серьезную ошибку: стремится вернуть Петра в прежнее русло строгостью и тем самым лишь сильнее настраивает юного царя против себя. А заговорщикам того и надо!

Они готовят и общественное мнение к низвержению Меншикова. В частности, в среде гвардейских полков и столичных дворян были умело запущены слухи о баснословных богатствах Светлейшего князя, наворованных им из имперской казны. А еще по рукам пущены листки, будто бы являвшие собою копии с письма Меншикова прусскому королю, в котором князь просил прислать ему взаимообразно 10 миллионов рублей для подкупа должностных лиц Российской империи с целью получения им, Меншиковым, полного контроля над Петром II. Эта сплетня входила в явное противоречие со слухами о личном состоянии самого Меншикова, но торопливых агитаторов это мало волновало.

Но более всего подготовке решающего удара по Меншикову способствовало происшествие, которое случилось уж так вовремя и было расписано «как по нотам», что это наводит на мысль о руке хитроумного Остермана.

Итак, «цех каменщиков» Санкт-Петербурга преподносит в дар юному венценосцу ни много ни мало – 9 тысяч золотых червонцев. Петр отсылает их сестре Наталье. По другой версии, он дарит эти деньги Елизавете Петровне, это не принципиально. Только представим себе Остермана, который шепчет Елизавете: мол, слышал, что у тебя нужда в деньгах, попроси у царя, у него как раз деньги появились. Елизавета жалуется на нехватку средств расположенному к ней Петру, тот ей мгновенно эти деньги высылает. А Остерман сейчас же, на правах старого друга и союзника, сообщает Меншикову, что большие деньги, посмотри-ка, уплывают черт знает куда – на развлечения озорной цесаревне.

Меншиков, конечно, перехватывает эти деньги: юные Наталья и Елизавета и впрямь славились бессмысленным транжирством. А Остерман отправляется теперь к Петру и сообщает ему о дерзком самоуправстве генералиссимуса.

И вот она – «последняя капля» терпения царского! Венценосец приходит в ярость, призывает к себе самопровозглашенного опекуна. По воспоминаниям очевидцев, Петр II сурово воскликнул: «Как смели вы, князь, не допустить моего придворного исполнить мое приказание?» Не ждавший такой грубой встречи, Меншиков с трудом овладел собой и стал терпеливо разъяснять государственный смысл своего поступка. Но император прервал его, топнув ногой: «Я вам покажу, кто из нас двоих император!» И вышел, хлопнув дверью.

Править, повелевать, казнить да миловать, чувствуя приятную тяжесть царского венца, невеликий этот Петр, как видите, был не прочь. Но – не выходя из комфортного положения «недоросля», как называли в России XVIII века юношу, не достигшего совершеннолетия, а посему не поступившего на государственную службу. Вместо службы с ее тяготами, от которых не укрыться даже самодержцу – Петр-дед ведь и не пытался их избежать, отчего и стал Великим, – вечное детство с его большими радостями и малой ответственностью: чем плохо?

В тот же день самодержавный «недоросль» затребовал у Меншикова отчет о распределении государственных средств (напомню, Александр Данилович курировал составление бюджета империи). После этого Меншикову уже вовсе не удается добиться аудиенции у Петра II. В дни заседаний Верховного тайного совета тот демонстративно отправляется на охоту. Другие верховники тоже отсутствуют – по крайней мере, ни одного из них Меншиков не обнаруживает в здании.

После возвращения с одной из охот император посылает офицера гвардии забрать свои личные вещи из дома Меншикова и перевезти их в Летний дворец. По одной из версий, именно в этот день под влиянием Андрея Остермана и Ивана Долгорукова император приказывает (хотя приказ пока не афишируется) созвать особую комиссию для расследования финансовой деятельности Меншикова. У комиссии, разумеется, возникает к деятельности сановника ряд серьезных вопросов. Даже их формулировка свидетельствует о предвзятом отношении членов комиссии. Некоторые пункты недвусмысленно трактуют многие финансовые операции, проведенные под эгидой Светлейшего князя, как преступление.

Пожалуй, днем дворцового переворота, когда Меншиков был отстранен от власти, можно считать 7 сентября 1727 года. Именно в этот день Верховному тайному совету, Сенату и гвардии был зачитан официальный указ Петра II, что отныне только он, без чьего-либо посредничества, будет править в своем государстве и направлять всем высшим учреждениям те или иные распоряжения.

Уже на следующий день, 8 сентября 1727 года, император подписывает указ о первой ссылке Меншикова. К Александру Даниловичу явился генерал-лейтенант Салтыков и объявил об аресте: «чтобы с двора своего никуда не езжал». Меншиков лишился чувств, и ему пустили кровь. Жена его вместе с сыном и сестрой, Варварой Арсеньевой, поспешила во дворец, где на коленях молила императора о помиловании. Тщетно. Сослан Светлейший пока в свое имение – крепость Раненбург (нынешний город Чаплыгин в современной Липецкой области).

В Раненбург он отправляется еще с целой свитой – пажи, лакеи, повара, два карлика для забав, собственные княжеские драгуны, гребцы, которые должны будут переправить пассажиров этого каравана через озеро Ильмень. Ссылаемые прежде отправлялись в изгнание более скромными обозами. Казалось бы, есть все, чтобы и в ссылке иметь свой двор, не лишенный некоторой пышности. Но – нет, это ненадолго.

На другой год, в апреле 1728-го, Александр Данилович высочайшим указом перенаправлен в более суровую местность – в Березовский острог Сибирской губернии (ныне это поселок в Ханты-Мансийском автономном округе). Эту мысль Петру II подали два новых члена Верховного тайного совета, Василий Лукич и Алексей Григорьевич Долгоруковы, заклятые враги Меншикова. Принятые в феврале 1728 года стараниями Остермана и Голицына в Верховный тайный совет, они не упустили возможность бесповоротно свести счеты с князем.

Все имущество Меншикова, включая 100 000 душ крепостных, конфисковано. Он лишен всех многочисленных чинов, наград, титулов, званий…

«Прегордый Голиаф» окончательно пал.

Даже у Марии отобрали обручальное кольцо, подаренное Петром II.

Во вторую ссылку, как и в первую, Меншиков отправлен был вместе с семьей, то есть с Дарьей Михайловной, дочерью Марией, бывшей царской невестой, сыном Александром и младшей дочерью Александрой.

Перед этим, в январе 1728-го, действительный статский советник Иван Плещеев произвел опись и практически полное изъятие имущества Меншиковых. Современник писал о снаряжении семейства Александра Даниловича в дальнюю дорогу: «…одели и детей его в бараньи шубы и шапки, под которыми были сокрыты кафтаны грубого сукна».

Меншиковы отправляются в ссылку

Княгиня Дарья Михайловна, любимица Петра Великого, в мае 1728-го скончалась в пути, в 7 верстах от Казани. Похоронили её на кладбище в Верхнем Услоне.

По прибытии на место ссылки Меншиков с детьми жил сначала в остроге. Юные княжны в Березове были вынуждены, как простолюдинки, заниматься хозяйством: Мария большей частью стряпала, а Александра стирала. Сам Светлейший князь в Березове не сидел сложа руки: с несколькими верными слугами, которые ему все-таки были оставлены, строил себе деревенский крепкий дом. Пригодились навыки, полученные вместе с Петром в Саардаме. Вспоминал ли он в той российской глуши не только приемы обращения с плотницким инструментом, но и чужие края, веселые дни молодого рвения, когда глубоко дышалось, всё легко получалось и будущность улыбалась ободряюще? Или положил себе не строить химер, не верить, что счастье вернется, а жить лишь сегодняшним днём?..

Справившись с домом для семьи, Александр Данилович во главе своей немногочисленной «плотницкой артели» принялся за церквушку. До нас дошло только одно из его высказываний этого, финального, периода его биографии: «С простой жизни начинал, простой жизнью и закончу». Как мы видим, главнейший сподвижник Петра Великого до конца сохранил мужество, присутствие духа и жажду плодотворной деятельности. В отличие от своих недругов, оставшихся в столице, он не мог не созидать – следом за Санкт-Петербургом с его набережными, мостовыми и дворцами, следом за Кронштадтом, Петергофом и ревельским портом, за корабельными верфями, мануфактурами, литейными заводами пришла очередь простой церквушки в глубине Сибири. Но – тоже на благо России.

Меншиков собственноручно, с помощью нескольких слуг, строит церковь в Березове. 1728 год

Через полгода в сибирских зимовьях началась эпидемия оспы. Вскоре все дети Меншикова заболели. Мария умерла, лишь Александру с братом удалось выходить. Но 12 (23) ноября 1729 года в возрасте 56 лет умер и сам Александр Данилович, оставив сына с младшей дочерью сиротами. Похоронен был Меншиков у алтаря построенной его руками церкви.

По некоторым данным, Александр Данилович скончался на месяц раньше дочери Марии. Если считать приводимую некоторыми историками дату ее смерти 26 декабря 1729 года, то получается, что ровно за 10 дней до ее кончины Петр II отдал приказание о возвращении детей Меншикова из ссылки.

Существует версия, что вслед за несчастным семейством в 1728 году в Березов приехал князь Федор Долгоруков, сын знаменитого врага Меншикова – Василия Лукича Долгорукова. Молодой князь был тайно в Марию влюблен, а узнав о ее ссылке, под чужим именем, по паспорту одного иноземца, отправился за ней в Сибирь. И якобы в церкви, построенной Александром Даниловичем, они и обвенчались (разумеется, втайне от Василия Лукича и столичных властей). А через год Мария умерла при родах двойни. И похоронена была с также умершими при рождении детьми в одной могиле. Эти обстоятельства были раскрыты случайно, когда в 1825 году тобольский губернатор Д. Н. Бантыш-Каменский, получивший впоследствии известность как историк, поручил березовскому городничему разыскать могилу Меншикова. Бантыш-Каменский не учел, что старый казак, указавший городничему «могилу Меншикова», ждал обещанной награды за это, а потому мог слукавить. Поскольку дочь имела сходство с отцом в чертах лица, известных губернатору по портретам Светлейшего князя, Бантыш-Каменский (а он лично принимал участие в повторном вскрытии могилы в 1827 году) решил, что обнаружена могила А. Д. Меншикова, и незамедлительно сообщил об этом Николаю I.

Только в 1842 году член Русского географического общества Н. А. Абрамов, лично посетив Березов и опросив свидетелей вскрытия могилы, установил, что раскопанная могила Александру Меншикову не принадлежала. Прежде всего Абрамов выяснил, что могила Меншикова находилась не у Спасской церкви, у которой городничий вел раскопки, а у Богородице-Рождественской. Меншиков построил именно ее, а значит, логично предположить, что там он и был похоронен. Но захоронения возле этой церкви основательно размыла река Сосьва во время невиданного в этих краях половодья, случившегося через несколько десятилетий после смерти Светлейшего.

Свидетели раскопок сообщили Абрамову также, что вещи на останках были скорее женскими, чем мужскими. Голова под стеганой шапочкой была обернута платком с венчиком наверху (то есть капор?). На ногах – зеленые остроконечные туфли на высоких каблуках. Еще важный довод: рост Меншикова составлял 2 аршина 12 вершков, а выдолбленная часть гроба, измеренная городничим, равнялась 2 аршинам 5 вершкам. А главное, о чем сообщили исследователю очевидцы вскрытия могилы: на большом гробу стояло два маленьких гробика. Тогда-то местные жители и вспомнили местное предание о том, что Мария тайно венчалась с Федором Долгоруким, разрешилась двойней и скончалась в тот же день.

То есть эпидемия оспы, по этой версии, здесь вообще ни при чем. Может быть, Меншиковы оспой и переболели. Но причины смертей – совершенно иные: Мария умерла при трудных родах, лишенная квалифицированной медицинской помощи, Александра Даниловича же погубил апоплексический удар.

И очень похоже на правду, что именно Федор Долгоруков по возвращении в Санкт-Петербург добился царского указа о возвращении детей Меншикова (кому же еще они были нужны?). Но верный возлюбленный Марии Меншиковой опоздал.

Судьба младшей дочери Меншикова, княжны Александры, была счастливее. В 1731 году, при новой императрице Анне Иоанновне, княжна была пожалована во фрейлины. Ей даже была возвращена часть имущества отца, впрочем, весьма небольшая, – одежда, постельное белье, медная и оловянная посуда.

В 1732 году Александра Александровна вышла замуж за генерал-майора Густава Бирона, младшего брата фаворита императрицы. Поговаривали, что этот брак заключен с единственной корыстной целью – открыть царице и Бирону доступ к иностранным вкладам Меншикова, наследниками которых были его дети. Так, историк Вильбоа писал, что в бумагах Меншикова «нашли, что у него находились значительные суммы в банках Амстердамском и Венецианском. Русские министры неоднократно требовали выдачи сих сумм на том основании, что все имение Меншикова принадлежало правительству русскому по праву конфискации. Но требования не были исполнены, ибо директоры банков, строго следуя правилам своих заведений, отказывались отдать капиталы кому бы то ни было, кроме того, кто положил их, и отдали их тогда только, когда утвердились, что наследники Меншикова были на свободе и могли распоряжаться своим достоянием. Полагали, что сии капиталы, простиравшиеся более нежели на полмиллиона рублей, обращены были в приданое княжне Меншиковой и что сему обстоятельству юный князь Меншиков одолжен был местом штабс-капитана гвардии…».

Вид города Берёзова. Гравюра Т. Кёнигфельса. 1779 год.

Литерой А помечен собор Березовского острога, В – церковь, построенная А. Д. Меншиковым

Сын Александра Даниловича, Александр Александрович, также в 1731 году был возвращен в Петербург и назначен прапорщиком гвардии в Преображенском полку. Уже в чине поручика он героически участвовал во взятии Очакова (1737 г.) и Хотина (1739 г.) под командованием графа Миниха. «За отличную храбрость» произведен был в капитан-поручики, затем в секунд-майоры. Участвовал в Прусской войне, стал кавалером ордена Святого Александра Невского и дослужился до звания генерал-поручика.

Александр явно унаследовал от отца не только недюжинную доблесть, но и политическую сноровку. В 1762 году он первым известил жителей Москвы о восшествии на престол императрицы Екатерины II и привел «древнюю столицу» к присяге. Екатерина это оценила и возвела Александра Александровича в чин генерал-аншефа.

Из всех потомков Александра Даниловича, пожалуй, наиболее яркую карьеру сделал его правнук. Его заслуги были отмечены императором Николаем I в том числе и тем, что в его честь была наречена целая батарея в Кронштадте – «Князь Меншиков». Адмирал Александр Сергеевич Меншиков был главнокомандующим сухопутными и морскими силами России в Крымской войне 1853–1856 годов. Впрочем, его роль в этой войне оценивалась современниками и историками весьма неоднозначно. И когда мы не находим на памятнике «Тысячелетие России», воздвигнутом в 1862 году при Александре II, великого предка адмирала – Александра Даниловича – задумываешься, что причиной этой явной несправедливости (рядом с Петром I изображен Б. П. Шереметев, а Светлейший, почти постоянно стоявший плечом к плечу с царем-реформатором, забыт) вполне могли быть свежие на тот момент в памяти общественности неудачи А. С. Меншикова. А в итоге А. Д. Меншиков – самый значительный после Ивана IV деятель русской истории из числа не воплощенных скульптором Михаилом Микешиным в бронзе.

В Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи хранятся две бронзовые пушки, казенные части которых украшены литыми гербами Меншикова. На одной из них (3-фунтовой) – герб с цепью ордена Св. Андрея Первозванного и надписью на ней: «За веру и верность». На второй (6-фунтовой), отлитой в 1709 году, кроме герба имеется любопытная надпись, свидетельствующая об уважении царствующих особ к памяти А. Д. Меншикова: «Государем императором Николаем Павловичем пушка, принадлежащая князю Александру Даниловичу Меншикову, всемилостивейше возвращена князю Александру Сергеевичу Меншикову (правнуку. – Примеч. авт.) в бытность его величества на императорских адмиралтейских заводах в селе Каслине апреля в 26 день 1835 год».

Род А. Д. Меншикова пресекся в мужском колене в 1893 году.

«Сколько верёвочке ни виться, все равно конец будет» – говорит русская пословица. Но тут же вспоминается образ, родившийся из фольклора у нашего современника, Владимира Высоцкого: «Сколь веревочка ни вейся – Все равно совьешься в плеть!» Такой вот конец… И точно: вилась – из интриг, наветов, предательств – и свилась в карающую плеть.

Наше исследование роли Меншикова в истории Российской империи будет неполным, если не рассмотреть последствия его свержения для жизни империи. Помог ли столь подлый триумф врагов Меншикова над «первым членом Верховного тайного совета»? Что в итоге стало с ними самими и с Россией, возглавленной ими?

Вглядимся повнимательнее – кем эти враги были? Ведь их славные предки, да и сами они какое-то время служили верой и правдой России и ее государям.

Род князей Долгоруковых известен с XV века (в XVII–XIX веках их именовали еще и Долгорукими). Их родоначальником историки считают князя Ивана Андреевича Оболенского. Человек это был своенравный, агрессивный и мстительный. Именно за «длинные (долгие) руки» его и стали звать Долгоруким. Долгие десятилетия представители этого рода служили при московском дворе, занимали важные посты как в гражданском, так и в военном руководстве. Правда, складывались судьбы представителей рода очень по-разному.

В ближайшем окружении Петра I были заметны сыновья воеводы и окольничего Федора Федоровича. Князь Яков Федорович Долгоруков (1639–1720) начал службу еще при царе Алексее Михайловиче стольником, несколько лет служил наместником в Симбирске. В разгар распрей Софьи и Петра одним из первых принял сторону юного царевича, явившись к нему в Троице-Сергиеву лавру в 1689 году, за что получил должность судьи Московского приказа. И в дальнейшем заслуги Якова Федоровича перед Петром Великим были весьма ощутимы, он принимал активное участие в создания русской регулярной армии и был одним из немногих, кому Петр прощал строптивый характер и разрешал оспаривать свои решения.

Яков Долгоруков ходил с Петром в оба Азовских похода, после чего возведен был в ближние бояре. Отправляясь за границу с Великим посольством, Петр поручил Долгорукову охрану южных границ и контроль над Малороссией, где казацким войском управлял тогда гетман Мазепа.

В первой битве под Нарвой (1700) Долгоруков был взят шведами в плен, томился десять лет в неволе. Причем был избран ответственным за получение и распределение денег среди русских пленных и так пекся об исправном исполнении этой обязанности, что частенько занимал у шведов деньги на свое имя, чтобы помочь нуждавшимся. В 1711 году Петр повел со шведами переговоры об обмене Долгорукова на фельдмаршала Реншильда. В преддверии размена (а переговоры затягивались) Долгоруков был отправлен в Умео на шхуне, где 44 русских пленных охранялись 20 шведскими солдатами. Долгоруков с товарищами шведов разоружил, завладел шхуной и через две недели привел ее в Ревель, уже занятый к тому моменту русскими войсками.

Между прочим, Долгоруков не просто отбывал плен, но и внимательно наблюдал по сторонам, сумел близко познакомиться с шведскими административными порядками и вообще государственным строем, а потому стал неоценимо полезным советником Петра в реформах внутреннего обустройства империи – в организации Сената и коллегий. И в списки сенаторов был внесен Петром одним из первых.

Щепетильное отношение Долгорукова к деньгам, проявленное им в шведском плену, не забылось. В 1717 году Петр назначает именно его главой Ревизион-коллегии – контролировать доходы и расходы казны. Здесь-то и происходят весьма неприятные столкновения Меншикова с Долгоруковыми.

В 1720 году у Долгорукова открывается водяная болезнь. Несмотря на старания врачей и самого Петра, который лично составлял ему рецепты, Яков Федорович умирает. У Якова было три брата, тоже имевшие немалые заслуги перед Отечеством и Петром Великим лично. Так, Григорий Федорович Долгоруков в 1708 году, после измены Мазепы, председательствовал на выборах нового гетмана и добился избрания Скоропадского, верного России; в 1709 году покрыл себя славой в Полтавской битве; долго служил послом в Речи Посполитой, а в 1721 году тоже стал сенатором.

Неудивительно, что следующее поколение «клана» Долгоруковых считало себя наследниками соратников Петра не менее достойных, чем Меншиков. Двоюродные братья – дипломат Василий Лукич, посол России в Дании, а затем в Швеции, и Алексей Григорьевич, смоленский губернатор – тоже вскоре стали сенаторами. Причем Алексей Григорьевич – еще в 1726 году и по воле Меншикова. Тогда же он был назначен гофмейстером и вторым воспитателем царевича Петра. Это его сын, Иван Алексеевич, сделался ближайшим приятелем Петра II и во время болезни Светлейшего довершил «нехитрое дело» окончательного развращения «царственной особы» и отлучения Меншикова от юного царя-бездельника. После свержения Светлейшего князя Василию Лукичу и Алексею Григорьевичу, разумеется, нашлось место и в Верховном тайном совете.

Молодой гуляка Иван Долгоруков тоже не был обойден званиями и должностями. Скромный гоф-юнкер (буквально означает – «комнатный молодой человек», это 12-й класс из 14, имеющихся в Табели о рангах, наравне с фендриком, начинающим гвардейским офицером, и двумя ступенями ниже чина камер-юнкера, которым будет так обижен потом А. М. Пушкин, большего не удостоенный) делает стремительный скачок: в 20 лет он уже генерал от инфантерии, майор лейб-гвардии Преображенского полка, в котором сам Петр Великий был всего лишь капитаном.

Как видите, устранив Меншикова, Долгоруковы обрели огромную власть, какая им и не снилась в прошлые десятилетия. Впрочем, представители старой аристократии считали, что эту долгожданную власть они получают по праву.

Едва успев изгнать дочь Меншикова из царских невест, Долгоруковы организуют обручение Петра II с сестрой Ивана, 17-летней Екатериной Алексеевной Долгоруковой. Казалось, еще один шаг – и они сами породнятся с царем, свадьба была уже назначена на январь 1730-го, после крещенских праздников…

Кто же из них мог предвидеть, что 14-летний отрок, полный энергии, так застудится, принимая парад, посвященный водоосвящению на Москве-реке, что уже не оправится после болезни? Предположительно, переохлаждение в крещенский мороз наложилось на заражение оспой – болезнью, докатившейся до Москвы из далекой Сибири, как бы от могил Александра Даниловича и его дочери, первой царской невесты. Судьбы наши не чужды иронии…

Чем же ознаменован был короткий период (около двух с половиной лет) царствования Петра II и правления «верховников», его опекунов?

Что ж, описать этот период очень несложно. Петр Второй привычно развлекался, полагая, что со всеми делами империи и без него управятся князья Долгоруковы и барон Остерман. Но те, по всей видимости, решили наконец-то отдохнуть от государственной деятельности, благо никто их более не понукал, а ответственность за все державные дела лежала на внуке Петра Великого. «Я покажу, кто здесь император!» – ну, показывай…

Историк С. М. Соловьев приводит такие сообщения из писем иностранных посланников своим государям о состоянии дел в России: «…Все в страшном расстройстве, царь не занимается делами и не думает заниматься; денег никому не платят, и бог знает, до чего дойдут финансы; каждый ворует, сколько может. Все члены Верховного совета “нездоровы” и не собираются оздороветь и выходить на службу; другие учреждения также остановили свои дела; жалоб бездна; каждый делает то, что ему придет на ум».

Саксонский посланник Лефорт сравнивал Россию в 1728 году (полный год царствования Петра II) с кораблем, который носится по воле волн, а капитан и экипаж спят или пьянствуют. У этого наблюдения имеется два ракурса: с одной стороны – такое положение дел безрассудно и страшно, а с другой – можно только изумляться, какой запас прочности был заложен в этом корабле Петром Великим и лучшими его соратниками, такими, как Меншиков. «Непостижимо, как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны! – дивился саксонский посланник. – Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке… Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения».

Привыкшие к серьезной деятельности, но теперь отодвинутые от ключевых решений члены Верховного тайного совета – Апраксин, Головкин и Голицын – какое-то время выражали недовольство тем, что ни император не присутствует на заседаниях, ни Долгоруковых и Остермана почти никогда не застанешь в Совете, и каждый раз к ним нужно было посылать с дежурным офицером просьбы других членов Совета провести то или иное дело, доложить о чем-то императору. Но адмирал граф Ф. М. Апраксин в ноябре 1728 года умирает, а Дмитрий Голицын, назначенный президентом Коммерц-коллегии, махнув на все рукой, углубляется в свои «таможенные тарифы». Сын бедного дворянина, первый канцлер Российской империи Гаврила Головкин пока отмалчивается и лавирует.

Хоть корабль империи и держится на плаву, но ее армия и флот находятся в глубоком кризисе. Кажется, что стараниями «старой знати» в лице Долгоруковых столица перенесена в Москву лишь для того, чтобы государь не видел плачевного состояния военных фрегатов и шхун. Военная коллегия после ссылки Меншикова осталась вообще без президента. В армии уже не хватало амуниции, продовольствия, денежных средств. Большое количество младших офицеров пришлось уволить.

Армия пришла в такое состояние, что, когда весной 1729 года случился пожар в Немецкой слободе, гренадеры, присланные для его тушения, начали отнимать у хозяев домов ценные вещи, и только приезд юного императора остановил грабеж.

Петр Второй, хотя многими чертами характера и внешностью походил на великого деда (например, остроумием, упрямством, большой подвижностью), ни армией, ни флотом практически не интересовался. Строительство кораблей в этот период было вообще прекращено, на воду спускались только галеры – так что Швеция даже начала готовиться к войне, надеясь на реванш. Когда Остерман, спохватившись, начал все-таки тревожить императора вопросами военного флота, Петр II лишь отмахнулся, сказав: «Придет нужда употребить корабли, так выйду в море. Но я не намерен гулять по нему вечно, как дедушка».

Империя наводнилась разбойничьими шайками. Их предводители зачастую были выходцами из солдат и уволенных – из экономии – офицеров младшего звена. Грабежи на дорогах участились настолько, что в погоню за ними уже не высылались отряды. Так, в Алаторском уезде «лихие люди» сожгли усадьбу князя Куракина, принадлежащее ему село в 200 дворов и две церкви (одну на усадьбе, а вторую на селе). По сути, мы здесь наблюдаем первые ростки народного атеизма в России, ведь так не поступали даже казаки Стеньки Разина.

Разбойники, несмотря на небольшую численность шайки, решили занять и обложить данью сам город Алатырь, поскольку знали, что гарнизона в его крепости уже нет. По некоторым данным, шайка, собственно, и представляла собою бывший гарнизон Алатыря, которому перестали платить жалованье.

Наибольший размах подобные происшествия приняли в пензенской губернии и в Поволжье.

Неслыханных размеров достигли казнокрадство, взяточничество и коррупция на всех ярусах власти. Несмотря на это, в апреле 1729 года был упразднен главный карательный орган пост-петровской империи – Преображенский приказ.

Все реформы и преобразования Петра Великого, которым надлежало развиваться, попросту остановились. И когда в 1730 году в Петербург вернулся Витус Беринг, отправленный еще Петром Великим в экспедицию, и сообщил об открытии пролива между Азией и Америкой, никто даже не понял, о чем он говорит. Старое – забыто, новых идей – нет. Долгоруковых в начале января 1730-го занимала лишь предстоящая женитьба императора на их ставленнице. Та, которой не суждено было состояться.

Увлеченные своею мечтой, Долгоруковы даже в день смерти государя не опустили рук. По одной из версий, Алексей Григорьевич уговорил сына Ивана, который умел подделывать почерк юного царя, написать подложное завещание от царского имени, в котором Петр будто бы оставлял престол своей нареченной невесте Екатерине Алексеевне: сделать то, что приписывалось Меншикову…

Но Голицыны и Остерман (примечательно, что и часть Долгоруковых была на их стороне) на Тайном совете просто высмеяли эту авантюру. Ведь дочери Алексея Григорьевича ни минуты не довелось побывать на престоле и даже просто побыть венчанной женой – поэтому, даже если бы удалось доказать подлинность этого завещания, оно было бы, скорее всего, признано юридически ничтожным.

Тогда «верховники» начали искать компромисс между собой. Выработать решение, которое устроило бы всех, было не так-то просто. В итоге приняли предложение князя Дмитрия Михайловича Голицына: пригласить на престол Российской империи Анну Иоанновну, дочь старшего брата Петра Великого – Ивана, который царствовал совместно с Петром под опекой царевны Софьи. Ныне Анна Иоанновна была герцогиней Курляндской, вдовой герцога Фридриха-Вильгельма.

Надо сказать, предложение Голицына отличалось своеобразием, которое другими «верховниками» было оценено не сразу. Князь Дмитрий Михайлович предлагал, воспользовавшись удобным случаем, преподнося Анне скипетр и державу, в обмен потребовать ограничения ее власти некими «кондициями», которые должны были раз и навсегда узаконить всевластие Верховного тайного совета.

После понятных сомнений, сводившихся к вопросу – а выгорит ли это дело? удастся ли нам удержать такую власть? – Долгоруковы и Голицыны приняли активное участие в составлении текста «кондиций». Только осторожный Остерман уклонился: он, мол, «человек пришлый, и не ему в такие важные дела замешиваться».

С этим первым в российской истории «конституционном документом» в Митаву к герцогине курляндской отправился Василий Лукич Долгоруков лично. Там он, сославшись на пожелание якобы всего «русского общества», убедил Анну подписать «кондиции», согласно которым императрица без одобрения Верховного тайного совета не могла ни объявить войну, ни заключить мир, ни ввести новые подати и налоги, ни тратить казенные средства по своему усмотрению, ни произвести никого в офицерский чин выше полковника, ни наградить героя за труды и подвиги поместьем и иным имуществом. В общем, государыня отныне не могла сама без согласия «верховников» ни казнить, ни миловать. И даже вступить в новый брак или завещать престол тому или иному наследнику у нее не было права!

Возможно, надежду на успех внушало «верховникам» то, что они могли знать о характере вдовы. Или предполагать, как сказались на нем «плоды воспитания», полученного Анной в не самой счастливой домашней обстановке. С отцом ее, слабым физически и безвольным царем Иоанном, в семье считались мало, а царица Прасковья свою вторую дочь не очень-то любила. И хорошего воспитания она не получила. Кстати, наставниками Анны были брат Андрея Остермана – и иностранный танцмейстер. Она выучилась немецкому языку и на занятиях танцами обрела «телесное благополучие», но не более того. По-русски она писала плохо и безграмотно. До 17 лет Анна проводила время в основном под надзором дяди и тети, то есть Петра I и Екатерины, но Петр занимался племянницей мало, недостатков ее воспитания не выправил, а только ждал, когда ее можно будет выдать замуж с политической выгодой для России. Что и сделал (кто же знал, что Анна овдовеет так скоро).

Вдовство ее веселым не назовешь. Герцогиня Курляндская мало того что сильно нуждалась в средствах, но и досталась ей страна, на которую зарились все соседи – Россия, Швеция, Пруссия, Польша. Среди претендентов на правление Курляндией был, между прочим, и Меншиков. Но ближе к цели стоял побочный сын короля Августа II Мориц Саксонский, который даже прикинулся влюбленным в Анну Иоанновну, но Меншиков и петербургский кабинет эту комбинацию расстроил, чтобы не утратить влияния на Курляндию.

Привыкшая нуждаться в средствах, безвольная, обманываемая, с зависимым умом – «верховникам» такая кандидатура казалась как нельзя более подходящей для их целей.

Хоть Анна Иоанновна в Митаве и подписала этот документ, но по мере своего продвижения к столице России начала все ясней понимать, что «кондиции» – затея исключительно нескольких человек, а «мнения общества» они и не спрашивали. Более того, за два с половиной года пребывания самих «верховников» у власти, возле трона малолетнего царя, их успело возненавидеть все российское дворянство.

Проинформировать будущую государыню о реальном положении дел поспешили гонцы от бывшего генерал-прокурора Павла Ягужинского, от графа Рейнгольда Левенвольде (за которым, по сути, стоял Остерман) и от Феофана Прокоповича – архиепископа Новгородского и первого вице-президента Священного синода, явного сторонника и проповедника самодержавной власти.

Вскоре на сторону Анны как самодержавной императрицы встала и гвардия. «Верховники» совсем упустили из виду, что командир Преображенского полка Семен Салтыков, произведенный в этот чин Петром II за участие в свержении Меншикова, приходится довольно близким родственником Анне Иоанновне и, конечно, не упустит случая возвыситься еще более, защищая интересы будущей императрицы. (Напомним, матерью Анны Иоанновны была боярская дочь Прасковья Федоровна Салтыкова, выданная замуж за царя Ивана, который номинально царствовал вместе с младшим своим братом – Петром.)

И еще кое-что они упустили. Маясь в Митаве, Анна в поисках надежной опоры нашла ее в лице Э. И. Бирона. То есть совсем без советчиков не осталась. А с направлением ума Бирона Россия познакомится очень скоро…

15 (26) февраля 1730 года Анна Иоанновна торжественно въехала в Москву. В Успенском соборе высшие чины империи ей присягнули. Здесь Анна и ее тайные приверженцы поступили хитро: они решили не предпринимать резких действий против «верховников» до венчания Анны на царство. И, хотя в новой форме присяги многие прежние выражения, обозначавшие самодержавную власть государей, были исключены, однако – к изумлению «верховников» – были изъяты из текста и выражения, включенные ими: в частности, упоминания о небывалых правах Верховного тайного совета и об условиях, на которых соглашалась царствовать императрица. По сути, люди просто присягнули государыне Анне Иоанновне и своему Отечеству.

Все это происходило во многом благодаря ловкой закулисной режиссуре Остермана. Обладающий сверхъестественной интуицией, он почти мгновенно оценил все перспективы изменяющейся обстановки и решительно встал в ряды сторонников самодержавия: то ли устал уже Андрей Иванович от неурядиц в империи и понимал, что ни к чему хорошему «верховники» страну не приведут, то ли сознавал, что перевес сил сегодня на стороне традиционной власти. Граф Генрих Иоганн Фридрих, Андрей Иванович по-нашему, начал действовать настолько тонко, что вскоре практически возглавил «закулисное движение» приверженцев Анны. Он еще активнее привлек к своей игре церковную верхушку (прежде всего в лице Первенствующего члена Православного Российского синода Феофана Прокоповича), а также бывших соратников Петра Великого, оказавшихся не у дел при Петре II и «верховниках». Вместе они «великодушно» отвели от Анны Иоанновны опасность ограничения ее самовластия.

Еще накануне венчания на царство императрица приказала гвардии повиноваться Семену Андреевичу Салтыкову и только ему. После победы Анны Иоанновны он был произведен в полные генералы и назначен заведовать Московской дворцовой канцелярией (а другой из Салтыковых, Василий Федорович, родной дядя Анны, стал московским генерал-губернатором).

И 25 февраля (8 марта) 1730 года Анна Иоанновна разрывает «кондиции». Эта важная акция была организована так, что «представители всего российского дворянства» (среди них было множество гвардейских офицеров) явились во дворец и подали царице челобитную, в которой просили ее принять полное самодержавие, «благорассудно править государством в правосудии и в облегчении податей», а пункты «Кондиций» уничтожить.

Не лишено любопытства, что, когда Анна поинтересовалась мнением растерянных «верховников», те только начали кивать согласно головами. Очевидец замечает: «Счастье их, что они тогда не двинулись с места; если бы они показали хоть малейшее неодобрение приговору шляхетства, гвардейцы побросали бы их за окно». В тот же час Анна публично раздирает «Кондиции» и свое письмо об их принятии. 1 (12) марта 1730 года высшие чины империи и московский люд вторично приносят присягу Анне Иоанновне – как императрице и самодержице всероссийской.

Верховный тайный совет – «за ненадобностью» – упраздняется. Те его функции, которые действительно государству были необходимы, принимает на себя Кабинет министров, в котором доминирует Остерман.

В этот период граф Андрей Иванович достигает вершины своей государственной карьеры. Свою политическую власть во время царствования Анны Иоанновны он делил только с двумя людьми, тоже природными немцами – Эрнстом Иоганном Бироном, фаворитом императрицы, и генерал-фельдмаршалом Бурхардом Минихом.

Как же сложились судьбы «верховников», которые, предательски устранив от власти главного сподвижника Петра Великого, едва не погрузили за два с половиной года великую империю в хаос? По-разному. Но одинаково бесславно.

Наказание Василия Лукича Долгорукова поначалу обещало быть довольно мягким. В апреле 1730 года Анна Иоанновна назначает его губернатором Сибирским, но не успевает он доехать до Тобольска, как нагнавший его офицер зачитывает ему указ императрицы о лишении всех чинов и ссылке в деревню. Летом того же года Василию Лукичу из его поместья приходится переехать в Соловецкий монастырь.

Отец и сын Долгоруковы, Алексей Григорьевич и легкомысленный Иван Алексеевич, были в апреле 1730 года, одновременно с Василием Лукичем, сосланы вместе с семействами в тот самый Березов, где несколькими месяцами ранее скончался погубленный ими князь Меншиков. Алексей Григорьевич скончался там в 1734 году, участь же Ивана Алексеевича была еще ужаснее: в 1737 году императрице в Санкт-Петербург поступил донос тобольского подьячего о том, что ссыльный князь Иван, ведущий «жизнь небедную и вольную», предается кутежам и в подпитии хвастает местным людям о столичном житии, а главное – «лает непристойные и злодейственные ложные слова» об императрице Анне Иоанновне и ее обер-камергере Эрнсте Бироне.

«Слово и дело государево!» крикнуто – в 1738 году начинается следствие. Ивана Долгорукова доставили в Шлиссельбург, где под пытками, к удивлению следователей, он поведал даже о подложном завещании Петра II (и о собственной роли в его составлении, и о роли отца и других родственников). Уже этого было бы более чем достаточно… По обвинению в государственной измене 8 ноября 1739 года он был казнен четвертованием на Красном поле в Новгороде (с этой казни начинался наш рассказ) вместе с его дядьями.

Дмитрий Голицын, несмотря на то что именно он придумал злополучные «кондиции», после ликвидации Верховного тайного совета, в отличие от Долгоруких, не был даже сослан. Не исключено, что его участь смягчил тот бесспорный факт, что именно он предложил возвести Анну Иоанновну на трон. Поэтому Д. М. Голицын остался и членом Сената и спокойно проживал в своем имении Архангельское под Москвой до 1736 года, когда фортуна все же отвернулась от князя. Сначала под следствие попал его зять, замысливший заговор против государыни, а затем был арестован в возрасте 70 лет и Дмитрий Михайлович, как причастный к заговору. Он был заключен в Шлиссельбургскую крепость, где вскоре скончался (поговаривали, что князь был тайно умерщвлен).

Из стана «верховников», сановных лжецов и предателей Меншикова, дольше всех, пожалуй, играл в прятки с судьбой Остерман. В годы царствования Анны Иоанновны он занимал несколько важнейших государственных постов, в 1730-м вознагражден ею графским достоинством за заслуги в борьбе с влиянием «верховников». А после ее смерти, в 1740–1741 годах, даже стал на короткое время «некоронованным императором» России. Однако очередной дворцовый переворот, совершенный при помощи гвардии, положил конец и его карьере.

После воцарения Елизаветы Петровны граф незамедлительно был арестован и предан суду. Первое обвинение, предъявленное Остерману, заключалось в том, что он, подписав в 1727 году завещание Екатерины Первой и присягнувший исполнить его, свой долг не исполнил. Ведь в завещании было прямо указано, что по смерти Анны Иоанновны и «десцентов ее» (то есть прямых наследников) на престол должна взойти Елизавета Петровна «и десценты ее». Разумеется, Елизавета не могла простить графу его «забывчивости», в результате которой дочери Петра Великого путь к трону пришлось прокладывать себе гвардейскими штыками. В вину Остерману вменялось и сочинение манифеста о назначении наследником престола принца Иоанна Брауншвейгского. Всплыло и то, что он советовал Анне Леопольдовне выдать Елизавету за какого-нибудь иностранного «убогого» принца. «Русская партия», пришедшая с Елизаветой, не забыла Остерману и щедрость, с которой он при Анне Иоанновне раздавал государственные должности иноземцам, как оттирал отовсюду и даже преследовал коренных русских дворян.

В итоге Особой комиссией, в которую входили граф Ушаков, князь Трубецкой, генерал Левашов, князь Куракин и тайный советник Нарышкин, Остерман был приговорен к казни колесованием.

18 января 1742 года графа привезли на Васильевский остров, к месту казни, в простых крестьянских санях, в овчинной шубе и войлочном мужицком колпаке… Несколько гвардейских полков и толпы петербуржцев окружали эшафот. Остермана внесли на него на носилках (в заключении у него разболелась нога), усадили на стул, сняли колпак и парик. Затем опустили головой на плаху. Начали читать приговор, палач поднял топор…

На диво глазеющим, седой старик хранил ледяное спокойствие. Но он знал и об обещании, данном Елизаветой в ночь восшествия на престол перед иконой Спасителя – не казнить никого во все свое царствование смертной казнью. И о том, что сам приговор был нужен лишь для публики – поскольку «так требует справедливость», сказала императрица, при этом оговорившаяся, что ей «жаль жестоко поступать со столь знаменитым старцем».

Он знал, что палач отведет топор в сторону и опустит при объявлении высочайшего прощения. Елизавета Петровна заменила смертную казнь пожизненной ссылкой (и для Остермана, и для других привезенных к площади 12 коллегий виновных вельмож). Граф был лишен всех званий, должностей, наград и титулов. Лишен и всех «прав состояния», а состояние Остермана под конец его карьеры было обширным – несколько домов в Санкт-Петербурге и Москве, немало земель с крепостными и деревень под Москвой и в Лифляндии.

Остермана увезли в то самое Березово, где еще стояла выстроенная его жертвой, Александром Меншиковым, церковь, в которой графу предстояло во многом каяться перед Всевышним.

Андрей Иванович Остерман с женой прожил в Березове пять лет безвыездно, страдая от подагры. Умер 21 мая 1747 года. Его могила на Березовском погосте сохранялась долгое время и была утеряна только в XX веке.

Изучая дальнейшую историю Российской империи, нельзя не заметить, что урон, нанесенный державе устранением Меншикова, не исчерпывался двумя с половиной годами царствования беспечного мальчика и всевластия бездеятельного Верховного тайного совета. Целое десятилетие царствования Анны Иоанновны, которое едва ли произошло бы, останься Меншиков при власти, было ознаменовано скорее деградацией государственного управления, внешней и внутренней политики, депрессией во всем российском обществе, нежели прогрессом или важными победами. Бироновщина навсегда стала обозначением иностранного засилья в государственной жизни.

Российские историки, оценивавшие царствование Анны Иоанновны по свежим следам, единодушно рисуют Эрнста Иоганна Бирона, фаворита Анны, привезенного ею из Курляндии, как злого гения России – властителя крайне невежественного и корыстолюбивого. Убежденный русофоб Бирон, по свидетельству многочисленных авторов, видел свою задачу (как, впрочем, и Остерман, пусть оба и ненавидели друг друга) в обеспечении иноземцам господствующего положения в русском обществе и государстве. Казнокрадство небывалых масштабов, крайняя суровость как во взимании податей и с крестьян, и с русских дворян-помещиков, так и в размахе массовых казней, повергало русское общество в оцепенение.

Империей в то десятилетие управляли немецкие министры. Хотя Остерман или Миних выдвинулись на важные посты еще при Петре Великом, теперь они начали лидировать в лагере тех, кто был явно не на уровне петровских задач и традиций. При Петре иноземцы продвигались по службе, если проявляли выдающиеся навыки и дарования, теперь же иноземное происхождение само по себе становилось знаком «годности».

При Меншикове это было бы принципиально невозможно: уж кто-кто, а Александр Данилович прекрасно помнил, как после позорного поражения под Нарвой в первую кампанию Северной войны Петр повелел ускорить обучение офицерского состава из «коренных русаков» и комплектовать полки преимущественно ими. И не ошибся – как только большая часть офицеров и генералов стала русской, в Северной войне произошел «великий перелом». Разумеется, и Меншиков, вклад которого в разгром шведской империи был колоссален, это прекрасно понимал. Ни Остерман, ни граф Левенвольде, будучи людьми сугубо штатскими, не были тому свидетелями. Как знать, может быть, их искренне восхищала остзейская аккуратность Бирона, с которой «распиливалась» русская имперская казна. При этом фаворит Анны Иоанновны умело изображал поддельное уважение к православным обрядам. Чтобы замаскировать целенаправленное создание сети «агентов влияния» и построение «глубинного немецкого государства» параллельно русским институтам, Бирон вводит в кабинет министров Бестужева-Рюмина из старой русской знати, заявляя, что так стремится обуздать русофоба Остермана. Демонстративно поддерживает в Малороссии Шаховского, выступившего против Миниха. Чтобы отвести от себя подозрения в казнокрадстве, Бирон неоднократно публично отказывался от денежных даров как от государыни, так и от коллег. Подношения такого рода были тогда обыкновенным делом, но ему важно было прослыть бессребреником – лучшее прикрытие для коррупционера. А между тем один из первых русских историков (и один из младших сподвижников Петра Великого), В. Н. Татищев, весьма аргументированно обвиняет Эрнста Иоганна в эксплуатации лучших горных заводов России, да и практически всех русских промыслов в свою пользу. Через Мануфактур-коллегию во главе со ставленником фаворита, по убеждению историка, в западноевропейские банки выводились колоссальные суммы.

Ущерб от деятельности Бирона, Остермана, Курта Шемберга, а также многочисленных управляющих, поставленных ими на заводах, рудниках, мануфактурах и в промысловых департаментах (самые известные из них – Фохт и Бланкенгаген, но было много и иных – саксонцев, остзейцев, пруссаков) не поддается даже приблизительному определению.

Могли ли все это предвидеть радетели за «древнюю русскую славу» Голицыны и Долгоруковы, сооружая свой капкан для Меншикова, настоящего – по духу – наследника Петра Великого?

Желал ли граф Остерман, когда-то верный слуга Петра Великого, увидеть воочию все то, что сотворят с империей его коллеги «верховники», а позже – соплеменники Бирона? Понимал ли он, планируя свои первые интриги за спиной Меншикова, чем в итоге они обернутся?

Едва ли. Но история не терпит сослагательного наклонения. И как нам сообщает духовидец Данте, историк «неземной истории»:

«Кремнистая тропинка в ад, на которую я вступил, слепила глаза.

– Что это? – спросил я своего бесплотного проводника.

– Это дорожка вымощена благими намерениями, – сообщил он.

– Поэтому она такая ровная и так сияет? – спросил я.

– Да, но дело не только в этом, – отвечал мой спутник. – Ее укладывали Марк Витрувий Поллион и Филиппо Брунеллески».

Витрувий был великим теоретиком архитектуры, Брунеллески – выдающимся зодчим эпохи Возрождения, но никакое техническое мастерство создателей не может скрасить той единственной страшной точки, куда приведет путника такая дорога.

На русский язык это место из черновика «Божественной комедии» переводится обычно короче: «Благими намерениями дорога в ад вымощена». Думается, что самые великие строители государства Российского, такие как Петр I и Александр Меншиков, не принимали участия в укладке этой дороги – широкой, ослепительно сияющей, но ведущей к бедам. Они строили другую.

Эти слова из стихотворения Марины Цветаевой, написанного в тяжелом, чудовищно-непонятном и переломном для России 1918 году, как нельзя лучше отражают судьбу Александра Даниловича Меншикова.

Да, императоры, которым так преданно и верно служил Александр Данилович обрели не снега, а свои столицы.

Император Пётр Великий создал великий город, ставший столицей империи, и вместе со своей женой – императрицей Екатериной – покоится под сводами Петропавловского собора в городе, носящем его имя. Его внук император Петр ll похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля – древней столицы России. Каждый из них в отведенное им Богом и судьбой временем, законно правил огромной страной, умер в окружении родных и близких и с честью похоронен в усыпальницах русских царей.

Совсем по-другому сложилась жизнь Александра Даниловича Меншикова. Простой мальчик без всякой поддержки и социальных лифтов, благодаря только своей любознательности, упорству, трудолюбию, отваге и смелости, становится денщиком царя, солдатом, офицером гвардейского полка, кавалером самых престижных орденов, фельдмаршалом, первым светлейшим князем и первым губернатором России. Фактически руководит страной в период царствования Екатерины I и в начале царствования Петра II.

И… не погибает в битвах и сражениях, которых было немало. Не уходит из жизни в период славы и величия. А умирает в результате дворцовых интриг, в ссылке, в далеких сибирских снегах, оклеветанный и разжалованный. Похоронен в безвестной могиле, след которой затерялся в бурной истории нашего Отечества. Его именем не названы города и веси, ему было не суждено попасть в число выдающихся деятелей нашего государства, его фигуры нет на знаменитом памятнике «Тысячелетие России». И очень часто, на протяжении вот уже почти 300 лет, споры о его происхождении, грамотности и казнокрадстве затмевают главное в этой исторической личности – героизм, самоотверженность, преданность и патриотизм, черты, так присущие русскому человеку, солдату и созидателю.

Надеюсь, эта книга позволит читателю лучше узнать о делах и свершениях этого выдающегося человека.