В Петербурге начала XX века при загадочных обстоятельствах в пожаре погибла балерина. Архивист Анна пытается разобраться в деле, но чужая история становится ее собственной. Она видит сны, которые оживают в реальности. Куратор фонда Андрей Полозов, властный и притягательный, открывает ей тайну временной петли, единственный выход из которой — прощение и любовь.
Но если это ложь?
Если временная петля — всего лишь чужая версия событий?
Пока Анна пытается отделить собственную память от навязанной истории, становится ясно:
прошлое не повторяется.
Оно переписывается.
В этой книге есть:
- петля времени
- роковая страсть
- древняя тайна
- властный мужчина
- созависимые отношения
Это история не просто о родовой вине. Она — о петле, которая живет внутри нас.
Если вы проснулись с ощущением, будто ночью кто-то выгреб из камина пригоршню сажи и затолкал вам в горло — не ждите ничего хорошего ни от этого дня, ни от жизни вообще. Сказал бы кто-нибудь Анне эти слова, если бы только оставил невзначай записку на прикроватной тумбе или подкинул письмо в ящик стола – она была бы хоть немного готова к тому, что произойдет с ней потом. Впрочем, ее предупреждали, хоть и сильно позже. Но в той точке времени, где оказалась Анна, прошлое и будущее жмутся друг к другу, как мокрые воробьи на медном проводе. Но кому есть дело до мокрых воробьев в мартовском Петербурге?
Анна села, глотнула воздух. Комната была темна и неподвижна, только телефон мигал слабым светом. На экране — 08:18. Осталось мало времени: умыться, влить в себя чашку кофе и бежать в архив.
На кухонном диване сопел бывший муж Юра. Жилистая нога с беспокойными кривыми пальцами торчала из-под пледа, загораживая вход, как шлагбаум. Анна по-хозяйски сложила ногу на диван и расправила на спящем скомканный в районе бедер плед. Юра завозился.
— Доброе утро, — проскрипел он, потирая глаза.
Анна засыпала зерна в кофемолку, просыпав горсть мимо чаши.
— Кому как, — вздохнула она и положила палец на кнопку. — Прости.
Кофемолка взвыла, как раненый зверь. Юра поморщился, но на лице Анны не дрогнул ни один мускул. Когда шоу ржавой пилы закончилось, она насыпала две ложки кофе в турку, снова просыпав небольшую горсть мимо. Поставила на плиту, повернула рычаг. Конфорка зацокала и вспыхнула газовым пламенем. И только после этого она повернулась к Юре, который за это время успел пристроиться на подоконнике рядом с диваном и прикурить тонкий «Некст».
Кофемолка взвыла, как раненый зверь. Юра поморщился, но на лице Анны не дрогнул ни один мускул. Когда шоу ржавой пилы закончилось, она насыпала две ложки кофе в турку, снова просыпав небольшую горсть мимо. Поставила на плиту, повернула рычаг. Конфорка зацокала и вспыхнула газовым пламенем. И только после этого она повернулась к Юре, который за это время успел пристроиться на подоконнике рядом с диваном и прикурить тонкий «Некст». Анна подошла и взяла из его рук сигарету.
— Тебе надо завязывать с курением на голодный желудок, — она затянулась и вернула сигарету обратно. — Прости меня, Юр. Что выдернула вчера. Со мной такое впервые. Я не знала, кому звонить. Если только в дурку.
Анна подошла и посмотрела в окно.
— Тебе надо завязывать с курением на голодный желудок, — она взяла из его рук сигарету, затянулась и вернула обратно. — Прости меня, Юр. Что выдернула вчера. Со мной такое впервые. Я не знала, кому звонить. Если только в дурку.
— Перестань, за ночные кошмары еще никого на учет не ставили, — он махнул рукой, подчеркивая обыденность истеричных всхлипов бывшей жены в трубке в два часа ночи.
— Меня пугает, что это длится уже третью ночь. И с каждым разом они все реальнее.
— Может это что-то вроде панических атак? Я слышал, сейчас такое у каждого второго. Кому-то же из нас они должны были достаться.
Анна улыбнулась и смерила Юру взглядом. Надпись на его черной футболке гласила:
Ей пришла мысль, что Юра никогда не был в горах. Кажется, он вообще никогда не был заграницей. Но при этом она не знает ни одного человека, кому эти слова подходили бы больше, чем ему.
Кофе резко зашипел и вырвался через край, залил горькой пеной плиту и мгновенно погасил пламя. Анна рывком дикой рыси кинулась к плите, схватила турку и поставила на столешницу.
— Чёрт, — она отдёрнула руку.
Юра сразу оказался рядом и аккуратно взял её запястье.
— Обожглась? Есть что-нибудь в морозилке?
— Всё нормально. — Анна мягко высвободила руку. — Подержу под холодной водой и все.
Она включила кран и сунула под него руку.
— Ань, — он будто хотел сказать что-то, что долго хочет сорваться с языка, но никак не сорвется.
Она не откликнулась и продолжала смотреть на воду. Повисла невнятная тишина.
— Сегодня опять в архив? — Юра перевел тему, которую так и не решился открыть.
— Да. Сегодня планирую остаться допоздна. Хочется поскорее закончить с этим.
— Думаешь, кошмары из-за этих писем?
— Не знаю. Возможно.
Анна и Юра работали в Институте истории и культуры, в отделе архивных исследований. На днях ей поручили провести предварительную экспертизу найденного ящика с документами. XVIII век, женская переписка, принадлежавшая балерине Екатерине Вороновой. С первого взгляда — нецензурные пустяки. Любовь, ревность, клятвы, бесплотные девичьи фантазии. Сперва у Анны возникло безобидное дежавю, будто она уже читала все это раньше. Наверное, в юности, в глупых любовных романах для подростков. Но вскоре чувство переросло в необъяснимую тревогу, которая усиливалась с наступлением ночи.
— Возможно, на тебя просто действует сам архив. Говорят, месяц там приравнивается к году в сумасшедшем доме, — сказал Юра.
— Может быть. Люди там и правда работают странные.
Анна устало улыбнулась и отхлебнула из глиняной кружки, куда Юра успел перелить кофе из турки, пока ее рука была под водой. Она поморщилась — на языке остался горький привкус, — тот же, что и полчаса назад после кошмара, — будто кто-то подмешал ей пепел в кофе.
— Все мы, историки, с причудами, — сказал Юра. — Профессиональная деформация от общения с мертвыми.
— Наверное, поэтому мы и развелись. В семье должен быть хоть кто-то нормальный.
Юра усмехнулся, но Анна будто бы не шутила.
— Ладно, мне пора. Запасной ключ в верхнем ящике комода, у двери. Запри, пожалуйста, дверь, когда будешь уходить.
— Понял, Анна Львовна, — он отдал честь двумя пальцами. — Мне прийти вечером? Вдруг у тебя опять…
— Не надо, — отрезала она резко, но тут же смягчила тон. —Ты же не можешь до конца жизни носиться с моими проблемами. У тебя есть своя жизнь. А мне нужно учиться справляться самой.
—Ну ты звони, если учеба не заладится, хорошо? Мне не трудно, правда.
— Спасибо, Юр. Я ценю.
Она вышла в прихожую, взяла сумку и накинула шерстяное пальто. Юра вышел за ней.
— Хорошего дня, Ань.
— Спасибо. И тебе.
Она закрыла за собой дверь, и в замке тихо щёлкнул металл.
Тусклые лампы мигали и гудели под потолком архива. Холодный воздух пах пылью, сухими чернилами и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым. Анна притормозила у поста охраны, пытаясь вспомнить, где прежде чувствовала этот запах, но он уже растворился, не оставив памяти зацепок.
Она показала пропуск, прошла по длинному коридору, где стены были заставлены металлическими шкафами — ровные ряды, надгробья без имён. Тишина стояла густая, вязкая. На столе у окна её уже ждал серый архивный ящик, перевязанный бечёвкой: неровный узелок, словно завязанный дрожащими в отчаянии пальцами.
Анна надела перчатки и села. Сердце билось чаще обычного, будто торопило — как это бывает после жженого кофе на голодный желудок. Она потянула за бечёвку — перевязь хрустнула, крышка распахнулась.
Письма лежали густым плотным слоем, пожелтевшими телами друг на друге, как мёртвые птицы под снегом. Бумага выглядела хрупкой, крошащейся, но запах был неожиданно живым — снова тот, что она почувствовала на входе. Лавандовый, тёплый, будто только что распахнули дверь в гримёрку старого театра.
Анна вдохнула глубже — и в воздухе что-то дрогнуло. Перед глазами вспыхнуло короткое, острое видение: белый круг света на досках сцены, шелест атласа, горячий воздух, рев зала. Лицо в профиль — размазанное, почти прозрачное, но глаза горят, как угли. Анна хлопнула ресницами — и сцена растворилась.
— Какой-то фильм вспомнился, что ли? — спросила она сама у себя шепотом.
Она взяла верхнее письмо и раскрыла. Строки были написаны тонкими чернилами, почерк нервный и наклонённый, как травинки под ветром.
Перечитала. Она была уверена, что видела это письмо вчера, но ощущения изменились —будто текст стал тяжелее, гуще, ближе к телу.
Скрип двери разрезал тишину. Анна вздрогнула и обернулась.
В проёме стоял мужчина с прямым, резким лицом, будто вырезанным из мрамора. Крошечные капли воды усеивали его с головы до ног — гладкие темные волосы, черное пальто кожаные ботинки и пол вокруг них. Он принес с улицы холод и запах мокрого камня – и от этого в архиве повеяло свежестью.
— Анна Львовна? — спросил он.
Она молча кивнула.
— Полозов Андрей Алексеевич, куратор фонда, — он подошёл ближе, не торопясь. — Мне сказали, вы работаете с коллекцией Вороновой.
Он протянул руку — она сняла перчатку и пожала его пальцы. Ладонь была холодная, сухая. Внутри что-то болезненно дёрнулось.
— Да. С понедельника, — ответила она. — Экспертиза предварительная. Попробую определить ценность комплекса.
— Ценность всегда субъективна, — Полозов произнес эту простую мысль так, будто кто-то должен был ее за ним записать. — Иногда важнее не то, что написано, а зачем.
Анна выдохнула глухую короткую усмешку — беззлобную, но ироничную.
— Я рассмешил вас?
— Нет, просто не люблю патетику. Предпочитаю факты.
— Это забавно, — сказал он тихо. — Раньше вы были другой.
— Раньше? — Анна удивлённо подняла брови. — Не помню, чтобы мы встречались.
Он смотрел на нее, будто не сказал ничего необычного. Анне показалось, что он что-то ищет в её глазах.
— Вы уверены? — спросил Полозов.
Мраморное лицо не дрогнуло. А вот уверенность Анны пошатнулась – хоть она и старалась не подать вида, но дрожащий контур зрачков ее выдавал. Зато теперь Полозов дал ей право рассмотреть себя получше — и она им воспользовалась. Вспоминая, где они виделись раньше, она мысленно перебирала события прошлого. Но человека по имени Андрей Полозов не было ни в одном из них. И все же, на его вопрос она не могла ответить утвердительно.
— Простите. Наверное, мне показалось, — сказал он спустя недолгую, но вязкую паузу.
Он мягко улыбнулся и жесткие линии его силуэта будто тоже смягчились. Анне показалось, что даже воздух, еще мгновение назад холодный и натянутый — разрядился и потеплел.
Полозов взял одно из писем. Не то, что было у неё в руках, а следующее, из пачки.
— Если понадобятся дополнительные материалы — обращайтесь, — продолжил он. — Я буду в соседнем кабинете. С этими письмами нужно быть осторожнее.
Она не успела спросить, что он имеет в виду — он уже повернулся и вышел. Дверь тихо закрылась.
Наступила тишина — такая полная, что Анна услышала собственный пульс.
Она снова взглянула на письмо. Прямо под последней строкой, аккуратно, тем же почерком, но чуть темнее, чем вчера, появилась новая фраза. Анна была абсолютно уверена, что её не было.
Её пальцы задрожали. Она моргнула — и на секунду показалось, что буквы дрогнули, будто написаны свежими чернилами.
В фойе Института стоял автомат с кофе — черный пластиковый гроб с облезлой серебряной панелью. Он не работал уже семь лет, но никто его не выбрасывал. Сначала говорили, что придёт мастер. Потом говорить перестали, но продолжали верить. А потом просто привыкли, что он просто есть, как чучело волка в краеведческом музее.
Каждое утро кто-нибудь всё равно пытался нажимать на кнопку «латте». Сегодня этим «кто-нибудь» оказалась Анна.
Она смотрела, как экран автомата вспыхнул зелёным. Из внутренностей машины вывалился одинокий пластиковый стаканчик и покатился по полу, оставляя дребезжащий след.
— Аннушка, ну ты чего? Он же не работает, — рядом остановилась секретарь отдела, Татьяна Андреевна, маленькая женщина с прической-одуванчиком и пакетом, полным банками с домашней аджикой, которые она постоянно кому-то приносила.
Анна обернулась с пустым взглядом, будто только что очнулась после гипноза, и вежливо улыбнулась.
— Показалось, что в нем появились признаки жизни.
— Да ну что вы, — махнула рукой Татьяна. — Он как наша аспирантура. Только делает вид.
И ушла, звякая банками.
Анна осталась с автоматом один на один. И вдруг ей показалось, что от автомата потянуло гарью, а экран моргнул еще раз. Очень быстро — как мигает лампочка, когда в доме делают проводку. Она моргнула в ответ, но автомат погас уже навсегда.
В конце бледно-желтого коридора Анну ждал профессор Брагин, заведующий кафедрой истории XVIII века. Дверь была приоткрыта. Она постучала кончиком пальца.
— Входите, Анна Львовна, — раздался изнутри голос, низкий и уверенный, как голос диктора старого радио.
Брагин сидел за массивным столом, заваленным книгами и картотечными ящиками. Ему было не больше пятидесяти, и глаза его были светлыми и ясными, а ум – острым и цепким. Но его длинные коричневые пальцы будто старели быстрее, чем он сам. Вероятно потому, что им слишком часто приходилось отпирать ржавые замки истории. Брагин аккуратно, как десертную ложечку, держал ими лупу и рассматривал хрупкий желтый документ, прищуривая глаза через толстые линзы очков.
— Вы хотели меня видеть, — сказала Анна.
— Хотел, — он откинулся в кресле и переплёл крючковатые пальцы. — Расскажите, как продвигается работа.
Анна колебалась. Она знала, что не нужно говорить про запах лаванды, про кошмары, про дрожь воздуха. Но ей нечего было сказать, кроме этого.
— Медленно, — наконец ответила она. — Письма сложные. Эмоциональные. Но пока, если честно, ничего исключительного.
— Пока, — повторил он, будто ставя закладку в её словах. — Понимаю. Но вы должны знать: этот комплекс — потенциально одна из самых значимых находок за последние десятилетия.
— Письма балерины? — Анна приподняла брови. — С художественной ценностью… возможно. Но научной?
Брагин едва заметно усмехнулся уголком рта — не так, как улыбаются, когда шутят, а как улыбаются, когда уже знают правильный ответ.
— Да-да, именно письма балерины. Но дело не в романтической переписке, Анна Львовна. Воронова была связана с очень влиятельной фигурой своего времени. И с одним событием, которое тогда вызвало большой резонанс. То, что нам удалось идентифицировать автора писем, — уже редкость. Но если удастся восстановить обстоятельства её гибели… Исторический след может быть значимым.
Он выждал паузу.
— Для института это возможность, которая не повторится. — Он говорил мягко, вежливо, но каждое слово ложилось точно, как гвозди. — Мы боремся за финансирование, за право вести дальнейшие исследования. Если вы справитесь — это будет весомая статья в общий актив. Для всех нас.
Анна кивнула, но руки у неё дрогнули под столом.
— Я постараюсь, — сказала она.
Брагин наклонил голову чуть набок — жест, похожий на внимательность, но слишком выверенный, чтобы быть искренним.
— Нам нужно быть уверенными, Анна Львовна. — Он говорил тихо, почти заботливо. —Такие материалы не ждут, и их заберут другие, если мы позволим себе сомневаться.
Анну обдало холодом, хотя в кабинете было тепло.
— Анна Львовна, — он смягчил тон, будто заметив собственную резкость. — Архив — штука непростая. Особенно, когда речь идёт о сильных эмоциях. Хотите — возьмите небольшой перерыв. Но не затягивайте, прошу. Время очень чувствительно к промедлению.
Он улыбнулся — без тени укора.
Она поднялась, и в этот момент рукав рубашки чуть сдвинулся, обнажив запястье. На коже, там, где утром обожглась, проступила странная отметина — не ожог, а будто след чернил. Тонкая чёрная линия, похожая на штрих, который ставят на письмах, чтобы отметить место, где нужно сделать паузу.
Анна резко опустила рукав.
Брагин ничего не заметил.
— Жду ваших записей к концу недели, — сказал он, уже опускаясь к бумагам.
Анна кивнула и вышла.
Коридор встретил её сухим сквозняком и слабым звоном вентиляции. На секунду ей показалось, что воздух рябит — как экран старого телевизора, когда пропадает сигнал.
Анна подошла к большому окну, и стекло выдохнуло холодом. Во дворе медленно кружил редкий мокрый снег, липнущий к асфальту. У входа в институт стоял Юра. Он кого-то ждал.
Через минуту к нему подбежала девушка в пальто цвета сгущеного молока. Юра улыбнулся — той своей редкой, мягкой улыбкой, от которой всегда светлело внутри, — и обнял её. Они тихо рассмеялись. Девушка подняла воротник и что-то сказала, и её смех прозвенел — лёгкий, широкий, как ветер с вершины, на которую Анна никогда не забиралась.
Девушка не была похожа на нее. Не была красивее, и некрасивее тоже. Но Анне показалось, что это версия ее самой. Та, кем могла быть она, если бы у нее не сводило запястья, когда кто-то кладет ей руку на плечо или хочет обнять. Если бы в солнечный день она распахивала окна, а не опускала шторы. Если бы она верила, что кофе в автомате появится. Если бы мир не казался ей угрозой.
Она ожидала почувствовать боль. Но внутри было тихо, ровно и пусто — как в зале театра за минуту до того, как вспыхнет кулиса.
У дверей архива курил круглый мужчина в куртке цвета капиллярной крови. Дымящийся флаг Японии, раскаленная бомба с подожжённым фитилем. Ветер трепал рыжие волосы, в стакан без крышки капал дождь, руки покраснели и обветрились от холода. Но ему это не мешало. Безусловное умиротворение. Прочная внутренняя опора, непоколебимая основательность. Этот человек будто стоял здесь, чтобы напоминать сотрудникам архива, что за пределами зыбких коридоров прошлого есть монолитная реальность.
В архиве настоящее рассыпалось, стоило переступить порог. Там душила тугая тишина, будто где-то репетировали музыку, которую никто не слышал. Свет в лампах дрожал, пуская по стенам и столам нервную рябь. Уже неделю Анну мучили кошмары, от чего здесь ее не покидало ощущение, будто мир вокруг — продолжение затянувшегося сна.
Анна провела рукой по крышке серого ящика. Бумага под пальцами была сухая, но от прикосновения отозвалась теплом. Она наклонилась ближе — запах лаванды ударил остро, как спирт в царапине.
Анна надела перчатки и принялась за работу.
— Что за чушь…
Она не понимала ни смысла, ни адресата этих строк, но почему-то от них внутри все заледенело. Кого и о чем Екатерина пыталась предупредить?
Она вспомнила о письме, в котором в прошлый раз будто бы была дописана новая строка. В тот день она списала увиденное на истощенную кошмарами психику и усталость. Но теперь взгляд вновь скользнул по коробке с уже обработанными конвертами. Ей хотелось открыть письмо еще раз, убедиться, что с ним все в порядке, что это всего лишь ее воображение. Но не знала, что успокоило бы ее: то, что эти слова все еще написаны, или наоборот — если их нет и никогда не было?
Анна откинулась на стуле и вновь посмотрела на коробку. Смотрела долго и вдумчиво, взвешивая что-то.
— Черт, что за глупость, — наконец сказала она и резким движением подвинула коробку к себе.
Она узнала конверт сразу, хоть он и мало чем отличался от остальных: бумага, истончившаяся на сгибах, пятна старых чернил. Но один край был чуть тронут огнем — будто кто-то подносил к нему спичку и тут же одернул, передумав сжигать. Анна открыла конверт и пробежала глазами по тексту. Последняя строчка была на месте, но будто звучала иначе:
— Дым?
Анна нахмурилась, вспоминая дословно, что было написано в прошлый раз. По спине скользнул холод. Она вздрогнула, и воздух за спиной изменился — будто кто-то резко переставил мебель. Не шаг, не скрип — просто присутствие, как спад давления перед грозой.
— Вам не холодно, Анна Львовна?
Анна обернулась.
Полозов стоял рядом — так близко, что ей пришлось отступить на полшага. Без пальто, в темном свитере, который подчёркивал прямую линию плеч. Ей показалось, что по его щеке скользнула тонкая полоска воды, будто он только что шагнул под навес с дождливой улицы. Моргнула — и след исчез, как шальная тень.
— Все в порядке. Не услышала, как вы вошли, — сказала Анна слишком быстро.
— Я давно здесь.
Звук его голоса эхом обнял стены кабинета, будто в этом «давно» упакована вечность. От него пахло сухой древесиной, холодным железом и дождем — запах старого театра, оставшегося без зрителей.
— Вы продолжаете работать с Вороновой, — сказал он, не спрашивая.
— Да. Сегодня… — она замялась, — сегодня почему-то тяжело.
Он не ответил сразу — просто провёл взглядом по её лицу.
— Сны? — наконец спросил он тихо.
Анна кивнула, едва заметно. Признание неожиданно облегчило дыхание.
— Это нормально, здесь такое случается, — сказал Полозов. — Архивы достают из нас то, что прячем глубже всего.
Интонация не была ни мягкой, ни сочувственной. Холодная, хирургическая констатация.
— Нормально? Нормально, когда… — она запнулась, прикусила слово. — Когда тебе каждую ночь снится пожар и кажется, будто ты сама в нем горишь?
Полозов слегка наклонил голову. Он слушал ее внимательно, но еще внимательнее — смотрел. Наблюдал за движением ее губ, ловил искры эмоций в глазах.
— Не беспокойтесь, Анна Львовна, — сказал он. — Это всего лишь сны. Многие через это проходят, не придавайте им избыточного значения.
Анна сжала конверт сильнее. Бумага хрустнула в пальцах.
— Есть ощущение, что эти письма… — Анна вдохнула, пытаясь подобрать слово. — Пишут прямо сейчас.
Он поднял брови чуть-чуть — почти неуловимо.
— Вероятно, вы просто слишком долго читаете этот текст. Привыкли к лексике. Молодые историки часто теряют границы между прошлым и настоящим.
— Дело не в лексике… — она хотела сказать ему о дописанных строках, но поняла, что все равно не сможет ничего доказать. — Вы чувствуете запах?
Она протянула Полозову конверт. Он не взял его. Только чуть склонил голову, продолжая смотреть ей в глаза.
В ту же секунду в воздухе что-то щёлкнуло — лампа над столом вспыхнула и мигнула. Анна резко повернула голову: свет дрожал, как пламя свечи в сквозняке.
Она снова посмотрела на письмо — и ей на миг показалось, что чернила сверкнули влажным блеском. Текст не изменился, но Анна заметила неосторожную линию в углу листа, будто перо сорвалось с руки.
Полозов не отводил взгляда.
— Я чувствую только запах вашего парфюма.
— А лаванда? —спросила она.
Он улыбнулся.
— Точно. А я все голову ломал, что это за ноты. Лаванда. Необычный выбор.
Их взгляды столкнулись, как два лезвия. Полозов медленно выпрямился.
— Может быть, вас волнует что-то еще?
Анна сжала губы, сдерживая исповедь во всем, что ее сейчас по-настоящему волнует.
— Все в порядке, спасибо, — а это она сказала вслух. — Возможно, я правда все принимаю слишком близко к сердцу.
Полозов улыбнулся, и Анна почувствовала в груди жаркую вспышку. В его улыбке было что-то близкое, теплое, но она не успела понять, что именно.
— Скажите, Анна Львовна, — произнёс он, будто продолжая деловой разговор, — вы давно в экспертизе?
— Достаточно, — коротко ответила она.
— Вам нравится?
Вопрос прозвучал слишком личным. Анна прищурилась.
— Простите?
— Архивы, пыль, чужие истории. Это же не про вас.
Анна усмехнулась.
— Вы сейчас шутите?
— Нет.
Он смотрел спокойно, но в глазах его едва заметно сверкнула искра. Анна не понимала, что она значит. Провокация, игра, интерес? Ей вновь показалось, что она видела этот взгляд раньше, но она все еще не могла вспомнить, где и когда.
— Я историк, — ответила она. — Потому что наблюдать мне интереснее, чем участвовать.
— Не верю.
Это было сказано мягко, почти лениво.
— Вы меня совсем не знаете.
— Не нужно знать вас, чтобы это видеть, — ответил он.
— Что именно?
Он чуть наклонил голову.
— Вы из тех женщин, на которых все смотрят, когда они заходят в комнату. И замолкают, когда говорите вы.
Анна коротко и сухо рассмеялась.
— Это не так.
— Просто вы этого о себе еще не знаете. Но скоро поймете.
Анна не сразу нашлась с ответом. Сперва ей хотелось возразить, но что-то внутри очень хотело согласиться.
— Любите говорить загадками?
— Просто хорошо разбираюсь в людях, — ответил он легко.
Она опустила взгляд на письма, стараясь вернуть себе контроль.
— И что же ещё вы «видите»?
Он помедлил, будто взвешивая.
— Вы выбрали архив не потому, что вам интересно прошлое. А потому что боитесь познакомиться с собой настоящей.
Её пальцы замерли, а сердце забилось быстрее.
— А вы часто так разговариваете с малознакомыми женщинами? — спросила она, стараясь вернуть лёгкий тон.
— Нет.
— Почему же со мной решили попробовать?
Его взгляд потеплел едва заметно.
— Испытываю досаду, когда люди так безжалостно лгут сами себе.
Анна усмехнулась.
— Вы пытаетесь мне льстить?
— Я не выношу лести, — сказал он спокойно.
И именно в этой уверенности было что-то обезоруживающее. Она почувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее. Слишком быстро для деловой беседы.
— Продолжайте, — сказал он. — Вы ближе, чем думаете.
И ушёл так же тихо, как появился — скользя через дверь, не издав ни звука.
Анна осталась стоять. Пульс бился под кожей, как пойманная птица. Она подняла ворот стальной рубашки к лицу и вдохнула. Она никогда не пользовалась парфюмом.
За три года в Петербурге Анна так и не привыкла, что билеты в общественном транспорте надо сохранять до конца поездки. В ее родном городе автобусов не было — только междугородний маршрут в областной центр. Там все было просто: заплатила водителю, смяла билет и бросила на дно сумки. В Петербурге из-за этой привычки Анна часто раздражала контролеров, пока искала в куче мусора нужную бумажку.
— Девушка, билетик, — раздалось сверху.
Рядом выросла приземистая фигура в багровой жилетке «Горэлектротранса» с черными пружинами вместо волос. Анна автоматически погрузила руку в сумку, вглубь рыхлого археологического слоя из чеков и фантиков. Привычным извиняющимся взглядом она смотрела на контролершу, но в этот раз грозные глаза Цербера вмиг наполнились благоговением на грани восторга.
— Вы… — мечтательно то ли спросила, то ли предположила контролерша.
— Я? — переспросила Анна.
— Представляете, только вчера взяли с супругом билеты на «Эолову арфу».
В подтверждение своего изумления (хоть и неясно, по какому поводу) она положила распахнутую ладонь на грудь, и Анна заметила крупные кольца с янтарем и яшмой, изящными и очевидно недешевыми. Да и сами пальцы были белыми едва тронутые возрастом, будто женщина не работала ни дня в своей жизни.
– Я вас поздравляю, — выдавила Анна с недоумением.
По крыше что-то громыхнуло, свет в салоне погас и через секунду загорелся вновь. Трамвай остановился.
— Приехали! — послышалось из кабины водителя.
Анна посмотрела в окно – ее остановка. Удачно. Снова повернулась к контролерше, чтобы продолжить беседу, но та уже растворилась в толпе пассажиров.
— С ума все что ли посходили сегодня, — проговорила Анна и вышла из трамвая.
Возле дома грелся белый фургончик с помятой дверью – светлое пятно в сумрачной тьме двора с блеклыми фонарями. Вокруг расхаживала соседка Василиса, поколачивая по шинам грязным ботинком. Все соседи знали: если потянуть ее за шиворот серой куртки, обязательно прочитаешь какую-нибудь дорогую надпись. Анна общалась с ней почти каждый день, но до сих пор не знала, кем она работала и почему, при очевидной состоятельности, Василиса ездит на битом фургончике. Она производила впечатление человека, у которого все идет по плану. Это так притягивало и утешало, что никому не было интересно, что это за план.
— Слышишь, стучит? — Василиса наклонилась к капоту, прислушиваясь к двигателю. Она никогда не здоровалась с Анной, просто начинала разговор с середины.
— Я ничего в этом не понимаю, — ответила Анна, для приличия тоже чуть склонившись над машиной.
— Да кто тут понимает. Проще в автосервисе раскладушку поставить.
Она распрямилась и широко улыбнулась Анне.
— Ну ты чего, Анют? Смурная какая-то.
— Плохо сплю, — Анна пожала плечами.
Василиса наклонила голову и прищурилась.
— Мне тут первая свекровь зелья своего наварила, из черноплодки. Сыновья у нее поганые получаются, зато наливки варит волшебные. Стопочка на ночь — и сплю, как младенец.
Василиса улыбнулась еще шире, льдистые голубые глаза сверкнули искрами, прядь светлых волос упала на лицо из небрежного пучка на макушке. Потрясающей красоты женщина, алмаз в алюминиевой оправе.
— Спасибо, может зайду сегодня, — Анна устало улыбнулась в ответ.
Василиса присмотрелась еще пристальнее.
— Не, мать. У тебя лицо в цвет моей куртки. Надо краски нагнать. Садись.
Она открыла пассажирскую дверь. Анна удивилась, как легко подчинилась. Будто белый фургон и горечь черноплодной рябины — единственное, что способно вернуть себя в чувство.
Василиса достала из кузова полуторалитровую пластиковую бутылку с фиолетовой-черной жидкостью.
— Пей, прям из горла. Не бойся, она не крепкая.
Анна открутила крышку, вдохнула.
— Я тут с Юрой в подъезде столкнулась, — сказала Василиса.
— Мы Юрой мы просто дружим, — ответила Анна, предугадывая вопросы. — Он просто приезжал…помочь. Мне было нехорошо.
— Ну да, дружите. Что-то мне подсказывает, что он так не думает.
Обе женщины усмехнулись. Анна повела пальцем по крышке на бутылки, будто наматывая мысль на палец – то ли подбирала слова, то ли обдумывала, стоит ли вообще что-то говорить.
— Я так хотела, чтобы он меня отпустил, — наконец, заговорила она. — А теперь, когда он это сделал, мне стало страшно.
— Тебе просто надо другого мужика найти. Есть кто на примете?
Бутылка хрустнула в руках Анны.
— Ну ты еще спроси, нравится ли мне кто-нибудь в школе, – сказала она с доброй усмешкой.
Они засмеялись.
— Ой, ладно, — Василиса махнула рукой. — Клещами из тебя ничего не вытащишь. Не хочешь — не говори. Пей давай и домой отсыпаться.
Анна сделала глоток. Наливка действительно была хороша — терпкая, сладкая, чуть вяжущая. Вкус был знакомым, как бабушкино варенье летом в деревне, как воспоминание о запеканке из школьной столовой. Только вот откуда она знала именно этот вкус — вспомнить не могла. Она отхлебнула еще глоток, побольше. Наливка обожгла горло.
— Хороша, скажи?
Анна кивнула и ощутила, как кровь подступила к щекам. Воздух стал густой, как горячий сироп. Лобовое стекло дрогнуло, и Анна увидела отражение. Не свое. Высокий пучок, украшенный нитью жемчуга. Узкое лицо. Белая талькованная кожа.
В нос ударил запах гари, салон затянуло дымом. Анна машинально схватила ручку двери и тут же одернула — пластик был раскаленным, на грани плавления, как ручка сковороды в духовке.
— Аня, ты чего? —Василиса взяла ее за плечо.
Анна обернулась и дым рассеялся. Запаха не было. В лобовом стекле не было видно отражения. Только грязный снег, освещенный фарами. Василиса потянулась к пассажирской двери и потрогала ручку.
— Ты белку что ли поймала?
Анна механически кивнула.
— Давно не пила. Говорят, с таблетками мешать нельзя.
— Какими таблетками?
— Да любыми.
Василиса моргнула, Анна моргнула в ответ. Ни один мускул на их лицах не дрогнул.
— Я пойду. Спасибо, Вась. Мне правда полегчало.
— Давай, иди. Заходи, если что, — Василиса сглотнула и ничего не смогла больше сказать.
Анна вышла из фургона, холодный воздух ударил в лицо. Она пошла к дому, стараясь сохранить твердый шаг, но ноги с трудом слушались. В глазах щипало то ли от ветра, то ли от подступивших слез. Слез страха и бессилия перед безликим кошмаром, который пришел в ее жизнь.
Дверь подъезда распахнулась, на улицу вышел Юра — в расстегнутой тёмно-зелёной парке, с рюкзаком на одно плечо.
— Я у тебя в тот день наушники оставил. Звонил, а ты недоступна. Заехал на удачу, а ты… Ты что-то поздно.
Анна достала из кармана пластиковый белый кейс, который прихватила утром, но забыла отдать Юре в институте. Юра взял наушники, не сводя глаз с Анны.
— Ань… ты что, плачешь? — тихо спросил он.
— Нет, — Анна вытерла щёку ладонью — Просто… ветер.
Юра посмотрел мимо неё — на фургон Василисы, на её стоящую в дверях фигуру.
— Ты пила? — осторожно.
— Да что ты ко мне прицепился? — сказала Анна слишком резко, сама испугавшись, как это прозвучало.
Он моргнул.
Терапевтическое, спокойное Юрино выражение — то самое, из-за которого ей всегда хотелось обнять его — дрогнуло.
— Я не прицепился. Я переживаю. Это… нормально, по-моему.
— Нормально? — Анна коротко усмехнулась. — Юр, ну правда… Тебе не нужно это все делать. У тебя своя жизнь. Живи её.
— Я живу, — его голос стал жестче, что случалось с ним редко. — Просто не всегда получается. Особенно когда тебе звонят посреди ночи, захлебываясь соплями.
Слова звучали, как жгучая пощечина. Но Анна приняла ее, как заслуженную.
— Это было ошибка. Больше не повторится, извини.
Они стояли напротив — два человека, которые ещё несколько дней назад делили кухонный дым и горький кофе, — и теперь между ними была пустота и мокрый снегопад.
Юра вздохнул, переступил с ноги на ногу.
— Ладно. Пока.
Он хотел коснуться её плеча, но передумал — это было видно по лёгкому движению кисти, по микросекунде колебания. Он кивнул и пошёл к двору.
Анна стояла, пока звук его шагов не растворился. Только тогда заметила, что сдавливает в пальцах ремешок сумки так, будто собирается броситься в бой.
Она поднялась по лестнице, зашла в квартиру и, не включая свет, села на кухонный диван и откинулась на спинку. Через минуту она провалилась в глубокий и крепкий сон. Впервые за последнюю неделю.
Под бронзовым куполом сгустилась тьма. Висела над залом плотным облаком, готовым сорваться в любой момент.
Анна стояла в самом центре сцены. В пуантах и в тонкой белой сорочке. В зале сидели всего несколько человек. Они не двигались, даже не дышали. Застывшие белые лица в рытвинах, похожие на выщербленный гипс.
Где-то сбоку дрогнул свет. Анна повернулась — вокруг тянулась пустота. Раздался глухой звук натянутых до предела струн.
— Катя… — раздался шепот откуда-то сверху, и снизу, и отовсюду сразу и ниоткуда вообще.
Она не знала, кто произнес это имя. Но знала, что имя — ее.
— Не бойся. — бархатный мужской голос. — Я рядом.
Свет дрогнул снова, ярче. Проступили очертания декораций — бархатный занавес, картонная дворцовая комната за спиной. Справа — силуэт рояля с бокалом красного вина на крышке.
Луч света упал на рояль. Вино блеснуло темным аметистом. Дым поднялся внезапно, будто кто-то вытолкнул его. Запах гари стал едким, обжигал ноздри, осушил горло. Анну схватил приступ громкого болезненного кашля. Она подбежала к роялю, схватила бокал и осушила парой больших глотков. Язык связало терпкой горечью. Черноплодная рябина. Она уже ощущала этот вкус недавно. Где это было — во сне или в реальности? Где она сейчас?
Оранжевое пятнышко огня вспыхнуло на занавесе и взметнулось вверх. Анна побежала к краю сцены — но спуститься было невозможно. Ни лестниц, ни проходов. Только пустой провал в темный партер. Сцена висела над ним, как остров.
Вдруг запястье пронзила чудовищная боль — прежде во снах она не ощущала ее так остро. На коже проступил ожог, тот самый, от турки. Теперь он горел, как уголь под кожей.
— Это не сон! — закричала она. — Помогите! Кто-нибудь!
Она кричала, но звук утопал в реве разгорающегося огня. Хищное голодное пламя охватывало сцену, стены, потолок. Алебастровые лица в зале плавились, издавая нечеловеческие стоны. Анна сделала рывок к кулисам, но не смогла двинуться с места — ноги будто приросли к полу. Она упала на колени, воздух сжался вокруг нее, задушил, забрал голос и дыхание.
И тогда — из огня вышла мужская фигура. Силуэт был высокий, но безличный, как плотная тень. Он подошел и поднял ее. Легко, будто она была не тяжелее уголька в печи. Дым вокруг него колыхался, но не касался. Пламя отступало, словно боялось его шагов.
Он вынес ее к самому краю сцены, туда, где бушевало огненное море. И вдруг — его руки стали исчезать. Таять. С каждой секундой они становились прозрачнее.
— Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста…
Но силуэт лишь склонял голову — не жестоко, не ласково — со смиренным принятием неизбежного.
Его фигура дрогнула, расплылась и вмиг рассыпалась в серый пепел. Анна полетела вниз, будто ее вытолкнули из самолета на бесконечной высоте.
Она летела навстречу пламени то ли несколько секунд, то ли целую вечность. И приземлилась на свою холодную постель. Анна не помнила, как оказалась в своей спальне. Комната была темной, только тусклый свет фонаря падал на стену. Запястье пульсировало. Ожог был на месте. Но теперь он бился под кожей, как маленькое сердце. Анна сидела в тишине и слышала — или ей казалось — тонкий треск, будто тлели угли. Он исчез так же внезапно, как возник.
До рассвета Анна сидела на кухне с чашкой чая, который не пила, только подливала кипяток, когда тот остывал. Она оказалась в тупике. С письмами Екатерины что-то не так, и отрицать это было уже невозможно. Но что с этим делать – она понять не могла. Рассказать Брагину или Полозову, попросить совета или помощи — первое, что приходило ей в голову. Но что сказать? «Слишком реалистичные сны» — звучит, как повод обратиться к психиатру, а не основание для привлечения ученых-историков.
Оставался один разумный шаг — отказаться от проекта. Анна уже открыла шкаф и достала рубашку с брюками, накрасила ресницы, нанесла поплотнее тональный крем и румяна, чтобы скрыть серый от недосыпа цвет лица, и даже обмоталась шарфом и пошла в сторону института — и все это время репетировала речь перед Брагиным. Достаточно убедительную, чтобы он ее отпустил, и в меру лживую, чтобы он не счел ее сумасшедшей. А главное, безэмоциональную — чтобы он не списал отказ на «женскую чувствительность».
Но на полпути она остановилась. Мысль вспыхнула, как спичка. Безумная, почти невозможная. Все эти дни она зудела где-то в затылке, но Анна не позволяла ей проявиться. Но если невозможное уже пришло в твою жизнь без приглашения и, не снимая пальто и ботинок, забралось в твою постель — разумно ли убеждать себя, что этого не может быть?
У нее была зацепка. Деталь, которая оставила отпечаток не только в памяти, но и в теле. Оставалось прийти в архив и найти нужное письмо, нужные слова. Она была почти уверена, что в этой треклятой коробке будет ответ. А если нет — значит, она просто сошла с ума. Откажется от проекта, возьмет отпуск, выспится, сходит к специалисту, в конце концов.
Коридор архива встретил ее сухим теплом и легкой пылью. Сегодня лампы не мигали — свет был ровным, усталым, как после долгой болезни.
Анна прошла в комнату для работы и сразу открыла ящик с письмами. Бумага слегка потеплела под пальцами — она встревоженно отдернула руку, но через секунду заставила себя взяться снова и разложила письма веером. Смотрела на них сверху, будто надеялась, что нужное само проявится.
Потом начала перебирать одно за другим. Четвертое письмо — не то. Пятое — нет. Шестое — строчка, в которой рука дрогнула.
Седьмое. Она остановилась.
Почерк был чуть резче. Чернила — плотнее. Внизу страницы — фраза:
Воздух вышел из нее рывком.
— Нашли что-то интересное? — раздался низкий голос за спиной.
Анна дернулась. Полозов стоял у двери, облокотившись на косяк. Будто появился из воздуха, как и всегда. На нем был все тот же темный свитер, взгляд почти спокойный, но в этом спокойствии скрывалось что-то, что она не могла назвать.
— Я… — она сглотнула. — Я нашла странное совпадение.
Он подошёл ближе. Не быстро, не медленно — как человек, который привык, что пространство подстраивается под его шаг.
— Совпадений не бывает, — сказал он мягко.
Анна чуть отодвинула письмо, будто боялась, что он увидит её мысли. Или — наоборот — надеялась, что увидит.
— Мне кажется… Это звучит нелепо.
— Анна Львовна, — сказал он тихо. — Вам не нужно бояться того, что вы видите.
Она посмотрела в его глаза, – серые и холодные, как выжатая сталь.
— Поделитесь. Я видел здесь многое, мне можно довериться, — продолжил он.
Черт, будь что будет.
— У меня есть странное чувство, — заговорила она решительно, но голос ее срывался, будто пластырь сдирают дрожащей рукой, — что при всех событиях, описанных в письмах, я присутствовала лично.
Полозов вскинул брови, но удивление было сдержанным. То ли потому, что слышал подобное сотни раз от таких же впечатлительных историков и студентов. То ли потому, что в этих ощущениях нет ничего удивительного, серые будни сотрудника архива.
— Даже вкусы, запахи, — продолжала Анна. — Будто я испытывала все это сама.
Полозов мягко взял письмо из ее рук и пробежал глазами по чернильным строкам.
— Полагаю, речь о черноплодном вине?
Анна осторожно кивнула.
— Это любопытная деталь, — спокойно заговорил Полозов. — Михаил Вяземский, отец жениха Екатерины, славился страстью к виноделию. Черноплодное вино было его визитной карточкой. Известно, что в день своей смерти Воронова… Вы ведь знаете, что она погибла на пожаре в театре, в день премьеры?
— Да, я читала документы по делу.
— Так вот, Вяземский перед спектаклем передал ей букет роз и бутылку из своей коллекции. Вы наверняка читали и официальную версию гибели Вороновой: в момент пожара она была без сознания и даже не смогла выбраться из гримерки. Историки объяснили это алкогольным опьянением. Хотя есть мнение, что кто-то запер ее там умышленно, но эта версия так и не подтвердилась.
— Интересно, — задумчиво ответила Анна. — Вчера подруга угостила меня черноплодной настойкой. После этого мне приснился пожар. Хотя это письмо я прежде не читала.
Полозов молчал и смотрел на нее пристально. Как преподаватель, который уже дал подсказку, но надеется, что студент закончит мысль сам.
— Хотя, возможно, уже читала, — продолжила она. — Но ум не запомнил, а подсознание подкинуло образ. Такое ведь может быть?
— Вы даже не представляете, сколько невероятного происходит прямо у нас под носом.
Анна не успела ответить — лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко, будто кто-то открыл дверцу старой печи. Тень Полозова на мгновение вытянулась вверх, распалась на две — и снова стала одной.
Анна резко моргнула.
— Вы это видели? — спросила она.
— Видел, — сказал он спокойно. — Здесь часто рябит.
Он говорил так, словно вспышка света — лишь приветствие чего-то знакомого ему, но ещё незнакомого ей. Анна посмотрела на него — на тёмную радужку, на неподвижную линию плеч, на лёгкую, почти незаметную улыбку, в которой было слишком много смысла, но она никак не могла его считать.
— В прошлый раз вы сказали мне: «Вы ближе, чем думаете». Что это значило? Вы что-то знаете, чего не знают в Институте? Мне бы хотелось как можно скорее закончить эту работу, и если вы чем-то можете мне помочь, я была бы…
— Об обстоятельствах гибели Екатерины Вороновой и ее связях с Вяземскими я знаю не больше, чем известно официальной науке, — сухо ответил он. – Институт подозревает, что именно Вяземские были организаторами пожара. Если бы Екатерина выжила, судьба Российской Империи могла свернуть на совершенно иной курс. Но смогут ли женские письма пролить свет на династический конфликт — я не знаю.
В глазах Анны сверкнуло подозрение. Она выпрямилась и взяла письмо из рук Полозова. К ней вернулся контроль, – как с ней случалось каждый раз, когда в ней просыпался хищный исследовательский интерес.
— Вы переводите тему, Андрей Алексеевич, — строго сказала она. — Все это мне и так известно. Но вы не ответили на мой вопрос.
Полозов широко улыбнулся, будто именно этого и добивался от Анны – жесткости, собранности, профессионализма. Впервые он заговорил с ней не со снисходительностью старшего товарища, а со сдержанным уважением равного:
— Я ни в коем случае не собирался играть с вами в шарады, Анна Львовна. Всего лишь хотел подбодрить вас. Я вижу, как тяжело вам дается эта работа. И да, я действительно понимаю, почему. Но это не имеет отношения к делу. Скорее, личный опыт, который никак не поможет вам в экспертизе.
Он едва заметно кивнул, как бы извиняясь за вынужденную недосказанность. И этого было достаточно, чтобы больше не задавать вопросов.
Анна, не подобрав нужной реакции, опустила глаза на ящик с документами:
— Мне нужно продолжать работу.
— Обращайтесь, если понадоблюсь. Я, как всегда, у себя.
Он вышел из кабинета, а Анна склонилась над столом. Она смотрела на письмо — и впервые за всё время почувствовала не только страх, но и направление. Эту работу она доведёт до конца. Она выяснит, что произошло с Екатериной Вороновой. Какую бы цену ей ни пришлось заплатить.
Заиндевевший зеленый лыжник с номером «17» на груди смотрел на Полозова с почтовой марки. В углу глянцевого прямоугольника — четвертинка от круглой печати, а по краям — розовые надписи:
Но одно из писем привлекло его внимание больше остальных.
Полозов поправил манжет, щелкнул мышью.
Полозова откинулся в кресле, потирая пальцами виски, обдумывая что-то вязкое, тяжелое, свинцовое. Лыжник на краю стола скользил по трассе, насмешливо оборачиваясь на него, завязнувшего на повороте. Андрей Алексеевич вернулся к монитору, прочел письмо еще раз и задержался на словах:
— Никогда такого не было, и вот опять, — проговорил он, невесело усмехнувшись.
Вороновы. В каких только событиях не был замешан этот почтенный род. Сколько тайн и слухов их окутывает — не сосчитать. Папка с этой фамилией лежала у Полозова в отдельном шкафу. Ее запрашивали довольно часто: театроведы, экономические историки, сценаристы и писатели. Но мало кто находил в ней ответы — документы сохранились фрагментарно и оставляли за собой еще больше вопросов.
Он закрыл письмо, поднялся и взял ключи от хранилища.
Железные стеллажи тянулись вдоль стены, уходя в полутень. Полозов дошёл до секции «Приватные фонды» и сверился с описью. На полке под номером 438 действительно стоял серый ящик, перевязанный бечёвкой. Никаких маркировок, только выцветшая бумажная полоска с едва читаемыми буквами:
Он провёл пальцем по крышке – ласково, как по коже любимой женщины. Когда он наклонился, в нос ударил слабый запах, терпкий и чуть сладковатый. Полозов вдохнул его и чуть задержал дыхание. Нечасто в архивах пахнет чем-то еще, кроме пыли и сырости. Он открыл коробку и взял первое письмо.
Читая письмо, Полозов почти не дышал – только нервно тер ладонью заднюю поверхность шеи. Осмотрев лист с обеих сторон, он положил его обратно в коробку, оформил беглую запись в журнале и вернулся в свой кабинет.
***
К Брагину он пришел без предварительной договоренности — в Институте истории это никого не удивляло.
— Андрей Алексеевич, заходите, — голос из кабинета прозвучал, едва он постучал.
Профессор сидел за столом, как всегда окруженный хаосом, который понимал только он сам: стопки книг, картотеки, распечатки, бумажные флажки в корешках.
— Я догадывался, что мои новости вас заинтересуют, — сказал он, поднимаясь. — Присаживайтесь.
Полозов сел, положил на стол тонкую папку с копиями инвентарных записей фонда Вороновых.
— Ящик нашли ваши, или наш кто-то недоглядел? — спокойно спросил он.
— Нашли ваши, — с готовностью ответил Брагин. — При плановой проверке. Видимо, в какой-то момент фонд пополняли, а руки не дошли до полноценной описи. Такое бывает.
— Бывает, — повторил Полозов, хотя в его интонации было меньше согласия, чем в словах.
— Нам повезло. В ящике, предположительно, письма Екатерины Вороновой. А адресат некоторых из них, как вы понимаете, Вяземский, — он оживленно подался вперед и вскинул брови. — Если подтвердится, у нас на руках будет частное свидетельство изнутри… Совсем другой уровень.
Он говорил с азартом человека, который уже мысленно пишет заявку на грант.
— Институт рассчитывает на прямые доказательства? — спросил Полозов. — Или на обстоятельства?
— Вы говорите о пожаре? — уточнил Брагин.
— Насколько я понимаю, это ключевой объект вашего научного интереса, — Полозов улыбнулся уголком рта.
— Мы рассчитываем на всё, что можно достать. А если нам удастся пролить свет на самую загадочную смерть девятнадцатого века… — Брагин откинулся в кресле, в глазах сверкнуло возбуждение, улыбка стала почти хищной. — Об этом мы с вами и мечтать не смеем. Но все же попробуем, да?
Мужчины засмеялись, как смеются партнеры перед заключением крупной сделки. Впрочем, Полозов смеялся, скорее, за компанию. Брагин заметил фальшь и вновь заговорил серьезно:
— Вам это тоже выгодно, Андрей Алексеевич. Фонд заиграет новыми красками, появятся исследователи, финансирование.
— Разумеется, — улыбнулся Полозов. — Я только рад вновь вернуться к этому делу. Вы же знаете, как я люблю загадки.
Брагин кивнул и перевернул лист.
— Вот и отлично. А теперь — главное. Подобрать человека, который не утонет в этих бумагах. Вот.
Он протянул личное дело с фотографией три на четыре в верхнем правом углу.
— Аккуратная, внимательная, — сказал Брагин. —Думаю, она вам подойдёт.
Девушка на снимке была серьезной только ниже носа, но глаза выдавали сдержанный смех. Наверное, фотограф сказал что-то забавное, или она просто не по годам рано поняла, что вся жизнь — затянувшаяся, но все еще смешная шутка. Полозов сдавленно вздохнул.
— Не слишком ли молодая? — спросил Полозов.
— Это старый снимок, — ответил Брагин. — Сейчас она опытнее и… – он откашлялся, невербально извиняясь за озорной взгляд Анны Львовны. — Серьезнее.
— Пусть приходит, — ответил Полозов.
— Отлично. Я подготовлю бумаги.
Вечером, вернувшись в свой кабинет, Полозов снова достал лист с данными Анны. На этот раз он сделал то, что не всегда приветствовал в других: открыл браузер и вбил её имя в поисковик. Ссылок было немного — несколько упоминаний в научных сборниках, одна-две фотографий с конференций. На одной она стояла у кафедры, держа в руках листы; на другой — сидела в аудитории, опираясь подбородком на ладонь. Брагин был прав — работа в Институте прибавила ее взгляду серьезности, усталости.
Снаружи послышался глухой скрип — закрывали одну из дверей читального зала. Коридор погрузился в вечернюю, вязкую тишину.
Полозов отдалился от стола, подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег, растворяясь в желтоватом свете фонаря. Петербург жил своей жизнью, не подозревая о том, что в одной из его точек кто-то достал с полки неучтённый ящик. И к чему это приведет на этот раз.
Юра поставил в багажник два ежевичных пакета и спортивную сумку. Зимняя куртка, ботинки от сноуборда, несколько книг, две тарелки с золотой каймой, которые нельзя греть в микроволновке, а значит, совершенно бесполезны в Юрином быту. Перед каждой поездкой в Выборг на выходные он перебирал вещи в квартире. Все ненужное отвозил туда, где любому хламу находилось применение — в родительский дом.
За две недели марта это был первый день, когда в Петербурге почувствовали весну. Лазурь небрежно растекалась по серому небу, в пыльно-ледяной завесе пробивались первые признаки кислорода.
Пока нагревался мотор «Форда», Юра зажал в зубах сигарету. Вместе с холостым выстрелом зажигалки щелкнул замок пассажирской двери и в машину села Анна, тяжело и радостно дыша, будто буквально запрыгнула в последний вагон.
— Привет! — сказала она бодро и непринужденно, как долгожданный гость.
— Привет, — проморгался Юра. — Ты чего?
— Поговорить надо. Нужна твоя помощь.
Юра окинул ее взглядом и провалился в таинственную пропасть между этой Анной и той, что встретил недавно у подъезда. Все было ясно без слов — по тихому току в теле, расправившему ее плечи, осанку. По озорному румянцу и блеску глаз, по твердым пальцам и гладкому тугому хвосту, который, как антенна, стягивал энергию в ее хрупкую подвижную фигуру. Он знал эту Анну. Она училась с ним в институте в Ульяновске. Ему даже посчастливилось заполучить ее в жены и вместе с ней уехать в Петербург. Он упустил момент, когда той Анны не стало. Она медленно и незаметно растворялась в питерской дымке, в пыльных архивах, в ледяных каналах. Пока не исчезла вовсе. Он даже не понял, почему — но винил в этом себя. Юра не верил, что когда-нибудь снова ее увидит.
— Два дня назад твоя просьба звучала иначе, – сухо ответил он.
— Знаю. Но я сейчас о другом. Это по работе, и это очень серьезно, — для большей убедительности Анна понизила голос. — Ты опытнее меня и… Думаю, тебе будет интересно.
Юра вскинул брови и устало вздохнул, постукивая пальцами по рулю.
— Ань, давай поговорим об этом в понедельник. Как видишь, я немного занят.
— Куда едешь? — спросила она, хоть и знала ответ.
— В Выборг.
— Отлично, обожаю Выборг, — Анна потянула за ремень безопасности.
— Ань, ты не можешь поехать со мной. Я еду к родителям.
Она ответила не сразу — только когда воткнула ремень в замок, уселась поудобнее.
— Уверена, Диана Викторовна будет очень рада меня видеть.
Анна улыбалась и смотрела Юре в глаза с полной уверенностью, что ему сегодня от нее уже не отделаться. Но Юра улыбкой не отвечал. После недолгого противостояния взглядами Анна, наконец, сдала оружие.
— Юр, прости. Я повела себя некрасиво. Я была не в себе. Да и вообще… Я знаю, как со мной было трудно в последнее время. Всегда было трудно. Но сейчас ты мне очень нужен. Дело Екатерины — это больше, чем коробка с письмами. И я хочу в этом разобраться.
Юра смотрел на спидометр, перебирая в руках неподожжённую сигарету. В салоне стало совсем тепло. Анна положила ладонь ему на предплечье. Впервые за долгое время она прикоснулась к нему — та Анна, которая занимала ее место последние годы, не прикасалась к нему первая. Ни к кому не прикасалась.
— Кроме тебя у меня нет никого, кому я могла бы довериться, — закончила она.
Юра завел машину и выжал сцепление.
— Ладно, поехали. По дороге расскажешь.
За окнами «Форда» проносились свекольные крыши, резные фасады, тугие вывески, мокрые куртки и искры дождя на пальто прохожих. Как только они выехали за пределы Петербурга, Анна открыла окно, чтобы вдохнуть весеннего воздуха, а вместе с ним в салон хлынул завистливый лай толстой собаки, стоявшей на последнем городском светофоре.
— Ну рассказывай, — сказал Юра. — Что ты там нашла?
— Екатерина, с чьими письмами я работаю, погибла при пожаре в театре, в день премьеры.
— Я помню, — кивнул Юра. — Несчастный случай. По официальной версии.
— Да. По официальной, — Анна поморщилась. — Но есть и другая версия. Не подтверждённая. Что пожар был заказным.
Юра бросил на неё быстрый взгляд, но не перебил.
— Екатерина была помолвлена с Вяземским. Их брак был выгодным для обеих семей. Но это тот случай, когда брак по расчету совпал с браком по любви.
— Повезло, — усмехнулся Юра.
— Это как посмотреть. Отца Екатерины заподозрили в измене. Если свадьба состоялась бы, тень легла бы и на Вяземских. И тогда проще было убрать саму Екатерину. Вместе с возможным скандалом.
— Красиво, — тихо сказал Юра. — Так тебе нужно выяснить, замешаны ли Вяземские? Не пойми меня неправильно, но… Это же и есть твоя работа? Чем я могу помочь?
Анна вздохнула и задержала дыхание, подбирая слова.
— Эти письма… Они все о Вяземском. И в них чувствуется доверие, тепло, любовь. Это точно было взаимно. По крайней мере, по большей части писем невозможно даже предположить, что Вяземский мог быть причастен к поджогу.
— А по меньшей? — спросил Юра, переключая скорость.
Анна криво усмехнулась.
— Меньшая меня и пугает. Ощущение, что Екатерина впадала в какое-то помешательство. Или кто-то хотел, чтобы так казалось. В некоторых письмах она пишет о надвигающейся опасности, о предательстве. Она не называет имен, но я почти уверена, что речь о Вяземском. Но самое странное…
Она замолчала, подбирая слова.
— Что иногда и то, и другое сочетается в одном письме. Будто она дописывала их позже. Или…
— Или не она, — закончил Юра.
Анна кивнула. Неуверенно, будто хотела сказать другое.
— Ты думаешь, кто-то подделывал эти письма уже после смерти? — спросил Юра.
Анна набрала воздуха в грудь и ответила:
— Я думаю, что кто-то делает это до сих пор. Причем так, что с точки зрения экспертизы — не докопаешься. Каждая буква была написана не позже 1912 года. Но я уверена, что письма меняются! И даже если их так виртуозно подделывают, я не могу понять, кому это нужно.
Юра некоторое время молчал, переваривая услышанное.
— А этот ваш… — он сделал паузу. — Полозов. Ты с ним это обсуждала?
Анна напряглась — совсем чуть-чуть, но Юра это заметил.
— Он архивист, — сказала она ровно. — Скептик. Всем странностям ищет рациональное объяснение. Не думаю, что он сможет помочь.
— Может потому, что он сам что-то знает?
Анна покачала головой.
— Вряд ли у него может быть интерес к этому.
— А у кого может быть? Кому нужны придворные интриги столетней давности? И зачем?
— Это я и хочу выяснить. Поэтому обратилась к тебе, — она стиснула пальцами колено. — Одно дело работать с тайной из прошлого, которая уже не может тебе навредить. Сам знаешь, это даже интересно. Как читать детектив.
Юра кивнул с улыбкой.
— Помню это чувство. Если честно, я даже чуть-чуть завидовал, что тебе дали этот проект.
Анна улыбнулась в ответ.
— Да, поэтому согласиться в этом поучаствовать не так уж и трудно.
Она опустила глаза, улыбка сошла с лица.
— Но другое дело, — продолжила она. — Когда что-то происходит здесь и сейчас. Мне страшно. Но я хочу разобраться.
Машина шла ровно, асфальт гудел под колёсами. До Выборга оставалось больше часа. Плотный лесной массив сменился прогалиной с редкими березами, голыми и низкими. Из-под рыхлого снега фрагментами проступала сырая земля.
— Всегда любила эту дорогу, — сказала Анна. — Здесь хорошо видно весну.
— И все-таки не складывается что-то, Ань, — неожиданно ответил Юра. — Если кто-то подделывает архив, не логично ли обратиться к Брагину? Это же серьезное дело. Возможно даже преступление. Почему ты не пойдешь к нему?
Анна снова вцепилась в колено и поджала губы. Она знала, что он спросит, но боялась этого момента больше всего.
— Потому что есть ещё кое-что, — сказала она тихо.
— Твою мать!
Юра резко ударил по тормозам. Машина дернулась, Анна вскрикнула. Перед машиной пробежал кто-то очень быстрый, с грязно-рыжей шерстью, но оба не смогли разобрать, кто это был.
— Нормально, не ушиблась? — спросил Юра.
— Все хорошо, отделалась испугом, — тяжело дыша, ответила Анна.
Зверек оказался для Анны очень кстати, чтобы сбросить напряжение перед самым важным.
— Только не подумай, что я сумасшедшая, — продолжила она, когда они снова набрали скорость.
— Я никогда не переставал так думать. Вряд ли ты меня удивишь.
— Есть вещи, которые я не могу объяснить. Помнишь, я рассказывала тебе про кошмары?
— Конечно. Они все еще снятся?
— Они не просто снятся. Я будто бы…
Она снова замолчала. Юра смотрел с тревожным ожиданием то на дорогу, то на нее. Наконец, не выдержал.
— Ань, говори уже как есть, в конце концов!
Анна потянула за манжет куртки и показала ему ожог на запястье.
— Каждый раз, когда мне снится пожар, он начинает гореть. Краснеет, жжет, даже будто увеличивается в размерах.
— Думаю, это психосоматика.
— Может и так. В любом случае, эти письма как-то странно на меня влияют. Они будто проявляются в реальной жизни. Происходят совпадения, которые не укладываются ни в одну методологию, — она посмотрела на Юру. — Я боюсь, если скажу это вслух в Институте, меня перестанут воспринимать всерьёз.
— Так и не говори. Расскажи о том, что письма переписывают, а Брагин пусть сам решает, что с этим делать. А твои сны его не касаются.
Анна поморщилась и опустила лицо в ладони.
— Зачем я тебя в это втягиваю. Ты не понимаешь меня.
— Я все понимаю, Ань. Тебе кажется, что ты имеешь дело с чем-то паранормальным. Но не можешь понять: это ты с катушек съехала или тебе все-таки не кажется. Поэтому и себе доверять ты не можешь, и институт вовлекать боишься. А я тебе нужен, как рациональный взгляд со стороны. Так?
Анна кивнула.
— Ладно, — сказал он. — Не хочу обесценивать твои видения, это вряд ли поможет. Давай так. Я буду работать над архивом вместе с тобой. Но если я не замечу никакой чертовщины, но фальсификация писем подтвердится — мы идем к Брагину и все рассказываем.
Анна впервые за долгое время почувствовала не страх — а опору.
Она кивнула.
— Спасибо, — сказала она.
Машина мчалась по трассе, навстречу выборгской весне. Анна снова открыла окно и подставила лицо под мартовский ветер и прохладное солнце.
Дом родителей Юры стоял на пригорке, чуть в стороне от дороги. Доски на крыльце всегда поскрипывали на третьей ступеньке, но для Анны этот звук был бальзамом, напоминанием о теплых временах.
Она поймала себя на том, что выпрямляет спину ещё до того, как они остановились. В этом доме её всегда встречали так, будто она никуда и не уходила. Ни развод, ни годы, ни паузы между редкими визитами не отменяли этого странного, почти упрямого ощущения — здесь она по-прежнему своя.
Дверь открылась ещё до звонка.
— Ну наконец-то, — сказала Диана Викторовна с добродушной улыбкой. — Мы как раз чай поставили.
Она пахла домом: тестом, кремом для рук, корицей и кардамоном, которые добавляла в кофе для мужа. Отец Юры, – невысокий коренастый мужчина, от которого Юра взял почти все внешние характеристики, – вышел из гостиной чуть позже, вытирая руки о полотенце. Кивнул Анне, улыбнулся одними глазами и жестом предложил проходить.
В доме было много воздуха и привычных звуков. Где-то тикали часы, на кухне шипела духовка, по радио негромко бормотали вечерние новости. За ужином говорили о простых вещах: о том, что зима в этом году затянулась, о соседях, которые снова что-то не поделили из-за границы участка, о том, что в Выборге весна всегда приходит позже, но зато потом держится дольше. Анна слушала вполуха, иногда кивала, улыбалась в нужных местах, и чувствовала, как это спокойное, нетребовательное внимание постепенно вытаскивает её изнутри самой себя.
После ужина Диана Викторовна ушла на кухню мыть посуду, вежливо отклонив предложение Анны помочь. Отец Юры надел куртку с сапогами и ушел во двор по своим никогда не заканчивающимся делам, без которых дом уже давно бы рухнул.
Юра кивком предложил Анне пересесть к камину, чтобы начать работу. Когда они подъезжали к Выборгу, она сказала, что ей удалось вынести из архива несколько писем.
— Давай посмотрим, что у тебя там, — сказал он негромко.
Анна достала папку и разложила письма на журнальном столике, под тёплым светом торшера. Юра надел перчатки и брал письма одно за другим. Иногда хмурился, иногда задерживал взгляд на отдельных строках дольше.
— Вот здесь, — Анна указала пальцем в конец листа. — Этой строки раньше не было.
— Ты уверена? — спросил Юра, не поднимая глаз.
Скепсис в нём был, Анна чувствовала это. Но он не был пренебрежительным. Скорее осторожным, выжидающим. За стеной послышалось скрежетание железной лопаты по дереву.
— Я в этом уверена так же, как в том, что твой папа сейчас счищает снег с крыльца, — ответила она.
Юра кивнул. Анна показала ему еще несколько писем, которые написаны разными чернилами и с противоречивым содержанием. Когда они закончили, за окном уже стемнело. В доме стало сонно: шаги Дианы Викторовны наверху, негромкий скрип лестницы, щелчок выключателя.
— Ладно, в общих чертах я понял. Остальное посмотрим в понедельник в архиве. А сейчас нам нужно отдохнуть.
Анне постелили на первом этаже, в гостевой. Здесь они с Юрой ночевали, когда приезжали на выходные очень поздно и не хотели будить родителей. Хрустящие простыни пахли мылом и ландышами. Она провалилась в сон почти мгновенно.
***
Комната пахла гарью и розовой водой. За окном шумел дождь, но на подоконнике лежала пыль, как после долгой засухи. Женщина сидела за письменным столом, держа перо. Она не помнила, как сюда попала. Только знала, что должна что-то записать.
Пламя свечи колыхалось, отражаясь в чернильнице. Она посмотрела в окно. На миг ей показалось, что с глянцевой поверхности стекла на нее смотрело чужое отражение. Глаза будто бы ее, но взгляд был страстным, хищным, опасным.
Перо заскребло по бумаге. Сначала — бессмысленные линии, росчерки, будто рука сопротивлялась. А потом — буквы.
Она перечитала написанное — и не поняла, откуда пришли эти слова. О ком она писала? Что нужно исправить? В груди мелькнуло чувство, будто когда-то она уже писала это. Только бумага тогда была другая, плотная, с водяными знаками. И стояла не свеча, а причудливая лампа. Но смысл был тот же. Предупреждение.
Она вздрогнула. Воздух в комнате стал вязким, как туман. Кто-то стоял за её спиной, она это точно знала. Она чувствовала взгляд.
— Это ты? — спросила она у темноты.
Женщина будто точно знала, кого надеется увидеть, но не могла вспомнить ни лица, ни имени. Она обернулась — сзади никого не было.
Перо дрогнуло в пальцах. Она опустила его и прижала ладонь к груди. Под пальцами билось сердце. Где-то рядом звучал тихий женский голос, похожий на шепот сквозь воду:
Она вскочила. Бумага на столе была исписана. Почерк дрожал, искажался, чернила меняли оттенок из строки в строку.
Она отступила, почти споткнувшись о край ковра. На миг показалось, что стены комнаты дышат — будто за штукатуркой что-то живое, шепчущее, зовёт. Она с трудом добрела до окна и распахнула створки — дождь врезался в лицо.
Где-то вдалеке загрохотало. Гром или шаги? Голос в голове закричал громче прежнего. Она бросилась к столу, чтобы записать:
Мир вокруг медленно растворялся — то ли в дыму, то ли во сне. Пламя свечи вытянулось тонкой нитью и превратилось в огненную спираль. В ней мелькнули — улицы Петербурга, лица — чужие, но до боли знакомые. Женщина в пальто, бегущая по мостовой. Мужчина, чьи глаза она уже знала. И тень между ними — тень, похожая на неё саму.
А затем — все как обычно: удушливый запах дыма, пламя на занавесе, которое разрастается, спускается на пол и подползает к ногам, как дикая кобра. Она проживала это много раз. Но не помнила, когда, где и почему.
Каждый вдох обжигал горло, сдавливал легкие. Она пыталась кричать, звать на помощь, но из груди вырывались лишь хриплые стоны. Наконец, она услышала голос и почувствовала руки у себя на плечах. Но она не видела, кто это — глаза были затянуты пеленой дыма и едких слез.
— Ань, Аня! Проснись! – доносился глухой мужской голос.
Наконец, она вырвалась из цепких лап кошмара и открыла глаза. Анна тяжело дышала, вцепившись в простыню. На краю кровати сидел Юра.
— Все в порядке, ты дома, — сказал он и мягко погладил ее по ладони.
Шрам быстро пульсировал в такт сердцу. Анна поморщилась от боли и положила ладонь на запястье. Юра аккуратно взял ее руку и чуть потянул на себя, чтобы столб фонарного света из окна упал на ожог. Он был ярче, чем днём. Кожа вокруг покраснела, будто только что обожжённая.
— Это… не выглядит как психосоматика, — сказал Юра.
Анна облегченно выдохнула и обняла Юру, уткнувшись носом ему в плечо. Она больше не одна.
Вскоре она снова уснула. Юра подождал, пока ее дыхание выровняется, укрыл одеялом и бесшумно, прикрыв за собой дверь.
Внизу, в гостиной, горел ночник. На столе лежали письма. Юра сел, провёл рукой по лицу, задержался взглядом на аккуратных стопках бумаги. Затем решительно надел перчатки и начал открывать конверты один за одним, диагонально проскальзывая взглядом по написанному, но сам не знал, что искал.
И все же, одна строка привлекла его внимание. Все остальное письмо было написано в другом ключе – мечтательном, романтическом, и лишь последние слова несли в себе другой смысл. Юра и Анна точно бы заметили эту странную дописку, когда читали письма в первый раз:
— Что за чёрт… — выдохнул он едва слышно.
Он аккуратно сложил письма обратно, как будто боялся спугнуть что-то невидимое.
Утром Анна проснулась от света. Он лился сквозь шторы, мягкий, почти весенний. В доме пахло кофе и блинчиками. Несколько минут она просто лежала, наслаждаясь этой безмятежностью, и даже не вспомнила, что ночью ей снился этот странный кошмар.
Телефон на тумбочке мигнул. Сообщение было коротким:
Она села в кровати, стирая туман с глаз ладонями. Что ему может быть нужно? И откуда такая срочность в выходной день?
В комнату постучали.
— Спишь? — послышался шепот Юры из-за приоткрытой двери.
— Заходи, — ответила Анна и натянула одеяло повыше, прикрывая грудь в тонком шелке.
Юра неловко улыбнулся и сел на кресло напротив кровати.
— Ну ты как?
— Нормально, — Анна посмотрела на ожог. — Рука почти не болит.
Он вздохнул, откинулся на кресле и попытался найти подходящие слова где-то на потолке.
— Не понимаю, как такое возможно. Может нам и правда стоит обратиться к Брагину?
Анна невесело усмехнулась:
— Ты считаешь, я не думаю об этом каждый день? Что я ему скажу? «Мне снится, что я — это Екатерина, а после этого у меня воспаляется шрам на руке». Даже интересно, какие ресурсы он использует, чтобы мне помочь. Привлечет ректора, созовет консилиум?
Юра постучал пальцами по деревянным подлокотникам кресла.
— После твоего кошмара я проверил письма еще раз… Помнишь то, где Екатерина писала подруге в Москву, про предстоящий бал, свое платье, Вяземского.
Анна сглотнула и крепче сжала одеяло.
— Так?
— Там есть строки, которых я не заметил вчера… Ну, мне кажется, что я бы такое запомнил. Хотя я мог просто…
— Юра! — резко оборвала его Анна. — Не ищи логику, я все это уже проходила. Просто скажи, что там написано?
— Что письмо никому нельзя показывать и… — он нахмурился, пытаясь вспомнить. — И что все кто его прочитают, сгорят… Что-то такое.
Анна откинулась в кровати и запустила пальцы в волосы. Она смотрела в потолок, что-то тщательно обдумывая.
—`Неужели это потому, что письма прочитал ты? — проговорила она тихо в пустоту.
— Чего? — спросил Юра. — Я вообще ничего не понимаю. Как это возможно, ведь они все это время лежали здесь…
Анна его не слушала, она продолжала думать. Затем она снова села в кровати, взяла телефон с тумбы и открыла смс от Полозова.
— Срочно, говоришь… Ну посмотрим, что там у вас за срочность.
Юра смотрел на Анну с недоумением.
— Ты о чем, Ань?
Она подняла на него глаза и в растерянном взгляде сверкнули хищные искры, губы растянулись в кривой ухмылке.
— Мне надо вернуться в Петербург. Нужно кое-что проверить.
После завтрака Анна сообщила семье Юры, что ей нужно срочно вернуться в Петербург по работе. Но никому так и не сказала, зачем именно едет. Даже если Полозов каким-то образом и причастен — ей не хотелось ронять на него тень подозрений Юры раньше времени.
В Петербурге она поехала в архив не сразу. Сначала — домой. Перед разговором с Полозовым ей хотелось быть собранной. Не только внутри.
Анна озадаченно рассматривала себя в зеркало. Свою невзрачную голубую водолазку, бесформенные джинсы, копну длинных сухих волос, – и ее охватило ощущение, что много лет одежду, прическу, макияж выбирал за нее кто-то другой. Как будто её внешний вид складывался из компромиссов, сделанных давно и уже не ею. Она вспомнила Василису, которая всегда прятала свою неземную красоту под неряшливыми худи и нарочитой небрежностью. Неужели Анна делала то же самое и не замечала?
Она приняла горячий душ и встала перед запотевшим зеркалом, полностью обнаженная. Расчесала мокрые волосы тонким гребешком и достала из верхнего ящика ножницы. Прядь упала в раковину, и Анна неожиданно почувствовала не страх, а облегчение. Второй — увереннее. Потом ещё. Она не стремилась к форме — только к ощущению, что это её решение.
Теперь кончики волос едва касались ключиц. Лицо в зеркале изменилось: линия скул стала жестче, шея оказалась длинной и изящной. Она покрутилась у зеркала с прямой спиной, рассматривая свою осанку. Неужели она все это время была такой грациозной и стройной? Почему она заметила это только сейчас?
Анна надела черную шелковую юбку и лонгслив шоколадного цвета с широким вырезом на груди. Не для чужих глаз, а чтобы самой наслаждаться своей выразительностью, которую долго скрывала даже от себя самой. Когда она застегнула последнюю пуговицу на пальто и затянула пояс на тонкой талии, внутри возникло новое ощущение опоры. Будто у тела появился позвоночник.
В архив она вошла уже другой.
Полозов ждал. Она поняла это ещё до того, как увидела его — по той особой тишине, которая возникала только в его присутствии. Он стоял у стола, спиной к двери, перелистывал бумаги, но Анна была уверена: он услышал её сразу. Тем не менее не обернулся — дал ей возможность обозначить себя первой.
— Вы просили приехать срочно, — сказала она ровно. — Я здесь.
Он повернулся. Взгляд скользнул по ней. Анна не отвела глаз.
— Спасибо, что откликнулись, — сказал он. — Мне стало известно, что вы выносили документы из архива.
— Стало известно? — переспросила она. — Интересная формулировка.
— Это нарушение регламента, Анна Львовна.
— Знаю, — спокойно ответила она. — А вы знаете, что с этими письмами происходит? Что они меняются каждый день, будто кто-то ночами их переписывает?
Полозов отложил бумаги и посмотрел на неё уже иначе. Не как на виноватую коллегу, которую нужно отчитать, а как на собеседника, которому еще предстоит доказывать свою правоту.
— Вы слишком глубоко вовлечены, — наконец сказал он мягко. — И устали.
Анна сохраняла невозмутимость – так, как обычно делал он.
— Это не ответ.
Она сделала шаг вперед.
— Откуда вы знаете, что я вынесла письма? Не говорите «мне сообщили» или «сам заметил». И то, и другое — невозможно.
Анна надеялась смутить его, застать врасплох. Но вместо того, чтобы растеряться, Полозов чуть заметно улыбнулся. Она не могла понять, что таится в его внимательном, ищущем взгляде. То ли он готовился к нападению и наслаждался этой словесной дуэлью. То ли просто с интересом изучал ее— как изучают человека, которого не видели много лет, и теперь пытаются понять, что в нем изменилось.
— Архив учит внимательности, — наконец, ответил Полозов. — К деталям. И к людям.
Он подошел к ней еще ближе, окончательно разрушив уместную дистанцию. Анна сглотнула слюну и застыла.
— Например, я вижу, что и вы меняетесь, Анна Львовна, — он аккуратно приподнял пальцами прядь ее остриженных волос. — Впрочем, вы и сами это понимаете, не так ли?
Анна дышала медленно, старалась сохранять контроль, но тело справлялось с трудом. Сердце бешено колотилось, а диафрагма сжалась, как лист пергамента в ладони.
— С письмами действительно происходит нечто странное, — продолжил он. — Но это не повод втягивать посторонних.
Анна прищурилась.
— О ком это вы?
— Ваш бывший муж — наиболее очевидный вариант. Полагаю, вы вынесли письма, чтобы он помог вам разобраться?
— Вы неплохо осведомлены о моей личной жизни для куратора фонда, — ответила Анна.
Полозов сделал вид, что не услышал этого.
— Понимаю, что Юрий — сотрудник института, и наверняка заслужил ваше доверие, но… — начал он.
— Вы ревнуете, Андрей Алексеевич?
Вопрос сорвался с ее языка будто бы сам собой, но почему-то Полозова удивил меньше, чем саму Анну. Он усмехнулся.
— Возможно. Но это не имеет отношения к делу.
Щеки Анны подернулись румянцем, она опустила глаза и заговорила тише.
— Если вы знаете больше, чем говорите, — почему просто не расскажете?
— Если бы я рассказал вам всё сейчас, — ответил он хрипло, — вы бы мне не поверили.
— Удобная позиция, — она вновь посмотрела на него с вызовом.
— Осторожная, — поправил он. — Я действую в ваших интересах.
Анна подняла бровь.
— Вы уверены, что понимаете, в чём они?
Он не ответил. И на этот раз Анне впервые показалось, что он промолчал не намеренно, а потому что не нашелся, что ответить.
Анна развернулась, взяла сумку.
— Я больше не буду выносить письма. Но это не значит, что я продолжу разбираться с этим одна. Завтра я пойду к Брагину и попрошу, чтобы Юру назначили на проект вместе со мной. Раз вы не хотите мне помогать.
Она направилась к выходу.
— Анна Львовна, — окликнул он.
Она обернулась.
— Вы придете в пятницу на бал?
Анна замешкалась. Она очень любила вечера, которые устраивали каждый март в честь Дня историка. Всегда ждала их с нетерпением, с трепетом выбирала платье и туфли. Впервые она настолько выпала из собственной жизни, что напрочь забыла о приближающемся празднике.
— Не знаю, а что?
— Я готов ответить на все ваши вопросы. Но архив — не лучшее для этого место. Надеюсь увидеть вас на вечере. Думаю… там нам будет проще поговорить.
Анна смотрела на него несколько секунд, затем кивнула.
— Договорились, — сказала она и вышла.
Полозов остался один в комнате. И лишь когда стук шагов Анны достаточно отдалился — он выдохнул так, будто что-то, тщательно удерживаемое внутри, начало трескаться.
— …мы пока очень осторожны в формулировках, — говорил Брагин, слегка наклоняясь к микрофону. — Но уже сейчас можно сказать, что найденный комплекс писем представляет собой редкий случай непрерывной частной переписки, позволяющей взглянуть на события эпохи не с парадного фасада, а изнутри — через личный опыт.
Анна остановилась в дверях кабинета. Кроме Брагина в кабинете было еще двое: сутулая рыжеволосая женщина с микрофоном и хмурый мужчина с камерой, похожий на бездомного пса. То ли от одного из них, то ли от обоих по кабинету расползался горький запах табака.
— …и если говорить совсем просто, — продолжал Брагин, — это тот случай, когда история начинает разговаривать не с учебником, а с живым человеком.
Он заметил Анну и на долю секунды сбился.
— А вот, кстати, и наша коллега, — сказал он, чуть повернувшись к камере. — Анна Львовна Трофимова. Именно она сейчас работает с фондом и проводит экспертизу писем.
Анна сделала шаг вперёд и остановилась рядом со столом. Она чувствовала, как на неё смотрят — не только журналисты, но и сам Брагин. В его взгляде было что-то новое: не снисходительное одобрение, а внимательный, оценивающий интерес. Крошечные глаза-угольки корреспондентки вспыхнули.
— Как здорово, —она повернулась обратно к Брагину, — мы ведь сможем побеседовать и с Анной Львовной, когда закончим с вами?
— Думаю, без проблем, — Брагин развел коричневыми ладонями. — Я думаю, мы уже закончили. Но нам с Анной нужно обсудить детали… Границы, до которых мы можем давать публичные комментарии, понимаете?
— Конечно, конечно, мы все понимаем, – корреспондентка мелко закивала, и ее торчащие рыжие кудри задергались в такт.
— Тогда, с вашего позволения, сделаем небольшой перерыв, — сказал Брагин. — Мы вернемся через пару минут.
Он указал Анне ладонью на дверь и вышел в коридор вслед за ней.
— Как продвигаются дела, нашли что-нибудь интересное? — Брагин отечески похлопал Анну по плечу. — Вы какая-то другая, Анна Львовна…
Она запустила пальцы в короткие мягкие локоны.
— Прическу поменяла, — Анна улыбнулась.
— Это я заметил, вам очень идет, — он постучал крючковатыми пальцами по подбородку, рассматривая Анну. — Что-то еще изменилось, не могу понять… Ладно, у нас мало времени. По делу…
— Да, я как раз по делу и пришла. Мне нужен ещё один человек для работы в архиве. Можете выписать Юре Трофимову допуск к фонду?
Брагин поднял брови.
— Это который… ваш бывший муж?
— Совершенно верно, — бодро кивнула Анна.
— Неожиданно. Юрий, конечно, хороший специалист, но… зачем?
Анна откашлялась.
— Не хочу забивать вам голову мелкими издержками. Если кратко – материал довольно проблемный. У Юры больше компетенций, да и… — Анна кивнула в сторону кабинета. — Я так понимаю, сроки у нас не резиновые, а я одна могу надолго завязнуть в этом деле.
Брагин прищурился.
— Но ведь все в порядке? Нет ничего такого, о чем я должен знать прямо сейчас?
Анна убедительно рассекла ладонями воздух.
— Пока все под контролем. Если что-то пойдет не так – сразу сообщим.
Он помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Я оформлю приказ. На время работы с фондом.
— Спасибо, Павел Сергеевич.
— Без проблем. Так вот, по поводу интервью…
— Я все понимаю, можете не беспокоиться. Деталей не раскрываю, говорю только в общих чертах.
— Да, но… Чуть заинтриговать общественность не помешает, — он прищурился, обозначив большим и указательным пальцами малый размер интриги.
– Думаю, я смогу подобрать подходящие формулировки.
Они обменялись заговорщицкими усмешками, Брагин мягко потряс Анну за плечо.
— И все-таки, вы сегодня удивительно собраны.
Из-за двери показалась огненная голова журналистки. Вблизи она выглядела еще старше, и попытки скрыть это под слоем тонального крема оказали обратный эффект.
— Павел Сергеевич, прошу прощения, у нас мало времени, — сказала она, зачем-то, скрипучим шепотом.
— Конечно, мы готовы.
Из кабинета раздался прокуренный голос оператора.
— Давайте в коридоре возьмем синхрон, для разнообразия картинки.
Анна, Брагин и журналистка переглянулись, пожав плечами, и синхронно кивнули.
Оператор выставил кадр на фоне стенда с расписанием факультета. Журналистка попросила назвать на камеру фамилию, имя и должность — и Анна убедилась, что дешевым табаком пахнет, все-таки, от нее.
— Анна Львовна, что вы чувствуете, читая письма столетней давности? Есть ощущение, что история буквально оживает в руках?
— История не оживает. Она всегда живая, — Анна говорила серьезно. — Вопрос только в том, готовы ли мы её услышать.
Журналистка натянуто улыбнулась.
— Вы намекаете, что нашли в письмах что-то сенсационное? Институту уже есть, чем, так сказать, всколыхнуть историческое сообщество?
За спиной журналистки громко выдохнул в кулак Брагин. Было заметно, как напряжены те немногие мышцы, что сохранились в его немолодом теле.
— О сенсациях говорить пока рано, — спокойно сказала Анна. — Любая версия нуждается в проверке, прежде чем выносить ее в публичное поле. В любом случае, фонд весьма внушительный. Так что поводов для дискуссии в историческом сообществе точно будет достаточно.
Периферийным зрением она увидела брагинский кивок, по скорости, глубине и амплитуде идентичный кивку матери, чей сынок безупречно рассказал стихотворение на детском утреннике.
— Как вы понимаете, самая, так сказать, животрепещущая тема – пожар 1905 года, — не отступала охотница на сенсации. — По этой истории снято уже столько фильмов, что эта тема заинтересует не только ученых, но и, так сказать, массовую публику. Как вы думаете, подтвердится ли причастность Вяземских к пожару в театре?
Брагин снова напрягся. Анна улыбнулась:
— Как писал наверняка известный вам нобелевский лауреат: историку все равно, что он выкопает из кучи, простите дерьма, коей является человеческое прошлое. Но его точно ждет неудача, если он будет искать не факты, а истину, ибо истины не существует. Поэтому мы ищем факты. Какие они будут — нам не так важно.
Анна невозмутимо смотрела на журналистку. Брагин замер, и одному Господу Богу было известно, какие эмоции скрывали его остекленевшие желтые глаза. Журналистка улыбнулась краем рта и повернулась на оператора. Он, скрыв руку за камерой, изобразил пальцами движение ножниц.
— Благодарю вас, Анна Львовна, — сказала журналистка и улыбнулась уже обеими половинами рта.
В этот момент Анна заметила, как по коридору проходил Юра вместе с той девушкой, которую она видела из окна. Та что-то говорила, смеясь. Он наклонился и легко поцеловал её в висок — жест привычный, почти домашний. Внутри Анны что-то резко, неприятно сжалось.
— А вот, кстати, и мой напарник, — окликнула его. — Юра!
Он обернулся. Девушка рядом замерла. Перевела взгляд с Анны на него.
— Здравствуйте, Юрий! — сказала журналистка. — Можно взять у вас небольшой комментарий по делу Вороновой?
Юра растерянно посмотрел на нее, на Анну и особенно — на Брагина. Тот закрыл глаза и одобрительно махнул рукой. Анна же смотрела на девушку Юры. Та с недоумением наблюдала за происходящим.
— Да я… Еще толком не успел вникнуть… — мямлил Юра.
— Кстати, интересный факт, — сказал Брагин. — Анна и Юрий — не только коллеги, но и бывшие супруги. Не знаю, нужно ли говорить об этом...
Журналистка заинтересовано вытянулась. Оператор тронул ее за плечо и постучал пальцами по запястью. Та поняла сигнал.
— Боюсь, хронометраж сюжета уже не позволит. Но мы обязательно вернемся, когда найдете что-нибудь интересное. Вы же позовете?
— Обязательно! Позвоним вашему каналу в первую очередь, — сказал Брагин и протянул руку съемочной группе. — Было приятно познакомиться.
Пока все обменивались любезностями, Юра отвел Анну в сторону.
— Ты это сейчас зачем? — спросил он тихо.
Анна пожала плечами.
— А что такого?
Он хотел что-то добавить, но вдруг понял, что уже неприлично долго задерживает свою спутницу и, извиняясь, ушел вместе с ней.
Анна осталась одна в коридоре. Сердце билось быстро и яростно, но лицо будто бы само расплылось в торжествующей улыбке.
Сны все еще приходили, но не всегда были кошмарами. Иногда Анне просто виделись события из жизни Екатерины: репетиция концерта в театре, шумный день премьеры, завтрак в поместье, с фарфором и накрахмаленными салфетками. Часто снилось, как она сидит за дубовым столом в спальне с высокими потолками и пишет письма, которые накануне читала наяву.
Но даже такие безобидные сцены оставляли жутковатое послевкусие своей чрезмерной натуральностью. Тепло от фарфора чашки на кончиках пальцев, запах потушенной свечи, кисло-сладкий вкус яблочного пирога — даже наутро органы чувств еще некоторое время носили в себе эти ощущения. Единственное, чего в этих снах не было, — лиц. Голоса тоже всегда ускользали, будто их стирали намеренно, оставляя лишь движения, жесты, прикосновения.
Впрочем, она начала привыкать. С каждым днем границы между сном и явью различались все меньше, но Анна училась с этим жить. В некоторые утра она открывала глаза и не сразу понимала, где находится. Смотрела на потолок, на шторы, на батарею — и ждала, когда эпоха подскажет себя мелочью. Ей требовалась секунда-две, чтобы вспомнить: фен, стеклопакеты, зарядник в розетке. И всё равно иногда она вслушивалась в тишину, ожидая шороха платьев за дверью или плеска воды в тазу, как будто в доме есть прислуга.
Иногда ей снился Вяземский. Прогулка вдоль воды, где лёд уже начал темнеть, а воздух был густым от приближающейся весны. Его теплая и твердая ладонь на талии. Вальс на приёме, когда пальцы одной его руки сжимают ее ладонь, а другой — скользят чуть ниже, чем позволяют приличия, и это заметно только ей одной. Он наклонялся к её уху и говорил что-то тихо, так, что слова тонули в музыке, но смысл был ясен без них. Она чувствовала его дыхание, запах кожи и табака, тяжесть его внимания.
В этих снах, будучи Екатериной, она любила его и желала его с какой-то новой, не знакомой прежде силой. Ни к одному мужчине в своей жизни Анна не испытывала таких чувств. Как и у других персонажей снов, она не видела лица, не слышала голоса. Но каждый раз, когда он появлялся, ей хотелось, чтобы это длилось бесконечно. Раствориться в его прикосновениях, позволить ему вести, не думая о последствиях. Это были единственные сны, в которых она не сопротивлялась. До тех пор, пока всё неизменно не заканчивалось огнем, и она не просыпалась с привкусом пепла на губах.
В ночь после разговора с Полозовым в архиве, Анна впервые не видела снов. Даже ожог не беспокоил ее днем — хотя всю последнюю неделю он ныл и обжигал, будто кто-то время от времени прикладывал к нему уголек. Она предположила, что на нее хорошо повлияли выходные в Выборге. Она не работала с архивом Екатерины почти два дня, — кроме того часа в гостиной у Юры, когда она показывала ему вынесенные письма.
В понедельник утром, после интервью в коридоре института, Анне нужно было идти в архив, но она решила подарить себе еще один выходной. Она знала, что Брагин не контролирует ее посещения, и впервые решила злоупотребить его доверием. По пути домой, пересекая размокшие мартовским солнцем тротуары Петербурга, она вдруг осознала, что никогда прежде не позволяла себе подобных вольностей. Не нарушала правил. Решение не идти в архив родилось как-то само собой, без колебаний и попыток оправдаться. Просто ноги сами понесли ее домой.
Анна не знала, чего боялась больше: то ли снов, то ли той Анны, которой она постепенно становилась. Ей хотелось побыть наедине с собой, подальше от писем, чтобы уловить хоть какой-то контакт с реальностью.
Но было и еще кое-что, чего она стремилась избежать — встреча с Полозовым. Последний разговор с ним поднял такую бурю чувств, от страха до злости, что встретиться с ним было страшнее, чем остаться наедине со своими кошмарами. Она решила: будет правильно, если в следующий раз они увидятся уже на балу, где он обещал рассказать ей правду.
Придя домой, Анна позвонила Брагину. Сказала, что плохо себя чувствует и нуждается в небольшой передышке.
— Я могу взять отпуск за свой счет до конца недели? — спросила она выцветшим голосом. — Обещаю, что все наверстаю, когда немного приду в себя.
— Хорошо, Анна Львовна, восстанавливайтесь, — в его голосе было и огорчение, и сочувствие. — Но я надеюсь увидеть вас на балу, вы же придете?
— Конечно, к пятнице я точно буду в порядке.
Она приняла горячую ванну, приготовила легкий ужин из индейки и овощей, выкурила несколько сигарет на подоконнике (она курила крайне редко и обычно ее едва хватало даже на половину сигареты) и легла спать.
А сны все же вернулись. Танцевальный зал, затянутый дымом, фортепиано без пианиста играет кадриль. На паркете — квадрат из четырех безликих пар. Она стояла в стороне и чувствовала горячую пульсацию ожога на запястье. Кто-то подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Она не обернулась — знала, кто это.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо.
Его ладони скользнули ниже, прижимая её к себе. Она чувствовала его тело, твёрдое и нетерпеливое, и вместо страха в ней поднималось тягучее, опасное желание. Он наклонился, коснулся губами её шеи — и в этот момент зал вспыхнул.
Анна проснулась с глухой головной болью, как после удара через подушку. В комнате пахло лавандой. Запах был тонкий, почти невесомый, но цепкий — держался за воздух, как за ткань.
Телефон зазвонил почти сразу.
— Доброе утро, — сказал Юра. — Я уже выезжаю. Заехать за тобой?
Анна медленно села в кровати, прижимая ладонь ко лбу.
— Я забыла тебе сказать… Я взяла отпуск, до конца недели. Поработай пока без меня.
— Что случилось?
— Все нормально, просто у меня кончились силы. Брагина я предупредила.
Юра помолчал.
— Ты точно в порядке? — спросил он осторожно. — Я могу…
Анна нервно усмехнулась.
—Я уже и не помню ту Анну, которая была в порядке.
В трубке было слышно щелчки поворотника и глухой рев мотора.
— Ты и правда сама на себя не похожа, — ответил Юра.
— Зато Брагин доволен, — она невесело улыбнулась. — Сказал, что я стала собранная.
— Ну да. Сориентировалась ты точно быстро, когда увидела меня с Дашей.
Юра говорил без обиды, но язвительность сквозила. Анна медленно выдохнула.
— Прости, Юр, я не хотела смущать твою девушку, — соврала она. — Я не подумала…
— Она не моя девушка, — быстро сказал Юра.
— Я понимаю, кто она, — ответила Анна. — И понимаю, как сложно объяснить, почему ты работаешь с бывшей женой над одним проектом.
— Не то чтобы я хотел скрывать от нее что-то, просто… — он замялся. — Возможно, у нас с ней может что-то получиться, и мне бы не хотелось ее пугать раньше времени.
Анна прижала лоб к холодному стеклу.
— Я не собираюсь мешать. Конечно, если я скажу, что мне приятно видеть вас вместе — едва ли это будет правдой. Но это мои проблемы. Я в любом случае желаю тебе только счастья.
Юра молчал несколько секунд.
— Все в порядке, я не злюсь, — сказал он наконец. — Спасибо за честность.
— Удачи в архиве, Юр. Звони, если что, я не связи.
— Отдыхай.
Анна положила телефон на подоконник и достала последнюю сигарету из пачки, оставленной Юрой неделю назад. Дым тонко выплыл в холодную щель форточки. Она смотрела на просыпающийся двор и думала о том, что сейчас Юра встретится с Полозовым. И от этой мысли внутри все будто покрылось инеем. Но она не могла понять, почему.
Юра прошёл через турникет, назвал фамилию, подписал журнал. Хлипкая архивистка с серыми волосами внимательно рассмотрела его поверх квадратных очков через пластиковое стекло.
— А Аня где?
— Я за нее, вот допуск, — Юра протянул ей сложенный лист в файле.
Женщина без возраста проверила документы и скрылась за железной дверью. Меньше, чем через минуту, вынесла серый ящик, перевязанный бечёвкой, с которым работала Анна. Юра поставил его на один из длинных столов, надел перчатки, открыл крышку и на секунду замер. В голове жужжали слова:
С той ночи в Выборге эти строчки были написаны поверх всей реальности, будто нацарапаны на кинопленке. Еще в субботу, по дороге из Петербурга, Юра спросил у Анны:
— Если письма меняются, почему просто не фотографировать их, а потом сравнивать?
Она лишь пожала плечами и ответила что-то невнятное, хотя Юре было очевидно: если бы она сделала снимки — это прояснило бы все. У них на руках будут доказательства, и тогда можно было бы привлечь Брагина, а то и полицию. Юра не верил, что можно было не додуматься до такого простого решения. Но теперь, когда он сам увидел то, что не укладывается в привычную логику, и когда оказался с письмами один на один — оказалось не так просто достать телефон, открыть камеру и нажать большую красную кнопку. Возможно, он испытывал то же самое, что испытывают люди, нащупавшие у себя в груди какой-то подозрительный шарик, или взбухший лимфоузел на шее. Кажется очевидным, что нужно делать дальше. Но слишком велик соблазн остаться в блаженном неведении, чем столкнуться с чудовищной, темной и клокочущей бездной правды.
И все же Юра достал телефон. В этот момент дверь за его спиной закрылась.
— Доброе утро, — прозвучал ровный мужской голос.
Юра обернулся. Полозов стоял в нескольких шагах, сложив руки за спиной. В его позе не было ни спешки, ни удивления — будто он ожидал именно эту картину: открытый ящик, письма на столе, телефон в руках незнакомого человека.
— Доброе, — ответил Юра, протягивая руку. — Юрий Трофимов, из Института истории. Брагин должен был…
— Я в курсе, — перебил Полозов мягко и пожал руку. — Вы теперь будете работать с Анной. А где она сама?
— Она приболела. На этой неделе буду только я.
Полозов выдержал паузу, поправляя ремешок часов.
— Дело в том, Юрий, что ситуация с этим фондом усложняется, — продолжил он. — После интервью интерес к материалам возрос. А значит, мы обязаны быть особенно осторожными.
— Осторожными в чём именно? — спросил Юра.
Полозов посмотрел на него внимательно, без враждебности, но и без тепла.
— В количестве контактов. В способах фиксации. В распространении копий. Сейчас наша задача — зафиксировать текущее состояние фонда и минимизировать любые дополнительные вмешательства.
Юра кивнул, хотя внутри что-то напряглось.
— Я не собирался ничего нарушать.
— Я не сомневаюсь, — ответил Полозов. — Но вы не сотрудник архива. И расширение круга доступа в такой момент — неоправданный риск. Особенно когда речь идёт о приватных документах и возможных следах позднего вмешательства.
Он сделал паузу, почти сочувственную.
— Это не личное.
Юра усмехнулся.
— Обычно так и говорят, когда личное.
Полозов слегка приподнял бровь, но улыбки не последовало.
— Поверьте, если бы речь шла о личном, разговор был бы другим. Я прошу вас сейчас закрыть ящик. Работа с фондом на этом этапе будет вестись только Анной Львовной.
Юра выпрямился. В его неизменно дружелюбном взгляде сверкнули воинственные искры.
— Мой начальник — Павел Сергеевич. Он распоряжений не давал.
— Считайте, что решение уже согласовано с ним, — спокойно сказал Полозов.
Несколько секунд мужчины сражались молчаливыми взглядами. Наконец, Юра стянул перчатку.
— Хорошо, я обсужу это с Брагиным.
— Благодарю за понимание, — ответил Полозов.
Юра вышел, не оглядываясь.
Полозов подождал несколько секунд, затем закрыл дверь и достал телефон.
Брагин ответил почти сразу.
— Андрей Алексеевич?
— Павел Сергеевич, — голос Полозова был ровным, деловым. — Я хотел обсудить один момент по поводу Юрия Трофимова.
— Да, слушаю.
— Я думаю, подключать его к работе — не лучшая идея. Фонд сейчас в стадии атрибуции и первичной описательной экспертизы. Это не обычный читальный зал, это режим работы с материалом до постановки на полноценный учёт.
Он сделал короткую паузу, чтобы слова улеглись.
— В таких случаях у архива есть обязанность обеспечивать непрерывную цепочку сохранности. Любая работа должна быть привязана к одному ответственному эксперту — иначе потом, если всплывут вопросы по подлинности, нам нечем будет отбиваться. Скажут: доступ был у нескольких лиц, нефиксируемый контроль, потенциальное вмешательство. Вы понимаете. Это лишний риск.
— Чёрт… — выдохнул Брагин. — Но Анна просила… Я уже оформил.
— Мы можем сделать так, — продолжил Полозов. Оставить Юрия Михайловича в проекте консультантом по историческому контексту, без физического доступа к оригиналам. Пусть работает с копиями, с описаниями, со справочным аппаратом. Это абсолютно законно и удобно для всех. А с оригиналами продолжит работать Анна Львовна — как единственный ответственный эксперт по материалу.
В трубке повисла пауза. Потом Брагин сказал, уже примиряясь:
— Да, это логично. Вы правы. На фоне публичности нам действительно не стоит усложнять процедуру. Хорошо. Анне скажу.
— Благодарю, Павел Сергеевич, — сказал Полозов. — Вы мне очень помогаете.
Брагин усмехнулся:
— Да это вы нас спасаете, Андрей Алексеевич. У вас, как всегда, голова холодная.
Полозов выключил телефон.
Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в окно, где по стеклу ползли тонкие потёки — не дождь, не снег, что-то неопределённое, как сама эта весна.
Он подошёл к столу, раскрыл папку с инвентарными листами и аккуратно, педантично, будто ничего не произошло, начал делать пометки карандашом.
Анна лежала в облаке ароматной пены, не ощущая ни времени, ни пространства. Звук смартфона со стиральной машины вернул ее в реальность. Она протянула руку и прочитала сообщение.
Она едва успела осознать написанное, как телефон завибрировал и на дисплее появилась фотография Юры. Она ответила на звонок.
— Меня отстранили, — сказал он без вступлений.
— Я уже знаю.
Пауза. Она слышала его дыхание — ровное, но сдержанное, как перед разговором, который давно назрел.
— Ань, — сказал он наконец. — Отказывайся от проекта.
Она молчала.
— Я все видел, — сказал Юра. — Эти дописки. Письмо, которое изменилось за одну ночь. И Полозов… — он замолчал, подбирая слова. — Он что-то знает. И он точно не на твоей стороне.
Анна не перебивала.
— Ожог, — продолжил он. — Я не знаю, как это все объяснить, но ничего хорошего это не предвещает.
— Мы же не можем это просто так оставить, — сказала она устало.
— Послушай меня, пожалуйста, — перебил он. — Если что-то случится… А мы даже не знаем, что может случиться. Я не смогу тебя защитить.
— Я знаю, — сказала она тихо.
— Тогда выйди из этого, — настаивал он. — Сейчас. Пока не стало хуже.
Анна помолчала, затем ответила:
— Полозов действительно что-то знает. Он мне об этом сказал. Еще тогда, в воскресенье, когда я уехала из Выборга.
В трубке послышался шум — Юра где-то остановился и вышел из машины.
— Почему ты мне не сказала? Что он рассказал? Он знает, что происходит с письмами?
— Ничего конкретного. Он пообещал все рассказать в пятницу, на балу.
Юра выругался тихо, почти беззлобно.
— Чёрт. Конечно.
— Всё под контролем, — добавила Анна. И на этот раз это была ложь.
Юра это почувствовал.
— Я тоже приду. Если он что-то выкинет, я…
— Все будет хорошо, не беспокойся. Он мне не навредит. Я уверена в этом.
— Надеюсь, у тебя действительно. есть основания так думать. До пятницы.
— Пока.
Анна положила трубку. Вода в ванной остыла. Пена начала оседать, обнажая кожу. Она выпрямилась и посмотрела на своё запястье. Ожог был почти незаметен — тонкая, бледная линия, как след от старого украшения. Но она знала: стоит только приблизиться к письмам — и он снова даст о себе знать.
Она выбралась из ванны, закуталась в полотенце и подошла к зеркалу. Лицо показалось ей чужим — слишком спокойным для всего, что происходило. Как будто кто-то другой уже принял за неё решение.
Анна вдруг ясно поняла: пути назад нет. Она может уйти сейчас — и тогда никогда не узнает, что именно Полозов скрывает. Или пойти до конца — и расплатиться за это чем-то большим, чем страх.
Она знала, какой выбор сделает.
Бал был близко.
Анна сидела в кровати и смотрела на платье, висевшее на двери. Плотный гранатовый шелк на тонких бретелях ловил рассветные лучи, как живой. Она не выбирала его – платье само выбрало Анну. Она даже не искала его в тот день – оно само позвало ее с витрины, когда она гуляла по Невскому, прятала нос в складках кашемирового шарфа, перепрыгивала лужи и щурилась от красного солнца.
Анна знала, что до бала оставалось два дня, но прежде мысли о покупке платья постоянно терялись в ворохе других тревог. Когда она зашла в магазин и примерила его — из зеркального отражения на нее посмотрела та Анна, которой она всегда хотела быть, но еще не знала об этом. А может быть, всегда была ею, но забыла.
Весь день она провела в волнительном предвкушении и неспешных, но кропотливых сборах. Дело было не только в предстоящем разговоре с Полозовым. Городской бал в честь дня историка всегда был для Анны самым важным событием года. Дворцовая эстетика, оркестровая музыка, фраки и пышные платья были ее стихией. В юности она обожала фильмы и романы о царской России, и всегда шутила, что родилась не в ту эпоху. Именно поэтому она поступила на исторический факультет и переехала в Петербург. А когда узнала, что для служителей Клио в северной столице каждый год проходит настоящий бал —поняла, что хотя бы ради этого посвятит свою жизнь работе в институте.
В гардеробе толкались, смеялись, хвалили наряды друг друга и рассказывали забавные истории о том, как и где достали их. Мужчины брали мундиры в аренду в камерных театрах или находили на блошиных рынках. Молодые девушки покупали новые вечерние платья. А те женщины, кто хотел погрузиться в эпоху по-настоящему, шили платья сами или заказывали в ателье — с корсетом, кринолином и подушкой турнюр.
Анна вошла и окинула взглядом наполовину заполненный зал. Высокие окна были затянуты лёгкой тканью, на стенах — знакомые портреты и стенды, которые на один вечер превращались в декорации. Люстры светили слишком ярко, как в театре перед началом, и от этого лица казались чуть чужими: пудра, помада, блеск глаз. Здесь не нужно было искать себе место и занятие – фортепиано и скрипка сами брали под руки и проносили по залу, к подносам с шампанским и разноцветными канапе.
Анна встречала знакомые лица, обменивалась с ними улыбками и приветствиями, получала комплименты и щедро одаривала тем же в ответ. Она была уверена, спокойна и тверда походкой.
А глазами искала Полозова.
Она думала, что заметит его мгновенно — по той холодной тишине, которая всегда появлялась рядом с ним. Как темные воды океана, опасные и манящие, которые таили в себе вечный покой даже в минуты шторма. Но зал шумел, переливался, и тишина не находилась.
На сцене кто-то начинал официальную часть. Микрофон, улыбки, обязательные слова о профессии историка, о памяти, о том, как важно беречь прошлое. Анна слушала краем уха и продолжала смотреть поверх голов.
И тогда увидела Юру. Он стоял у колонны рядом с Дашей. Она была хороша не нарочито: светло-голубое платье, открытые плечи, мягкая грация. Юра рядом выглядел будто бы взрослее: собранный, серьезный. Даже будто бы спину он держал ровнее, чем обычно.
Анна подошла к ним. Даша посмотрела на неё внимательно, без улыбки, но и без враждебности.
— Привет, — сказала Анна и протянула руку Даше. — Мы не успели познакомиться тогда, в институте. Я Аня.
Юра едва заметно вскинул брови. Она никогда не представлялась сокращенным именем и позволяла себя так называть только ему и его родителям.
— Даша, очень приятно, — она пожала руку. – Ничего страшного. Полагаю, имена друг друга мы и так обе знали.
Девушка говорила дружелюбно, и они обе рассмеялись. Юра нервно улыбнулся и коснулся ладонью Дашиной спины. На секунду повисла пауза. Не неловкая, скорее необходимая — когда всем нужно выбрать стратегию, как вести себя достойно.
— Жаль, что Юру отстранили от проекта, — неожиданно сказала Даша. — Это, наверное, очень интересно – читать личные письма того времени?
Анна посмотрела на Юру. Он был напряжен, как пружина. Она улыбнулась ему в знак того, что на этом поле не будет мин.
— Интересно, но бывает непросто, — ответила она. — В одиночку будет больше головной боли. Но мы все тут понимаем, что это даже к лучшему.
И снова пауза — на этот раз однозначно неловкая.
— Вы очень красивая пара, — продолжила Анна. — И я очень рада, что Юра встретил такую замечательную девушку.
— Спасибо, — ответила Даша тихо.
Анна с Юрой переглянулись и будто бы прочитали в глазах друг друга все, что каждый хотел сказать. Все попрощались, и Анна двинулась глубже в зал. Официальная часть на сцене стала громче, зал сместился ближе к микрофону. Через несколько минут её поймал Брагин.
— Анна Львовна! — он сиял, как всегда, в публичных местах. — Вот вы где. Прекрасно выглядите. Прямо… ожили.
— Спасибо, Павел Сергеевич.
— Как самочувствие? — спросил он уже тише. — Я надеюсь, отпуск помог. У нас большие надежды на ваш проект. Весь институт на вас смотрит, вы же понимаете.
— Понимаю, — ответила Анна спокойно.
Брагин поправил манжет и чуть наклонился к ней, как будто собирался сообщить что-то конфиденциальное.
— И ещё… — он кашлянул. — По поводу Юры. Сожалею, что так вышло. Я бы оставил его, честное слово. Но Андрей Алексеевич изложил аргументы, и они… в общем, трудно спорить. Вы не держите на меня зла?
Анна почувствовала, как внутри что-то медленно, очень тихо начинает охлаждаться.
— Конечно нет, — сказала она ровно. — Вы всё сделали правильно.
Брагин облегчённо выдохнул.
— Вот и славно. Сегодня отдыхайте, танцуйте. А с понедельника снова в бой.
Он похлопал её по локтю и ушёл к другим коллегам. Музыка снова поднялась, кто-то засмеялся, кто-то хлопал в ладоши после очередного тоста. Она смотрела в сторону сцены, но видела не людей, а щели между ними, как будто искала в воздухе правильную линию.
Полозов.
Он стоял у дальнего окна, чуть в стороне. На нём был тёмный сюртук идеальной посадки, будто его шили конкретно под его крупную фигуру. Он разговаривал с кем-то из преподавателей, улыбался, кивал, но всё это было внешним слоем. Настоящее было внутри, и Анне казалось, будто это видела только она: в том, как он держал плечи, как иногда замирал на полсекунды, будто прислушивался не к речи собеседника, а к чему-то внутри зала.
Анна сделала шаг — и остановилась. Вокруг всё оставалось тем же: музыка, свет, голоса. Но с её шагом воздух как будто дрогнул. На секунду ей показалось, что люстра над головой колыхнулась. Запах духов смешался с другим запахом — тонким, знакомым, невозможным в этом месте: горячий воск, лаванда и… дым?
Анна моргнула. В зеркале на стене, между отражениями танцующих, мелькнула совсем другая картинка: зал будто стал выше, темнее, глубже; по полу скользнули тени платьев, которых не было; музыка на мгновение сменилась чужой — старой, с металлическим оттенком, как будто играли не здесь и не сейчас.
Она снова посмотрела на Полозова. И в этот момент он повернул голову, словно почувствовал её взгляд кожей. Их глаза встретились. И в этот же миг Анна поняла: этот бал действительно выбран не случайно. Нет, даже не бал. Все началось гораздо раньше, теперь это было ясно, как день. Эта коробка с письмами, которую вдруг кто-то нашел. И Брагин, который назначил на экспертизу именно Анну. И ее работа в институте и переезд в Петербург, и исторический факультет, и даже само это платье — все это было стеклянными бусинами, которые кто-то методично нанизывал на леску — только для того, чтобы сегодня, сейчас — Анна Трофимова пришла в этот зал и встретилась с Андреем Полозовым.
На сцене объявили следующий танец, люди начали расступаться, образуя круг. Анна стояла на его краю, не двигаясь, и чувствовала, как сердце бьётся слишком ровно, будто не её сердцем.
Полозов сделал шаг в её сторону. И свет люстры на мгновение стал похож на огонь.
Анна двинулась ему навстречу.
Зал шумел, переливался голосами, музыкой, смехом, но этот шум больше не мешал, а стал лишь приглушенным фоном. Пространство между ними сжималось. Она кожей чувствовала взгляды толпы. Гранатовый шёлк темнел, вспыхивал, уходил в глубокие винные тени. Паркет отзывался под каблуками сухо и звонко, будто каждый шаг оставлял след.
Анна замечала, как линии теряли четкость, лица расплывались, движения становились медленнее, будто вязли в густом, как прозрачный мед, воздухе. Краем зрения она заметила Юру. Он стоял чуть в стороне и едва заметно кивнул. Анна ответила тем же, почти незаметно, и пошла дальше.
Полозов медленно шел навстречу, не отрывая взгляда. Она остановилась в шаге, посмотрела в его глаза, подернутые холодным серебром – и в ней не осталось страха. То, что раньше казалось нелепой догадкой — теперь выглядело простым и очевидным. Сны, письма, запахи, ожог и магнетическое притяжение к Полозову — всё сложилось в одну линию.
Но ей всё равно нужно было услышать правду от него.
— Как прошёл ваш отпуск? — спросил он.
Голос был спокойным, почти будничным.
— Прекрасно, — ответила Анна. — Спасибо. Мне стало лучше.
Он кивнул, словно принимая это как факт.
— Я боялся, что вы не придёте.
Анна чуть наклонила голову.
— Разве это не было неизбежностью, Андрей Алексеевич?
Он усмехнулся.
— Здесь не обязательно называть меня так официально.
— Просто Андрей? — Она говорила с кокетливым вызовом. — Или, может быть, каким-то другим именем?
Он усмехнулся, подхватывая игру.
— Вот поэтому и боялся, — сказал он тихо. — Вы всё слишком хорошо понимаете.
В этот момент оркестр взял первые такты вальса. В зале что-то изменилось: люди повернулись, расступились не специально, а естественно. Каждый занял своё место, как это бывает, когда начинается танец, который знают все.
Полозов улыбнулся и протянул руку.
— Потанцуем?
Анна не ответила сразу. Она почувствовала, как внутри всё спокойно встало на место, будто этот вопрос был задан давным-давно, но только сейчас звук долетел до нее через мириады лет и галактик.
Она вложила ладонь в его руку. Он повёл её мягко, давая телу время вспомнить. Анна поймала себя на том, что не думает о шагах. Ноги сами находили нужный ритм, корпус держался правильно, плечи были свободны, а дыхание — ровным. Она никогда не училась вальсу, но тело его знало. Платье отзывалось на движение, тянулось за ней, скользило по коже.
— Вы выбрали эффектное место для разговора, — сказала Анна, когда они сделали первый круг. — Среди современных мужчин немногие умеют создать атмосферу.
Она не смотрела на него в упор — говорила почти между делом, но смысл был прозрачен. Он повёл её легко, без усилия.
— У современных мужчин иные задачи, — ответил он.
Анна мгновенно стерла улыбку с лица:
—Для того, чтобы я вспомнила?
Она говорила серьезно, чтобы обозначить черту: с этой минуты она требует игры с открытыми картами. Полозов прищурился. Впервые Анна перехватила контроль над разговором раньше, чем это успел сделать он. И он выбрал поддаться.
— Чтобы петля затянулась.
Анна почувствовала, как пол под ногами раскачивался, как палуба во время шторма. Платья танцующих сливались в разноцветное густое облако и тут же рассеивались, оставляя лишь полупрозрачную дымку. Но ей было не страшно. Она смотрела в его строгие холодные глаза — и знала, что он видит и чувствует то же самое. А значит, она не одна. С ним — она в безопасности.
— И сколько же раз вы делали это? — спросила она.
Его ладонь на её спине скользнула чуть ниже — ровно настолько, чтобы это заметила только она.
— Уже сбился со счёта, — ответил он. — Но каждый раз волнуюсь, как в первый.
Он наклонился, приблизившись к губам, но не коснулся, словно проверяя, узнает ли она это ощущение. И она узнала. Пространство растворилось, звук ушёл, осталось только тепло его дыхания и уверенность рук.
— Я хочу понять, — сказала она тихо. – Расскажите мне всё.
Он смотрел на неё нежно, с трепетом и упоением, будто не мог насытиться.
— Это не лучшее место, — ответил он. — Вам нужно поехать со мной. Мне нужно кое-что показать.
Музыка сменилась. Кто-то хлопал. Кто-то смеялся. Зал снова становился прежним.
Анна кивнула. Полозов отпустил её руку.
— Я возьму пальто, — сказал он. — Я скоро.
Он ушёл, растворившись среди людей. Анна осталась стоять у края зала. И только тогда заметила Юру. Он смотрел на неё внимательно, тревожно. Когда их взгляды встретились, он подошёл.
— Ань, — сказал он тихо. — Это плохая идея.
— Всё в порядке.
— Я видел. И знаю, что ты думаешь, но…
— Я знаю, что делаю, — ее голос едва заметно дрогнул. — Всё под контролем.
Юра хотел сказать ещё что-то, но остановился. Вздохнул.
— Если что — звони.
Она кивнула и пошла к выходу, где Полозов стоял уже одетым и держал в руках ее пальто.
Полозов жил недалеко от набережной. Дом был старый, но ухоженный. С тяжёлой дверью и гулким подъездом, где шаги эхом звенели в больших натертых до блеска стеклах.
Они вошли в квартиру. Андрей медленно, церемонно снял с нее пальто. Пальцы скользнули по плечам, задержались у локтей. Она почувствовала жар его дыхания и слышала, как он вдыхает запах ее волос. От его по телу растекалось тягучее тепло.
Квартира была отражением его самого. Дерево, кожа, мягкие ковры, теплый свет. Они прошли в кабинет. Анна почувствовала, что уже видела все это: массивный письменный стол с зелёным сукном, лампа с тяжёлым абажуром, шкафы с книгами, расставленными не по цвету и не по размеру, а по какому-то особому внутреннему порядку, который она будто бы понимала.
Анна прошла вглубь комнаты, коснулась кончиками пальцев спинки кожаного кресла. Полозов наблюдал за ней с интересом, наслаждаясь, как она узнает обстановку. Затем прошел к столу и открыл верхний ящик.
— Я хранил это для тебя, — сказал он.
Он достал небольшую шкатулку с замком, щелкнул ключом, вынул стопку из нескольких фотографий и положил на стол.
Анна подошла ближе и аккуратно взяла их в руки. Это были очень старые снимки, сделанные не меньше века назад. С первой фотографии на неё смотрела женщина, как две капли воды похожая на саму Анну. Та же линия скул, тот же изгиб губ, та же прямая шея. И даже платье то же, что на ней сегодня— гранатовый шёлк, тонкие бретели, мягкий вырез на груди.
— В архиве не было фотографий Екатерины, только копии портретов, — сказала она.
— Конечно, — ответил Полозов. — Их и не должно быть.
Анна провела дрожащими пальцами по снимку, едва касаясь.
— Что произошло на самом деле? – хрипло спросила она и подняла глаза.
Андрей встал у окна. Он говорил теперь не ей — стеклу, тёмной воде за ним, отражению города.
— Екатерина Воронова и Алексей Вяземский были влюблены так, как люди бывают влюблены один раз. Они готовились к свадьбе. Семьи были близки. Всё было решено.
Анна заметила, что его плечи напряжены, будто он держит на них невыносимый груз.
— Все было идеально, пока отца Екатерины не заподозрили в измене. Доказательств не было, но в те времена слухов было достаточно, чтобы тень позора пала на всю семью. Екатерина верила, что отец невиновен. Алексей обещал, что все уладит и не допустит размолвки, но…
Внутри Анны что-то сжималось, будто тело вспоминало боль раньше ума.
— … Но не успел. Отец уже принял решение и отдал приказ.
Анна опустила глаза на снимки, отложила свою фотографию и посмотрела на следующую, еще больше пожелтевшую, почти выцветшую, но лица были пока еще различимы. В саду на плетеном кресле сидела женщина лет пятидесяти, в элегантном платье и шляпке с широкими полями. За спиной стояли два мужчины. Первый, очевидно, был ее мужем — плотный, круглый, в тугом сюртуке, с пышными усами и тростью. Второй был молод, и сюртук был светлым, и сам он — высокий и стройный, красивый, похожий на мать. Похожий на… него.
Анна не дышала.
— Ты знал… — в горле пересохло. — Что он планирует поджог?
Полозов сжал спинку стула.
— Сейчас мне кажется, что я просто не хотел знать, — он не смотрел ей в глаза, но старался говорить твердо, будто боялся потерять достоинство в оправданиях. — Я был молодым, зависимым и вмешивался не больше, чем мне позволяли. Я не верил, что отец способен на такое. Не хотел верить. А когда понял — было поздно.
Анна закрыла рот рукой. Глаза блеснули влагой.
— После того ночного пожара началось то, что я называю петлей. Я встречал Екатерину…— он осекся, подошел к Анне с грустной улыбкой и провел ладонью по щеке. — Я встречал тебя много раз.
Анна плотнее прижала его ладонь к лицу и на секунду закрыла глаза, чтобы дать коже острее почувствовать прикосновение.
— Почему ты все помнишь, а я нет? — спросила она.
— Это и есть моё проклятие. Мое наказание. Петля возникла из-за родовой вины. Вяземские уничтожили Вороновых, хотя слухи о твоем отце были клеветой. Теперь я расплачиваюсь своим бессмертием и ожиданием новой беды. Каждый пожар, каждый крик, каждая новая потеря тебя, — он взял ее ладонь и положил себе на грудь. — Все здесь. Навсегда. Это чудовищная боль. Хоть и заслуженная.
Тишина после этих слов была плотной, как в комнате без окон. В глазах Анны вспыхнул страх.
— Ты сказал «каждый»? Ты хочешь сказать, что и я…
Он обнял ее крепко, и Анна вцепилась ладонями в его широкую спину, будто хваталась за спасательный круг. Он уткнулся лицом в ее золотистые волосы, не решаясь продолжать.
— Милая…
Через его плечо Анна смотрела на портрет на стене напротив, который не заметила сразу. На нем тоже была Екатерина, но уже другая. В пуантах, балетной пачке, с собранными волосами на затылке. Но взгляд был другим — не тот, что на фотографии и портретах в архиве. В этих глазах уже не было того огня и страсти молодой влюбленной женщины. Это был взгляд изо льда и пепла — холодный, бесчувственный. Беспощадный.
Анна отпустила объятье и посмотрела Полозову в глаза:
— Но почему ты просто не остановишь это? Почему ты подпускаешь меня к архиву, к письмам, ко всей этой петле? Ведь ты мог просто…
Он усмехнулся с грустной тоской.
— Знала бы ты, сколько лет я ищу способы ее разорвать. Я объездил весь свет, находил ученых и донимал расспросами, прочел десятки книг, изучал время и пространство, пытаясь понять, что такое временная петля и почему она возникла.
Он медленно шагал по комнате взад и вперед.
— Пожалуй, я мог бы защитить диссертацию, доказав, что судьба – не лирика и не поэзия, — невесело усмехнулся он. — Она реальна. Почти осязаема.
На этих словах он остановился и посмотрел на Анну.
— Если в одной точке времени появилась ты и эти письма, — говорил он серьезно. – Ни одна сила во Вселенной, и уж тем более я – не в силах препятствовать петле. Я могу только оттянуть момент. Видит Господь… и ты видела – я пытался и в этот раз.
Он искал в глазах Анны согласие, и она кивнула, но вскоре возразила:
— Пока не появился Юра.
Полозов опустил глаза.
— Да, признаться… Он выбил меня из седла. Это главное правило – никто, кроме нас с тобой, не должен знать о петле, видеть ее, осознавать. Это опасно. И для него, и для его потомков, и возможно даже… Для истории.
Тело Анны размякло. Она смиренно опустилась в кресло.
— Получается, что я… Обречена?
Полозов подошел и сел рядом, у ее ног.
— Нет, моя милая. В этот раз все по-другому. У нас должно получиться.
Анна хотела было что-то спросить, но язык отказывался выпускать мысли наружу. Тело вдруг налилось тяжёлой, вязкой усталостью, будто она прожила не вечер, а несколько жизней подряд. Она провела ладонью по виску и медленно выдохнула.
Полозов заметил это сразу и поцеловал ее ладонь.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он тихо. — На тебя и так обрушилось слишком много всего для одного вечера.
Анна кивнула. Её пальцы дрожали — не от холода.
Он притянул её к себе и обнял так крепко, что она позволила себе полностью опереться на него. Его губы коснулись её виска, затем щеки, спустились к шее. Он целовал медленно, и от этого по коже Анны пробежала горячая волна.
Полозов замер. Его дыхание стало глубже. Он закрыл глаза, словно принимая решение, и отстранился первым.
— Нам нужно быть осторожными, — сказал он хрипло. — Я слишком долго ждал тебя и боюсь снова потерять.
Анна посмотрела на него растерянно, но с доверием.
— Оставайся в спальне, а я постелю себе в гостевой, — продолжил он. — Утром мы продолжим. Я обещаю, я всё тебе расскажу. И сделаю все, чтобы тебя защитить. Что бы ни случилось.
Он провёл ладонью по её волосам, задержался, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал.
— Тебе больше не нужно бояться, — добавил он тихо.
От этих слов в груди Анны будто разжалось что-то, что еще несколько минут назад было натянуто, как струна.
— Я верю тебе.
Этой ночью, в белоснежной постели Полозова, она не видела снов. И сон ее был глубоким и крепким, как никогда прежде.
Утром не было ни дыма, ни огня, ни пепла в горле. Только мягкое тепло одеяла, аромат кофе и тостов с маслом и клубникой. Анна знала этот запах, хотя была уверена, что никогда раньше его не чувствовала. Впрочем, такие парадоксы больше не пугали. Они стали частью нового, странного порядка.
Спальня Полозова была светлой, с высоким потолком и тяжёлыми шторами, раздвинутыми ровно настолько, чтобы утренний свет ложился на пол широкими полосами. Воздух был тёплым и тихим. Анна несколько секунд просто смотрела в потолок, прислушиваясь к дому — к его дыханию, к редким скрипам, к далёким, уверенным шагам. Такие шаги бывают только у людей, которые умеют беречь чужой сон.
Андрей вошёл без стука и сразу понял, что она проснулась. В руках у него был поднос, на котором стояли чашки, тарелка с тостами и маленькая баночка с конфитюром.
— Доброе утро, — сказал он негромко. — Я надеюсь, ты завтракаешь.
Андрей поставил его на тумбочку рядом с кроватью и сел на край.
Анна приподнялась на локтях и прищурилась.
— А я думала, ты все обо мне знаешь.
Он коснулся ее запястья — легко, почти невзначай. Анна поймала себя на том, что не отдёргивает руку, не напрягается. Тело принимало это как должное.
— К счастью или к сожалению, но не все, — ответил Полозов. — Ты – продолжение Екатерины, но все еще остаешься Анной. Мне еще предстоит тебя узнать. Это и прекрасно, и…
— Страшно? – Анна вскинула брови.
— Волнительно, — поправил он мягко. – Странное чувство, когда уже любишь, но впереди еще столько загадок.
— Прекрасно понимаю, — улыбнулась Анна. — И хочу понемногу начать их разгадывать. Расскажи мне что-нибудь о…ней.
Андрей кивнул. За окном было серое, тихое утро — низкое небо, влажные крыши, редкие прохожие, которые шли, не поднимая глаз. Анна намазывала розово-алый конфитюр на хрустящий хлеб и слушала о себе самой. Полозов говорил тихо и протяжно, будто рассказывал не биографию, а волшебную сказку о прекрасной принцессе. О ее красоте, которая пленяла всех вокруг. О живом взгляде, звонком смехе, бархатном голосе, которые заполняли все пространство, где бы она ни находилось. И о том, как ее энергия сделала ее самой знаменитой балериной Петербурга.
— Ты не просто танцевала, — Полозов постоянно перескакивал с «ты» на «она», так и не определившись, как говорить о Екатерине в присутствии Анны, — ты входила в музыку. И люди это чувствовали. Тебя обожали. И ненавидели тоже. Примадонн всегда ненавидят. Но ты никогда не пыталась нравиться всем. Ты просто выходила и танцевала, как никто не мог.
Анна замерла.
— Не могу поверить, что все это живет во мне, — прошептала она.
Полозов нежно взял ее за руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, закрыв глаза.
— Ты даже не представляешь, как много ее в тебе, — прошептал он. — Но с каждым днем — все больше.
Она закрыла глаза на секунду — и внутри будто что-то отозвалось, тёплое и тревожное, как забытая мышечная память.
Они провели день дома. Андрей показывал ей то немногое, что сохранилось с того времени: пожелтевшие программы и афиши, вырезки из газет, фотографии, которые никогда не попадали в архивы.
Анне казалось, что она смотрит не на чужую жизнь, а на свои сны, разложенные по полкам. Всё было знакомым и одновременно недоступным, будто ей пересказывали события, пережитые в бреду или при высокой температуре. Она ловила себя на том, что знает, как должно быть дальше, но не может вспомнить — только чувствует.
День пролетел, как одно мгновение. Когда над город опустились сумерки, они сидели на вельветовом диване, обнявшись, наблюдали за пламенем свечей, зажженных на полках орехового книжного шкафа. Анна лежала у Полозова на груди, и он гладил ее по волосам. Они избегали главного. Делали вид, что это может длиться бесконечно. Каждый раз, когда молчание длилось слишком долго, Анна задавала новый вопрос, чтобы еще немного оттянуть разговор о надвигающейся катастрофе.
— А как… мы познакомились? — спросила она.
Андрей улыбнулся — иначе, чем прежде. В этой улыбке было что-то очень далёкое, почти юношеское.
— Это было не случайно, — сказал он. — Нас познакомили.
— Поняла, — ее голос звучал чуть расстроенно. — Наша помолвка была сделкой?
— Нет, мы хотели этого сами, — Полозов обнял ее крепче. — Но думаю, родители рассчитывали на такой исход. Мы познакомились на балу в вашем поместье. Как сейчас помню то темно-синее платье. Как оно подчеркивало осанку, и цвет глаз… Я…
Анна повернулась к нему, почувствовав смятение в голосе — и заметила румянец на его щеках.
— Я пригласил тебя на танец, — продолжил он. —Ты была дружелюбна, спокойна и при этом в тебе чувствовалось… напряжение. Будто ты всё время держишь что-то внутри, не даёшь этому выйти наружу.
Он посмотрел на неё.
— Я ушёл тогда с мыслью, что хотел бы увидеть тебя снова.
— И что дальше?
— Я приходил в ваш дом. Иногда с отцом, иногда один. Мы сидели в гостиной, пили чай, ты играла на фортепиано. Иногда мы гуляли в саду, разговаривали. Твои выступления я, разумеется, тоже никогда не пропускал.
Он усмехнулся.
— Я понял, что пропал, когда заметил, что живу от встречи до встречи. Тогда я пришёл к твоим родителям с предложением. Они были рады. Наш брак считался удачным со всех сторон.
Анна улыбнулась, но тут же напряглась.
— До определенных событий, — сказала она сдавленно.
Полозов сделал вид, что не услышал этого — видно потому, что не смог подобрать подходящих слов.
— Я был уверен, что хочу прожить с тобой жизнь. И ты хотела того же, — он положил ей пальцы на подбородок и чуть приподнял его, чтобы видеть ее взгляд. — Ты помнишь что-нибудь? Хоть отголосок?
Анна смотрела внимательно, будто надеялась найти ответ в его глазах.
— Я не помню событий, — сказала она наконец. — Но… помню чувства. С первой минуты, когда ты вошел в архив, мне казалось, что знаю тебя целую вечность, — она отвела взгляд, задумавшись. — Тогда я не придала этому значения, потому что думала, что это возможно. Но теперь…
Она снова посмотрела на Полозова. В его серых глазах, которые прежде сверкали металлическим блеском, появилось что-то новое, чего она прежде никогда не видела. Он обнял ее еще крепче и поцеловал. Анна растворилась в этом поцелуе, ее тело стало продолжением его сильных рук.
Когда он отстранился, она все же решилась нарушить молчаливое соглашение не говорить о том, что висело над ними дамокловым мечом.
— Я очень боюсь, Андрей, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Я не хочу погибать.
— Ты не погибнешь.
Он сказал это с такой стальной уверенностью, что Анна разозлилась. Будто бы не было вчерашнего разговора, будто еще вчера он не ошарашил Анну историей о ее родовой участи. Она отстранилась.
— Не утешай меня ложными надеждами, Андрей, — сказала она сурово. – Ты ведь даже не представляешь, в каком я ужасе от всего, что на меня свалилось за эти дни. Я ведь теперь даже не знаю, кто я такая. Еще неделю назад я была Анной, а теперь узнала, что я Екатерина, и что я должна погибнуть в пожаре, потому что ты… — она осеклась. — Твой отец…
С каждым словом она говорила все быстрее, все громче, на глазах засверкали слезы. Андрей накрыл ее руки ладонями.
— Анна, прошу, успокойся. Я не играю с тобой. Я абсолютно серьезен. Просто выслушай меня.
Анна закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
— Хорошо. Я готова. Только прошу, не лги мне. Говори все, как есть.
— Я никогда бы не стал лгать тебе. Просто доверься.
Она настороженно смотрела на Полозова, и он не решался заговорить под тяжестью этого взгляда. Слово «доверься» для Анны всю жизнь было сигналом угрозы, предвестником беды. Никому, кто прежде говорил это, не удавалось оправдать подаренное ей доверие. А если кто и оправдывал – заранее его не обещал.
Но вопрос, почему-то, не требовал ответа. Точнее, Анна не требовала его от себя. Как и на все вопросы о Полозове, которые она себе задавала последние сутки. Каждый раз, когда ее разум сопротивлялся, она напоминала себе: теперь все должно быть иначе. Теперь, когда она знает, что Андрей предначертан ей
Анна выдохнула, и настороженность в ее взгляде сменилась спокойствием.
— Ты сказал, что в этот раз всё может получиться, — наконец произнесла она. — Почему ты так уверен?
Он медленно вдохнул, будто собирался нырнуть.
— Потому что с твоего появления всё пошло иначе, — сказал он негромко.
Анна подняла голову.
— Что именно?
Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Несколько секунд смотрел на реку, на медленное течение серой воды.
— Я понял это почти сразу. Не из-за внешнего сходства. Вернее, не только из-за него. Ты почувствовала петлю. Я это сразу заметил. Твои сны и то, как ты… – он замялся, смущаясь. — Как ты смотрела на меня. Будто ты сразу меня узнала, но еще сама не понимала, что происходит.
Анна задумалась, вспоминая свои ощущения.
— Да, все это было, как бесконечное де жа вю. Все новое, пугающее, и одновременно знакомое, — она посмотрела на него вопросительно. — Но разве такого не было каждый раз?
— Никогда, — решительно ответил Полозов. — Как я уже говорил, в каждом цикле я принимал разные решения. Иногда я пытался оградить Екатерину от петли, иногда – специально подталкивал, чтобы пробудить ее. Память просыпалась постепенно, далекими отголосками, и только с моей помощью…
— Но все же просыпалась? — недоверчиво сказала Анна. — Мои ощущения и сны тоже сложно назвать памятью, я ведь до сих пор толком ничего не помню.
— И письма, – продолжил Полозов. — Они поддались сразу. Ожили в твоих руках с первого дня. Такого тоже не было прежде. Это значит, что Катя сама впустила тебя в петлю.
Анна зажмурила глаза и потерла пальцами виски.
— Боже, как сложно… Ну хорошо, что это значит для нас?
Он обернулся.
— В тот день в архиве, когда ты сказала, что письма дописывают прямо сейчас – я понял, что ты не просто очередное воплощение. И я... — он сделал паузу. — Я позволил себе воспользоваться служебным положением.
Анна нахмурилась.
— Что?
— Я поднял все доступные записи о тебе и твоих предках. Метрики, переселения, фамильные ветви. Это заняло время. И… — он усмехнулся уголком губ, — потребовало некоторых одолжений. Но я нашёл.
Он подошёл ближе.
— Род Екатерины не оборвался полностью. Была младшая сестра её бабушки. Она уехала в Поволжье. Сменила фамилию. Дальше след терялся — войны, революции, эвакуации. Но линия жила. И в какой-то момент в ней появилась ты.
Анна сжала пальцы.
— Хочешь сказать…
— Ты первая, — сказал он твёрдо, — кто не просто носит память, а принадлежит роду. Я предполагаю, все предыдущие циклы душа Екатерины пыталась найти пристанище, но безуспешно. И лишь сейчас переродилась по-настоящему, когда появилась ты. Ее кровная наследница.
Он опустился перед ней на корточки, взял её ладони.
— Все остальные были отражениями. Отголосками. Слишком слабыми, чтобы выдержать всю боль. Они чувствовали страх, тоску, влечение — но не источник. А ты его чувствуешь.
— И это… хорошо? — голос Анны дрогнул.
Он не ответил сразу.
— Это опасно, — сказал он честно. — Но это дает надежду, что через тебя я смогу достучаться до нее, успокоить ее душу и отпустить.
Анна встала, прошлась по комнате.
— Ты говоришь о прощении так, будто это кнопка. Будто если я вспомню ее страдания, то смогу… выключить это.
— Я не думаю, что это просто, — возразил он. — Я думаю, что это единственный путь.
Он говорил уже быстрее, горячее — как человек, который долго держал внутри сформулированную мысль и наконец получил шанс её произнести.
— Каждый раз, когда Екатерина погибала, петля не ослабевала — она углублялась. Вина накапливалась. Моя — тоже. Поэтому письма не прекращаются. Поэтому они дописываются. В точке петли нет времени. Нет «было» и «будет». Она пишет их всегда.
Анна покачала головой.
— Каждый новый виток, — продолжил он, — она чувствует, как новое предательство. И пытается предупредить. Себя же. В будущем.
— Искупления не происходило, — сказал он тише. — Потому что не было слияния, прочной связи. Она умирала, не прожив боли Екатерины. А значит — не могла простить.
Он подошёл к ней вплотную.
— Ты можешь.
— Что именно я должна сделать? — спросила она почти шёпотом.
— Соединиться с ней, — сказал он. — Полностью. Принять её память. Её боль. И донести до неё то, чего она никогда не знала: что я не желал её смерти. Что я был слабым, трусливым, слепым — но не палачом.
Анна покачала головой.
— А если она не поверит? Если не захочет тебя простить?
Он коснулся её щеки.
— Тогда петля не разомкнётся.
Тишина после этих слов была тяжёлой.
— Ты хочешь, чтобы я стала ею, — сказала Анна. — И при этом осталась собой.
— Да, — ответил он без колебаний. — Только так выбор будет настоящим.
Она отступила на шаг.
— А если я не смогу?
Он смотрел на неё долго, пристально.
— Тогда я потеряю тебя. В очередной раз.
В этот момент телефон Анны завибрировал.
Она вздрогнула, словно вынырнула.
— Юра, — сказала она, глядя на экран.
Полозов нахмурился.
— Ответь, — сказал он спокойно.
Анна взяла трубку.
— Ты где? — голос Юры был напряжённым. — Я весь день тебе звоню. Куда ты пропала вчера, ты была у него?
— Всё в порядке, — быстро сказала она. — Я...занята сейчас.
— Ань, — он помолчал. — Нам нужно встретиться.
— Зачем?
— Объясню при встрече, — сказал он. — Это касается твоей Екатерины и всей этой чертовщины. Только не говори Полозову, что мы разговаривали.
Анна подняла глаза на Андрея – он смотрел на нее вопросительным взглядом. По ее спине пробежал холод, но она не подала виду и махнула рукой в знак того, что беспокоиться не о чем.
— Это терпит до завтра?
— Хорошо. Утром я буду у тебя.
Она положила трубку и несколько секунд просто смотрела в экран.
— Проблемы в институте, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Ничего серьёзного.
Полозов смотрел на неё внимательно, с непониманием.
— Ты уверена?
Она кивнула.
— Я сегодня поеду домой. Мне нужно всё переварить.
Он не стал спорить.
— Я отвезу.
В машине было тихо. Город плыл за окнами. У её дома он наклонился к ней и взял за руку. Его ладонь была горячей, а в глазах таилось тепло.
— Я знаю, как тебе страшно, — сказал он. — И я бы все отдал, чтобы избавить тебя от этого. Но Господь решил послать нам это испытание, и мы должны пройти его вместе. Ты не одна. И ты сильнее, чем думаешь.
Он нежно прикоснулся губами к ее запястью, и Анна вновь растворилась от его поцелуя.
— До завтра, — сказала она.
— До завтра, — повторил он.
Анна вышла из машины и поднялась в квартиру. Стоило ей переступить порог, как ей стало невыносимо тоскливо. Будто бы она провела с Полозовым не день, а несколько месяцев или даже лет — и теперь оказалась в непривычном одиночестве. От осознания этой тоски ей стало еще страшнее.
Сны стали домом. Иначе не назовешь. Дом ведь тоже не всегда бывает дружелюбным. Иногда он душит. Порой ноги сами не хотят туда идти, а когда приходишь – хочется поскорее его покинуть или закрыться в своей комнате, чтобы никого не видеть и не слышать. Иногда сам воздух в нем тяжелый, заряженный, как перед грозой, и от этого напряжения сводит живот и давит в висках.
Но это все еще дом. И каким бы он ни был – нас успокаивает сама мысль, что он у нас есть. А когда мы долго и далеко от него, душу стягивает тоска.
Анна думала об этом, засыпая в своей постели. Она была в доме Полозова вечность, не меньше. Ибо только вечности хватит, чтобы вместить все то, что она пережила за эти двадцать четыре часа. А домой она вернулась уже не собой. Кто она теперь — еще предстоит понять, но об этом она подумает утром. А сейчас она больше всего хочет оказаться там, где найдется место и для Анны, и для Екатерины, и в этом не будет никакого противоречия. Так уж вышло, что единственным пространством для этого был сон.
К счастью, он явился снова. Таким, каким она мечтала его увидеть. Бал, танец, его крепкая ладонь на талии, его взгляд — холодный и вместе с тем обжигающий, как прыжок в прорубь.
— Все смотрят только на тебя, видишь? — говорил он, наклоняясь к ее уху. — Я всегда говорил – ты слишком хороша даже для Петербурга.
Она улыбалась, чувствуя, как тепло разливается под кожей.
— Ты льстец и искуситель, — игриво ответила она.
Он притянул ее чуть ближе — едва заметно со стороны, но ощутимо кожей.
— Ты ведь даже сама не понимаешь, насколько ты отличаешься от них всех, — он окинул глазами зал. — Но я это понял сразу, как только увидел. И то, как я был несчастлив до встречи с тобой.
Зал был полон света и движения. Лица расплывались, превращаясь в пятна, силуэты. Всё существовало ради них двоих. Анна чувствовала, как её тело подстраивается под его шаг, как дыхание совпадает с его дыханием, как исчезает граница между «я» и «мы».
И вдруг кто-то резко схватил её за руку и отдернул от него. Анна вскрикнула и обернулась. Перед ней стояла женщина в том же платье, что и у нее — изящное, на тонких бретелях, из струящегося красного шелка. Ее лицо было одновременно и отражением Анны, и совершенно чужим, пугающим. Глаза лихорадочно блестели, рот искривлен в гримасе ужаса.
— Беги, — сказала она хрипло. — Ты должна бежать. Не верь ему. Он уже сделал свой выбор.
Анна взяла ее за запястье, попытавшись вырваться из ее хватки, но не вышло.
— Прошу, успокойся. Он не причинит зла.
— Уходи! Уходи! Уходи! — голос дрожал и хрипел, но слова звучали монотонно, ритмично, словно заклинание.
Пол под ногами дрогнул. Где-то треснуло стекло. Запах дыма прорезал сладкий воздух зала. Огонь поднимался быстро, не из углов — из самого пространства, как будто сам воздух вспыхнул.
Анна рванулась, но Вяземский держал её крепко.
— Не слушай, — сказал он спокойно. — Это просто страх. Он всегда приходит, когда мы счастливы. Не бойся, ничего не бойся.
Огонь был уже совсем близко. Женщина тянула её к себе, отчаянно, до боли.
— Очнись! — закричала она. — Ты ещё можешь!
Анна проснулась с криком. Комната была наполнена утренним светом. Шторы колыхались от сквозняка, хотя окно было закрыто. Воздух пах чем-то сладковатым и тревожным — не дымом, но и не обычным утром. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках.
Она пошла на кухню, босиком, стараясь не смотреть в зеркало в коридоре — ей не хотелось видеть ни сходств, ни различий с кем бы то ни было. На столе стоял холодный кофе. Анна не помнила, чтобы варила его.
Она стояла у окна, обхватив чашку ладонями, когда в дверь позвонили. Юра.
Он выглядел усталым, но собранным. Они не сказали друг другу ни слова. Анна лишь жестом предложила проходить и снова ушла на кухню. Он прошел за ней.
— Не хочешь рассказать про бал? Ты поехала к нему? — спросил он без предисловий.
Анна пожала плечами.
— Я же тебя не спрашиваю, к кому вы поехали с Дашей после бала.
Юра выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Ты прекрасно понимаешь, что это не одно и то же. Если бы ты поехала к обычному мужчине, я бы не задавал этот вопрос.
Анна поставила чашку на стол резче, чем хотела. Набрала воздух в грудь, чтобы ответить что-то язвительное или даже грубое. Но когда она увидела растрепанные светлые волосы, мятую фланелевую рубашку и эти беззлобные честные глаза — тут же смягчилась.
— Юр, по поводу Полозова можешь не беспокоиться. Правда. Забудь. Он здесь ни при чём. И вообще тему с письмами Екатерины мы закрыли. Дальше я разберусь сама.
Юра недоверчиво смотрел на нее и нервно стучал пальцами по спинке стула.
— А я вот как раз хотел эту тему продолжить.
Он снял с плеча рюкзак и достал из него прозрачную папку. В ней была охапка отсканированных документов и фотографий: портреты, гравюры, страницы из музейных каталогов.
— Я позволил себе допустить безумную версию, — сказал он медленно. — Просто как мыслительный эксперимент. И чем больше я в неё смотрел, тем меньше она казалась безумной. Я посвятил вчера этому весь день.
Анна почувствовала, как внутри поднимается раздражение.
— Посмотри, — Юра указал на скан портрета. — Это Екатерина Воронова. Никого не напоминает?
Ее губы искривились в ухмылке.
— Ты думаешь, что я за все это время не удосужилась изучить ее портреты? Это ничего не значит. Ты видел портреты Гоголя и его единственную фотографию?
Юра оставил вопрос без ответа и достал другое изображение.
— А это Вяземский, — продолжил он. — И он поразительно похож на твоего Полозова. Я не верю в такие совпадения.
— Чудеса, да и только, — ответила Анна равнодушно, не поднимая глаз.
Юра склонился, чтобы поймать ее взгляд и мягко взял за плечи.
— Аня, — протянул он, будто пытаясь разбудить. — Ты что-то знаешь? Он рассказал тебе, что все это значит?
— Юра, — ответила Анна тихо. —Тебе не стоит в это лезть.
— Чувствую, если я не влезу, будет еще хуже.
Анна издала усталый стон и достала из нагрудного кармана Юры пачку сигарет. Он привык к этому жесту и никогда не возражал. В браке у них даже была шутка, что он специально носит сигареты только там, чтобы Анне не приходилось каждый раз просить, потому что сама она их никогда не покупала.
Она подошла к окну и открыла форточку. Кухня тут же наполнилась утренней мартовской свежестью. Юра тоже достал сигарету и встал рядом.
— Все очень непросто, — сказала она, щелкая зажигалкой. — Если честно, я сама до конца не все понимаю. Но я не могу тебе рассказать. Это небезопасно.
— Этот твой Полозов небезопасен, — небрежно бросил Юра, прикуривая из ее рук.
— Иногда мне кажется, что ты берешь на себя слишком много.
— Ты сама меня в это втянула.
— Я не про письма. Я про Полозова. Ты как заботливый папочка, который отгоняет от меня парней, которые ему не нравятся.
Каждый из них смотрел в окно, ни разу не повернувшись к другому. Голоса их были спокойными и отрешенными, будто говорили они сами с собой, репетируя разговор, который никогда не должен был состояться. Тактика, проверенная годами. Если хоть кто-то из них попытается посмотреть в глаза другому во время ссоры — она тут же перерастет в скандал.
Но в этот раз Юра повернулся. И она невольно повернулась в ответ.
— Я не папочка, Ань. Просто я тебя люблю.
Анна замерла, в горле пересохло.
— И я не хочу, чтобы ты пострадала, — продолжил он. — Я понятия не имею, что у вас там происходит, и что это все за чертовщина. Но я ему не верю. Он не просто что-то знает. Он скрывает что-то, что может тебя сгубить.
— Откуда ты можешь знать? — хрипло спросила Анна.
— Я прочел это в его глазах, — ответил он уверенно. — Если человек ни в чем не виноват и не задумал ничего дурного, он не напускает вокруг себя туман.
В глазах Анны сверкнула злость.
— Как ты можешь говорить о том, чего не знаешь? Да это для твоего же блага, дурак! — она повысила тон. — Ты хоть знаешь, что может быть, если мы тебя в это втянем?
— Что? – с вызовом спросил Юра. — Ну давай, расскажи.
Анна смотрела на него злобно и растерянно, как раненая волчица. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, на скулах заходили желваки.
— Он манипулирует тобой, — сказал Юра уже тише. — Знаешь, кто говорит, что нельзя никого втягивать? Тот, кто боится потерять контроль над своей ложью. И ты это знаешь, только признавать не хочешь. Неужели ты так сильно в него втрескалась, Ань?
— Хватит, — сказала Анна резко. — Ты переходишь границы.
Юра поднял руки, сдаваясь.
— Хорошо. Я сказал, что хотел. Я всё равно не остановлюсь. Даже если ты попросишь. Я сам выясню, что происходит.
Он потушил сигарету, схватил рюкзак и вышел из кухни, оставив на столе все документы, которые принес с собой. Когда входная дверь за ним захлопнулась, Анна медленно опустилась на стул и закрыла глаза. Внутри всё ещё звучала музыка. И голос, который говорил, что ей нечего бояться. И другой — женский, хриплый и отчаянный, требующий бежать.
Анна пока не знала, какому из них верить.
Екатерина спустилась позже остальных. На ней было простое платье из тёмно-синего муслина, без излишеств, с узкой талией и открытой шеей. Волосы убраны не слишком тщательно — лёгкая небрежность, которую отец не одобрял, но которая делала Екатерину особенно притягательной. В этом доме она привыкла быть одновременно гордостью и предметом спора.
Когда она вошла, Алексей Вяземский стоял у камина, слегка повернувшись к ее родителям, Льву Степановичу и Анастасии Павловне. Высокий, статный, с безупречной осанкой, Алексей был одет сдержанно, без лишнего блеска. Его голос был негромким, но отчётливым; он умел говорить так, что всем в комнате хотелось его слушать.
— Рад снова видеть вас, Екатерина Львовна, — сказал он, слегка склонив голову. — Мы как раз обсуждали вашу последнюю постановку. Признаться, никогда прежде не испытывал такой бури эмоций от балета.
— Благодарю, — сдержанно кивнула Екатерина, и ее щеки залились румянцем.
За ужином больше всех говорил отец — он любил беседы, где можно было проявить осведомлённость и вес. Мать внимательно слушала, иногда вставляя короткие реплики.
Екатерина молчала. Её присутствие в комнате воспринималось как естественное, но ненавязчивое — так, как и полагалось молодой женщине в приличном доме.
— Балет нынче стал слишком заметен, — заметил Лев Степанович, когда кто-то вновь вспомнил последнюю премьеру. — Раньше это было украшением вечеров, теперь – почти самостоятельной силой.
— Времена меняются, — спокойно ответил Вяземский. — Искусство всегда отражает движение эпохи.
— Иногда слишком бурно, — усмехнулся отец. – Сегодня в империи не самые простые времена. Люди должны думать о будущем, а не о развлечениях.
Екатерина подняла глаза и впервые встретилась взглядом с Вяземским. Он смотрел на неё не оценивающе и не снисходительно, а с живым интересом.
— А вы как считаете, Екатерина Львовна? — спросил он её вдруг.
В комнате на мгновение стало тише.
— Я считаю, — ответила она после короткой паузы, — что истинное искусство рождается не из страха, а из свободы. Политика не должна мешать творцам, как и творцам не следует оглядываться на политику.
— Смелая мысль, — сказал Вяземский. — И честная.
Отец семейства откашлялся в смятую в руке салфетку. Супруга погладила его по плечу, неловко улыбаясь.
— Лев Степанович просто беспокоится, что Катенька слишком увлечена балетом, — говорила она. — Право, когда мы отдавали ее в балетную школу, мы и подумать не могли, что…
Она на секунду замялась, и Екатерина тут же воспользовалась паузой:
— Что у меня талант? — с горделивой дерзостью спросила она, прямо смотря в глаза матери.
— Что это будет занимать так много твоего времени, — ответила Анастасия Павловна, прикрывая раздражение мягкостью тона настолько, насколько смогла.
— Я с самого начала говорил, что это плохая идея, — сказал отец, — Когда юная девушка чрезмерно увлечена чем бы то ни было – это может помешать ее семейной жизни в будущем.
Анастасия Павловна едва заметно толкнула мужа плечом.
— Благо, на то она и юная, — спешно перебила она с улыбкой. — Всему свое время. Когда девушка обретает мужа и семью, кровь остывает и максимализм сменяется другими, истинными ценностями.
Екатерина напряглась, но, прежде чем она успела ответить, Вяземский мягко вмешался:
— Простите, но разве брак обязательно должен означать отказ от себя?
В комнате повисла пауза. Мать Екатерины бросила на него быстрый, оценивающий взгляд.
— Не каждая женщина может позволить себе такую роскошь, — сказала она сдержанно, но с вызовом во взгляде.
— Согласен, — кивнул Вяземский. — Но некоторые женщины не созданы для компромиссов. Их попытка вписать в рамки приводит лишь к утрате того, за что их ценят.
Он говорил спокойно, без нажима, словно рассуждал вслух. Вызов в глазах Анастасии Павловны вдруг сменился какой-то задумчивой грустью, будто она вдруг вспомнила что-то, что случилось очень давно, но предпочла об этом забыть. Она отхлебнула чай, и поверх фарфорового края чашки смотрела на мужа – словно ждала, что и он вспомнит о том же, о чем и она. Лев Степанович молча пережевывал шарлотку, не поднимая глаз с тарелки. Фарфор тихо звякал, серебряные ложечки отражали огонь камина. Больше к этой теме не возвращались.
Через некоторое время Вяземский поднялся.
— Благодарю за тёплый приём, — сказал он, пожимая руку отцу и кланяясь матери. — Было приятно провести вечер в вашем доме.
У дверей он задержался на мгновение и обернулся к Екатерине.
— Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал он просто.
Она кивнула, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Когда дверь за гостем закрылась, Анастасия Павловна посмотрела на дочь пристально — с той особой внимательностью, которую невозможно обмануть. Вдруг Екатерина вышла из гостиной, словно внезапно вспомнила о чем-то очень важном. Мать и отец переглянулись вопросительными взглядами, но вскоре опустили их обратно к десерту и чаю.
Екатерина догнала Вяземского у лестницы.
— Вы сказали… — начала она и остановилась. — Про искусство. И про женщин.
Он обернулся.
— Да?
— Вы правда так думаете? Или это была вежливость?
Он посмотрел на неё внимательно, будто взвешивая, сколько можно сказать.
— Я думаю, — произнёс он наконец, — что талант – это не украшение жизни. Это её смысл. И если человека пытаются заставить жить тише, чем он может, его ломают.
Екатерина задержала дыхание.
— Даже если речь о молодой девушке, жене, матери? — спросила она.
— Я видел вас на сцене, Екатерина Львовна, — ответил он. — Мужчина, который будет рядом с вами, должен понимать: вы не приложение к его фамилии. Вы – отдельная величина.
Екатерина вздрогнула.
— Вы не знаете моей семьи.
— Не знаю, — согласился он. — Но я вижу вас.
Она вдумчиво посмотрела на него — и позволила себе сказать правду.
— Иногда мне кажется, что меня здесь не слышат, — призналась Екатерина.
Он кивнул, будто подтверждая собственную мысль.
— Вы не из тех, кто создан для тихой семейной жизни, — сказал он. — И вы заслуживаете человека, который будет уважать ваши мечты и гордиться вами.
Эти слова легли на сердце так точно, что Екатерина вздрогнула.
— Вы слишком много позволяете себе, — сказала она, почти улыбаясь.
— Возможно, — ответил он. — Но только потому, что вы позволяете.
Он поцеловал ей руку, поклонился и ушёл, оставив после себя странное чувство. Сзади подошла Анастасия Павловна и положила руку на плечо дочери.
— Он произвёл впечатление, — сказала она как бы между прочим. — Правда ведь?
— Он учтив, — ответила Екатерина ровно.
— Только учтив?
Она подняла глаза.
— Умен. И наблюдателен.
Мать улыбнулась — удовлетворённо.
— Ты покраснела, Катя.
— От жара, — сказала Екатерина, отвернувшись.
Но румянец не сходил с её щёк ещё долго.
— Я закончу с экспертизой через пару дней, — сказала Анна, вскрывая очередной конверт. — Что мне написать в итоговом заключении об измененных письмах? Я ведь не могу рассказать правду Брагину. Но если кто-то заметит их на следующих этапах?
Полозов кивнул, не поднимая глаз от инвентарных листов, над которыми работал за соседним столом.
— Не нужно ничего говорить, — спокойно ответил он. — Вы же сами видите, что по всем характеристикам текст соответствует тысяча девятьсот четвертому году. А то, что несколько строк появились уже после начала вашей работы — знаете только вы.
С самого утра Анна и Андрей держали в архиве профессиональную дистанцию, не выдавая то, что изменилось между ними за выходные. Даже пустота здесь имела уши: журналы выдачи, шаги за дверью, женщина без возраста в квадратных очках, которая смотрела на посетителей так, словно только и ждала, когда кто-нибудь ошибётся. Анна все равно ощущала Полозова физически, даже когда он молчал.
— Не понимаю, — заговорила она тише. — Не понимаю, как все это… работает.
Она запустила пальцы в волосы и уперлась локтями в стол. Полозов поднялся, подошел к ней сзади и положил руки на плечи. Под его ботинками скрипнула половица. Над головой Анна слышала его тяжелое, но спокойное дыхание. Анна попыталась закутаться в эти звуки и ощущения, как в кокон.
— Вам не стоит беспокоиться, — сказал он утешительно. — У меня все под контролем.
От этого «вам» Анне стало почти смешно: накануне он целовал её так, что у неё дрожали колени, а сегодня говорит с ней штампами.
— Судя по тому, что происходило с предыдущими перерождениями Екатерины – поводы беспокоиться все же есть, — с невеселой иронией ответила она.
Полозов наклонился к ее шее, согрев горячим дыханием участок кожи, но не коснулся губами. Анна закрыла глаза, растворившись в ожидании поцелуя, которого не случилось.
— Я же говорил, что в этот раз все будет по-другому, – прошептал он. — Мы со всем справимся.
Анна встала и повернулась лицом к Полозову. В ее взгляде бушевали противоречивые чувства: крик о помощи, страх и надежда.
— Сегодня, когда я увидела вас утром, – начала она. — У меня промелькнуло что-то вроде воспоминания.
Он кивнул, словно врач, услышавший знакомый симптом.
— День, когда мы встретились дома у родителей, — продолжила она. — Мы говорили о балете. Я помню, как вы сказали, что я…
— Не созданы для компромиссов, — ровно ответил он. — Отдельная величина.
Анна сцепила пальцы.
— Это так странно. Будто мне в голову загрузили чужие воспоминания. Я не проживала их, но помню.
Полозов посмотрел себе под ноги, будто в поисках подходящего объяснения.
— Временная петля – это не то, что показывают в фильмах. Это не дыра во времени. Это как… химическая реакция.
Анна вопросительно посмотрела на него.
— Когда нам нужно получить вещество, — продолжил он, – мы должны создать условия. Элементы, температура, освещение. С петлей примерно то же самое. Ты, письма, бал, сны, мы с с тобой… Все это создает что-то вроде поля, в которое возвращается Екатерина. Оно практически не осязаемо для тех, кто не застрял в этой же петле.
На этих словах он посмотрел на нее со значением.
— Если, конечно, не пытаться их искусственно затянуть в нее, — закончил он холодно.
— Опять ты про Юру, – ответила она раздраженно – Ты же ничего мне не объяснял тогда. Что мне было делать? Ожог, который пульсирует, письма, которые меняются, запахи… Я что, должна была вести себя так, будто это нормально?
Полозов легким жестом ладони напомнил ей, что стоит говорить тише.
— Ты должна была прийти ко мне, — сказал он мягко, но с назиданием. — Сначала ко мне.
— И что бы ты сделал? — спросила Анна, и голос дрогнул.
Он поднял с её стола одно письмо, будто случайно, и осторожно положил на место, выравнивая уголок.
— Это уже не имеет значения, — ответил он.
Анна отвела взгляд, перебирая кружево на рукаве.
— Юра о чём-то догадывается, — сказала она тихо. — Он считает, что ты не договариваешь. И он нашёл портреты Екатерины и Вяземского. Он увидел сходство.
Полозов не изменился в лице. Только в глазах на секунду вспыхнуло что-то холодное, почти раздражённое.
— Юра любит тебя, — сказал он ровно. — Но любовь не всегда делает человека умным. Иногда она делает его смелым. А смелость без понимания — самый опасный инструмент.
Анна подняла глаза.
— Не называй его так.
— Послушай, — сказал он уже тише. — Ты сейчас в таком месте, где любой чужой взгляд может стать лишним рычагом. Юра — хороший человек, но он не часть этого узла. Если он начнёт дергать — узел затянется на тебе.
Анна почувствовала, как подступает знакомая волна из страха и злости.
— Ты говоришь так, будто всё решено без меня, — сказала она.
Полозов задержал взгляд на её лице.
— Я говорю так, потому что времени мало, — сказал он. — И потому что ты единственная, кто может это выдержать.
— Ну конечно, — устало сказала она. – Эта избранность, как обруч на шее: красивый и блестящий, но очень тугой.
Полозов терпеливо вздохнул.
— Мы должны дотянуть до момента, когда память станет полной, — сказал он. — Не обрывками, не снами, не ощущениями. А так, чтобы ты смогла… разговаривать с ней.
Анна напряглась.
— С Екатериной?
— Да. Не как с призраком, и не как с образом, — он говорил осторожно. — А как с собой, которая всё ещё там. В той комнате. За тем столом.
Анна поёжилась.
— И сколько ждать?
Полозов впервые за весь разговор задержался, прежде чем ответить.
— Я не знаю наверняка, — сказал он, наконец. —Судя по тому, что ты уже видишь воспоминания, – недолго.
Анна прикусила губу. Полозов заметил ее смятение.
— Если ты ждёшь от меня уверенности, я могу её сыграть, — продолжил он. — Но я не хочу играть.
— Когда я с ней встречусь… я должна сказать ей, что ты не виноват?
— Меня не нужно оправдывать, — произнёс он почти безразлично. — Екатерина пытается предупредить тебя об опасности, которую сама же и создает. Ее нужно успокоить. Она должна понять, что я не желаю ей вреда. Что я люблю ее и больше никогда не причиню боли.
Анна смотрела на пачку писем, как на живое существо.
— А пока, нам нужно тянуть время, — продолжил он. — Тебе нужно больше времени с письмами. Они помогают вспомнить.
Анна хотела спросить: «А если не получится?». Хотела — и не спросила. Потому что увидела, как у него дрогнула жилка на виске, и поняла: он бы и сам был рад быть уверенным, но не может. И это пугает его не меньше, чем ее.
— А Юра? Что мне ему сказать?
Он посмотрел на неё долго.
— Его тоже нужно успокоить, — сказал он, наконец. — Тяни время. Ничего не рассказывай. И главное – не подпускай к письмам.
За дверью читального зала послышались шаги. Полозов мгновенно отстранился и вернулся к своему столу, забрал папку и направился к выходу.
— Я буду позже, — сказал он напоследок. — И, Анна Львовна, держите меня в курсе… всего.
Она кивнула. Дверь закрылась. Тишина читального зала стала плотнее. Анна опустила взгляд на письма и надела перчатки. Каждый новый лист она сначала осматривала на просвет, затем — под увеличением. И только после экспертной оценки почерка, — нажим, форма, чернила, — она читала содержимое. И каждый раз надеялась не увидеть ничего нового.
Она уже собиралась вложить очередное письмо обратно в конверт, когда заметила: внизу, под подписью, где оставалось почти пустое поле, появилась тонкая, едва заметная строка — будто её писали самым сухим пером, почти без чернил.
Анна наклонилась ближе. Почерк был тот же, но буквы дрожали, словно рука писала в темноте.
У Анны похолодели пальцы. Она медленно отложила письмо на стол и обернулась на дверь, из которой только что вышел Полозов. В голове снова звучали два голоса. И на этот раз она не верила ни одному из них.
Юра склонился над плитой, педантично отмеряя дозировку молотого чеснока и базилика. В сковороде аппетитно шипели морепродукты с овощами. Он готовил редко, но всегда — с упрямым сосредоточением.
Даша стояла рядом, опираясь локтями на столешницу, и наблюдала за ним с мягкой усмешкой.
— Я даже не знала, что у тебя есть кулинарные таланты, — сказала она.
— Я не верю в таланты, — ответил он. — Только в усердие и опыт.
Она подошла ближе, провела пальцами по его предплечью.
— Ты сегодня как будто не здесь.
Юра коротко улыбнулся, выключил плиту.
— Просто устал.
Он поставил на стол тарелки, разлил вино. Даша рассказывала что-то о работе, о пробках, о планах переехать в район поспокойнее. Он слушал, кивал, смеялся в нужных местах, но внутри всё время что-то шевелилось, как заноза под кожей.
После ужина они перебрались в гостиную. Даша устроилась на диване, подогнув под себя ноги.
— Только давай не боевик, хорошо? — сказала она, пока Юра щелкал пультом. —Хочется посмотреть что-то красивое.
Юра помедлил.
— Может, «Приму Воронову»? — спросил он осторожно.
Даша оживилась.
— Это же по мотивам той истории, над которой вы работали с Аней?
— Да, — еще более неуверенно ответил Юра.
Он рисковал, что в Даше проснется ревность. Но, кажется, эта история была интересна ей не меньше, чем ему. Она согласилась.
Это была классическая российская картина про царскую Россию. Позолоченные залы с большими люстрами, дорогие костюмы, роскошные поместья. Екатерину играла малоизвестная актриса, совершенно не похожая на Екатерину с портретов. Роль Вяземского отдали более медийному актеру. Конечно же с расчетом, что зрительницы будут млеть и мечтательно вздыхать на сценах пылких признаний и страстных поцелуев.
В некоторых моментах Даша спрашивала у Юры, было ли такое в жизни. Где-то он уверенно кивал, где-то пожимал плечами. Но когда началась линия с политической изменой Воронова — Юра поставил фильм на паузу, чтобы рассказать Даше подробности.
— Официально не подтверждена ни измена Воронова, ни то, что поджог был заказным, ни уж тем более участие Вяземских в заговоре, — рассказывал он. — В те времена это было на уровне слухов, но в наше время, почему-то, прижилась именно эта версия.
— Ну еще бы, — ответила Даша. — Потому что она самая драматичная. Лодка любви разбилась о политику и династический конфликт. Почти «Ромео и Джульетта».
— Именно, — кивнул Юра.
На экране Вяземский-старший отдавал распоряжение – сдержанно, почти холодно. Сын тем временем писал романтическое письмо своей возлюбленной и ничего не подозревал.
— Но лично я считаю, что версия с поджогом – правда, — сказал Юра будто бы сам себе.
— Почему? — Даша оживилась. — Вы что-то нашли в архиве?
Юра замешкался, вспоминая леденящие кровь предупреждения Екатерины в письмах, и холодные глаза Полозова, и слезы Анны утром в Выборе. Но вспоминал только для себя. Даше, конечно же, все это знать было не обязательно.
— Слишком много совпадений, — сказал он. — Например то, что пожар был за кулисами. Тем не менее, во время эвакуации из зала несколько зрителей все же погибли. Среди них — родители Екатерины. Но никто так и не стал разбираться, как это произошло.
— Ужасно, — покачала головой Даша. — Алексея жалко. Он ее так любил.
— Я думаю, что он и сам знал о поджоге, — холодно ответил Юра и сам удивился своим словам. Прежде эта мысль не приходила ему в голову.
— Ты думаешь? — протянула Даша удивленно, затем сразу отмахнулась. – Да не может такого быть.
Юра не ответил. На экране Екатерина готовилась к выходу на сцену в день роковой премьеры. В гримерку постучались. Молодой и смущенный посыльный передал ей бутылку вина, сообщив, что это комплимент от будущего тестя. Вино, действительно, было. В официальной версии пожара эту бутылку используют против Екатерины — обвинив ее в том, что она напилась в запертой гримерке перед выходом на сцену и не смогла выбраться из огня.
Юра, конечно же, знал об этом. Но в момент, когда посыльный передавал вино в руки балерины – в его висках ритмично и громко застучал пульс.
— Вино отравлено, — тихо сказал он.
Даша повернулась к нему.
— Что?
Он не моргнул.
— Оно отравлено.
— Это правда было? Или ты уже смотрел?
Юра нахмурился и потер пальцами лоб, будто только что пришел в себя.
— Нет… — он провёл ладонью по лицу. — Просто сцена показалась знакомой. Наверное, перепутал с другим фильмом.
Екатерина делала глоток. Где-то в складках тяжелого занавеса паренек с блеклым взглядом и редкой бородой чиркнул спичкой. Музыка становилась тревожнее. Даша придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. А Вяземский-младший уже мчался в горящее здание театра после того, как узнал о планах отца. Но слишком поздно.
Даша сжала руку Юры.
— Давай, скорее! — шептала она.
Юра смотрел внимательно, но без эмоций. Будто пытался собрать мозаику, и искал недостающий пазл в лицах актеров, которые просто воспроизводят режиссерскую фантазию.
Алексей выносил Екатерину из огня. Камера дрожала, вокруг рушились балки, дым застилал лицо. Он кричал её имя. Поздно.
Даша вытерла слезу и посмотрела на Юру. Он оставался равнодушен.
— Какой ты сухарь, — сказала она с шутливым возмущением.
— Это же просто кино, — улыбнулся он и поцеловал ее в лоб.
— Ты просто сам себе впечатление испортил своей теорией заговора. Даже если театр поджог отец, я не верю, что Алексей об этом знал.
Юра задумался.
— Он хотел сохранить своё положение не меньше отца, — сказал Юра. — Возможно, даже больше. Для него этот брак тоже был рискованным.
Даша посмотрела на него странно.
— Ты говоришь так, будто знал его лично.
Юра не ответил. Фильм закончился медленным кадром обугленного театра.
В комнате стало тихо. Даша повернулась к нему, провела пальцами по его щеке и поцеловала.
— Ты слишком напряжён, — прошептала она.
На секунду в его глазах мелькнула болезненная тревога, но Юра тут же заставил себя улыбнуться. Он наклонился и нежно поцеловал Дашу, крепко прижимая к себе. Свет от телевизора ещё мерцал на стене, отражая последние титры.
1904 год
Днём прошёл короткий дождь, и теперь дорожки в саду Вороновых блестели, словно их покрыли тонким стеклом. Пахло влажной землей и жасмином. Слуги вынесли вглубь аллеи лёгкие плетёные кресла, но Екатерина не сидела — она шла медленно, позволяя Вяземскому сопровождать её по гравийной тропе, вдоль кустов сирени, которые только начинали наливаться цветом.
Он бывал в их доме все чаще. Хоть их семьи были дружны давно, все понимали, что внезапный интерес Вяземского-младшего к дому Вороновых возник по иной причине.
— Вы снова сердитесь на меня? — спросил он негромко.
— Я? — Екатерина подняла подбородок. — С чего бы?
— Вы избегаете смотреть мне в глаза.
Она остановилась. Вечерний свет ложился на его лицо мягко, подчеркивая резкие линии скул.
— Потому что вы слишком уверены в себе, — сказала она. — И в том, что всё знаете наперёд.
Он улыбнулся.
— О вас – нет.
— Разве?
— Разве можно знать женщину, которая каждый раз оказывается иной?
Он сделал шаг ближе.
— Вчера вы были дерзкой. Сегодня — задумчивой. А позавчера, когда спорили с вашим отцом, — вы были прекрасны в гневе.
У неё перехватило дыхание.
— Ваша наблюдательность пугает.
— Я не могу иначе. Когда вы входите в комнату, всё остальное теряет значение.
Он сказал это непринужденно.
— Вы льстите.
— Я не выношу лести.
Он взял её руку — на этот раз смелее. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он медленно поднёс её ладонь к губам, задержавшись чуть дольше, чем позволял этикет.
— Вы боитесь? — он посмотрел из-под густых черных бровей, не отводя лица от ее руки.
Екатерина вспыхнула.
— Я никого не боюсь, — гордо сказала она.
— Не меня, — сказал он мягче. — Того, что с вами происходит, когда вы рядом со мной.
Сердце её ударилось о рёбра.
— Вы производите впечатление человека, с которым нужно быть настороже, — призналась она с кокетливой усмешкой.
Он рассмеялся тихо.
— Это маска. Но рядом с вами она дает трещины, — он замолчал, будто подбирая слова. — С вами я забываю, кем должен быть.
Она вскинула взгляд.
— Значит, это вам должно быть страшно.
— Забвение — это милость, — произнёс он медленно. — Иногда единственная, что нам дарована.
Он коснулся её щеки — едва, кончиками пальцев. В этом прикосновении не было властности. Только осторожность.
— Я счастлив, что могу быть с вами тем, кто я есть.
Эти слова ударили сильнее любых клятв.
— А кто я есть, вы знаете? – спросила она осторожно.
— Нет. И это кружит мне голову.
Екатерина ощутила, как мир сузился до запаха его кожи, до шёпота листьев, до собственного бешеного пульса.
***
В своей комнате Екатерина закрыла дверь на задвижку и зажгла лампу. Пламя дрогнуло.
Писать — значит удержать чувство, не дать ему расплескаться. Она часто писала Софье, подруге детства. И часто — не отправляла письма. Складывала их в шкатулку. Слова были единственным местом, где она могла быть честной.
Перо коснулось бумаги.
«Софья, если бы ты видела его сегодня…»
Чернила ложились легко.
«Он смотрел на меня так, будто в мире больше нет никого. И я ненавижу себя за то, что верю этому взгляду».
Она остановилась. Сердце билось быстро.
«Он пугает меня. В нём есть что-то, что заставляет меня насторожиться. И всё же, когда он рядом, я забываю собственные страхи. Он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».
Рука дрогнула. Комната вдруг показалась тесной. Воздух — густым. Пламя лампы зашипело и вытянулось тонкой струёй.
Екатерина вдохнула. Запах, сначала едва заметный. Не жасмин, не воск. Дым.
Она резко подняла голову. В комнате было пусто. Тяжёлые портьеры неподвижны. Окно закрыто.
«Показалось», — сказала она себе.
Сердце колотилось сильнее. Перо снова коснулось бумаги.
«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»
Пламя лампы затрепетало. Запах усилился. Её виски сдавило. Мир будто чуть качнулся. Стены отдалились и одновременно придвинулись.
И тогда мысль — чужая, ледяная — прошла сквозь неё.
«Это не сон. Это вечность. Главное — не дать ему приблизиться. Он принесет беду».
Рука начала писать быстрее, чем она успевала осознавать. Сердце сорвалось в горло.
«Я снова чувствую дым».
Чернила расползались, как кровь.
Екатерина пыталась остановить руку — но пальцы будто жили собственной волей. Буквы ложились неровно, рвано.
В ушах зашумело.
— Нет… — прошептала она.
Запах дыма стал явным. Настоящим. Она вскочила, опрокинув стул.
Пламя лампы взметнулось выше.
Ей показалось — всего на миг — что за её спиной кто-то стоит. Тихо. Неподвижно.
Она резко обернулась. Никого. Только её отражение в зеркале — бледное, с расширенными зрачками. Перо выпало из пальцев. Екатерина уставилась на лист.
Последние строки смотрели на неё чужим почерком — её же рукой, но с иной силой нажима.
«Мне нужно записывать все, что я вижу и слышу. Я знаю, что это спасет мне жизнь».
— Я не писала этого… — прошептала она.
Но чернила были свежими.
Дым исчез так же внезапно, как появился.
Комната снова стала обычной. Только сердце всё ещё билось так, будто за дверью уже разгоралось пламя.
— Василиса? — сонно пробормотала Анна.
Соседка стояла на ее пороге в домашней серой футболке, пижамных штанах и пушистых розовых тапочках. В одной руке она держала бутылку белого вина, в другой – пакет с виноградом и пачку сыра «Тильзитер».
— Спала что ли? — удивленно спросила она и приподняла бутылку. — Я к тебе с соседским визитом.
Анна потерла глаза и сделала шаг в сторону, пропуская соседку в квартиру.
— Ты бы хоть позвонила.
— Позвонила, написала, — ворчала Василиса, по-хозяйски шагая по коридору. — Где те времена, когда соседи приходили друг к другу без звонка.
— До изобретения телефона. Тогда телеграммы присылали.
Они прошли на кухню. Анна спешно убрала со стола грязную кружку и обертки от конфет.
— Ну тебе виднее, ты же историк, — Василиса поставила гостинцы на стол и вальяжно села на диван возле окна. — Не сердись, просто хреново на душе. Вот захотелось развеяться.
Анна удивленно посмотрела на нее и вскрыла пачку сыра.
— У тебя? Не думала, что у тебя… — Анна замялась.
— Что? Есть душа? — усмехнулась Василиса.
— Есть проблемы.
Василиса звонко расхохоталась. Анна улыбнулась в ответ, поняв, какую сказала глупость. Конечно же, у всех есть проблемы. Просто, когда твоя собственная жизнь кажется хрупкой и временной, легко забыть, что у других тоже бывают беды.
— Хорошо, что сегодня ты с вином, а не с этой твоей настойкой, — сказала Анна, выкладывая закуски на менажницу.
— Да я уж поняла, что черноплодка тебе не по вкусу.
Василиса не искала свободные уши. Компания ей нужна была, чтобы не встречаться со смертельным одиночеством, которое, подобно монстру из-под кровати, показывало свои когтистые лапы и хватало за босые ноги, когда детей забирала бабушка, а на нервной работе наступал временный штиль. Анна догадывалась, что за видимым жизнелюбием скрывалась чудовищная боль, но Василиса никогда не говорила о ней. Лишь изредка появлялась на пороге ее квартиры, или ловила в дверях подъезда, чтобы поговорить о чем-то отвлеченном, будничном, не требующем излишней откровенности.
Но спустя три часа кухонной болтовни, двух бутылок вина (за второй им пришлось бежать в магазин в последние минуты разрешенного законом времени) и трех стопок коньяка из полупустой бутылки, которую Василиса заставила принести из дома своего, как она сама назвала, «кавалера», который все это время сидел с ее детьми («Ну вы долго тут еще? Они спать не ложатся» — «Не гунди, Серень, дай девочкам напитаться женской энергией. Все, иди, буду поздно») — обе женщины обсудили все хронические язвы в мироустройстве, нелегкой женской доле и судьбах друг друга. Под действием хмеля у Анны, все это время носившей в себе нестерпимый страх, голодную страсть и большую тайну, развязался язык, хоть и ключевых подробностей она так и не раскрыла. Только в общих чертах рассказала о мужчине, который так притягивает и пугает одновременно.
— С мужиками я убедилась в одном, — сказала Василиса, выдыхая дым в приоткрытую форточку. — Если кажется – тебе не кажется.
— Я уже сама не знаю, что думать, — Анна крутила рюмку с коньяком на столе. — Я хочу ему верить. Но все говорят…
— Кто все?
— Ну… эта… Екатерина.
— Бывшая какая-то?
— Ну… да, вроде того.
— Так ещё бы, — фыркнула Василиса. — На то она и бывшая. Обижена на него, вот и паскудничает.
Последнее слово она выговорила с трудом.
— Если обижена, значит есть за что, — ответила Анна, и язык ее тоже слушался слабо.
— Может она вообще с приветом, — пожала плечами Василиса. — Ты её знаешь?
Анна опрокинула голову, влив в себя еще одну порцию коньяка и тут же приглушила горечь куском приправленного паприкой сала.
— Ну так, шапочно, – ответила она, морщась. — По ней… в принципе понятно, что с головой не всё спокойно.
— Вот и я о том.
Анна посмотрела задумчиво куда-то сквозь Василису.
— А Юра? Он тоже говорит, что Андрей что-то скрывает.
— Нашла кого слушать! Бывшего мужа! — фыркнула Василиса и спрыгнула с подоконника. – Он тебя ревнует и всегда будет ревновать. Даже если у него там три Даши уже.
— Не в этом дело, — Анна покачала головой. – Юра не такой.
— Они все не такие. Пока ты с ними не разойдёшься.
Василиса хрустнула грибом.
— Ты мне лучше скажи, — она села напротив и посмотрела на Анну пристально, — сама-то что чувствуешь?
Анна молчала. В кухне было тепло, пахло чесноком и табаком. Снаружи кто-то хлопнул дверью подъезда.
— Я знаю, что он не святой, — наконец сказала она. — Но мне хочется верить, что он изменился.
— Все мы надеемся, — философски заметила Василиса. — Но мужики не меняются. Ну или им на это нужно лет сто.
Анна подняла глаза и спросила неожиданно серьезно.
— А за сто — меняются, думаешь?
— Может, за сто до них что-то и дойдет, — засмеялась Василиса. — Жаль, они столько не живут.
Анна вздохнула и откинулась на стуле.
— Со мной просто первый раз такое, — мечтательно сказала она куда-то в потолок. — Я чувствую рядом с ним себя… желанной. Особенной. Никто на меня так не смотрел.
— Это как? — спросила Василиса, разливая остатки коньяка по стопкам.
— Как будто кроме меня никого нет. Будто я единственная, кто его понимает.
— О-о-о, — протянула Василиса, — знакомая пластинка. А
Вопрос завис в воздухе. Анна не отвечала.
— Ну чего ты, — поторапливала Василиса. — Простой вопрос. Ты говоришь о том, как он смотрит на тебя, как обожает. А сам-то он…Ну… Его-то есть, за что любить?
Вопрос был действительно простым. Но Анна никогда себе на него не отвечала. Почему рядом с ним кипит кровь, почему она дрожит от его прикосновений и тает в его объятиях? Почему, когда он рядом, она будто покидает тело, границы разума, ролей и ярлыков, и ощущает настоящий момент так ярко и остро, как никогда прежде? Почему каждое его слово — врезается в память навечно, каждая минута с ним ощущается, как судьбоносная неизбежность?
— Не знаю, — ответила она, наконец. — Он вроде бы не лучше и не хуже других. Просто есть
Василиса посмотрела на неё долгим, почти трезвым взглядом.
— Это очень плохо.
Обе женщины внезапно разразились смехом — пьяным, гулким, чуть нервным.
— Брось, — сказала Анна, отсмеявшись. — Разве это не настоящая любовь? Когда любишь не за что-то, а просто так.
— Это чушь для первокурсниц, – язык все меньше слушался Василису. – Любишь всегда за что-то. А все остальное – это…
Она морщилась, собирая куском хлеба маринад из пластиковой банки, а вместе с ним – хаотичную россыпь мыслей в связную речь. В итоге лишь махнула рукой, подчеркивая незначительность того, что Анна называла «любовью» — и жест этот был красноречивее любого термина.
— Может, это и правда плохо кончится, — Анна смотрела в окно, где тёмное стекло отражало её лицо. — Но я не хочу бояться. Я хочу верить ему. Я думаю, что мы встретились не просто так.
— Знаешь, что я тебе скажу, — Василиса поднялась со стула и всунула ноги в тапочки. — Не каждая встреча с мужиком должна закончиться совместной старостью. Это я тебе как дважды разведенная женщина говорю. Иногда они приходят, чтобы мы вспомнили, что и без них жилось неплохо.
Анна тяжело кивнула и взялась за пустую стопку.
— Звучит, как тост.
— Ага, только пить нечего. Ладно, мать, я домой.
Василиса уходила так же внезапно, как появлялась. Но всегда оставляла после себя что-то утешающее, как послевкусие от доброго жизнеутверждающего фильма. Анна подумала, что всегда завидовала этому и хотела обладать таким же даром — занимать собой все пространство, при этом не говоря ни слова. И даже покинув его, продлевать свое присутствие. И тут же ей пришла мысль, что именно так ее видел Полозов. Такой, какой она всегда хотела быть.
Продлить свое присутствие, к слову, Анне тоже удалось. А вот благодаря Полозову, или вопреки — это еще предстояло выяснить.
Такси высадило её у набережной, где фонари отражались в воде длинными, ломаными дорожками. Вечер был холодный, и воздух пах талым снегом, и люди слонялись вдоль канала в пустых надеждах, что раз наступила весна, что-то хорошее обязательно должно с ними произойти.
Первые надежды разбились у совсем юных молодоженов, стоявших у парапета. Наверное, они хотели свадьбу не как у всех, или у них просто не было на нее денег. Или их родители, умудренные своим горьким опытом, уже поняли, что брак этот обречен, потому и участвовать в этом празднике не захотели. И в знак протеста костлявая девочка с жидкими светлыми волосами и невысокий парень с волчьими глазами стояли в простеньких свадебных нарядах, прикрытых куртками, совсем одни, в холодной ветреной ночи. Она была пьяна и плакала, прильнув к его груди. На белой рубашке новоиспеченного мужа — следы от туши и пятно от красного вина или, что более вероятно, ядовитого коктейля из жестяной банки. Взгляд его не выражал ничего, кроме растерянности и стылой пустоты. И сложно было сказать – вызвано ли это слезами жены, или он был таким всегда.
Анна прошла дальше, и метров через двести увидела картину чуть менее удручающую. Женщина лет сорока благородного вида и утонченной фигуры, стояла в черном драповом пальто, на котором россыпью фианитов сверкала влага. В одной руке тлела сигарета, в другой она держала телефон перед лицом, не прикладывая к уху — вероятно, чтобы не помять безупречную прическу, которую не терзали ни ветер, ни мелкая морось. Она говорила твердо и уверенно, а в ответ лишь изредка издавалось глухое мужское мычание.
— Мне даже сына уже поздно перевоспитывать, хотя это моя работа, — говорила женщина. — Что уж говорить о чужом взрослом мужике. Оставайся самим собой, я не могу тебе запретить. Но таким, какой ты есть, ты мне не нужен.
Она не дождалась ответа и сбросила вызов. Анна замерла за спиной, озадаченно рассматривая женщину. Алкоголь в крови не сразу позволил ей осознать свою бестактность, но, к счастью, незнакомка ее не заметила. Вскоре Анна очнулась, как после гипноза, и двинулась дальше.
Полозов открыл дверь не сразу. Судя по свежему виду, он еще не спал, но явно не ждал гостей. Визит Анны в двенадцатом часу ночи его удивил. Она прошла мимо в квартиру, не снимая пальто.
— Ты пилa? — спросил он негромко.
— Немного.
Он закрыл дверь и прошел за ней в комнату.
— Что случилось? — спросил он.
— Если бы ты оказался снова в том дне, — сказала она вдруг, — что бы ты изменил?
Тишина растянулась. Анна смотрела на него, чуть пошатываясь. Полозов медленно подошёл ближе.
— Ты приехала, чтобы задать этот вопрос?
— Это нормальный вопрос. Тебе ведь нужно прощение, так ведь?
Он осторожно снял с неё пальто, повесил на спинку стула.
— Я никогда не требовал от тебя прощения. Я еще никак тебе не навредил, чтобы ты меня прощала.
— Но через меня тебе нужно прощение Екатерины.
Она говорила с вызовом, но Полозов отвечал ей спокойно.
— Что ты хочешь услышать? Хотел ли я этого пожара? Нет, не хотел. Я лишь хочу, чтобы Екатерина это знала и перестала мучать тебя.
Глаза Анны сверкнули и в них появилось что-то новое, острое. Она ощутила, как ее охватила необъяснимая ярость. Что-то внутри закипало, но Анна сама не могла понять, почему. Будто в нее посадили какие-то новые чувства без корней. Горечь обиды, жажда мести и тлеющее разочарование.
— Легко ждать прощения, когда тебе уже нечего терять, — сказала она. — Но откуда я могу знать, что окажись ты снова там же, в том же дне, ты не поступил бы так же?
— Как? — он поднял бровь.
— Остановил бы отца, вмешался бы, спас её… Меня.
Полозов терпеливо вздохнул.
— Если бы я мог вернуться в тот день, я бы сжёг всё, кроме нее, — говорил он ровно. – Я бы встал между ней и огнём. Но я не могу этого доказать. Ты либо доверяешь мне, либо нет.
Анна опустилась на стул и почувствовала, как ее одолевает смертельная усталость. Он опустился рядом с ней на колени и взял ладонь.
— Ты уже начинаешь помнить, — сказал он тихо. — Ты уже становишься ею. Поэтому тебе страшно. Ты злишься. Это нормально. Но ты должна верить мне.
— А если я не смогу?
В одно мгновение его взгляд похолодел, хоть и в лице не дрогнул ни единый мускул.
— Если ты не готова, — сказал он, — ты можешь уйти. Я тебя не держу.
От его ледяной сдержанности гнев Анны сменился страхом. Он не пытался ее убедить, не давал клятв — а значит, полностью отдал ей ответственность за ее выбор. Оказалось, что к этой свободе она была не готова. К глазам подступили слезы.
Она положила вторую ладонь ему на руку и внимательно посмотрела на него. При знакомстве его лицо казалось совершенным, но при близком рассмотрении становились заметны изъяны. Над левой бровью был маленький белесый шрам. Сколько ему лет? Десять, сорок, сто? Казалось, что она когда-то она видела его свежим. И морщинки в уголках глаз, которые были видны только когда он улыбался или пытался распознать мелкий почерк во время работы. Их тоже раньше не было, она это точно помнила.
Зато его руки не менялись. Сильные, уверенные, но всегда — нежные, когда он касался ее, даже если они ссорились. Как она любила все это.
Любила.
Любила еще до того, как встретила, когда узнала. Ее душа, душа Екатерины, любит его даже сейчас, спустя столько лет. Иначе можно ли столько лет носить в себе боль, если не любишь? Можно ли ждать прощения от того, кто был просто случайным гостем? Нет, боль может причинить только тот, кого любишь. Для остальных мы неуязвимы. А любовь нужно беречь и бороться за нее. Это Анна уяснила совершенно точно.
Она припала к его груди, и он крепко обнял ее.
— Как же ты мне дорога, — прошептал он ей на ухо.
Анна задрожала, сердце выпрыгивало из груди. Она прижималась к нему все сильнее, но этого все равно было мало. Ей хотелось раствориться в нем полностью, будто только это освободит ее от страданий.
Она вдруг подняла глаза.
— Между нами… — спросила она шепотом, — тогда. В той жизни. Между нами что-то было?
Полозов покачал головой.
— Нет. Мы ждали свадьбы.
Она поджала губы в легкой улыбке.
— Не верится, да? — усмехнулся он едва заметно в ответ. — Сейчас я сам не понимаю, как мне хватило воли. Я был так молод, и мы оба так хотели этого. Но в те времена целомудрие не было подвигом. Все так жили. Ну или старались жить.
— А потом? — спросила Анна. — В других… воплощениях?
Полозов отвернулся, будто увидел что-то за её плечом.
— Только в первый раз — он сделал паузу. — Я ещё не понимал, что происходит. Я решил, что Господь дал мне шанс. Послал её ко мне снова — чтобы я исправил то, что не сумел тогда.
Анна слушала, не двигаясь.
— Она была точной копией Екатерины. Я сразу ее узнал. Это было уже после революции, письма чудом уцелели и оказались в ее доме. Между нами сразу вспыхнули чувства, в этот раз я не тянул. Мы поженились. Пожар начался в брачную ночь. Прямо в спальне. Я пытался вывести ее, но она вцепилась в кровать….
Он говорил туго, тяжело дышал. Глаза смотрели куда-то в пустоту, будто в них восставали картины прошлого, которые он надеялся рассеять.
— Она кричала мое имя, проклинала. И этот взгляд… Безумный, одержимый взгляд. Я понял, что это Катя, настоящая. Я не пытался бежать, принимая кару. Тогда я узнал, что бессмертен. А она — нет…
Анна слушала, задержав дыхание.
— С тех пор я боялся сближаться. Я не знал, что именно повторит пожар. Да и сейчас не знаю наверняка.
Анна спустилась с кресла на колени, поравнявшись с ним взглядом. Он вопросительно посмотрел на нее, и она положила провела ладонью по его щеке.
— Ты говорил, что в этот раз всё должно быть иначе.
— Да.
— И что я не должна бояться, — она говорила уверенно, но голос ее дрожал.
— Анна…
Впервые она видела в глазах Полозова столько смятения, и это распалило ее еще сильнее. Она склонилась к нему первой и поцеловала. Он ответил ей сразу же, – жгучей, нетерпеливой взаимностью, – которую слишком долго сдерживали в узде.
Анна положила пальцы ему на грудь, взявшись пальцами за верхнюю пуговицу рубашки. Андрей мягко взял ее за запястья и отстранился, но не очень далеко.
— Ты уверена?
— Нет, — честно ответила она. — Но я не хочу больше жить в ожидании.
Анна не знала прежде, что так бывает. Но оба знали: когда это случится с ними, будет именно так. А возможно ли по-другому, когда между вами — больше века крика и тишины, боли и страсти? Может ли это быть наслаждением, понятным любым другим влюбленным? Да и можно ли назвать это таким избитым словом «наслаждение» , когда в каждом объятии, в каждом поцелуе вложена пестрая гамма противоречевых чувств за сто двадцать лет — чистейшая любовь, порочное желание, авторитетное владение и безропотное подчинение?
Позже, когда Андрей уснул, Анна лежала рядом и смотрела в темноту. Она ждала запаха дыма, треска, хоть какого-нибудь знака приближающейся беды. Но в комнате было тихо. И от этого ей было еще страшнее.
Репетиция в театре началась пятнадцать минут назад, но Екатерина шла из гримерной не спеша. У дверей она на секунду прислушалась и тихо впорхнула в зал, пока другие артисты репетировали первый акт, в котором она не участвовала. Готлиб Карлович, балетмейстер, стоял в проходе первого ряда лицом к сцене, не заметив опоздавшую.
Екатерина бесшумно села на третий ряд, за спинами двух балерин, которые тоже ждали своего выхода. Девушки о чем-то шептались.
— …даю руку на отсечение, что свадьбы не будет, – говорила Ольга, с которой Екатерина училась в балетной академии. — Вяземским такой позор не нужен.
Екатерина поняла, что речь о ней, и подалась чуть ближе, стараясь не издавать никаких звуков.
— Я слышала, что доказательств пока нет, кроме показаний Липатова, — шепотом ответила Натали, молодая и подающая большие надежды балерина. — Возможно, он перед казнью просто решил потопить своего врага напоследок.
— А если докажут? — заговорщицки прищурилась Ольга.
— Ну, тогда надеюсь, что Алексей Михайлович успел получить то, что полагалось ему после свадьбы.
Головы девушек вжались в плечи в тихом смешке.
— А ты, я смотрю, сильно за него переживаешь, — игриво сказала Ольга и толкнула подругу в плечо.
— Конечно, столько времени потратил на дочку предателя. Обидно, если зря.
— Вот теперь — блестяще! Так бы сразу! — прогремел по залу голос Готлиба Карловича, когда артисты закончили действие. — Давайте сразу ко второму акту. Только пришла ли наша прима…
Он повернулся в зал и сразу же поймал взглядом фигуру Екатерины, которая уже поднялась с места. Готлиб Карлович, высокий, сутулый, с длинной шеей и выступающим кадыком, стоял в свете рампы, как сухая цапля, и развел руками в театральном изумлении.
— Мадемуазель Воронова. Смею ли я верить в наступление того дня, когда вы явитесь на репетицию вовремя?
Екатерина с гордой королевской улыбкой смотрела на преподавателя и скользнула взглядом вниз, на танцовщиц, которые только что ее обсуждали. Девушки растерянно смотрели друг на друга, не решаясь поднять глаз.
— Прошу прощения, — ответила Екатерина. – Больше не повторится.
Балетмейстер окинул взглядом всех артистов, которые находились в зале.
— Господа, повторяю в последний раз. Если вы не участвуете в сценах, которые запланированы на репетицию — вы все равно должны быть здесь ровно в девять. Все, — последнее слово он подчеркнул со значением. — Мне не нужны артисты, которые механически отрабатывают программу. Мне нужно, чтобы вы понимали произведение целиком. Чувствовали его, проживали от начала до конца. Только в этом случае то же самое произойдет и со зрителем. Ist das klar?[1]
На последнем вопросе он вновь посмотрел на Екатерину.
— Да, — спокойно сказала Екатерина. — Надеюсь, моё опоздание повлияет на постановку не сильнее, чем увлечённость артистов светскими сплетнями.
Она вновь бросила взгляд на девушек спереди. Обе опустили глаза. Готлиб Карлович поднял бровь, но не прокомментировал высказывание. Вероятно, и он уже знал, о каких сплетнях идет речь.
— Что ж, тогда докажите, что можете позволить себе роскошь опаздывать, — он указал рукой на сцену.
Музыка началась не сразу — сперва тонко вступили скрипки. Екатерина вышла в центр сцены без суеты, не оглядываясь. Первое движение — лёгкий наклон корпуса, рука вытянута вперёд, пальцы раскрыты, как лепестки. Когда она поднялась на пуанты, зал перестал шуршать. Даже Готлиб Карлович перестал постукивать пальцами. Быстрый поворот, но без потери равновесия. Лицо Екатерины оставалось безмятежным, словно всё это давалось ей без усилий. Вариация требовала сложной связки — быстрый assemblé с переходом в высокий arabesque. Она сделала это так, будто на секунду зависла в воздухе. Одна из балерин в зале невольно выдохнула.
Когда все стихло, Готлиб Карлович подошёл ближе к рампе и снял очки.
— Вот за это я и готов вам многое простить, Екатерина Павловна.
На выходе из театра её ждал Алексей. Он стоял чуть в стороне, в тени колонн. Вяземский поцеловал ей руку и проводил к экипажу. Они не разговаривали, лишь обменивались вежливыми улыбками.
Колёса мягко тронулись по мостовой.
— Вы уже знаете об аресте моего отца, — произнесла Екатерина, глядя в окно.
— Это вопрос или утверждение? — ответил он, тоже не глядя на нее.
— Вы скажите.
— Я думаю, Липатова быстро уличат в клевете, — сказал он спокойно. — Не вижу поводов для тревоги.
На этот раз Екатерина повернулась к нему и в ее глазах сверкнула молния.
— Но слухи уже расползаются по Петербургу.
— Петербург питается слухами, — безразлично ответил Вяземский.
— Но это слухи о чести моей семьи.
Он посмотрел на нее мягко.
— Если вы хотите знать, верю ли я этому, то мой ответ: нет. Ваш отец не способен на предательство.
— Но?
Екатерина спрашивала так, будто он сам произнес это «но». Вяземский хотел возразить, но сдержался. Они оба понимали, что ломать комедию не было смысла.
— Но положение серьёзное, — выдохнул он.
Екатерина вновь отвернулась к окну.
— Вы сомневаетесь.
— Я думаю о последствиях, — сказал он мягко. — Для вас.
— Для меня? Или для вас?
Карета качнулась на повороте. Алексей взял её руку — уверенно, но не крепко.
— Катя. Я хочу защитить вас.
— От чего? От сплетен? Или от того, что я могу стать неудобной партией?
— Вы несправедливы.
— Я горда, — поправила она. — И не люблю, когда со мной говорят полуфразами.
Он приблизился чуть ближе.
— Если ситуация обострится, я сделаю всё, чтобы вы не пострадали.
— Даже если для этого придётся отказаться от меня? — тихо спросила она.
Алексей замолчал на долю секунды. Но тут же вспомнил, что для балерины, вся жизнь которой — ритм, даже доли секунд могут быть вечностью.
— Вы знаете, что я люблю вас, — сказал он наконец.
Она выпрямилась.
— Это не ответ.
Он посмотрел на неё жёстче.
— А вы знаете, в каком положении нахожусь я? — спросил он негромко. — И я бы не меньше вашего хотел, чтобы ничего этого не происходило.
Она выдернула руку.
— Все это просто слова.
Полозов свел брови, обдумывая что-то.
— Вы злитесь на меня за решения, которые я еще не принимал.
— Еще? — ехидно спросила Екатерина.
Он оставил эту ремарку без внимания и продолжил еще строже.
— … Делаете выводы о том, чего не еще не случилось.
— А вы не очень-то спешите их опровергать.
Он помолчал и приложил ее ладонь к губам. Екатерина посмотрела на него беззащитным взглядом. Он мягко взял ее за запястье и медленно поцеловал его с внутренней стороны — там, где ритмично бился пульс.
— Я тебе не враг, Катя. И моя семья тоже.
Лицо Екатерины смягчилось, она накрыла ладонью его руку.
— Прости, я слишком резка, — сказала она после паузы. – Просто мне очень страшно.
Карета резко дёрнулась. Кучер выругался. Екатерина и Алексей оглянулись.
— Что там? — выкрикнул Вяземский в окно.
— А ну пошли вон, — кричал кучер снаружи. — Нашли, где колошматиться.
С улицы были слышны чьи-то пьяные и не очень дружелюбные объяснения. Вяземский вышел из кареты. Екатерина наблюдала за происходящим в окно.
— Николай? — удивленно воскликнул Вяземский.
Екатерина увидела, как к нему подошел высокий коренастый человек. На нем было опрятное пальто хорошего кроя, но распахнутое, с оторванными пуговицами, будто кто-то потянул его за полы. Спереди все еще доносилось пьяное бормотание второго виновника вынужденной остановки, и кучер пытался усмирить и прогнать буйного.
Вяземский обратился к Екатерине.
— Это мой лакей, — он повернулся обратно к слуге. — Николай, что тут происходит?
— Да я к портному выехал, а этот…Э…
Николай махнул рукой в сторону пьяницы и посмотрел на Екатерину, желая оправдаться перед дамой. Но при виде ее лица он осекся и замолк, словно встретил самого царя посреди базара. Девушка смотрела на него в недоумении, пытаясь понять, что этого человека так напугало.
— Анна? Это ты? — выдавил он.
Екатерина странно посмотрела на лакея, словно пыталась разглядеть его сквозь мутную пелену или стену дождя.
— Почему вы так меня назвали?
Вяземский нахмурился, глядя то на свою невесту, то на лакея. От такого грубого нарушения этикета своим верным слугой он даже не смог разозлиться, лишь опешил.
— Николай, ты головой приложился? Как ты разговариваешь? Это Екатерина Павловна. Моя невеста, первая артистка Императорского театра.
Екатерина тем временем откинулась на спину и прикрыла глаза, обмахиваясь веером.
— Катя, что с вами? — Вяземский подскочил к карете. — Вам плохо?
Николай оставался стоять, не решаясь приблизиться. Он наблюдал, как его хозяин запрыгивает в карету и приказывает кучеру трогаться. Екатерина же едва удерживала торс, покачиваясь полулежа и скользя по сторонам пустым и бесстрастным взглядом.
[1] Это понятно? (нем.)
Анна открыла глаза ранним утром и сразу же проделала привычный ритуал: прощупала ожог, скользнула языком по небу, проверяя вкус, повела носом в поисках запаха дыма. Редкая ночь не оборачивалась пожаром, и она благодарила Бога за каждую из них.
Но в этот раз Анна особенно боялась утра. Ночь с Полозовым могла обернуться как угодно — вплоть до того, что огонь мог прийти по-настоящему. Но она спала крепко, и пробуждение было мягким. В первые минуты была лишь легкая тревога от какого-то малоприятного сна, очередной сцены из жизни Екатерины, но она не стала копаться в памяти, чтобы восстановить его. По крайней мере, не сейчас, пока рука Андрея лежала у нее на плече, пока она ощущала тепло его крепкой груди под щекой. Во сне он выглядел иначе. Безмятежным, чувственным — не таким, каким она привыкла видеть его в свете холодных архивных ламп. Она неторопливо и аккуратно, чтобы не разбудить, гладила его по рельефу плеча, и вспоминала события этой ночи: каким нежным Андрей был с ней, как нависшая над ними угроза лишь распаляла страсть между ними. И теперь ей не хотелось думать ни о Екатерине, ни о своих снах, ни о письмах. Только наслаждаться этим блаженным предрассветным часом в объятьях своего возлюбленного.
Он все же почувствовал сквозь сон движение ее пальцев — чуть сильнее притянул её к себе и поцеловал в затылок. За окном пробивался тихий рассвет.
— Доброе утро, — тихо сказал он. — Как ты?
— Все прекрасно.
Он приподнял голову и посмотрел ей в глаза.
— Снов не было?
— Что-то снилось… Но без пожара.
Он удовлетворенно откинулся на подушку.
— Это хорошо.
Через пару часов им нужно было ехать в архив, но они забрали у этого солнечного утра еще немного времени, чтобы провести его в объятиях и поцелуях.
Позже, на кухне, пока Полозов поджаривал хлеб и варил кофе, Анна спросила:
— А что, если все просто обойдется?
Он повернулся к ней.
— Я тоже об этом думал. Это вполне возможно.
— Правда? — удивилась Анна. До этого момента ее предположение было лишь бесплотной и маловероятной фантазией.
Андрей положил хлеб на тарелку с ветчиной, зеленью и вялеными помидорами, налил кофе в кружку и подал завтрак на стол.
— Я прочел кое-что, — сказал он, усаживаясь напротив. — Одну статью в британском научном журнале. Я не уверен, но возможно, что с тобой происходит нечто более сложное, чем переселение души Екатерины.
— Куда уж сложнее, — усмехнулась Анна.
— Временная петля, если уж мы ее так называем — это сгусток энергии. Душа Екатерины существует вне пространства и времени. И твоя тоже. Ты проживаешь ее жизнь во снах, а она — твою здесь. Обрывками, но все же. Вы все еще не один человек, но и отдельными людьми назвать… сложно.
Анна почувствовала, что он подбирает слова, чтобы не задеть ее.
— Это страшнее всего, — сказала она. — У меня есть ощущение, что меня как будто две. В разное время я чувствую по-разному, думаю по-разному. И это сводит с ума.
Полозов кивнул с сочувствием.
— Если рассматривать
— Это мы уже знаем. Екатерина должна тебя простить. Но как? Мы ведь не можем обратить время вспять и остановить пожар.
— Не можем. Но моей вины в пожаре нет, ты это знаешь, — он посмотрел на нее со значением. — Но не знает она. Значит, она застряла в том состоянии, в котором находилась в момент пожара. В страхе, в ощущении предательства. Эти эмоции создали напряжение, которое не отпускает ее до сих пор.
Анна глотнула кофе, распутывая в голове клубок мыслей.
— Возможно, сближаясь, мы снижаем это напряжение, — заключил он. — Ведь сны не приходят, когда ты здесь?
— Нет, – ответила она озадаченно. — Получается, чем меньше боюсь я — тем больше тебе доверяет она?
— Да, и возможно нам вообще не нужно ничего делать. Просто быть рядом.
Они еще какое-то время завтракали молча, каждый обдумывая что-то свое.
— Но почему она решила, что это ты ее предал? — спросила она, наконец. — Она ведь не знала, что это был поджог, когда… умирала.
Полозов медленно пережевывал последний кусок тоста, не поднимая взгляда, и лишь покончив с завтраком, ответил тихо:
— Всем было понятно, что мой отец просто так это не оставит. Он возглавлял дворцовую полицию, как тебе наверняка известно. А учитывая, что Вороновы и Вяземские без пяти минут были одной семьей — даже слабая тень на верность империи была его личным оскорблением. Екатерина это понимала. Но я… – он сделал паузу и продолжил почти шепотом. — Я обещал ее защитить, что бы ни случилось. И не сдержал слово.
Повисла тяжелая тишина, которую вскоре разрушил телефон Анны. Это был Юра.
— Доброе утро, — ответила она.
— Доброе. Ты можешь сегодня заехать в институт? — его голос звучал собранно.
— Зачем?
— Брагин просил. Переживает, что работа затянулась. Хочет узнать, как обстоят дела.
— А почему он сам не позвонил?
— Не знаю, просто я подвернулся под руку. Он спешил на пару, встретил меня в коридоре и попросил тебе позвонить.
— Хорошо, — сказала она. — Приеду.
Она отключилась. Андрей наблюдал за ней.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Нет, просто Брагин ждет результатов экспертизы.
Он кивнул.
— Тогда поезжай. Архив никуда не денется.
— Работа и так подходит к концу. Я обработала все письма, осталось только доработать заключение.
Разговор о работе стал дождем после грозы, и в кухне снова стало легче дышать. Полозов придвинулся ближе и поцеловал Анну в висок.
— Брагин, наверное, расстроится, что письма не пролили свет на пожар.
Анна улыбнулась и положила ему голову на плечо.
— В некоторых письмах есть интересные детали из бытовой жизни Вороновых. На грант, конечно, не тянет, но на пару полос в историческом журнале точно хватит.
Полозов обнял ее, и Анна прижалась в ответ.
— Жаль, конечно, в заключении нельзя написать тех подробностей, которые я видела во снах. Знал бы Брагин, как много мне известно на самом деле, — сказала она с усмешкой.
Она почувствовала, как Андрея вновь сковало напряжение. Он убрал руку с ее плеча и встал, убирая тарелки.
— Ну уж нет, — сухо сказал он. — Этого нельзя допускать даже в мыслях.
— Вот надо оно тебе, — смеялась Анна, когда Юра стоял перед ней на одном колене в Севкабель Порту больше пяти лет назад. Финский залив кидался на берег, с веранды итальянского ресторана играла глухая скрипка, ветер спутывал ей волосы, а он смотрел на нее снизу вверх, щурясь и улыбаясь от августовского солнца и ее хихиканья. Они приехали из Ульяновска на выходные, но после института мечтали переехать в Питер насовсем. И вот, в последние часы перед обратным поездом, Юра решил официально заверить эти мечты, как твердое намерение.
— Это самый странный ответ на предложение руки и сердца, — ответил он, смеясь.
— Прости, я растерялась. Конечно, я согласна!
А дальше все, как обычно: он поднялся, она бросилась ему на шею, и они целовались, и прохожие поздравляли их, и он обнимал ее за талию сзади, и они вместе провожали закат над заливом.
— Ань, – сказал Юра позже, когда они пили шампанское все на той же веранде под ту же итальянскую музыку, которая сделала его предложение еще романтичнее. — Неужели ты не понимаешь, как я счастлив с тобой?
Она смущенно улыбалась, рисуя бокалом невидимый круг в воздухе.
— Понимаю, конечно, Юр. И я с тобой очень счастлива, что за вопросы?
Юра принял серьезный вид.
— Просто это твое «надо оно тебе»…
— Да я же пошутила, — она свела брови домиком и погладила его по плечу.
— Ты часто так шутишь. И со мной, и с друзьями… «Как он меня терпит», «Бедный Юра», «Скоро он поймет, куда вляпался». Почему ты думаешь, что с тобой что-то не так?
Анна тоже перестала улыбаться. Она действительно часто так отшучивалась, будто извинялась за свое существование. Перед собой, перед Юрой, перед всем миром. И главное — никогда не делала это намеренно, со скрытыми смыслами. Эти слова вылетали автоматически, будто просто были частью ее самоощущения, которое она и сама до конца не осознавала.
— Ань, ты самая чудесная девушка из всех, что я встречал, — продолжал он. — Я и не верил, что встречу такую, как ты. Я думал, такие девушки только в кино бывают.
Анна снова улыбнулась.
— Ты вгоняешь меня в краску.
— Я просто хочу, чтобы ты знала, как ты дорога мне. И я не вижу ни одной причины, почему я мог бы пожалеть о своем выборе.
Анна еще немного помолчала, подбирая слова.
— А я никогда не думала, что меня может полюбить такой, как ты, — наконец, сказала она. — Ты такой…завершенный. Ты как будто сделан целиком из одного куска, понимаешь?
— Куска чего, прости? — усмехнулся Юра озадаченно.
— Не знаю, — она нахмурилась. — Дерева, железа, камня. А я себя чувствую, как лоскутное одеяло. Из обрывков и обрезков разного цвета и размера. Я еще сама не знаю, кто я и что от себя ожидать. И мне страшно разочаровать тебя. Потому что я тоже очень тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдал.
Она посмотрела на него, и Юра увидел, как в ее глазах стояли слезы. Он ничего не ответил, только обнял ее, прижав голову к своей груди, и нежно провел рукой по волосам.
— Я не знаю, что ты там о себе надумала. Но обещаю, что буду любить каждый твой лоскуток, даже из самой застиранной и грубой ткани, которую только можно найти в сарае у Дианы Викторовны.
Анна засмеялась и вытерла ладонью слезу со щеки.
— Смелое заявление. Учитывая, как твоя мама любит хранить даже самый бесполезный хлам.
Юра приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал в губы.
— И пожалуйста, никогда не сравнивай себя ни с хламом, ни с одеялом, ни с другими сомнительными предметами. Кусками бы чего мы с тобой ни были, скоро мы станем одним цельным куском. И я надеюсь, его ничто не разрушит.
В тот день Юра ошибся. А вот Анна была права в одном — он действительно был «сделан из цельного куска». Со всей своей искренностью и простодушием, которые люди часто утрачивают, проходя через жестокие уроки судьбы – он ухитрялся сохранять устойчивость, силу и верность собственным убеждениям. О таких, как он, говорят «парень с крепким позвоночником». И в буквальном, физиологическом смысле это тоже было правдой. Коренастое телосложение, природная выносливость и хороший аппетит давались ему без усилий, которые обычно требуются мужчинам старше тридцати пяти. И какой бы сложный период не происходил в жизни Юры — он всегда засыпал в то же мгновение, как касался головой подушки, и просыпался без будильника ровно через семь часов. Он почти не видел снов, и его никогда не мучили ни кошмары, ни бессонница.
Потому сон, который он увидел ночью после просмотра «Примы Вороновой» с Дашей, всерьез его взволновал. И не только само появление сна, но и его почти физическая реалистичность и, особенно, — его содержание.
***
Он шёл быстро, стараясь не запачкать сапоги о размокшую мостовую. В воздухе пахло дождем и конским навозом, в щелях между камнями стояла мутная вода. Лошади тянули кареты лениво, с паром из ноздрей; где-то впереди ругался извозчик, задевая кнутом чужое колесо.
Юра был в дореволюционном Петербурге, но, как это обычно бывает во сне, его это не удивляло. Словно так и должно было быть. Юра знал, что ему нужно было выполнить какое-то поручение и найти нужную вывеску, но что именно он искал — вспомнить не мог.
Он поправил воротник и свернул с Литейного в сторону узкой улицы, где мастерские и бакалейные лавки плотно жались друг к другу. В одном из окон висел тёмно-синий отрез, и Юра понял, что ему нужно именно сюда.
— Эй, служивый!
Он сначала не обернулся. Мало ли кого окликают.
— Да ты, в пальто!
К нему приближался человек с перекошенным лицом и влажными, мутными глазами. От него пахло дешёвой водкой и табаком.
— Монеты не сыщется? — пьяница преградил дорогу. — На четвертинку не хватает.
— Пропусти, мужик, я спешу, — коротко ответил Юра и попытался обойти его.
Тот схватил его за воротник.
— Гляжу, при господах состоишь. Сукно-то добротное. Дай посмотрю.
Мужик дернул Юру за полу пальто резким рывком.
— Оставь, говорю! — крикнул Юра, пытаясь освободиться.
Пьяный толкнул его в грудь. Нога скользнула по мокрому камню, и земля ушла из-под ног. Юра упал спиной на мостовую. Воздух выбило из лёгких.
В следующую секунду над ним выросла темная лошадиная морда с влажными ноздрями. Копыто зависло так близко, что он увидел грязь, застрявшую в подкове.
— Тпру! — закричал кучер.
Карета остановилась резко, с хрипом упряжи.
— А ну пошли вон, — крикнул кучер. — Нашли, где колошматиться.
Пьяница в лице кучера нашел новую мишень для своего неприкаянного гнева. Юра же ответить не успел — едва он успел подняться на ноги, его окликнул знакомый голос.
— Николай?
Он не сомневался ни секунды, что это было его имя. Из кареты вышел высокий стройный дворянин, и Юра сразу же узнал в нем своего хозяина, Алексея Михайловича. О том, что он был когда-то историком Юрой из двадцать первого века, он не вспоминал. Отряхиваясь, он подошел к барину.
— Николай, что тут происходит? — спросил тот, оглядывая его с ног до головы.
— Да я к портному выехал, а этот… — Николай махнул рукой в сторону пьяницы, которого уже оттаскивал кучер.
Он хотел добавить что-то ещё, но посмотрел в карету и замер. Внутри сидела девушка. Он не знал, кто она и где он ее раньше видел, но был уверен, что они встречались сотни раз. Всего несколько мгновений ему понадобилось, чтобы увидеть в мягкой линии губ и васильковых глазах женщину, которую он любил. Разум вздрагивал беспорядочными вспышками, не желая понимать, как это возможно. Но язык был быстрее мысли, и он произнес, будто бы не сам:
— Анна? Это ты?
Барин резко повернулся.
— Николай, ты головой приложился? Как ты разговариваешь? Это Екатерина Павловна. Моя невеста.
Девушка смотрела на него странно. Не оскорблённо, не надменно — скорее растерянно.
— Почему вы так меня назвали?
В ее голосе сквозила тревога и что-то похожее на надежду, будто она сама не была уверена в своём имени. Вдруг она закатила глаза, как в припадке, откинулась на сидение, и тень от шторы скрыла ее лицо.
Вяземский вскочил внутрь.
— Катя, вам дурно?
Николай остался стоять на мостовой, ощущая, как под ногами снова становятся твёрдыми камни, как будто ничего необычного не произошло.
Дверца закрылась, карета поехала дальше, вскоре скрывшись за поворотом. Шум города отзывался в голове эхом и гудением, лица и фасады расплывались, и улица затягивалась туманом. Вдруг он почувствовал запах дыма, и осмотрелся вокруг в поисках источника. Огня не было видно, но по телу прошлась волна жара, будто пламя охватило его с головы до ног.
Юра проснулся. Сердце бешено колотилось, а кожа все еще горела, как при высокой температуре. Рядом спала Даша, повернувшись к стене. Юра вытер испарину со лба и облегченно выдохнул. Пошел на кухню, чтобы выпить стакан воды, и прокручивал в голове подробности странного сновидения. Настолько реального, что на груди до сих пор ощущался удар пьяницы.
И лицо Анны в карете.
Его лица Юра не помнил, но было несложно догадаться, кто это был. Также несложно, как связать этот сон с просмотром фильма про Вяземского и Воронову на ночь. Да и со всеми событиями последних недель.
И Юра бы, возможно, так и сделал. Счел этот сон не более чем отпечатком воображения, ожидаемым следствием чрезмерного погружения в другую эпоху и чужие судьбы.
Но Юра не мог прийти к таким выводам по одной причине: он был сделан из цельного куска. Дерева, металла, камня или чего-то еще. Тревожных снов, от которых пылает кожа, а на лбу выступает испарина — он не видел с подросткового возраста. А если и видел сны, то никогда они не были проработанными настолько детально: от фактуры камня на мостовой до запаха дыма перед пробуждением.
Что уж говорить, что и запах дыма во сне точно не мог быть совпадением.
Брагин, как обычно, сидел в своем кабинете над горой папок, с маленькой лупой в коричневых крючковатых пальцах. Когда в дверь постучали, он поднял глаза из-под сдвинутых бровей и улыбнулся, увидев Анну.
– Анна Львовна! Юра предупреждал, что вы зайдете.
Анна наклонила голову. Это звучало странно, ведь он сам попросил ее приехать. Но она не стала ничего уточнять.
— Здравствуйте, Павел Сергеевич.
— Я получил ваше предварительное заключение, у меня вопросов нет, — сказал он. — Сколько еще времени вам нужно для работы с физическим архивом?
— Да в общем-то, весь архив я уже обработала, — пожала плечами Анна. — Осталось только свести некоторые детали в отчет. Думаю, не больше пары дней.
— Ну вот и прекрасно! — Брагин развел руками и оттолкнулся ими от стола. — Тогда, жду итогового заключения и вашего возвращения в наши ряды. Рад бы еще поболтать, но мне пора на пару.
Она все с той же озадаченностью наблюдала, как ее начальник выходит из-за стола и идет в сторону двери, подхватив ее за локоть. Все это можно было обсудить в переписке, зачем было вызывать ее в институт?
— Жаль, конечно, что не появилось новых фактов о заговоре, — сказал он с досадой. — Но вот эти ее мысли, как там было… «Он принесет беду», «Он обещал меня защитить» — думаю, вполне могут стать поводом для новых дискуссий, правда?
— Да, я обязательно подчеркну это в отчете, — сказала Анна. — Местами может показаться, что Екатерина была безумной, но если нам нужен резонанс – там точно есть, за что зацепиться.
— Ну вот и прекрасно, — улыбнулся Брагин, отдаляясь. — Не теряйтесь, Анна Львовна, будем на связи!
Анна еще какое-то время провожала взглядом его фигуру, спешно удаляющуюся в другой конец коридора. Голова ее становилась легче и внутри что-то разжималось. Она ощущала приближение долгожданного покоя. Больше никаких писем, пожаров, снов. Если все действительно так, как предполагает Андрей — они наконец-то смогут жить спокойно и счастливо. Вдвоем, без призраков прошлого и страха перед будущим.
Вдруг сзади кто-то схватил ее за плечи. Она вскрикнула, но испуг длился меньше мгновения. Конечно же, это был Юра.
— Ну как, уже была у Брагина? — голос его был подозрительно бодрым и радостным.
— Да, но… — Анна пожала плечами. — Он меня будто не очень-то ждал.
— Замотался, наверное, — Юра махнул рукой. — Что ты, Брагина не знаешь? Голова, как дом советов.
Анна хотела что-то возразить, но не успела. Юра потянул ее за локоть в сторону лестницы.
— Ты ведь никуда не спешишь, да?
— Ну, вообще-то…
— Я много времени не отниму. Есть срочное дело.
— Юр, — протянула Анна, едва поспевая за его быстрым шагом. — Опять?
Он остановился.
— Что значит опять? Последний раз это ты прыгнула ко мне в машину со срочным делом. Теперь моя очередь.
Она хлопнула ресницами, но снова не успела возразить. Юра уже тянул ее дальше, вниз по ступенькам.
— Куда идем-то хоть?
— К машине. Прокатимся кое-куда.
Анна не стала больше ни о чем спрашивать. Она доверяла Юре и знала: что бы он ни задумал, это будет безопасно.
— Как там твой Полозов? – спросил Юра, когда они выехали с парковки института.
— Все хорошо, спасибо, — ответила Анна сухо. — Может, все-таки скажешь, куда мы едем?
— Просто хотел с тобой поговорить, узнать, как дела. Сны больше не беспокоят?
— Не беспокоят, — в голосе Анны сквозило раздражение. — А для этого обязательно было куда-то ехать?
— Везде много лишних ушей, а темы для разговоров у нас, сама понимаешь…
— Таких тем у нас больше не будет, Юр, — она снова заговорила спокойно. — Все хорошо, правда. Не беспокойся.
— Ну и хорошо, я рад, — ответил Юра.
Они выехали на Университетскую набережную. Нева сверкала от полуденного солнца, по тротуару прогуливались пенсионеры, студенты и мамы с колясками. Юра приоткрыл окно, и в салон хлынула речная свежесть. Он бросил незаметный взгляд на Анну, наблюдая, как мечтательно она смотрит на водную гладь. После чего произнес с небрежностью:
— Значит, в письмах не нашлось доказательств, что это Полозов убил Екатерину?
— Он не убивал, — сорвалось с ее языка, но уже на последнем слоге голос сорвался.
Анна замерла. Глаза Юры сверкнули. Он ее подловил. Заранее спланировал ловушку, и она попалась, как девчонка.
— Так я и думал, — кивнул он. — Ну а ты? Ты помнишь что-нибудь? Из своей прошлой жизни? Или как там это у вас устроено?
— Так, Юра, — Анна заговорила громче. —Останови машину! Я все равно ничего тебе не расскажу! Это не твое дело, ясно?
В этот момент светофор перед ними замигал желтым, и Юра набрал скорость, чтобы проскочить.
— А если мое? — с вызовом спросил он. — Если это коснулось и меня?
— Конечно, коснулось, — устало ответила Анна. — Ведь это я показала тебе письма. И очень об этом жалею. Ты не должен вспоминать об этом, и уж тем более — рассказывать кому-то все, что видел. Я уже говорила тебе об этом. Это серьезно. Прошу, просто забудь. Я хочу наконец-то пожить спокойно.
Она смотрела на него глазами, ждущими сочувствия. На лице Юры мелькнула тень сомнения. Он следил за дорогой в молчаливом раздумье, и наконец мотнул головой, словно отказывая в чем-то самому себе.
— Я тоже видел сон, — сказал он, наконец. — Сразу после того, как посмотрел фильм о Екатерине и Вяземском.
Анна усмехнулась.
— Юр, не говори ерунды. Мало ли что может присниться. Особенно, под впечатлением от фильма на ночь.
— Нет, Ань, — он говорил серьезно. — Это был не просто сон. Я будто был там, видел все это вживую. И запах дыма тоже был. Ты же сама видела эти видения, ты знаешь, как они ощущаются.
— Ну и что с того? — Анна хотела звучать уверенно, но в голосе слышалась растерянность.
— Скажи мне: твои сны всегда были такими, как ты рассказывала… Ну, метафоричными? Театр, огонь, размытые лица. Все всегда так, или ты видела конкретные события?
Анна помолчала, взвешивая, стоит ли отвечать.
— По-разному, — решилась она. — Иногда это были просто сцены из обычной жизни Екатерины. Какие-то разговоры, репетиции в театре, прогулки. В них я осознавала себя, как Екатерину, и чувствовала то, что чувствовала она. Только просыпаясь я понимала, что я – Анна, а не Екатерина.
Юра слушал и кивал. В его голове что-то складывалось.
— Скажи, а был ли когда-нибудь в твоих снах некий Николай? — спросил он. — Лакей Вяземских. Может быть, ты видела его в их доме, или еще где-то?
Анна прищурилась. При упоминании этого имени в памяти прорезались смутные обрывки ее сегодняшнего сна. Утром она не придала ему значения, а теперь вспомнить весь сюжет было уже трудно. Она помнила лишь, что был какой-то неприятный разговор, и тревога, и еще что-то…очень необычное. Как раз связанное с Николаем.
— Почему ты спрашиваешь? — сказала она.
— В моем сне я был не собой, а этим самым лакеем, — ответил Юра. — И это было так же, как описываешь ты. Вроде я — это я, но не Юра, и будто никогда им не был. А потом на меня напал какой-то маргинал, и я упал под колеса кареты, а в карете….
Анна округлила глаза и повернулась к Юре. Он это заметил — и посмотрел на нее.
— … Сидела ты, — закончил он.
— И ты назвал меня Анной, — ровно произнесла она.
— Ага. Само вырвалось. Я не понял, почему.
— Я тоже, — она говорила так, будто увидела призрака. — Я видела этот сон сегодня ночью.
Они оба уставились на дорогу и ехали молча. Через некоторое время Анна увидела у дороги указатель «Морской вокзал через 500 м». — Ты что, едешь в «Севкабель»?
— Да, — ответил он смущенно. — Подумал, там ты будешь со мной поразговорчивее. По старой привычке.
Они оба усмехнулись.
— Ну что, теперь расскажешь мне все? — спросил он мягко.
Анна вздохнула, но уже без раздражения.
— Юр, ну зачем? — спросила она уже почти умоляющим тоном.
— Я хочу понимать, какая у меня связь с этим лакеем. А она точно есть. Мне кажется, он знал, как умерла Екатерина. Я это почувствовал, когда смотрел фильм. Тогда мне казалось, что это было что-то вроде ложного воспоминания, как фальшивое де жа вю. Но после этого сна мне уже так не кажется.
Они въехали на парковку. Анна смотрела в свое отражение в боковом зеркале. Наконец, когда Юра остановил машину, она сказала:
— Хорошо. Я расскажу, но обещай, что…
Юра положил ладонь поверх ее пальцев.
— Ань, ты же знаешь. Я никогда не сделаю ничего, что могло бы тебе навредить.
Она кивнула в ответ, и они вместе вышли из машины.
Хмурая официантка поставила перед ними две креманки — в одной было фисташковое мороженое, в другой шоколадное. Анна молчала, пока девушка убирала со стола чашки из-под кофе, и продолжила рассказ только когда та вернулась обратно к бару.
— В общем, пока наверняка ничего неизвестно, это только гипотеза, — она говорила полушепотом. — Но раз я больше не вижу кошмаров, есть надежда, что Андрей прав и в этот раз пожара не случится.
Юра хмуро и внимательно смотрел на нее.
— И ты в это поверила?
Анна опешила и выпрямилась.
— Не поняла?
— Ты правда сама не видишь? — Юра качнул головой, усмехнувшись. — Лихо он тебя обработал.
Анна почувствовала себя так глупо, что не нашлась с ответом. Она развела ладонями, негласно требуя пояснений. Юра подался вперед и набрал воздуха.
— То есть, петля возникла якобы из-за вины Вяземских перед вашим родом, так?
Анна кивнула.
— Опустим даже, что приказ о поджоге, по словам Полозова, отдал не он, а отец, — продолжил он. – Но в петле почему-то оказался сын, который просто «рядом стоял».
Анна открыла рот, чтобы возразить, но Юра остановил ее жестом.
— Я понял, понял. Он был твоим женихом, обещал защитить, но не сдержал слова. Допустим. Но не кажется ли тебе странным, что ответственность за разрыв этой петли — на тебе? Ты должна понять, простить, принять или что он там себе напридумывал. Скорее всего, он и правда в это верит, — Юра вновь выпустил глухой смешок. — Если ты его не простишь, то погибнешь. А он продолжит жить и ждать новую жертву, которую Екатерина выберет в качестве козла отпущения его грехов.
Анна посмотрела на него с укором.
— Ты считаешь, я совсем дура, да?
— Нет, не считаю. Потому и удивлен, что ты это так легко проглотила.
Анна наклонилась к нему и заговорила нервным шепотом.
— Юра, я все это понимаю. Но ты не учел одного, — она постучала пальцем по столу. — Екатерина — взбалмошная и своенравная особа. Поверь человеку, который наполовину состоит из ее чувств, эмоций и мыслей. В том, что она застряла в петле — виновата она сама.
Юра вскинул брови.
— Неужели?
— Она хотела, чтобы Андрей… То есть, Алексей, каким-то образом предотвратил поджог, организованный на высшем императорском уровне, — Анна нервно вскинула указательный палец вверх. — Она хотела от него слишком многого. Он был просто молодым сыном офицера. У него не было права голоса, он ничего не мог сделать. Я думаю, что она и создала эту петлю. Своим эгоизмом.
— И потянула за собой еще толпу невинных женщин, — саркастически закончил Юра и положил в рот ложку с мороженым. — Что ж, Полозову очень с тобой повезло, если ты это сама докрутила.
Анна резко схватилась за ложку и подчерпнула мороженое.
— Думай, что хочешь, Юр. Откуда тебе понять, каково это: постоянно страдать из-за собственных тараканов. Ты же весь такой правильный, все у тебя складно и будто само по себе. А я, может, наконец посмотрела на себя со стороны. Я думаю о Екатерине — и вижу, как я собственными руками превращала свою жизнь в ад. И своих близких тоже. Тебе ли не знать.
— Ань, не надо…
—Если ты думаешь, что я тут случайная жертва – это не так, — резко сказала Анна, уже в полный голос. – У всего есть закономерности. Может, это и есть мой шанс исправить ошибки?
Юра откинулся на стуле и постучал пальцами по столу. Анна видела, как в нем что-то закипает, но он не дает вырваться этому наружу.
— Знаешь, Ань, — сдержанно сказал он. — Честно говоря, я устал слушать, как ты посыпаешь себе голову пеплом. Я понимаю, почему ты стала такой. Я видел всю эту историю со смертью мамы, и твоего отца я вдоволь наслушался. Но у всего должен быть предел.
— Причем здесь это? — огрызнулась Анна.
— При том, что ты взваливаешь на себя вину за все, что происходит вокруг, — он повысил голос. — Но ты не должна этого делать, Ань. Иногда с нами происходит то, что от нас не зависит. А еще, бывают подлые, лживые люди, которые думают только о своей выгоде, и им плевать на чувства других. Если они встречаются на твоем пути — это не значит, что ты должна за это расплачиваться. Ты должна себя защищать, понимаешь?
Анна стиснула зубы. Она злилась не на Юру, а на себя. Долго же он все это носил, прежде чем высказать.
— С чего ты взял, что Андрей — такой? Ты его совсем не знаешь.
Юра кивнул и снова подался вперед.
— Это я и хотел обсудить. Скажи, у тебя возникают воспоминания, которые ты не проживала, но ощущаешь, как свои?
— Конечно, постоянно.
— Со мной произошло нечто похожее. Когда я смотрел фильм, и Екатерине принесли вино – я сразу же почувствовал, что оно отравлено. Как будто я это точно знаю, понимаешь? Хотя в сюжете об этом ничего не сказано. И вообще я такой версии никогда не слышал.
— Это не воспоминание, Юра, — равнодушно ответила Анна. — Это называется «выдавать желаемое за действительное».
Юра шумно выдохнул.
— Ты можешь хоть раз выглянуть за пределы своей картины мира и допустить, что я могу быть прав?
Анна закатила глаза.
— Ну допустим, — сказала она, спустя паузу. — Даже если оно отравлено – что это доказывает? Мы уже знаем, что отец Андрея организовал поджог. Возможно, и яд подсыпал, чтобы наверняка. Что это меняет?
— Пока ничего, — сдавленно ответил Юра. — Но мы можем узнать, как все было на самом деле, раз я тоже теперь вижу сны. Если я могу увидеть те события глазами лакея, в теории я могу вспомнить что-то, о чем не могла знать ты.
Анна устало опустила лицо в ладони.
— Мы и так знаем, как все было на самом деле. Зачем это нужно, Юра? До чего ты хочешь докопаться?
— До того, что Алексей Вяземский знал о заговоре против Екатерины, — эти слова прозвучали бескомпромиссно, как удар судейского молотка. — Ну или по крайней мере, знал о готовящемся убийстве.
У Анны кончилось терпение. Она сняла сумку со спинки стула и резко встала.
— Все, я не хочу это больше слушать, — она оперлась ладонями о стол и нагнулась к Юре. — Я не знаю, что с тобой происходит: паранойя или ревность… Но я устала. И перестань копаться во всем этом, тогда и сны не будут сниться. Поверь мне, помогает.
Она прожигала его взглядом, но Юра не отвечал ей тем же. Он смотрел в сторону и терпеливо дожидался, когда она закончит и наденет куртку. И только тогда он сказал — тихо, как бы невзначай:
— Ты просто боишься, что я окажусь прав.
Это сработало. Она остановилась, всем своим видом выразив возмущение.
— Что? Что за бред?
Юра оставался спокоен.
— Если ты так уверена в своем Андрее, просто позволь мне убедиться, что я не прав. И мы забудем об этом. Будем жить каждый своей жизнью.
Анна задумалась всего на несколько секунд:
— Нет, — отрезала она и пошла к выходу.
— Просто спроси у него про лакея Николая, – крикнул он вслед.
Из-за соседнего столика на него обернулись две старушки с бокалами вина в шелковых костюмах — черном и белом. Бармен и официантка за стойкой покосились, не поворачивая голов. Анна выкатила глаза и спешно вернулась к столику.
— Юр, ты больной, ты сошел с ума! — прокричала она шепотом. — Как ты себе это представляешь? «Какой сегодня прекрасный день, а расскажи-ка мне про своего лакея. Юра думает, что он переродился в него».
Юра оживился, заметив, что Анна начинает торговаться.
— Ну придумай что-нибудь. Скажи, что видела его во сне.
— Я не рассказываю ему свои сны. Я их вообще никому не рассказываю.
— Самое время начать, — сказал Юра. — Я пока сам не знаю, что ожидаю услышать и как это поможет. Но я должен проверить. У меня предчувствие, бешеное предчувствие. Я ему не доверяю. Если Полозов не скажет ничего примечательного, я успокоюсь, правда.
Она медленно вздохнула, закрыв глаза.
— Хорошо. Если ты обещаешь, что после этого ты оставишь меня в покое.
Юра улыбнулся.
— Я не меньше твоего хочу покоя, Ань.
Анна работала над заключением. Рядом с компьютером лежала толстая папка с отсканированными письмами и листами с промежуточными заметками, куда она время от времени заглядывала. Последние страницы давались труднее всего. Нужно было подводить итог всему прочитанному, аккуратно отделяя догадки от того, что действительно можно доказать.
Она перечитала абзац, поправила формулировку, стерла одно слово, заменив его другим. «Вероятно» звучало лучше, чем «возможно». Менее категорично.
Когда дверь тихо открылась, она даже не обернулась.
— Ты сегодня рано, — сказала она, продолжая печатать.
Полозов подошёл ближе и остановился у её стола.
— Проверяю, не сбежала ли ты вместе с письмами.
Анна усмехнулась.
— Поздно. Я их уже сдала.
Он наклонился, опираясь ладонями о край стола, и пробежал глазами по экрану.
— Закончила?
— Почти. Осталось распечатать и подписать.
Она откатилась на кресле чуть назад, чтобы дать ему место. Полозов пролистал несколько страниц, быстро, но внимательно.
— И какие выводы вынесла наша экспертная комиссия?
Анна сложила руки на груди.
— Написала, что у Екатерины, вероятно, было нервное расстройство. Этим можно объяснить, почему в одном и том же письме она пишет и о доверии к жениху, и о страхе перед ним. Фактов, указывающих на причастность Вяземских к поджогу, не обнаружено.
Полозов перевернул страницу.
— Вполне осторожная формулировка. Замечательно, — отметил он.
— Я лишь написала тот вывод, который реально можно сделать из писем, — безразлично ответила она, глядя в монитор. – Там действительно нет никаких доказательств. Только эмоции.
— Это правильно. История не любит, когда её переписывают.
Анна повернулась к нему.
— Ну, даже если бы я высказала допущение, что Екатерина ждала угрозы от Вяземского небезосновательно – это не было бы искажением фактов. Мы это оба знаем.
Полозов мягко улыбнулся.
— Но только мы. И этого достаточно.
Анна прищурилась.
— Ты что, боишься, что станет известна правда о причастности отца? Но какая теперь разница?
Он закрыл папку и положил рядом с Анной, оставив вопрос без ответа. Анна пожала плечами и нажала «печать». Принтер тихо заурчал. Пока страницы медленно выползали из лотка, Полозов положил руку на спинку её кресла, будто случайно, но пальцы коснулись её плеча. Он провёл пальцами по её руке, чуть ниже локтя, и убрал ладонь.
— После института ты ко мне? — тихо спросил он.
Анна улыбнулась.
— А ты меня ждешь?
— Я занимаюсь этим уже больше века.
Она тихо засмеялась.
. — Сегодня не смогу. Соседка попросила присмотреть за ее детьми у нее дома. Вернется поздно. Возможно, усну у нее.
Он нахмурился.
— Мне не нравится, когда ты остаёшься одна.
— Я буду не одна. Там двое детей.
— Я имел в виду другое.
Анна взяла распечатанные страницы и аккуратно выровняла их.
— Вот и проверим.
— Что?
— Будут ли сны, если я без тебя.
Полозов смотрел на неё несколько секунд.
— Мне не нравится этот эксперимент.
— Мне тоже. Но он логичный.
Он уже повернулся к двери, и тут Анна вспомнила о просьбе Юры. Это был походящий момент, чтобы спросить Андрея о лакее.
— Кстати! — воскликнула она.
Он остановился. Анна заговорила тише.
— Я сегодня вспомнила кое-что из последнего сна.
Полозов обернулся.
— Что именно?
Анна на секунду замолчала, подбирая подходящую формулировку, нужную интонацию — чтобы вопрос прозвучал не более, чем как праздное любопытство.
— Там был какой-то человек, — сказала она наконец. — Лакей. Николай. И он был какой-то… встревоженный. Стало интересно, был ли такой человек на самом деле?
Она произнесла это спокойно, но внутри всё сжалось. Полозов ответил не сразу. И если бы Анна не смотрела на него так внимательно, не искала бы специально подвоха в мимике и языке тела — она бы ничего не заметила. Но она искала. И будто бы нашла. Его лицо осталось прежним. Но где-то на долю секунды, совсем короткую, почти незаметную – она заметила напряжение. В уголках глаз, в мышцах лба, в движении грудной клетки. Как будто он услышал что-то, чего не ожидал услышать. Или не хотел.
— Был, — голос был ровным. — Он погиб в том же пожаре.
Анна удивлённо подняла брови.
— Правда? А как он там оказался?
— Он передавал цветы и вино перед постановкой. От моего отца, — Полозов пожал плечами. — Никто не знает подробностей. Скорее всего, заметил пожар, когда уже покидал театр… и вернулся, чтобы помочь вывести людей. Это было на него похоже.
Анна кивнула.
— Понятно.
Полозов посмотрел на часы.
— Мне пора.
Он наклонился и легко коснулся её виска губами.
— Звони, если что-то пойдет не так.
— Конечно.
Дверь тихо закрылась. Анна осталась сидеть за столом. Некоторое время она смотрела на экран, но не видела текста. Мысли возвращались к тому короткому моменту, когда он услышал имя.
Он занервничал, точно занервничал. Наверное, это нормальная реакция, когда говорят о человеке, которого ты знал… и который погиб по вине твоего отца. И всё же что-то её смутило. В его глазах была не только печаль. Что-то ещё.
Она взяла телефон и набрала текст.
Она немного подумала, прежде чем отправить. Но как только сообщение улетело, сразу же пожалела. Но было поздно – Юра сразу же прочитал сообщение.
Когда Юра пришел, Софья и Макар сидели на диване бок о бок, уткнувшись в смартфон. Анна к этому моменту провела с ними чуть больше часа, но так и не смогла отвлечь их от экранов. Они с Юрой прошли на кухню, где уже закипал чайник.
— Андрей подтвердил, что у него действительно был лакей по имени Николай, — сказала Анна, раскладывая чайные пакетики по чашкам. – Он погиб в том же пожаре.
— Я так и думал, — кивнул Юра. — Это объясняет, почему я тоже чувствовал запах дыма.
— Ему поручили доставить Екатерине цветы и то самое вино. Андрей считает, что театр загорелся уже после того, как Николай ушел. Он вернулся, чтобы вывести людей. Наверное, почувствовал дым на улице или увидел, как выбегают люди.
— Ты не спрашивала его, не было ли отравлено вино?
Анна повернулась к нему.
— Нет конечно. Это было бы подозрительно. С чего мне спрашивать об этом?
Юра пожал плечами.
— Ну не знаю, про вино ведь даже в документах по делу есть. Странно, конечно, что никто никогда не допускал, что там мог быть яд. Но ведь ты в теории могла это предположить.
Анна с громким стуком поставила чашки на стол.
— Юр, мы уже говорили об этом, — сказала она раздраженно. — Андрей не пытался скрыть, что Екатерина убита по приказу его отца. Какая разница, отравлено ли было вино? Это уже детали.
— Это может быть важная деталь. Потому что яд мог подсыпать… — Юра осекся. — Ладно, это пока неважно.
Юра некоторое время молчал, потом спросил:
— Так почему ты думаешь, что я мог быть прав?
Анна поджала губы.
— Честно говоря, меня смутила его реакция на имя Николая, — сказала она неуверенно. — Может быть, мне просто показалось, но…
Она замолчала. Юра внимательно смотрел на нее.
— Но?
— Что ты собираешься дальше делать, Юр? Как выяснять правду?
Юра улыбнулся.
— Это уже деловой разговор, Анна Львовна.
— Аня! – послышался из комнаты детский голос. — У тебя есть зарядник? Мой сломался.
— Сейчас дам, — ответила Анна и вышла из комнаты.
Пока Анна искала зарядник и относила детям, мысли ее путались и толкались, как молекулы воды в кипящей кастрюле. Зачем? Что это изменит? А если он прав? Жить в блаженном неведении и быть счастливой? Или столкнуться со страшной правдой и…
— Рассказывай, что придумал, — устало сказала она, вернувшись за стол.
Юра подался вперед.
— Думаю, что человек, служивший в доме Вяземских, мог знать что-то, чего не знала Екатерина, — начал он оживленно. – Если сознание Николая каким-то образом подключилось ко мне так же, как сознание Екатерины к тебе, – скорее всего, механизм у нас сработал один и тот же.
— Письма?
— Именно! – воскликнул Юра. — Ты говорила, что события и воспоминания всплывают обрывками, хаотично. Чем больше мы их увидим, тем яснее у нас будет картина произошедшего. А чтобы видеть их больше, мне нужно получить доступ к письмам.
— Во-первых, это может быть опасно, — возразила Анна. — Любая ошибка может снова привести к пожару.
Юра вскинул указательный палец.
— Это Полозов так говорит. Но это может быть ложью.
— А если нет? — сказала Анна. — Стоит ли так рисковать?
— Я не верю, что Екатерина возвращается только для того, чтобы снова и снова сгорать, — сказал Юра.
— А зачем ему врать? — Анна снова начала раздражаться.
— Может и не врет, а сам в это верит. Но мы должны проверить.
Анна терпеливо вздохнула.
— Ну хорошо. Как ты собираешься получить доступ к письмам? Он есть только у меня, тебе не выдадут архив, выносить тоже рискованно. Я уже один раз попалась.
По кивку Юры было видно, что он был готов к этому вопросу.
— Думаю, я смогу договориться, у меня есть идея. Все, что от тебя требуется – сделать так, чтобы Полозов один день не вышел на работу. И не мог ответить на звонок, если вдруг архивистка захочет позвонить ему для уточнения.
Анна выкатила глаза.
— И как я должна это сделать, по-твоему?
Юра развел руками.
— Я-то откуда знаю, это ж ты с ним сто лет помолвлена.
— А ты его лакей!
Они оба усмехнулись.
— Ну пригласи его в какое-нибудь место, которое ему интересно. Чем он увлекается? Что любит?
Анна поджала губы и стала искать ответ где-то на стене.
— Ты серьезно? — Юра вскинул брови. — Ты вообще о нем что-нибудь знаешь?
— Да мы как-то не говорили об этом, — ответила она медленно и пожала плечами.
— Ну ты даешь, — ухмыльнулся Юра. — Вот это любовь, ничего не скажешь.
Анна снова посмотрела на него сердито.
— Хочешь сказать, ты на мне женился потому, что мы любили одинаковые фильмы?
Он не ответил. Они оба молчали, каждый думая о чем-то своем.
— Он как-то говорил, что собирает марки, — наконец, вспомнила Анна. — У него целая полка в шкафу заставлена альбомами.
Юра звонко рассмеялся.
— Марки? Ему сколько лет?
Анна с укором посмотрела на него.
— Сто двадцать с копейками.
— А, ну да.
Еще около часа они обсуждали детали плана по проникновению Юры в архив. Он был неидеальным и рискованным, но других не было. Они надеялись, что, если Юра сможет вынести хотя бы несколько писем и прочесть их, его память восстановит больше событий. Анна предлагала варианты, слушала Юру и, казалось, была заинтересована в том, чтобы узнать правду о гибели Екатерины. Это то, чего она хотела еще пару недель назад — и Юра был рад, что она была готова к этому.
Но как только они утвердили дальнейшие шаги, Анна сделала глоток остывшего чая и тихо сказала:
—Если ты окажешься прав… Если Андрей участвовал в организации поджога и не сказал мне… Я не знаю, что мне нужно будет сделать с этим.
Юра внимательно посмотрел на нее.
— Ань, я не могу давать тебе советы, иначе я буду выглядеть ревнивым бывшим, который пытается разрушить счастье. Но если окажется, что он тебя предал и солгал – то ответ, как будто бы, очевиден.
Она зажмурилась и опустила голову на ладони. Он осторожно коснулся ее плеча.
— Наша цель – разорвать петлю, верно? — спросил он. — Она ведь не просто так возникла. Произошло что-то неправильное, что нужно исправить. Мы не сможем ничего сделать, если не узнаем, что произошло на самом деле.
Анна подняла голову, и взгляд ее был полон бессилия и страха.
— Может, Екатерина просто хотела быть счастливой? Может все, что ей было нужно – прожить остаток жизни с тем, кого она любила, и кто любил ее? Что если мы сейчас просто все разрушим?
— Ань, трагедий не случается из-за правды, — сказал Юра уверенно. — Только из-за лжи и неправильных решений. Ничего плохого не произойдет, если ты просто будешь знать, как умерла Екатерина. Все зависит от того, как ты этим распорядишься. Но давай будем решать проблемы по мере поступления, хорошо? Я уверен, что мы найдем выход.
Анна кивнула. Хоть и в очередной раз испытала досаду от того, что Юра снова был прав.
Николай служил в доме Вяземских уже шестой год. Когда он впервые переступил порог особняка на Сергиевской улице, ему было семнадцать, и он еще не умел толком ни кланяться, ни держать поднос. Его привез в город дядька по матери — старший дворник того самого дома, человек суровый, но справедливый. В деревне под Новгородом работы не было, а в Петербурге, говорил дядька, руки всегда пригодятся.
Поначалу Николай был на побегушках у всей прислуги сразу: носил воду, чистил сапоги, бегал с записками. Потом его определили в лакеи. Лакей в таком доме не принадлежал кому-то одному — он служил всему дому и в первую очередь хозяину, полковнику Вяземскому, который занимал высокий пост в дворцовой полиции и привык к строгому порядку во всем, включая собственный быт.
Полковник был человеком немногословным, с тяжелым взглядом и ровной походкой. Он редко повышал голос, но одного его присутствия хватало, чтобы в доме становилось тихо. Слуги уважали его и немного побаивались. Сын же, Алексей Михайлович, был совсем другим. Молодой, красивый, образованный, он казался легким человеком: шутил с прислугой, мог остановиться в коридоре и спросить у кухарки, удалась ли сегодня кулебяка, а у Николая — как поживает его дядька.
И все же Николай не мог отделаться от ощущения, что в нем есть что-то скрытое. Будто за этой легкостью и приветливостью стояла какая-то своя, никому не известная мысль.
Дом жил спокойно и размеренно, пока в нем не начали говорить о невесте.
Сначала это были лишь обрывки разговоров — имя, сказанное вскользь, смех в столовой, когда за ужином обсуждали предстоящую свадьбу. Потом появились письма, цветы, приглашения. И наконец однажды утром экономка объявила, что вечером в доме будет гостья.
— Невеста барина, — сказала она, поправляя кружевной воротник. — Смотрите у меня, чтоб ни пылинки.
В тот вечер Николай стоял у двери гостиной с подносом, на котором стояли бокалы для вина. Он помнил, как открылась дверь и в комнату вошла девушка в светлом платье. Не особенно высокая, тонкая, с темными волосами, уложенными с большим искусством.
Она смеялась, когда что-то рассказывала Алексею Михайловичу, и в этом смехе не было ни жеманства, ни осторожности. Слуги обычно быстро замечали такие вещи. Дамы из высшего света часто держались так, будто весь дом был декорацией для их собственной важности. Эта же смотрела на людей прямо, благодарила за поданный чай и даже один раз сказала Николаю:
— Вы невероятно любезны.
Николай тогда чуть не уронил поднос.
После ужина в гостиной долго играли на фортепиано. Девушка сидела у инструмента, и музыка лилась из-под ее рук легко, будто она не прилагала никакого труда. Полковник слушал, стоя у камина, а Алексей Михайлович стоял рядом с ней и время от времени переворачивал страницы нот.
Позже, когда гостиная опустела и Николай собирал бокалы, он нашел на столике афишу театра. На ней было напечатано имя: Екатерина Воронова.
Он не сразу понял, что это значит.
Лишь на следующий день, когда повариха сказала, что барышня — известная балерина Императорского театра, до него дошло, почему полковник вчера говорил о предстоящей премьере и почему Алексей Андреевич так внимательно слушал каждое ее слово.
С тех пор имя Екатерины Вороновой звучало в доме часто. Она приезжала не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы слуги привыкли к ее присутствию. Николай всякий раз находил повод оказаться поблизости. Он приносил чай, ставил на стол тарелки с фруктами, стоял у двери, когда она разговаривала с Алексеем или со своим будущим свекром. И чем больше он наблюдал за ней, тем сильнее становилось странное чувство, которое сначала он не мог даже назвать.
Она была не похожа ни на одну женщину, которую он когда-либо видел.
В ней было что-то живое, свободное. Она могла вдруг встать среди разговора и пройтись по комнате, могла неожиданно засмеяться или задать вопрос, над которым все будут размышлять весь оставшийся вечер.
Однажды она заметила, что Николай смотрит на нее слишком долго.
— Вы, кажется, любите балет? — спросила она вдруг.
Николай смутился и опустил глаза.
— Никогда не был в театре, барышня.
Она удивилась искренне.
— Никогда?
— Не положено.
Она помолчала и вдруг сказала:
— Это глупость. Музыку ведь слышат все.
И снова засмеялась.
После этого разговора Николай начал собирать афиши. Он находил их возле театра или брал у знакомого из типографии, который иногда приносил старые экземпляры. Он складывал их в жестяную коробку под кроватью и иногда по вечерам рассматривал, проводя пальцем по ее имени.
Екатерина Воронова.
Он понимал, что между ними пропасть, через которую нельзя перейти ни при каких обстоятельствах. Но это не мешало ему думать о ней. Наоборот — делало эти мысли еще более упорными.
Алексея Михайловича он уважал. Тот был хорошим хозяином, справедливым и щедрым. Но чем больше Николай видел их вместе, тем чаще ловил себя на мысли, что барин недостоин гения этой прекрасной женщины. В нем не было той искренности, которая была в ней. Он мог говорить ей ласковые слова, дарить цветы, сопровождать ее в театр, но Николай иногда замечал в его взгляде что-то холодное, отстраненное, будто часть его мыслей находилась где-то совсем в другом месте. Все это Николай держал при себе. Слуге не пристало судить о хозяине.
Все изменилось весной, когда в доме начали говорить о следствии. Имя Липатова впервые прозвучало на кухне. Говорили, что этот человек, чиновник из военного ведомства, обвинен в передаче секретных сведений японцам. Говорили также, что на допросах он назвал имена других офицеров. Одним из них оказался Воронов – отец Екатерины.
Николай однажды случайно оказался в коридоре у кабинета полковника, когда дверь была приоткрыта. Голоса изнутри звучали приглушенно, но слова было разобрать.
— Если обвинение подтвердится, — говорил полковник, — свадьбы не будет.
— Липатов лжет, — отвечал Алексей Андреевич резко. — Я уверен.
— Возможно. Но если следствие найдет доказательства, ты не сможешь связать свою судьбу с этой семьей. Да и если не найдет, ты же понимаешь…
— Я не оставлю ее.
— Ты сделаешь то, что необходимо.
Николай стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть. Когда разговор закончился и шаги приблизились к двери, он поспешно ушел.
В ту ночь он долго не мог уснуть. Ему было жалко Екатерину. Он понимал, какая нелегкая судьба ее ждет теперь. Но, где-то глубоко внутри пряталось другое чувство — постыдное, от которого он сам отворачивался. Если свадьба не состоится, думал он, значит, барин ее не получит.
Он ненавидел себя за эту мысль. Но избавиться от нее не мог.
Следствие длилось несколько недель. В газетах писали все новые слухи, на кухне обсуждали каждую строчку. И наконец однажды утром полковник вернулся из управления раньше обычного и сказал за обедом коротко:
— Воронова оправдали. Доказательств нет.
Николай поймал себя на том, что улыбается, расставляя приборы на столе. Он искренне радовался за нее, за ее отца, за то, что беда миновала. Он тогда еще не знал, что в высшем свете подобные истории редко исчезают бесследно. И уж тем более не знал, что это лишь начало беды, которая навсегда изменит судьбы всех, кто был связан с этим домом.
Включая его самого.
На плите тихо кипел соус в медном сотейнике. Андрей стоял у стола и нарезал тонкие ломтики телятины, которые потом аккуратно выкладывал на большое фарфоровое блюдо. Рядом уже лежали куски осетрины, прозрачные, почти янтарные на свету, и небольшая горка раковых шеек, заправленных густым соусом с укропом.
Анна сидела напротив и наблюдала, как он двигается по кухне. В его кинетике было что-то старомодное, величественное. В этот раз она вдруг осознала, как странно — ведь бессмертный Полозов должен был меняться вместе с миром вокруг него. Но он будто бы не мог или не желал отпускать то время, в которое был рожден, и хранить его хотя бы в самом себе.
— Это только закуски, — сказал он, заметив её внимательный и озадаченный взгляд. — Основное ещё в духовке.
— Мне кажется, что этого уже достаточно, — улыбнулась Анна.
— Ты просто привыкла к другой еде.
Он открыл духовку и осторожно вынул чугунную форму. В комнате сразу стало пахнуть жареным мясом, вином и чем-то пряным.
— Рябчик, — сказал он. — С брусничным соусом.
Анна засмеялась.
— Ты издеваешься.
— Почему?
— Потому что нормальные люди вечером заказывают пиццу.
Он поставил форму на подставку и покачал головой.
— В моем детстве к ужину относились серьёзно.
Он сел напротив и налил вина.
— Когда живёшь долго, начинаешь цепляться за такие мелочи.
Ей нравилось, что вечера здесь проходили одинаково. Андрей готовил, они ужинали, разговаривали о работе или о каких-то случайных вещах — книгах, старых газетах, иногда о странных историях из прошлого, которые он вспоминал между делом. Иногда она ловила себя на том, что просто смотрит на него и слушает его голос. А он –замечал в ней мелочи, которым она прежде не придавала значения.
— Мне нравится, когда ты смотришь вот так, — мог сказать он вдруг. – Из-под ресниц, будто кокетничаешь.
Обычно Анна заливалась краской и смущенно отводила взгляд. Но сегодня все было иначе. Сегодня она смотрела на все иначе. После разговора с Юрой в голове крутилась одна и та же фраза голосом Юры:
«Ты вообще о нем что-нибудь знаешь?».
Анна знала его историю. Знала, как он жил все эти годы. Он рассказывал ей, что иногда ему приходилось исчезать на несколько лет. Менять имя, работу, даже страну. Он жил в Варшаве, в Праге, несколько лет провёл где-то на Дальнем Востоке. Однажды уехал в Швейцарию и прожил там почти десятилетие, работая переводчиком при университете. Он учился — много и постоянно. История, архивное дело, юриспруденция, языки.
— Мне нужно было уметь работать с документами, — объяснял он когда-то. — Я знал, что моя судьба зависит от писем Екатерины, и я должен был быть рядом.
Он возвращался в Петербург под новым именем, устраивался на новую службу, а потом снова исчезал. Анна знала все это. Но вдруг поняла, что не знает ничего другого. Чем он жил кроме этого? Что любил? О чём мечтал? Они проводили вечера на кухне или в постели, в разговорах о прошлом, но никогда — о будущем.
Она медленно провела пальцем по краю бокала.
— Андрей, — сказала она. — А ты когда-нибудь думал, что будешь делать потом?
— Потом? — переспросил он.
— Когда всё закончится.
Он некоторое время молчал.
— Честно говоря, нет.
— Совсем?
Он слегка пожал плечами.
— Когда твоя жизнь – чье-то затянувшееся проклятье, привыкаешь не строить слишком далёких планов.
Анна посмотрела на него внимательнее.
— И всё же. Как ты видишь свою жизнь теперь?
Он улыбнулся.
— Сейчас?
— Нет. Вообще. Ты много чего видел, делал. Что тебе нравится?
Он задумался.
— Мне нравится готовить. Нравится читать старые письма. Иногда — путешествовать.
— А раньше?
— Раньше… — он тихо усмехнулся. — Раньше я любил верховую езду. Охоту. Долгие поездки за город.
Анна почувствовала, что разговор сам подвёл её к нужной теме, к которой она надеялась подступиться позже.
— Кстати о загороде, — сказала она, стараясь звучать как можно более непринуждённо. — Я сегодня читала про одно место.
— Какое?
— Где когда-то стояло имение Вороновых.
Он поднял взгляд.
— Да, — кивнул Андрей. — В Лахте.
— А что там сейчас?
Он задумался.
— Насколько я знаю, дом не сохранился. После революции участок долго пустовал. Потом его купил какой-то предприниматель. Сейчас там вроде бы парк и несколько старых построек.
— Я не знала, — соврала она и опустила глаза. — Я подумала… Может, съездим туда? Завтра?
Он вскинул брови.
— Завтра же рабочий день. Можно поехать на выходных.
Анна вздохнула.
— Мне так хочется выбраться на воздух. Последние дни голова гудит от этой бумажной работы. Нужно набраться сил перед защитой проекта в комитете, понимаешь?
Он внимательно посмотрел на неё.
— Почему ты вдруг так хочешь поехать именно туда? Почему не прогуляться где-нибудь в парке, на набережной?
Она на секунду замялась, потом тихо сказала:
— Наверное, воспоминания. Меня туда тянет.
Анна наклонилась к нему через стол и мягко коснулась его руки.
— Пожалуйста.
Он смотрел на неё несколько секунд, потом тихо вздохнул.
— Хорошо.
Она улыбнулась.
— Правда?
— Один день архив переживёт.
Анна почувствовала облегчение. Позже, когда они убрали со стола, она незаметно достала телефон и написала короткое сообщение.
Ответ пришёл почти сразу.
Она убрала телефон и вернулась в комнату.
— Хочешь посмотреть фильм? — спросила она.
— Можем, — он улыбнулся и подошел ближе. — Но у меня была другая идея.
Андрей наклонился и поцеловал её — сначала легко, почти осторожно, потом крепче.
Через несколько минут в спальне погас свет. В темноте ещё какое-то время слышались приглушённые голоса и шорох ткани, а потом всё стихло.
Утром, позавтракав омлетом с сыром и беконом, Анна и Андрей отправились в свою внеплановую загородную поездку. Впрочем, внеплановой она была только для Полозова – Анна же садилась в машину с облегчением, что пока все идет так, как задумано накануне.
Тянуть было рискованно, поэтому уже без пяти девять машина Юры стояла у дверей архива. Он видел, как архивистка Наталья Семеновна пришла на работу и выдохнул, удовлетворившись, что сегодня именно ее смена. С этой сдержанной, но добродушной женщиной у него сложились довольно теплые отношения во времена, когда он приходил сюда по поручениям из института.
После сообщения Анны он вошел в архив и подошел к стойке за толстым стеклом.
— Здравствуйте, Наталья Семеновна, — сказал он негромко.
— Здравствуй, Юра, — ответила женщина без возраста, подняв глаза за толстой оправой от журнала посещений. — Что у тебя?
— Я к вам по деликатному делу, — он еще больше понизил голос.
Наталья Семеновна не шелохнулась, внимательно слушая дальше.
— Аня вчера сдала Брагину заключение по Вороновой,— начал он. — Сегодня в обед его рассмотрят в комитете. А она утром обнаружила кое-какую ошибку.
— Какую? – нахмурилась архивистка.
Юра сделал неопределенный жест рукой.
— Так в двух словах не опишешь. Но в таком виде заключение показывать нельзя. Нужно уточнить кое-что в письмах Вороновой, чтобы исправить.
Наталья Семеновна пожала плечами.
— Ради Бога, пусть приходит и исправляет свои ошибки. Я-то причем?
Юра с досадой качнул головой.
— Времени уже нет. Вы же знаете, что проект уже освещают в СМИ, да и Анна сильно затянула со сроками… Сегодня Брагин вместе с Анной будут защищать проект. Если он узнает, что Анна сдала проект с ошибками… Сами понимаете, доверие будет подорвано.
Наталья Семеновна сочувственно качнула головой.
— Да уж, милая, к таким вещам надо подходить серьезно, — сказала она, будто бы говорила с самой Анной.
Юра подался вперед.
— Ну вы сами знаете Аню. Она ответственная, но очень…
— Эмоциональная, — закончила за него архивистка.
— Точно, — со подтвердил сказал Юра. — Иногда она иногда теряет собранность, вот и сейчас.
Он снова понизил голос и зашептал особенно заговорщицки.
— В общем, она попросила меня о помощи. А я прошу вас. Могу я взять на несколько минут архив Вороновой? Мне нужно уточнить буквально пару дат и передать ей, чтобы она быстро исправила заключение. Я буду незаметен, как церковная мышь.
Наталья Семеновна откинулась назад.
— Юрочка, не положено. Доступ только у Ани. Сам знаешь, что тут недавно было… — дальше она тоже заговорила шепотом. — Что она сама-то не приехала? Пусть прибегает, я ей выдам, доступ у нее еще есть.
Юра принял еще более раздосадованный вид и закивал.
— Она в институте, с Брагиным. Готовятся к защите, она через пару часов. Уезжать сюда будет неуместно.
Она смотрела на него задумчиво, что-то взвешивая.
— Ладно, за пару минут никто не заметит, — наконец сказала она. — Но я должна согласовать с Полозовым. Он сегодня, как назло, выходной взял. А то Аннушкину репутацию мы спасем, а вот мне влетит по самое это…
Она потянулась к телефону, но Юра остановил ее взмахом ладони. Архивистка замерла, наблюдая, как ее тайный гость зашуршал пакетом и достал из него коробку конфет.
— Наталья Семёновна, — сказал он мягко, подвигая взятку под стекло. — Если сейчас начнутся звонки, то вся эта история выйдет наружу.
Она замерла, глядя на коробку.
— Мне за это голову снимут.
— Никто не узнает, — спокойно ответил Юра. — Я зайду, найду одно письмо, сделаю фото и выйду. Вы даже не успеете чай допить.
Он чуть улыбнулся.
— А Анна Львовна будет вам благодарна.
Женщина колебалась ещё несколько секунд, потом тяжело вздохнула.
— Только быстро.
— Конечно.
Юра взял коробку и прошёл в зал. Дверь за ним тихо закрылась. Он остановился между стеллажами и на секунду замер, прислушиваясь. Тишина была почти полной. Где-то в глубине скрипнуло дерево, но это могло быть что угодно — старый шкаф, пол или призраки прошлого, которых Юра уже не боялся.
Юра открыл коробку и взял сразу несколько конвертов. Если петля работает так, как он предполагает, то видения придут после прочтения писем. Достаточно ли будет фотографий, или нужны оригиналы — он не знал, поэтому решил попробовать оба варианта.
Он достал смартфон, но экран не загорелся. Юра нажал кнопку ещё раз. Ничего. Он тихо выругался себе под нос. Телефон давно барахлил — мог разрядиться в самый неподходящий момент, даже если ещё утром показывал половину заряда.
— Прекрасно, — пробормотал он.
Он быстро сунул телефон обратно в карман и снова посмотрел на письма. Оглянулся на дверь, потом на стеллажи. В зале по-прежнему никого не было. Он взял несколько листов — не все подряд, а выборочно, будто сам не до конца понимал, почему именно эти. Сложил их аккуратно и спрятал во внутренний карман куртки.
Сердце забилось быстрее. Юра закрыл папку, поставил её на место и выпрямился. Пора уходить.
Он сложил письма обратно в коробку, развернулся к выходу, сделал шаг к двери и тут же остановился. В дверном проёме стоял Полозов. Он не выглядел удивлённым. Скорее наоборот — будто пришел именно ради того, чтобы встретить здесь Юру.
— Рад встретить вас снова, Юрий, — сказал он ровно. — Я могу чем-то помочь?
Юра на секунду замер, а потом медленно улыбнулся. Он понял, что отступать уже некуда.
Анна сидела на пассажирском сиденье и смотрела перед собой, хотя почти не видела дороги. Она чувствовала покалывающее напряжение под кожей и боялась только одного: что в любой момент зазвонит телефон Андрея.
Она заранее продумала, что скажет, как отреагирует, как удивится, но сейчас всё это казалось неубедительным. Слишком много переменных, слишком много того, что могло пойти не так.
Полозов вёл машину уверенно и неторопливо, как всегда. В утреннем свете его профиль казался особенно чётким — линия скул, спокойный взгляд, привычная сосредоточенность, в которой Анна когда-то находила успокоение.
— Ты плохо спала, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги.
Это звучало не как вопрос. Анна чуть улыбнулась.
— Все в порядке. Просто волнуюсь перед защитой проекта.
Он кивнул, будто это объяснение его устроило.
Несколько минут они ехали молча, и это молчание постепенно переставало быть напряжённым. Машина скользила по проспекту, мимо людей, которые уже жили своим днём: кто-то торопился с кофе в руках, кто-то шёл не спеша, подставляя лицо солнцу. На набережной стояли люди, фотографировали воду или просто смотрели на неё, опершись на гранит.
Анна перевела взгляд к окну и позволила себе выдохнуть. Деревья покрывались едва заметной зеленью, почти прозрачной. Анна постепенно начала дышать ровнее. Ровно до того момента, как заметила поворот.
— Подожди… — она перевела взгляд на Полозова. — Мы разве не в Лахту?
Он не сразу ответил, будто вопрос не был для него важным.
— В Лахту, — сказал он спокойно. — Просто сначала заедем в архив. На пять минут.
Внутри у неё всё сжалось.
— Зачем? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Есть одно дело, — так же спокойно ответил он. — Это быстро.
Анна кивнула. Она выждала пару минут, затем опустила взгляд на телефон и быстро набрала сообщение.
Отправить. Сообщение повисло с одной галочкой. Она написала ещё одно.
Тишина. Машина уже сворачивала к знакомому зданию.
Анна почувствовала, как ладони становятся влажными.
— Подожди меня здесь, — сказал Полозов, останавливаясь. — Я быстро.
Он посмотрел на неё, и на секунду ей показалось, что в этом взгляде есть что-то лишнее —не подозрение, а скорее внимательность, будто он замечает больше, чем должен.
— Хорошо, — ответила она.
Он вышел из машины, дверь мягко закрылась. Анна сразу же набрала Юру. Гудки не пошли.
Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
— Чёрт… — тихо сказала она.
Полозов вошёл в архив, не замедляя шага. Наталья Семёновна сидела за стойкой, что-то записывая в журнале, и даже не подняла головы, когда он прошёл мимо.
Дверь в зал была приоткрыта. Полозов толкнул её и вошёл. Юра стоял спиной к двери возле стола, собирая письма в ящик. Он повернулся к выходу и едва заметно вздрогнул, увидев на пороге Полозова.
— Рад встретить вас снова, Юрий, — сказал он ровно. — Я могу чем-то помочь?
Юра не сразу ответил, будто примерял нужный тон.
— Можешь, — а это он сказал вслух. — Если перестанешь морочить Ане голову.
— Значит, вы здесь за этим, — кивнул Полозов с пониманием. — Ищете доказательства, что я ее обманываю. Так?
— В яблочко.
Андрей чуть склонил голову, будто услышал что-то крайне занимательное.
— И как? Успешно?
— С твоей помощью дело пошло бы быстрее.
Уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Если я могу сделать что-то для блага Анны — я к вашим услугам.
Юра прищурился.
— Признайся, что вся эта история с прощением — чушь собачья. Что ты хочешь от нее на самом деле?
Полозов сделал шаг вперёд.
— Чтобы Анна была счастлива, — сказал он с пугающей любезностью. — По крайней мере, в таком расположении духа я и видел ее пару минут назад, в машине. А вот от чего ты хочешь её спасти — понять сложно.
— Зачем ты скрываешь правду о её смерти? – Юра прищурился, пытаясь найти ответ в глазах Полозова.
Андрей чуть вскинул бровь.
— Правду? Интересно. И в чём же правда?
— Ты знаешь не хуже меня.
Полозов вдруг рассмеялся.
— Вы плохо блефуете, Юрий, — он вздохнул с досадой. – Вы и сами не знаете, в чем хотите меня уличить.
Юра не отвёл взгляда и тоже шагнул ближе.
— Чего ты боишься? Потерять Анну? Или опозорить свой род? — Юра заметил, как на этих словах зрачки Андрея сузились, — Какая теперь разница? Прошло сто двадцать лет, чью честь ты бережешь?
Полозов сжал челюсть, в глазах сверкнула злость.
— Что вы можете знать о чести рода? — процедил он неожиданно низким голосом.
Юра усмехнулся, заметив, что ему наконец удалось пробить стену бесстрастности, которую построил вокруг себя его соперник. Но он рано обрадовался – Полозов тут же надел прежнюю каменную маску.
— Ты проклят за то, что совершил сам, — продолжил Юра. — Но тебе не хватает смелости, чтобы признаться и разорвать петлю. Из-за твоей трусости страдает женщина, которая ни в чем не виновата. А может, тебе и не нужно, чтобы петля разрывалась? А, Полозов?
В глазах Андрея вновь воцарилось прежнее спокойствие. Он задумчиво улыбнулся.
— Вы верите в Бога? — спросил он.
Юре удалось не выдать растерянность от неожиданности вопроса.
— Допустим.
Полозов опустил взгляд на мгновение, будто вспоминая.
— В Писании сказано: «Ты сам себе собираешь гнев на день гнева, который воздаст каждому по делам его»[1]. Или более известный вариант: «Что посеет человек, то и пожнет» [2], — он поднял глаза. — Ты хочешь уберечь Анну и восстановить справедливость. Я это понимаю.
Только когда он перешел на «ты», Юра почувствовал, что разговор перестал быть спектаклем Полозова и, наконец, стал похож на диалог с живым человеком.
— Но твоя ошибка в том, — продолжил Андрей, — что ты смотришь слишком узко. Через призму собственных интересов и домыслов. Как говорил мой отец – исследуешь космос через игольное ушко.
Юра молчал. Слова будто повисли в воздухе, не находя, за что зацепиться. И в этот момент дверь открылась. Это была Анна. За ее спиной стояла Наталья Семеновна. Она скользила растерянным взглядом с Юры на Полозова и обратно, разводя руками.
— Андрей Алексеевич, он просто… Я говорила ему…
Полозов улыбнулся.
— Всё хорошо, Наталья Семёновна, — сказал он спокойно. — Юрий нашёл, что хотел. И уже уходит.
Анна замерла, глядя то на одного, то на другого. Она не понимала, что именно происходит, но чувствовала, что пропустила что-то важное. И теперь любое слово могло всё испортить. Полозов подошёл к ней и мягко положил руку ей на спину.
Жест был спокойным, почти привычным.
— Мы все уходим, — сказал он.
Потом посмотрел на Юру.
— Юрий, верните документы Наталье Семёновне.
Юра выдержал его взгляд ещё секунду, потом медленно кивнул. Никто больше ничего не сказал.
Анна и Андрей ехали в Лахту молча. Город постепенно отступал, уступая место открытым горизонтам, но внутри машины это не ощущалось — воздух оставался плотным, напряжённым.
Анна смотрела вперёд, не решаясь повернуть голову. Полозов не задал ни одного вопроса. Ни о Юре, ни о том, как он оказался в архиве, ни о том, знала ли она об этом. Анна не находила в себе смелости задать свои вопросы —зачем он приехал в архив и знал ли он, что там Юра, а если знал — то откуда? Она не готова была услышать ответы.
И Полозов это тоже понимал.
Вечером Юра поставил чайник, сел за стол и разложил перед собой сложенные письма, предварительно надев тонкие перчатки. Он почувствовал в горле странную горечь. Утренние события еще не улеглись, хоть он и пытался вернуть себе ровное дыхание долгой прогулкой по городу. Ему пришлось подвергать риску репутацию архивистки, лгать ей в глаза, пользуясь доверием. И как позорно он был пойман с поличным, да и кем — Полозовым! С этим его странным, пугающим спокойствием. Ни оправдания, ни защиты, ни нападения. И Анна. Её лицо в дверях, растерянное, испуганное. Сколько же он всего наворотил сегодня, и даже не знал наверняка, что это того стоило.
Юра выдохнул и развернул первое письмо. Почерк был аккуратный, чуть наклонённый, с излишней тщательностью в некоторых буквах.
Юра опустил письмо на стол и провёл рукой по лицу. Тихо закипал чайник, но он его не слышал. Он смотрел на хрупкий желтый лист и думал о прочитанном. Он увидел что-то мистическое в том, что из всех писем он взял именно это. Но тут же усмехнулся собственной мысли — стоит ли удивляться чему-то мистическому, когда еще несколько часов назад разговаривал с человеком, больше века охраняющим временную петлю?
В письме Екатерины он узнал Анну. Ощущения и сомнения, которые тут же сглаживаются, страх — и сразу же оправдания. Если что-то не сходится — значит, ты просто не до конца видишь. Если человек отдаляется — значит, ему тяжело, и нужно подождать. Если он не говорит прямо — значит, есть причина, которую нужно уважать. Ни одного вопроса, который доводился бы до конца, ни одного требования. Только вера, которая сама себя подпитывает. Он вспомнил, как Анна смотрела на Полозова в архиве — внимательно, чуть затаённо, словно боялась спугнуть. Или боялась его самого?
Усталость накатила резко, тяжёлой волной. Он собирался ещё перечитать письма, но вместо этого отнёс их в комнату, положил на стол рядом с кроватью и лёг поверх пледа, не раздеваясь.
Он стоял в полутёмном коридоре, у двери, прижатый к стене так, будто сам был ее частью. Деревянные панели холодили спину, и откуда-то тянуло слабым запахом воска и старого лака. Юра не сразу понял, где он. И не сразу — кто он.
Он чувствовал свои руки — грубые, массивные, с заусенцами на пальцах. Чувствовал, как неудобно сидит на плечах сюртук, как воротник натирает шею. Он стоял у двери и слышал приглушенные, но отчетливые голоса.
Юра прислушался.
— Наш государь, — звучал старший голос, ровный, холодный, — слишком склонен к милосердию, когда речь идёт о людях, к которым он питает личное расположение. Все-таки годы за одной партой в академии не прошли бесследно.
— Но ведь доказательств не нашли, — ответил второй голос, более молодой, сдержанный, но напряжённый. — Следствие не подтвердило обвинений.
Юра осторожно сдвинулся, пытаясь найти щель между дверью и косяком. Ему удалось увидеть край стола, руку, лежащую на подлокотнике кресла.
— Не мне судить о решениях государя, — произнёс ее обладатель. — Но подобные обвинения не возникают на пустом месте. И если уж они были выдвинуты, то, по моему убеждению, следовало довести расследование до конца.
— Главное, что всё обошлось.
В молодом голосе Юра распознал голос Полозова. Он понял, что прямо сейчас слышит разговор старшего и младшего Вяземских. Чуть сменив угол обзора, он увидел лицо отца семейства. Тот хмурился и качал головой.
— После таких обвинений правда уже не имеет значения. Теперь это вопрос чести. Вернуть чистоту имени Вороновым теперь будет непросто.
— К чему ты клонишь? — осторожно спросил Вяземский.
— Ты сам знаешь, — ответил отец, —родниться с этой семьёй теперь нежелательно.
Юра отшатнулся от двери, словно его толкнули. Внутри всё вспыхнуло — страхом, ожиданием, чем-то ещё, чему он не мог дать названия.
— Это невозможно, — быстро сказал Алексей. — Ты понимаешь, о чём говоришь?
— Прекрасно понимаю.
— Я не могу просто… — он запнулся. — Она не простит мне этого.
— Вопрос не в том, простит ли она тебя, — спокойно ответил отец. — А в том, как будет складываться твоя жизнь, если ты женишься на этой женщине.
Юра снова прильнул к двери, стараясь уловить выражение лиц, но видел лишь силуэты.
— Ты молод, — продолжил старший Вяземский, — и для тебя естественно ставить чувства выше всего. Но поверь, со временем ты поймёшь: женщины приходят и уходят. А имя остаётся. Только его стоит беречь.
Алексей молчал.
— Сохранив имя, — добавил отец, — ты не останешься без внимания. Мир велик, и в нём достаточно достойных партий, куда более выгодных, чем эта.
— Дело не в выгоде, — тихо сказал Алексей. — Ей будет больно. Я не хочу причинять ей боль.
Голос его звучал искренним, и Юру, привыкшего искать двойное дно во всем, что касалось Полозова, это удивило.
Михаил Петрович подошел к сыну и положил ему руку на плечо.
— В тебе говорит самолюбие, мой мальчик, — сказал он мягко. —Ты боишься выглядеть жестоким. Остаться в ее памяти предателем и трусом. Но ты не трус. Ты человек чести. Женщинам этого не понять.
Алексей не отвечал. Они оба стояли спинами к двери, но Юра увидел, как старший Вяземский уверенно кивнул, будто согласился с собственным решением, которое родилось у него в голове.
— У меня есть решение, — сказал он. — Сперва оно тебе не понравится. Но не давай ответ сразу. Обдумай, взвесь все варианты событий. Представь свою жизнь на десять, двадцать лет вперед, а лучше до глубокой старости. Как она пройдет, если ты женишься на Екатерине, и тебя ждет, если оставишь ее. Как будешь жить, что будешь чувствовать. И уже тогда вернись ко мне с ответом. Ты поймешь, что так будет лучше и для твоей жизни, и для твоего душевного покоя. И для Екатерины тоже.
Алексей повернулся к отцу и Юра увидел его печальный и растерянный вид.
— О чем ты? Какое решение?
В этот момент Юра снова почувствовал горечь и удушье. В глазах защипало, он на секунду зажмурился, а когда открыл глаза – за дверью никого и ничего не было, только размытая вязкая рябь. Он распахнул дверь, и на него вывалились клубы дыма. Юра сделал шаг назад — и пол под ногами треснул, оказавшись хлипким деревянным настилом. А пространство вокруг вдруг стало сценой.
Вокруг ним стояли фигуры. Десятки, может быть сотни — в одинаковых платьях, с одинаковыми лицами-масками. Из толпы рвался рев, смешавший в себе стоны, всхлипы и даже будто бы смех. Пламя вспыхивало сразу в нескольких местах, охватывало фигуры, и они начинали двигаться, метаться, сталкиваться друг с другом, будто не могли найти выхода.
Юра отступил, но сцена словно сужалась, подступая к нему. Запах дыма стал резким, удушающим. Он закричал — и проснулся от собственного голоса.
В комнате было темно, только слабый свет фонаря пробивался через шторы. Сердце колотилось, как после долгого бега. Он провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть себя в реальность. Несколько секунд он просто сидел, слушая тишину. Потом повернул голову к столу. Письма лежали там, где он их оставил.
Он встал, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Ночной город был тих и безмятежен. Он упёрся ладонями в подоконник и медленно выдохнул.
— Он знал… — тихо сказал Юра. — Они сделали это вместе.
Юра узнал ровно то, что хотел узнать. Он был прав. Только вот удовлетворения от подтверждения своей правоты он не испытывал.
— Коллеги, сегодня мы отвлеклись от протоколов и сроков, чтобы сделать то, что в наши времена приходится делать нечасто – порадоваться, — сказал Брагин, поднимая бокал. — Сегодня Анна Львовна показала комитету, что архив и наш институт — это не склад пыли, а живая ткань истории. И, признаюсь, у меня было ощущение, что она не просто работала с письмами Вороновой… она вжилась в историю ее жизни так, будто писала их сама.
Кто-то засмеялся, кто-то одобрительно закивал. Анна тоже улыбнулась, хотя внутри у неё всё ещё держалось напряжение прошедшей защиты, как после долгого бега.
— Несмотря на то, что прямых фактов, объясняющих тайну смерти Екатерины, нам обнаружить не удалось, — продолжал Брагин, — Анна Львовна выстроила исследование так, что у членов комитета загорелись глаза. Поэтому я считаю, что шансы на грант у нас… — он сделал паузу, оглядел всех с чуть театральной важностью, — вполне реальные.
Аплодисменты вышли немного нестройные, но искренние. Кто-то уже тянулся к торту, кто-то наливал шампанское. На столе стояли тарелки с нарезками сыра и колбасы, пластиковые вилки и салфетки, которые разлетались от каждого неловкого движения.
— Ну всё, теперь можно официально сказать, что мы работаем не зря, — добавил Брагин, чокаясь сначала с Анной, потом с коллегами.
Анна отпила глоток и почувствовала, как пузырьки щекочут горло. Всё закончилось. Она справилась. И даже лучше, чем ожидала. Благодаря этому ящику с письмами она обрела любовь и покой. Они с Андреем были счастливы. Это могло закончиться трагедией, но кошмар, с которого все начиналось, остался позади. Кошмары закончились, и теперь Анна была уверена, что душа Екатерины успокоилась.
Дверь кабинета приоткрылась, и в проёме показался Юра.
— Юрий, проходите, — Брагин тут же оживился, — не хватает только вас. Вы ведь тоже помогали Анне в работе.
Юра чуть смутился от общего внимания, но всё-таки вошёл.
— Да я там совсем ненадолго подключался, — сказал он, снимая куртку.
— Скромность украшает, но не в рабочее время, — отмахнулся Брагин. — Проходите, проходите.
Кто-то уже наливал ему шампанское, кто-то протягивал тарелку с тортом.
— За Трофимовых! — предложил кто-то с заднего стола.
— За Трофимовых, — подхватил Брагин.
Все снова зазвенели бокалами. Юра улыбнулся, но взгляд его почти сразу нашёл Анну. Он подошёл ближе, принял бокал, сделал вид, что слушает очередную шутку, а потом легко коснулся её локтя.
— Можно тебя на минуту? — тихо сказал он.
Анна кивнула.
— Сейчас вернусь, — бросила она Брагину, и тот махнул рукой, не отвлекаясь от разговора.
Они вышли в коридор. Здесь было прохладнее и тише, только где-то в конце гудел старый кондиционер.
— Что случилось? — спросила Анна.
— У меня получилось, — сказал он взволнованно.
Она сразу поняла, о чём он.
— Сон?
Юра кивнул.
— Я видел не просто обрывки. Я был там. Смотрел его глазами.
— Чьими?
— Николая.
Анна чуть нахмурилась, но ничего не сказала.
— Я слышал разговор, — продолжил Юра. — Старший Вяземский и Полозов. То есть, Алексей. Они были в кабинете, а я подслушивал за дверью.
— Это не обязательно было на самом деле, — сказала Анна. — Сны часто бывают метафорическими.
Юра покачал головой.
— Нет, все было слишком реально. Отец говорил, что Вороновы опозорены и помолвку нужно расторгнуть. Алексей…не соглашался сразу, спорил.
Он заметил, как у Анны блеснули глаза, будто она услышала то, что хотела услышать.
— Но потом отец задавил его аргументами о чести, имени… В общем, мне показалось, что он его дожал. И сказал, что знает выход, как сорвать помолвку, сохранив при этом лицо.
— И? — с тревогой спросила Анна.
— На этом все оборвалось. Начался пожар и я проснулся.
Анна пожала плечами с безразличием, которое Юре показалось напускным.
— Это пока еще ничего не значит.
Юра усмехнулся.
— Ань, я даю руку на отсечение, что отец предложил ему устроить поджог. Здесь все сходится: помолвки не будет, при этом Вяземскому удастся избежать славы ненадежного и жестокого жениха, который отказывается от невесты накануне свадьбы. И если бы Екатерина выжила, ничего хорошего ее все равно не ждало.
Анна раздраженно вздохнула.
— Я все это понимаю. Но это совершенно не значит, что Андрей эту идею одобрил. Он мог отвергнуть эту версию, а отец все равно устроить пожар в театре без его согласия.
Юра чуть покачал головой.
— Если бы этот разговор ничего не значил, я бы его не увидел, — сказал он. — Ань, мы не сериал смотрим. У всего происходящего есть причина.
— Ты просто хочешь видеть в нём виноватого, — добавила Анна. — Ты ищешь подтверждение.
— Я ищу, что там было на самом деле.
— И находишь это в снах.
Она сказала это мягче, чем собиралась. Она ощутила, как смертельно устала от этих загадок и от Юриной охоты на ведьм, поэтому ей просто хотелось вернуться из мира снов и временных петель обратно в их скучную и понятную жизнь.
Юра посмотрел на неё внимательно.
— А ты — наоборот, — сказал он. — Ты смотришь сны, но не хочешь видеть их смысл.
Анна усмехнулась, но без веселья.
— Потому что я не считаю сны доказательствами убийства, — ответила она.
— Я не говорил про убийство.
— Но ты к этому ведёшь.
Он чуть сжал губы, как будто хотел что-то возразить, но передумал.
Несколько секунд они стояли молча. Из-за двери донёсся смех, чей-то громкий голос, звон посуды.
— Ладно, — сказала Анна. — Допустим, разговор был. Допустим, отец предложил поджог. Это ничего не меняет.
— Меняет, — тихо ответил Юра. — Ты сама это знаешь.
Анна сразу хотела возразить, но слова не сложились. Она только покачала головой.
— Мы ничего не знаем, — сказала она. — Ни что именно он имел в виду, ни что произошло дальше. И ты сам сказал — ты не видел конца.
— Я видел достаточно.
— Для гипотезы, — поправила она. — Не для выводов.
Юра вздохнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты это знала.
Он сказал это спокойно, и от этого стало ещё сложнее отмахнуться. Анна кивнула.
— Я знаю.
Они ещё немного постояли, потом она первой потянулась к двери.
— Пойдём, — сказала она. — А то нас там уже, наверное, делят на куски без нас.
Юра усмехнулся, но в глазах у него всё ещё оставалась тень того, что он принёс с собой из сна.
Когда они вернулись в кабинет, разговоры не стихли ни на секунду. Кто-то уже включил музыку с телефона, кто-то спорил о формулировках заявки на грант, Брагин, размахивая вилкой, рассказывал очередную историю из своей практики.
— Вот, возвращаются герои дня! — заметил он. — Анна Львовна, мы тут уже мечтаем о новой экранизации истории Вороновой в жанре мистического триллера. В духе этих безумных писем Екатерины.
— Неплохая идея, — улыбнулась Анна. — Например, что-нибудь про временную петлю.
Коллеги продолжили развивать тему экранизации, запивая идеи игристым. Анна заняла своё место у стола, взяла бокал и поддерживала беседу вежливыми улыбками, но глаза выдавали, что она была уже не здесь. Юра это заметил, но не подавал виду.
Неужели Андрей действительно знал больше, чем говорил? И если знал — почему не рассказал? Что еще он мог от нее скрыть?
Анна подняла бокал, чокнулась с кем-то из коллег, сделала глоток и снова улыбнулась, вовремя кивнув в ответ на очередную реплику.
Снаружи всё оставалось на своих местах. Внутри — уже нет.
— …Не поможет богатство в день гнева, правда же спасет от смерти, — сказал Полозов и кивнул головой в знак прощания.
— Все суета, все суета, — махнул рукой старик в коричневом вельветовом пиджаке. — Рад был встрече, Андрюша.
Он перевел взгляд на Анну, с учтивой улыбкой поклонился обоим и скрылся за дверью. Анна и Андрей встретили его в гардеробной ресторана, куда пришли отмечать завершение проекта и начало их новой жизни. Заведение выбирал Полозов, и Анна в очередной раз отметила его утонченный вкус. «Блэквуд» напоминал квартиру Андрея: кожа, тяжелый зеленый бархат, натуральное дерево и портреты в массивных позолоченных рамах. В меню — блюда из дичи, мясо в горшках, полбяная каша, драники с лисичками. Полозов, казалось, так и не отпустил свое время, и спустя век продолжал собирать его по осколкам. Анна думала, что, наверное, с каждым годом это было все труднее делать.
— Кто это был? — спросила Анна, когда они садились за столик.
— Старый приятель. Мы познакомились еще в девяностых.
Анна нахмурилась.
— А его не смущает, что ты… — она наклонилась и продолжила шепотом. — Не стареешь?
— Возможно, смущает, — пожал плечами Полозов. — Мы об этом не говорим. Так вышло, что мы встречаемся раз в несколько лет где-то на улицах Петербурга, обсуждаем какие-то общие темы, как сейчас, но он почти ничего обо мне не знает. Возможно, он думает, что я — плод его фантазии.
Она усмехнулась.
— Воображаемый друг?
— Вроде того. Он безопасен, я уверен.
— Хорошо разбираешься в людях? — прищурилась Анна.
— В моем возрасте это неизбежно.
Они заказали еду, официант принес шампанское в ведре со льдом и с озорным шипением разлил его по бокалам.
— За успешное завершение проекта, — сказал Полозов, поднимая бокал. — Это было непросто, но все получилось, и я счастлив.
Анна робко улыбнулась.
— Счастлив, что наконец обрел тебя, — закончил он и коснулся бокала Анны своим.
Она сделала глоток и на секунду закрыла глаза. Это было совсем не то шампанское, что она пила днем в кабинете у Брагина. Терпкое, благородное, с кислинкой, напоминающей какую-то дикую ягоду.
— Странное чувство, — сказала она, ставя бокал. — Как будто всё закончилось… и в то же время ничего не закончилось.
Андрей едва заметно улыбнулся.
— Это нормально. После напряжения всегда приходит пустота. Её легко перепутать с тревогой.
Анна покачала головой.
— Ты же понимаешь, что я не об этом. Интересно, как понять, что петля разорвана? Что всё… действительно закончилось. И мы можем просто жить.
Полозов положил в рот аккуратный кубик сыра и ответил только когда проглотил его.
— Время покажет, — сказал он спокойно.
Анна усмехнулась — не насмешливо, скорее устало.
— Пожалуй, в вопросах времени тебе можно доверять.
Он посмотрел на неё внимательнее, будто уловил в ее словах что-то лишнее. Официант поставил на стол блюда с горячим. Андрей поблагодарил, Анна чуть отодвинула бокал, чтобы освободить место. Запах еды оказался неожиданно резким — мясо, соус, что-то пряное, почти сладкое.
Она взяла вилку, но не спешила есть.
— Андрей, — сказала она, всё ещё глядя в тарелку. — Можно задать тебе один вопрос?
— Ты можешь задать любой вопрос, — улыбнулся он.
Анна подняла глаза.
— Ты знал о пожаре заранее? Что твой отец решил меня убить?
Анна замерла от собственного вопроса, будто бросила копье. Одновременно она боялась и попасть в цель, и промахнуться, но разозлить Андрея самим броском.
Но копье пролетело мимо. Андрей отреагировал спокойнее, чем она опасалась.
— Я знал, что он ищет способ решить эту ситуацию, — сказал он наконец. — И понимал, что этот способ может быть… жёстким.
Анна сглотнула, прежде чем сделать следующий шаг. А его нужно было сделать, раз уж первый уже случился.
— Он делился с тобой своими планами? Говорил хотя бы, что помолвку со мной нужно расторгнуть? Или просто без предупреждения сжег театр?
Полозов пережевывал утку, не поднимая глаз на Анну.
— Ты хочешь простых ответов там, где их никогда не было.
— Я хочу понять, что произошло на самом деле, — сказала она. — Потому что я хочу понять… тебя.
Полозов отложил нож и вилку, откинулся на спинку стула и посмотрел на нее прямо.
— Анна, — произнёс он мягко, но в этом мягком тоне уже чувствовалось напряжение. — Тебе нужно сделать выбор.
Она не отвела взгляда.
— Выбор?
Он чуть наклонился вперёд, положив ладони на стол.
— Либо ты хочешь дальше копаться в тех событиях, — сказал он, — и мы будем разбирать, кто где что сказал, что я знал, о чём догадывался, какие решения принимал и почему. Мы можем это сделать, если тебе это важно. Сколько угодно.
Он сделал короткую паузу.
— Но ты должна понимать, что этот путь не даёт покоя. Никогда. Там всегда будет ещё один вопрос, ещё одна версия, ещё одно «а если».
Анна молчала.
— Либо ты выбираешь другое, — продолжил он уже тише. — Ты выбираешь доверие. Ты выбираешь оставить это в прошлом. И просто жить. Мы сделаем так, как ты решишь.
Анна почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Неужели ты не боишься? — тихо сказала она. — Что пожар снова случится, что все повторится заново? Ты же сам рассказал мне об этом, а теперь хочешь, чтобы я сделала вид, будто ничего не было?
На долю секунды — короткую, почти неуловимую — в его взгляде мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Что-то, похожее на страх. Но он мгновенно исчез.
— Ты живешь в этом чуть больше месяца, — ответил Полозов. — А я чуть больше ста лет. И поверь мне, я знаю, каково это – жить только прошлым и бесконечно анализировать, что было сделано не так, что можно было исправить. Теперь, когда у меня появился шанс жить спокойно, когда у меня наконец появилась ты. Я просто хочу верить, что все позади. Хочу жить так, будто нам больше нечего бояться.
Анна смотрела в его глаза и видела правду. Ей показалось, что он впервые был с ней таким искренним, без оружия и масок. Они молчали. Где-то в зале зазвенели бокалы, кто-то засмеялся, официант прошёл мимо, легким движением убрав пустую тарелку с их стола.
— Ладно, — сказала она устало. — Я услышала тебя. Думаю, ты прав.
Полозов улыбнулся и вернулся к ужину. От уязвимости, что еще несколько секунд назад так растрогала и обезоружила ее, вновь не осталось и следа.
Юра не собирался приходить в церковь. Он просто оказался здесь, и сам не понял, как это вышло. Шёл по Петербургу с тем же вязким ощущением в голове, которое не отпускало его с утра, и вдруг заметил маленькую часовню с открытой дверью. В голове пронеслись все события последних недель, в которых Юра чувствовал себя настолько беспомощно, что эта дверь вдруг показалась выходом.
Внутри было темно и тихо, и уже от этого ему стало спокойнее. Он остановился на пороге, пропуская женщину с пакетом, из которого торчали ветки вербы, и только потом вошёл сам. От ладана и воска сразу стало трудно дышать.
Юра сделал несколько шагов и замер, не понимая, куда идти дальше. Люди двигались уверенно, каждый по своей траектории. Кто-то подходил к иконам, кто-то ставил свечи, кто-то стоял неподвижно, чуть покачиваясь и бормоча под нос молитвы.
Юра попытался вспомнить, как вообще ведут себя в таких местах. Вроде бы нужно перекреститься. Он поднял руку, неуверенно коснулся лба, потом двинулся рукой к правому плечу, засомневался и дернулся в сторону левого, потом обратно.
— Лоб, живот, кошелек, часы, — тихо проскрипел прокуренный шепот откуда-то слева.
Это был скрюченный старик, стоявший рядом. Юра кивнул и сделал все по инструкции. Затем прошел в церковную лавку, где на мятую сторублевку из нагрудного кармана купил пять свечей.
Юра останавливался у икон, читал имена и тексты рядом, пытаясь разобраться, кому и за что молиться. Но чем дольше он находился в часовне, тем больше у него сдавливало виски – то ли от ладана, то ли от монотонного напева откуда-то с другого конца зала, то ли от общего напряжения внутри.
Кто-то прошёл мимо, задел его плечом. Юра отступил, упёрся спиной в холодную стену. Камень через куртку ощущался отчётливо, и это немного возвращало в реальность. Юра провёл рукой по лицу, пытаясь собраться, но голова становилась все тяжелее. Звук пения вдруг стал громче, хотя никто не прибавлял голоса, запах ладана обжигал нос, легкие и будто бы даже глаза.
— Плохо? — спросил тот самый дед.
— Нормально, — ответил Юра, хотя голос прозвучал неубедительно.
Дед резко мотнул головой.
— Воздуха тебе не хватает. Выйди, постой.
Он кивнул, хотя и сам уже чувствовал, что нужно выйти.
Юра развернулся и пошёл к двери, стараясь не ускоряться, хотя внутри всё подгоняло. Пол под ногами казался чуть мягче, чем должен был быть, как будто он идёт не по камню, а по доскам.
Он толкнул дверь, вышел на улицу и вдохнул холодный воздух, жадно, почти с облегчением. Голова всё ещё кружилась. Он сделал пару шагов от входа, опёрся на перила и закрыл глаза.
— Милостыньку, батюшка…
Голос был прямо у уха.
Юра вздрогнул и открыл глаза.
Перед ним стоял человек — не старый, но какой-то бесформенный, в потёртой куртке, с лицом, которое трудно запомнить. Юра машинально полез в карман.
— Сейчас, подожди…
Он поднял глаза, но перед ним был уже другой человек. Он не сразу понял, кто это. Сначала черты были размыты, как если бы он смотрел на них через мутное стекло. В долю секунды взгляд стал резким и знакомым. Еще мгновение — и Юра понял, на кого он смотрит.
На Полозова.
Не такого, каким видел его в архиве, холодного, мраморного, бесстрастного. А другого — в сюртуке, с юношеской горячностью в глазах.
Юра моргнул, но лицо стало только четче. А вот картинка вокруг затянулась дымкой.
— Не дай ей выпить это вино, — сказал он, схватив Юру за рукав. — Скажи ей, чтобы не выходила на сцену. Ей нужно уйти из театра до начала спектакля.
Юра смотрел на него пустым взглядом, пытаясь осознать происходящее, но получалось туго.
— Скажи, что я просил, — продолжил Полозов. — Пусть бежит, прячется, я сам ее найду.
Юра не успел понять, как это закончилось. Вспышка — и перед ним снова стоял тот же человек в потёртой куртке, протягивая руку. Полозов исчез так же резко, как появился.
— Ну что, есть что-нибудь?
Юра машинально достал из кармана какую-то мелочь, сунул в ладонь и отступил.
— Держи.
Человек что-то пробормотал в ответ, но Юра уже не слушал. Он отошёл на несколько шагов и осмотрелся, убедившись, что мир остался прежним — бледное солнце, тусклые туристы у дверей церкви, мокрая плитка, брызги грязи на ботинках. Все в порядке.
И все же, картина мира стала другой. То, что он увидел сейчас – было с ним и раньше. Он был в этом уверен, хоть и признавать это было неприятно. Вяземский попросил Николая предупредить Екатерину о том, что вино отравлено. О том, что в театре будет пожар. Он хотел спасти ее.
Это все меняло. Ломало образ лживого Полозова, который он нарисовал себе сам и пытался нарисовать для Анны. Но облегчения не наступало. Возникло только еще больше вопросов.
Что произошло дальше? Почему Екатерина всё равно погибла? Почему погиб Николай? А главное — почему Полозов не рассказал Анне, как все было на самом деле?
Юра понимал: нужно рассказать Анне о том, что видел. Но тут же ловил себя на том, что не хочет этого. Он ругал себя за эти малодушные мысли, спорил сам с собой, пытался понять, чего он боится. Оказаться неправым? Оправдать Полозова в глазах Анны и потерять ее навсегда?
Телефон завибрировал в кармане. Юра достал его, посмотрел на экран. Даша. Он на секунду задумался, потом ответил.
— Ты где? Я освободилась.
Юра совсем забыл, что они договаривались о встрече. Через полчаса он ждал ее у метро, она подошла к нему в легком оливковом платье и кожаной куртке и чмокнула в щеку. В планах у них была выставка конструктивистов, и они шли до музея пешком.
Даша рассказывала что-то про работу, про ссору с деканом, но он слушал вполуха.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала Даша, и вопросительная интонация вернула его в беседу.
— Что? — ответил он автоматически.
— Что я его уже сто раз просила. Но все равно каждый раз все заканчивается одинаково.
Юра вдруг будто включился. Он повернулся на Дашу и сбавил шаг.
— Все заканчивается одинаково? — спросил он, но будто бы не у нее, а сам у себя.
— Ну да… А что? — хлопнула глазами Даша.
— Каждый раз… — продолжал бормотать он.
— Юр, ты меня пугаешь. Что с тобой?
Он, наконец, пришел в себя и вернулся к Даше.
— Все в порядке, прости, задумался о своем. Ты не против, если после выставки мы съездим в архив? Я забыл там кое-что важное.
Даша пожала плечами.
— Ну хорошо, как скажешь.
Юра испытал облегчение, разрешив себе посмотреть на всю эту историю под другим углом. Мысль, которая родилась в его голове, пугала, отталкивала, и в то же время многое проясняла. Что, если все это время он боролся не с тем, и виновен во всем произошедшем не Полозов, и даже не Анна...
А он сам?
Юра не помнил, когда в последний раз так нервничал. Наверное, ещё в школе, когда его вызвали к директору после какой-то глупой драки. Он шёл по коридору, заранее представляя, как его будут отчитывать, как он будет стоять и молчать, не зная, куда деть руки. Тогда всё казалось простым: есть правый и виноватый, а наказание объединит их обоих.
Сейчас было сложнее, потому что виноватого пока еще не было, а правым был точно не он. Юра стоял у подъезда Полозова уже несколько минут и никак не решался нажать на кнопку домофона. Мысль о том, что сейчас придётся говорить с ним на равных, без привычной злости, без этой удобной позиции «я знаю, что ты врёшь», заставляла его тянуть время.Ему вдруг стало ясно, что всё это время он разговаривал не с человеком, а с версией у себя в голове. С врагом, которого сам себе назначил. И теперь этот враг исчез, а на его месте остался человек, с которым нужно было договариваться.
Юра выдохнул и нажал кнопку. Дверь открыли сразу. Полозов стоял на пороге, будто ждал. На нём была та же домашняя рубашка, рукава закатаны, взгляд спокойный, почти усталый.
— Юрий, — сказал он без удивления. — Проходите.
Юра кивнул и вошёл. Они прошли в гостиную. Полозов жестом предложил сесть, но сам не сразу занял место — сначала прошёлся к столу, налил воды, поставил стакан перед Юрой.
— Ани нет? — спросил Юра, хотя знал ответ.
— Анна в институте, — Полозов выделил голосом имя. — Что-то случилось?
— Случилось, — сказал он. — Я видел сон.
Полозов не переспросил, будто был готов и к этому.
— И что там было?
Юра сделал короткую паузу, будто собирался с мыслями.
— Ты догнал Николая, — сказал он. — Перед театром. Попросил предупредить Екатерину. Сказал, чтобы она не пила вино и не выходила на сцену.
Полозов опустил взгляд на секунду, потом снова посмотрел на него.
— Прекрасно, — сказал он тихо. — Значит, ты всё-таки… подключился.
Юра бросил на него удивленный взгляд.
— Ты что, знал, что я…
— Конечно, — оборвал его Полозов. — Понял сразу, как только увидел. Вы с Николаем похожи, как две капли воды. Правда, я не ждал, что он тоже вернется. Значит, ему тоже есть, что сказать.
— Думаю, что не только ему, — сказал Юра. — Об этом я и хотел с тобой поговорить.
Полозов кивнул.
— Слушаю.
Юра смотрел на него внимательно, но без прежней жёсткости.
— Ты знал о плане своего отца, — сказал он. — Знал, что он готовит убийство Екатерины.
Полозов не стал отрицать.
— Знал, — ответил он. — Я понимал, что он не ограничится разговорами.
Юра кивнул.
— И ты тянул до последнего.
— Да.
— А потом всё-таки решил вмешаться, — продолжил Юра. — Попросил Николая её предупредить.
— Верно.
Полозов уверенно кивал, будто это не Юра его допрашивал, а Полозов проверял его на знание событий.
— И при этом ты сказал Анне совсем другое.
Полозов слегка усмехнулся, но без веселья.
— Не драматизируй.
Юра не отводил взгляда.
—Ты решился на ее убийство, но потом передумал. Ей же ты сказал, что вообще ничего не знал с самого начала. Ты понимаешь, что это совсем другая версия событий?
Полозов молчал. Юра ждал.
— Понимаю, — сказал он наконец.
Он не звучал виноватым, только очень усталым.
Несколько секунд они сидели молча.
— Почему? — спросил Юра.
Полозов отвёл взгляд и вздохнул, будто и сам хотел бы знать ответ.
— Потому что я и сам не знаю, почему она погибла, — сказал он.
Юра нахмурился.
— В смысле?
— В прямом, — спокойно ответил Полозов. — Я не знаю, что было в той гримёрке и о чём они говорили. Я не знаю, почему она не ушла.
Он посмотрел на Юру.
— Я знаю только, что опоздал.
Юра сжал губы.
— И вместо того, чтобы сказать об этом Анне, ты придумал другую версию?
— Я не придумывал, — тихо сказал Полозов. — Я просто не погружаю ее в детали, потому что…
Он сделал паузу.
— Не хочу потерять ее снова. Я боюсь, что она меня не простит.
Полозов нечасто говорил о своих страхах, и уж тем более в разговоре со своим соперником. Юра почувствовал смятение, и мысленно выразил уважение Андрею за то, что он решился на такую откровенность.
— Ты говорил, что она возвращалась много раз. Неужели ты никогда не говорил ей правду?
Полозов резко встал и подошел к окну, развернувшись к Юре спиной.
— Да не было никаких возвращений, — сказал он резко. — И никакой петли нет.
Юра ждал продолжения, не шевелясь и почти не дыша.
— Я знал, что она вернется. Она предупреждала, — говорил Полозов уже тише. —Она присылала письма. Я уничтожал их, но они появлялись снова. Она приходила во снах. Говорила, что я не умру, пока она не отомстит за предательство.
Юра подошел и встал рядом.
— Полозов, ты монстр. Ты же ее чуть с ума не свел своей легендой. Она боялась погибнуть. Как ты вообще мог такое придумать?
С каждым словом голос его становился громче, но Полозов принимал его злость смиренно.
— Сто лет, — сказал он хрипло. — Сто лет я ждал ее появления. Когда ящик с письмами нашли в институте и когда Брагин показал мне фото Анны — я понял, что время пришло. Но не знал, как это будет. Не знал, помнит ли она, кто такая. Не знал, как отреагирует, если услышит правду. Поверит ли мне, простит ли.
Он усмехнулся едва заметно.
— Когда стало понятно, что она ничего не помнит — я решил этим воспользоваться. Рассказать чуть смягченную версию событий. Потому что…
Его голос задрожал, и он тут же осекся, чтобы Юра этого не услышал. Но он услышал, и поймал себя на неожиданном желании — поддержать своего врага.
— Потому что «я решил тебя убить, а потом передумал» звучит не очень, — закончил он. — Логика в этом есть. А зачем ты соврал про петлю?
— Чтобы она думала, будто я контролирую ситуацию. Что я знаю, чем все закончится и что нужно делать, чтобы пожар не повторился. Она должна была довериться мне.
Юра повел подбородком, выразив, как его впечатлила продуманность плана.
— Да уж, за сто лет ты и впрямь неплохо подготовился. Но на какой исход рассчитывал?
Полозов вдруг повернулся к Юре и улыбнулся своей обыкновенной, невозмутимой улыбкой.
— Знаете, Юра, — сказал он вкрадчиво. — Даже застряв во временной петле, я не утратил веру в Бога. Я знал, что, если все это произошло со всеми нами, значит это зачем-то нужно. У каждого из нас троих есть своя задача. Я не знаю вашу с Анной, но точно знаю свою. В 1904 году я предал свою любимую женщину, оставил в беде и одумался слишком поздно. Все, чего я хотел сейчас – доказать ей, что я больше никогда ее не предам. А вот чего Бог хочет от вас – я не знаю. Но если ты тоже вернулся, значит и у тебя есть своя роль. Но это тебе предстоит выяснить самому.
Юра посмотрел на него несколько секунд и вернулся за стол.
— Знаешь, что самое странное? — сказал он. — Я всё это время был уверен, что ты врёшь, потому что знаешь слишком много. А оказалось — наоборот. Ты и сам не знаешь, что произошло и что с этим делать.
Они оба молчали. В этой паузе не было враждебности. Только странное, непривычное равновесие. Юра первым нарушил тишину.
— Похоже, ты прав, — сказал он. — Эта… петля, назовем это так – держится на нас троих. Значит, у каждого из нас свой ключ. Своя ошибка, которую нужно исправить.
Полозов кивнул.
— Именно так.
Юра посмотрел на него внимательно.
— Но я думаю, ты ошибся в одном. Тебе недостаточно просто любить Анну, это было бы слишком просто. Тебе нужно рассказать ей правду.
Полозов отвёл взгляд.
— Это все разрушит, — отрезал он.
— Сто лет назад все разрушила ложь.
Полозов ничего не сказал.
— Ты боишься, что она вспомнит и всё повторится. А я думаю, наоборот, — сказал Юра. — Что все закончится, когда она узнает правду.
Он чуть усмехнулся.
— Или ты не очень-то хочешь, чтобы это закончилось?
Полозов не ответил сразу. Он отвёл взгляд, прошёлся по комнате, остановился у окна. Несколько секунд стоял, глядя куда-то в сторону. Юра не торопил.
Наконец Полозов повернулся.
— Если я скажу ей всё, — сказал он, — назад пути не будет.
— Его и так нет, — ответил Юра.
Полозов кивнул, будто принял какое-то решение, но не озвучил его. Юра поднялся и направился к двери, но в последний момент остановился.
— И ещё, — добавил он, не оборачиваясь. — Я думаю, что в смерти Екатерины виноват не ты. Но мы с этим еще разберемся.
Полозов не ответил. Вина его не интересовала. Только пророчество Екатерины, которое она прокричала в горящей постели, в его первом сне:
Юра вышел из подъезда и только на улице понял, что ему некуда идти. Он прошёл вдоль дома, завернул за угол, вышел к проспекту. Люди шли мимо, кто-то разговаривал по телефону, кто-то тянул за собой пакет с продуктами, у светофора толпились машины.
Он остановился у перехода и полез в карман за телефоном, чтобы проверить время. Экран не загорелся. Он нажал кнопку ещё раз, потом сильнее, будто это могло помочь. В этот момент его кто-то задел плечом, он машинально шагнул в сторону и оказался почти на проезжей части.
Сигнал клаксона на миг оглушил его. Юра отшатнулся и только тогда заметил, что воздух стал тяжелее. Он вдохнул глубже, но удушье усиливалось. И он снова почувствовал его. Дым.
Юра обернулся в поисках пламени, но проспект оставался прежним. Лишь звук стал приглушённым, будто его накрыли стеклянным колпаком. Чей-то смех донёсся издалека и сразу же потерялся. Он сделал шаг назад и вдруг понял, что под ногами не асфальт. Доски. Неровные, пружинящие, как старый настил. Юра опустил взгляд, потом снова поднял его и на секунду зажмурился, будто это могло вернуть всё на место. Но стало только хуже. Вместо проспекта перед ним тянулся узкий коридор, освещённый жёлтым, неровным светом. Где-то впереди метались тени, и оттуда же тянуло жаром. Не городским теплом машин и батарей, а живым, сухим огнём.
Кто-то закричал. Сначала один голос, потом ещё. Юра не сразу понял слова, но тон был такой, что сомнений не оставалось. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, не до конца понимая, зачем идёт. Доски под ногами скрипнули. Где-то рядом что-то упало с глухим стуком.
Юра дошёл до поворота и остановился. За ним пространство резко расширялось, и там уже было видно пламя. Оно поднималось по кулисам, хватало ткань, дерево, всё, что попадалось, и двигалось быстрее, чем успевал осознавать взгляд.
Он попятился и врезался спиной в стену. Обернувшись, он увидел дверь и открыл ее. Внутри огня и дыма уже не было. Он увидел две фигуры. Это была Анна и… он сам?
Нет, конечно же нет. Это были Николай и Екатерина.
План казался Полозову безупречным. Так ли это было на самом деле, покажет время — как бы нелепо это ни звучало в истории, где время больше не имеет значения.
Легенда о петле была ложью лишь наполовину. Екатерина действительно явилась к Полозову вскоре после своей смерти, стала его женой и погибла в первую брачную ночь. И Андрей действительно оказался бессмертен, и скрывался от своего прошлого по всему миру более ста лет, но Екатерина каждый раз настигала его.
Разница была лишь в том, что все это было снами. Такими же реальными, жаркими, живыми, туманящими рассудок — но все же снами. Анна была первой и единственной, в чьем теле воплотилась Екатерина. И никто не мог знать, чем это должно закончиться. Была и еще одна деталь, о которой Андрей никогда не рассказывал: в каждом сне Екатерина клялась отомстить за предательство.
Мог ли Полозов обвинить самого себя в подлости? Презирал ли себя за то, что солгал, рассказав о живых воплощениях Екатерины и их бесконечной череде их смертей? Считал ли себя виновным в том, что умолчал о предательстве, которое совершил, и о мести, которая была ему уготована?
Он уже давно не искал ответы на эти вопросы. Более ста лет он прожил в страхе и неизвестности. Он не знал, как и с какими мыслями погибла Екатерина. Будет ли у него шанс оправдаться перед ней. Явится ли она из плоти и крови, или же его ждет вечность, проведенная в кошмарах и страхе перед молотом справедливости. А если явится – будет ли она помнить его, помнить, как погибала? А когда погибала — знала ли, что в этом виноват ее возлюбленный, и что он пытался ее спасти, но не смог?
Спустя сто двадцать лет Екатерина сдержала обещание и вернулась, в теле Анны — с чужой памятью и своими страхами. Она не помнила свое прошлое, лишь обрывки, вспышки, сны — и это было лазейкой. Андрей мог рассказать ей какую угодно правду и вести по ней. Лишь бы она не вспомнила о предательстве, лишь бы не пыталась искать подтверждения его предательства. Тогда она обязательно бы их нашла. Полозов хотел лишь одного – еще одного шанса. То, что было уготовано ему, как проклятье – он взял, как вторую попытку. И все шло идеально.
Пока не появился Юра.
Полозов не лгал, когда рассказывал Анне о своих поисках разгадки феномена, что произошел с ним. Он искал его в науке и религии, университетах и скитах, на вершинах вулканов и древних предсказаниях. Однозначного ответа не было, но одно он знал точно: закрыть брешь во времени можно только восстановив нарушенное равновесие. Полозов был уверен, что Юра может стать для этого серьезным препятствием. Но после разговора с ним он был вынужден посмотреть в глаза правде, которую предпочитал не замечать: Юра — тоже часть этой истории. Какая ему отведена роль, он пока не понимал. Но и отрицать уже не мог.
Анна открыла дверь своим ключом. Андрей сидел в кабинете и не слышал замка. Она тихо подошла сзади и положила руки ему на плечи. Тогда он взял одну из ее ладоней и согрел изнутри долгим поцелуем.
— Я думала, тебя нет. Обычно, ты меня встречаешь, — сказала она мягко. — Трудный день?
Полозов не ответил. Он поднялся с кресла и встал перед Анной. Он смотрел ей в глаза, строго и серьезно. Анна улыбалась в ответ, хоть и знала, что он готовится сказать что-то неприятное. Она не боялась. Она смотрела в эти холодные глаза и видела в них нежность и любовь, которые он будто бы и сам страшился признать. Но она видела.
— Я хочу тебе кое-что рассказать, — ожидаемо сказал он.
— Говори, — все с той же улыбкой ответила Анна.
— Но сперва я хочу, чтобы ты знала, — его голос дрогнул. — Все, что я делал, делаю и буду делать — ради тебя. Это не всегда были верные поступки. Я совершал страшные ошибки, но лишь по глупости и малодушию. Но я никогда не хотел причинять тебе боль. Я хотел уберечь тебя от нее.
Улыбка сошла с лица Анны.
— Андрей… Я не понимаю.
Он на секунду закрыл глаза, будто собирался с силами не на разговор, а на удар, который сам же собирался нанести.
— Я солгал тебе, — сказал он наконец.
Анна не отшатнулась. Только медленно убрала руки с его плеч и сделала шаг назад, чтобы видеть его лицо целиком.
— В чем?
— Я причастен к смерти Екатерины, — сказал он. — Отец сам предложил мне этот план. Чтобы спасти репутацию семьи и… самой Екатерины.
Анна вскинула брови.
— Репутацию Екатерины? Убийством?
Андрей сдавленно вздохнул.
— Да, это звучит цинично, я знаю, — он не смотрел на нее. — Но это было другое время. Поверь, ее не ждало ничего хорошего. Мне тоже эта идея не нравилась, но выбора у меня не было. Отец уже все решил, мое согласие было условностью.
— И ты его дал, — холодно сказала Анна.
Он сделал шаг к ней, но остановился, не приближаясь.
— Я хотел остановить это, послал предупредить, но… Я не знаю, что произошло дальше. Я не успел тебя спасти.
Анна посмотрела на него вопросительно, ждала подробностей, но он больше ничего не сказал. В моменте к нему пришло убеждение, что сейчас это уже не имеет значения. Пустые оправдания, которые ничего не изменят.
— Почему ты не рассказал сразу?
— Я решил, что, если ты не вспомнишь… — сказал он наконец, — у нас будет шанс.
— Я хотел… прожить это иначе. Без того, что было тогда.
Он сделал паузу.
— Я был другим. Слабым и трусливым. Я не хотел, чтобы ты знала меня таким.
Анна усмехнулась.
— А сейчас ты стал храбрым, Андрей? Таким храбрым, что не решился сказать мне правду?
Он сжал челюсть.
— Анна, зачем… Я не хотел рисковать нами.
— Моей жизнью ты уже рискнул, — сказала она резко.
Он вздрогнул, но ничего не сказал.
— Легко просить прощения, когда тебе уже нечего терять, — сказала она тихо. — Но откуда я могу знать, что, окажись ты снова там же, ты не сделаешь то же самое?
— Ниоткуда, — ответил он тихо. — Ты можешь только мне верить.
Она покачала головой.
— Я только и делаю, что верю. Эта вера уже становится в тягость.
Анна прошла мимо него к двери и повернулась прежде, чем выйти.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
Полозов кивнул. Он мог бы сказать ей еще многое, но где-то внутри него будто бы был прибор, стрелка которого достигла критической отметки. После нее не стоило говорить больше, чем уже сказано. Он уже не помнил, как давно в нем было это устройство. Но с годами он включался все чаще, и почти никогда не ошибался.
Анна вышла из квартиры Полозова и не сразу пошла к лифту. Она постояла у двери, будто ждала, что он окликнет её, скажет что-то ещё, добавит, объяснит. Но за дверью было тихо. Так было даже лучше.
Анна нажала кнопку вызова лифта и оперлась спиной о стену. Пальцы всё ещё дрожали, и она только сейчас это заметила. Она сжала их в кулак, разжала, посмотрела на ладонь, как будто пыталась убедиться, что это её рука.
Лифт приехал быстро. Она вошла, нажала кнопку первого этажа и уставилась на своё отражение в металлической панели. Двери закрылись, лифт тронулся. Анна опустила взгляд на цифры, которые медленно сменяли друг друга, и в какой-то момент поняла, что не помнит, на каком этаже она была. Седьмой. Пятый. Третий. Или выше?
Она подняла голову, но цифры на табло поплыли, как будто их размазали. Лифт дернулся. Не резко, а как будто на секунду потерял опору. Анна схватилась за поручень и вдруг почувствовала, что воздух изменился. Он стал сухим, горячим, и в нём появился тот самый запах, который она уже знала.
Она резко вдохнула и закашлялась. Глаза защипало.
— Нет, — сказала она тихо, сама не понимая, кому.
Лифт остановился, но двери не открылись.
Вместо этого перед ней оказалась комната. Анна не сразу это поняла. Сначала просто исчезли стены лифта, исчез свет, и вместо них появилось пространство, в котором было слишком много деталей. Зеркало, стол с рассыпанной пудрой. Ткань, перекинутая через спинку стула. И запах духов, смешанный с гарью.
Анна стояла посреди гримёрки и не двигалась. Где-то за стеной кричали. Шаги, голоса, суета, но здесь, внутри, было почти тихо. Она медленно повернула голову и увидела на столе бокал. Красное вино.
Она протянула руку к бокалу, но не успела коснуться. Прямо за ее спиной она услышала голоса. Женский и мужской крики и мольбы, слившиеся в единый глухой отзвук. Она повернулась и поняла, что в комнате она не одна. И эти люди были здесь задолго до ее появления. Не меньше, чем лет за сто.
Николай вышел из дома, так и не поняв до конца, что именно только что услышал.
Слова барина еще звучали в голове, но как будто не складывались в смысл.
Он спустился с крыльца, машинально поправил воротник и направился к извозчикам, стоявшим вдоль улицы. В доме начинался прием, в окна уже тянуло светом и музыкой, у ворот суетились лакеи, встречая гостей. Полковник не мог отлучиться ни на минуту, да и барину уходить было не положено. Все выглядело так, будто ничего не происходит. Николай назвал адрес театра и сел в пролетку.
Лошади тронулись, колеса мягко зашуршали по мостовой. Вечер был сырой, с низким небом, и город будто притих перед дождем. Прохожие шли, подняв воротники, у фонарей собирались редкие группы, и всё это было слишком обычным для того, что он только что услышал.
Сначала Николай слышал, как отец и сын спланировали жестокое убийство Екатерины. Затем полковник хладнокровно отправил своей жертве цветы и вино. Потом сын вдруг решил спасти ее. Николай невольно становился свидетелем того, как вершилось страшное преступление. Не просто свидетелем — соучастником. Старший Вяземский хотел его руками совершить зло, а младший — остановить. И никто из них даже не удосужился покинуть поместья, пока вершится чужая судьба.
Он отвернулся к улице. Как это у них просто это делается, подумал он. Будто речь не о живом человеке, не о молодой невинной женщине, не о невесте, а о какой-то вещи.
Ему вдруг стало не по себе от того, как легко Алексей Михайлович произнес это: скажешь, чтобы ушла. Словно достаточно передать слова — и всё исправится.
А если не исправится? Если она не поверит? Или поверит — и всё равно останется? А если он не захотел бы ничего передавать?
Николай сжал губы. Он представил, как войдет к ней, скажет, что барин велел бежать, и как она посмотрит на него — сначала с недоверием, потом с ужасом, а потом… с благодарностью. Не ему, конечно. Тому, кто за этим стоит.
Спас. Как благородно. Николай отвел взгляд, будто его самого уличили в чем-то постыдном.
А дальше что?
Он ведь всё равно не женится на ней. Отец уже сказал своё слово. Даже если следствие ничего не доказало, это ничего не меняет. Имя остается именем, и его так просто не бросают. Значит, спасет — и оставит.
И она будет жить с этим. С тем, что её сначала решили убрать, а потом пожалели. С тем, что человек, которого она любит, способен на такое.
Николай почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Как будто ему снова показали, где его место. Он — тот, кто передает слова, но ничего не решает.
Пролетка остановилась у театра.
У входа стояли жандармы, людей было больше обычного, кто-то проходил по приглашениям, кого-то разворачивали. Николай спрыгнул, подошел, показал букет.
— От Вяземского.
Фамилия подействовала сразу. Его пропустили, хоть и с внимательным взглядом. Внутри было шумно и жарко. Коридоры были полны людей — костюмеры, артисты, служащие. Все двигались быстро, но без паники, как всегда перед началом.
Николай прошел дальше, назвал имя, его пропустили еще раз, потом еще. У дверей гримерки он остановился на секунду, словно собираясь с мыслями, и постучал.
— Войдите.
Она сидела перед зеркалом. Уже в костюме, с убранными волосами, лицо светлое от пудры. В отражении он увидел её раньше, чем она повернулась.
— Николай? — удивилась она и опустила глаза на цветы и бутылку. — Это от Леши?
— Екатерина Львовна, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — вам нужно уйти.
Она нахмурилась, не сразу понимая.
— Что?
— Спектакля не будет, — продолжил он. — Здесь будет пожар.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Николай, что за разговоры?
Он кивнул на бутылку.
— Вино отравлено.
Она не испугалась сразу. Сначала просто пыталась понять, не шутит ли он, не перепутал ли что-то.
— Откуда вы это знаете?
Николай помедлил.
— Барин организовал поджог, — сказал он. — Во время первого акта. Дверь запрут, вы не сможете выйти.
Теперь она побледнела.
— Алексей… знает?
Вопрос прозвучал тихо, но в нем было всё.
Николай почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он мог сказать сейчас, что это Алексей просил ее предупредить. Что он пытался остановить. Он смотрел на неё и видел, как она ждёт.
— Знает, — сказал он и на этом остановился.
Она медленно опустилась на стул. Сначала закрыла лицо руками, потом просто сидела, глядя в одну точку.
Николай подошел ближе, не решаясь дотронуться.
— Давайте уйдём, — сказал он наконец. — Я видел проход через костюмерную, там нет охраны. Я вас выведу.
Она покачала головой.
— В этом нет смысла.
Он не понял сразу.
— Почему?
Она посмотрела на него спокойно, без слез.
— Зачем мне жить, если человек, которому я хотела отдать всю себя, меня предал?
Николай открыл рот, но не нашел, что сказать.
— Как мне жить дальше, — продолжила она, — если то, что было между нами, оказалось… ничем?
Она повернулась к нему спиной и подошла к столу, где стояло вино.
— Вы уходите, Николай, — сказала она тихо. — Вам не нужно здесь оставаться.
Он увидел из-за спины, как она поднимает бутылку и подносит горлышко к губам. Он дернулся вперед и схватил ее за руку, но было поздно. На губах уже остался темно-фиолетовый след.
— Что вы… — он не договорил.
Она закашлялась, пошатнулась. Николай подхватил её, не дав упасть.
— Зачем… — сказал он, сам не понимая, что спрашивает.
Она пыталась вдохнуть, но не могла. Пальцы судорожно сжали его рукав.
— Уходите… — прошептала она.
Он только качал головой.
— Нет… нет…
В этот момент дверь за его спиной скрипнула, Николай повернул голову. Перед ним стоял человек. Странно одетый, чужой, но лицом похожий на него самого. Он смотрел на них так, будто не верил своим глазам.
— Почему она умирает? — сказал он.
Николай не понял ни слова. Только смотрел на незванного гостя, как на привидение.
— Ты что, не сказал ей? — закричал человек. — Не сказал, о чем просил Вяземский?
Николай дернулся. Слова доходили медленно, как через воду.
— Я… я сказал…
Екатерина открыла глаза. Взгляд её стал яснее, будто на секунду вернулась жизнь.
И кивнул.
— Алексей… — сказала она тихо. — О чем он просил?
Николай смотрел на неё, не двигаясь. Юра в два шага подскочил и упал на колени.
— Твой жених Андрей… Алексей, — он говорил сбивчиво, торопливо. — Он просил тебя вывести отсюда, он хотел бежать с тобой!
Екатерина нахмурилась, переводя непонимающий взгляд то на Юру, то на Николая. Сознание покидало ее.
— Вы…как две капли воды… — хрипло сказала она. — Скажите Леше, что я люблю его… Пусть простит меня. И я его прощаю. Мы все равно не могли быть вместе.
Ее зрачки замерли, и дыхание остановилось. Юра и Николай молча переглянулись.
— Юра? — послышался женский голос откуда-то сверху.
Оба подняли головы. Рядом с ними стояла Анна, будто была здесь все это время.
Она запомнила лишь вспышку света, хоть и длилась она не меньше вечности. Но это не тяготило. Вечность становится наказанием, только если у тебя есть физическое тело, память и земля под ногами. Но у нее ничего из этого не было — только бесконечное, бесплотное сознание.
Когда вспышка закончилась, появилась комната. Бледные стены, тяжелый пыльный воздух, широкая кровать, шелковые кресла и письменный стол у окна, на нем — чернильница и стопка бумаги под пресс-папье. Пространство вокруг проявлялось быстрее, чем возвращалась память. Быстрее, чем она успевала понять, кто она.
Она подошла к зеркалу справа от стола. Отражение не удивило, не напугало. Она помнила и себя, и эту комнату вокруг. И в то же время не понимала,
— Анна, — прозвучал в голове его низкий голос.
Он сказал это ей, но имя было будто чужое, хоть и ее так часто называли. Но ее настоящее имя — Екатерина. Да, однозначно Екатерина.
Она была рождена Екатериной, крещена Екатериной, помолвлена Екатериной. Екатериной и отпета.
— Я погибла Екатериной и воскресла Анной, — сказала вдруг она собственному отражению.
Это осознание пришло внезапно, и она произнесла это вслух — твердо и холодно, чтобы не потерять снова. Картины прошлого пронеслись в памяти, но уже последовательно и ясно, будто кто-то отмотал назад пленку, на которой рассыпался карточный домик. Она опустила взгляд на стопку бумаги, села за стол и взялась за перо. Она точно знала, что должна была сделать. Знала, что вся ее жизнь, обе жизни — вели ее к этому столу, к этому моменту. К письму, которое ей нужно было написать.
Она положила перед собой лист и обмакнула перо в чернила.
Она аккуратно отложила перо и провела ладонью по бумаге. В этот момент она почувствовала, как пространство вокруг начинает меняться. Не резко, без толчка, без страха — как будто комната перестала удерживать ее, потому что в этом больше не было необходимости. Она закрыла глаза. И сознание ее снова растворилось в вечности.
Анна проснулась резко, будто ее выдернули из глубины. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в потолок, и пыталась понять, где находится. Комната была знакомой: бледные стены, занавеска, чуть сдвинутая к окну, стул с брошенным на спинку платьем. Всё было на своих местах, как и вчера. Или как всегда.
Она села на кровати, провела ладонью по лицу. Пальцы были тёплые, живые. Значит, она здесь. Значит, всё это… закончилось?
Слово показалось странным. Слишком простым для того, что произошло. Анна встала, накинула халат и пошла на кухню. Включила чайник, привычным движением поставила кружку на стол. Вода зашумела почти сразу, и этот звук вдруг оказался важным — обычным, бытовым, возвращающим в реальность лучше любых мыслей.
Она подошла к окну. Серый асфальт, припаркованные машины, кто-то выгуливал собаку, у подъезда курили двое мужчин и о чем-то спорили, размахивая руками. Ничего не изменилось. Мир не рухнул, не перевернулся, не начал заново. Он просто продолжал жить.
Анна прислонилась лбом к холодному стеклу. Она помнила всё. Не обрывками, не снами, не чужими историями — целиком. Как будто две жизни наконец сложились в одну, и от этого стало не легче и не тяжелее, а… яснее.
Чайник щёлкнул. В этот момент раздался звонок в дверь. Анна уже знала, кто это. Она медленно прошла в коридор, остановилась на секунду перед дверью, будто давая себе возможность не открывать. Потом всё-таки повернула ключ.
Юра стоял на пороге, с чуть растрепанными волосами и каким-то странным выражением лица — сосредоточенным и растерянным одновременно.
Они смотрели друг на друга молча. Не нужно было спрашивать, не нужно было объяснять. Это было видно сразу — по взгляду, по тому, как он стоял, чуть сдвинув плечи, будто держал какой-то груз.
— Ты была там? — тихо спросил он.
Анна кивнула. Он провёл рукой по лицу, выдохнул.
— И что все это значит?
Она не ответила сразу. Постояла, глядя на него, потом чуть отступила, давая пройти.
— Надо ехать к Андрею, — сказала она.
Юра не стал спорить. Они почти не разговаривали по дороге. Анна смотрела в окно и наблюдала за городской жизнью, не думая о том, что увидит дома у Андрея. Она была уверена. Она знала.
Квартира была не заперта. Анна остановилась на секунду у двери, будто прислушиваясь, потом вошла. Юра неуверенно пошел за ней. Всё было на месте. На коврике стояли его ботинки, на вешалке висело пальто, будто хозяин был дома, но звуков не было.
— Андрей? — позвала она, хотя уже знала, что никто не ответит.
Они прошли в комнату. Анна сразу же бросила взгляд на стол, на котором лежало письмо. Она остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду, потом медленно подошла. Взяла лист, узнала свой почерк раньше, чем успела прочитать первую строчку.
Юра подошёл ближе, заглянул через плечо.
— Что это? — спросил он.
Анна читала молча. Лицо её не менялось, только взгляд становился спокойнее, словно каждая строка ставила что-то на место. Это было письмо, которое она написала несколько часов назад. Она понятия не имела, как оно попало сюда, но точно знала, что найдет его здесь.
Она опустила лист.
— Всё получилось, — сказала она тихо. — Всё закончилось.
Юра посмотрел на неё.
— В смысле?
— Он больше не вернётся, — сказала она.
Юра отвёл взгляд, кивнул, но без облегчения.
Они постояли ещё немного в тишине, потом он вдруг усмехнулся — коротко, без радости.
— Забавно, — сказал он. — Я всё это время думал, что спасаю тебя от него.
Анна посмотрела на него.
— А в итоге?
Он пожал плечами.
— В итоге мы оба оказались не теми, кем себя считали.
Она кивнула.
— Ты ведь знал, что это не только про него, — сказала она. — С самого начала.
Юра помолчал.
— Знал, — ответил он. — Но не хотел признавать.
Анна чуть улыбнулась, почти незаметно.
— Я тоже.
Анна аккуратно положила письмо обратно на стол, как будто оно должно было остаться именно там.
У двери Юра остановился.
— И что теперь? — спросил он, не глядя на неё.
Анна не ответила сразу. Она смотрела на него внимательно, спокойно, как смотрят на человека, с которым многое пережито, но который больше не держит.
— Теперь можно отпустить прошлое, — сказала она. — И жить дальше.
Он кивнул, как будто ожидал именно этого.
— Пожалуй, что да, — сказал он.
Они вышли из подъезда вместе, но уже не рядом. На улице было свежо и по-весеннему радостно, несмотря на холодный ветер. У тротуара они остановились.
— Я пройдусь пешком, — сказала Анна.
— Хорошо. Береги себя, — ответил он.
Анна кивнула.
— И ты.
Он хотел добавить что-то ещё, но передумал. Кивнул и пошёл в сторону дороги, не оборачиваясь. Анна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом, потом развернулась и пошла в другую сторону. Ее ждала долгая дорога — ей предстояло познакомиться с собой заново. И это больше не пугало.
Конец.