© Малышев В.С., текст, фотографии, 2022

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2022

Советские авторы в своих сочинениях частенько описывали юношу из глубинки, который задается большой целью и неуклонно стремится к ее достижению. Могу компетентно заверить: подобной цели ни у меня, ни у большинства моих ровесников, живущих по соседству, не было. Да, пожалуй, и быть не могло. Всем нам просто не хватало кругозора. Элементарной информированности об окружающем мире, его путях, возможностях, законах.

Моя жизнь начиналась в деревянном доме в селе Ново-Петровское, в 80 километрах от столицы. Тогда, в 40—50-е, ни у кого из сельчан телевизоров не было, только радио. Хоть это была и Московская область, из нашего села очень редко кто-то выбирался в Москву. Раз в день проходил паровоз с пассажирским составом, электричек еще не существовало. Дорога в Москву занимала четыре часа, из них двадцать минут поезд стоял на станции Новоиерусалимской – машинист ждал, пока зальют воду в котел паровоза.

Тем не менее наше село было тогда «районным центром»! Только в 1959 году, при Хрущеве, произошло укрупнение районов – и Ново-Петровское сначала вошло в Рузский район, затем – в Истринский. В разные годы в селе проживало от 2 до 3 тысяч жителей, практически все друг друга знали. Скорее, это был все же поселок. Местные в разговорах так Ново-Петровское и называли – поселком (хотя на картах и в официальных бумагах писалось «село»). У нас имелись универмаг, больница, школа, детский дом. Работала машинно-тракторная станция.

Но больше всего вспоминается клуб, устроенный в здании бывшей церкви. Здесь я впервые увидел кино! Причем фильмы активно смотрел уже лет с пяти. Мест в зале было мало, хватало только для взрослых, а мы, пацанье, сидели на сцене, прямо перед экраном. Позже расширили кинозал до 400 мест, а в другом «приделе» начали устраивать танцы. Сначала крутили пластинки, потом организовали эстрадный оркестрик.

Функционировал буфет с пивом. Но на танцы приносили, конечно, и более серьезную выпивку. Кто водку, кто вино, кто самогон. Так что грешили мы много.

Все жители поселка помнили, что здесь когда-то была церковь. Сама форма помещения, необычная, полукруглая, не давала об этом забыть. Потом, в 90-х, здание передали РПЦ, но храм еще долго не могли восстановить. Разруха! Даже отпевали, по сути, в полуразрушенном помещении кинотеатра… Это было, конечно, ужасно. Там я и маму провожал в последний путь.

Рад, что во время работы в Министерстве культуры, и особенно в последние годы, смог помочь полностью восстановить храм!

Когда я должен был родиться, отец разволновался жутко. Другие женщины, поступившие одновременно с мамой, уже все родили и выписались, а мама продолжала лежать «на сохранении». Отец был небольшим районным начальником, что позволило ему прийти в больницу и довольно сурово потребовать ответа у самого главврача.

Только тогда были приняты необходимые меры – маме сделали укол, активизирующий все процессы. Надо сказать, забил отец тревогу очень вовремя. Мама рассказывала, что появился я на свет с «петлей на шее» (пуповина намотана была вокруг горла), уже посиневший. Еще бы немножко и задохнулся.

Так отец меня практически спас еще до рождения! Он обладал необычайной интуицией в своих оценках самых разных ситуаций, в отношении к людям. Или это шли «сигналы свыше»? Порою кажется, что мне досталась в наследство от отца эта редкая способность – интуитивное предвидение того, как будет развиваться ситуации. Это выручало не раз!

На весь поселок было три автомобиля – «Победа», «Москвич-401» для местного начальства да полуторка (так в народе называли автомобиль ГАЗ-АА, машину Горьковского автозавода грузоподъемностью в полторы тонны). В двухстах метрах от нашего дома проходила железная дорога, громыхали товарняки. И если ветер дул в сторону домов, паровоз заполнял всю поляну – от путей до улицы – белым дымом. Нам, детям, было весело бегать и прятаться в этом дыму. Точнее, в этом пару.

Семья Малышевых – старшая сестра Валентина, мама Лидия Петровна, Володя (автор этой книги), отец Сергей Иванович. 1954

С железной дорогой было связано еще одно наше развлечение. Мы раскладывали 3—5-копеечные монеты на рельсы, а после прохождения состава забирали тонкие, отполированные до блеска кружки. У каждого была своя коллекция!

Но главное – за поселком нас ждали лес, пруд, речка, мы целыми днями пропадали там. Летом ягоды, осенью грибы, орехи… Наверное, поэтому мне удивительно сегодня наблюдать, как опасаются родители отпускать даже великовозрастных своих деток из дома одних! Мы, четырех-пятилетние, гуляли со старшими детьми с улицы где хотели. Бывало, уходили в лес километров за пять, но всегда находили дорогу домой. Купаться бегали всей ватагой, никто из родителей не сопровождал.

Автор с отцом. 1951

Как-то нырнул я с мостика, вошел вертикально в воду. Достиг самого дна, пора разворачиваться и выгребать на поверхность. Делаю первый гребок, второй, третий… И не выплываю! И вдруг понял, что если еще раз сделаю гребок и не вынырну, то всё – задохнусь. В этот момент я убедился, что расхожее выражение из книг «вся жизнь промелькнула перед глазами» о моментах смертельной опасности – совершенно правдиво! У меня действительно вся жизнь промелькнула перед глазами. Будто на ускоренной кинопленке!.. Делаю последнее отчаянное усилие и оказываюсь на поверхности – судорожно глотаю воздух.

Вспоминается мне и другой случай. Уже из юности… Бежал я как-то вечером на последнюю электричку вдоль насыпи и споткнулся о бетонную плиту, лежавшую ребром. Рухнул на нее с размаха всей грудью. Чувствую: вдохнуть могу, а выдохнуть не в силах. Лежу на спине, вижу звезды… Второй, третий раз вдыхаю, выдохнуть опять не могу. Понимаю: легкие сейчас разорвутся. Снова у меня жизнь перед глазами проносится, как кинопленка на бешеной скорости. Собираюсь с силами и поворачиваюсь на бок, потом на живот. Все-таки встаю на ноги, резко приседаю и… легкие со свистом наконец освобождаются от воздуха…

Это не выдумано. В такие критические моменты за считаные секунды калейдоскопом пробегает вся жизнь!

В детстве одеты мы были так, что современные мамы и папы, наверное, ужаснулись бы. Когда мне было годика три, солдаты асфальтировали автодорогу на нашей улице. Вбивали вдоль дороги колышки с красными флажками. Помню, очень захотелось получить такой флажок! Подкравшись, ухитрился схватить один из них и кинулся наутек. Одет я был в платьице старшей сестры (в раннем детстве меня облачали порой в ее старые платья вместо рубашек, которых купить в селе было негде). И солдат погнался за мной со словами: «Девочка, отдай флажок!» Понятно, что далеко убежать от него со своим трофеем мне не удалось… Подумать только, почти 70 лет прошло, а всё еще отлично помню сердитый голос этого солдата и топот его сапог за спиной!..

Через дом от нас жила одинокая бабушка Мажорова. Мы – человек по десять! – к ней захаживали в гости. Каждый раз она нас угощала – резала черный хлеб, посыпала ломти солью, поливала подсолнечным маслом. Мы с огромным аппетитом уплетали это лакомство и подолгу играли потом в ее маленькой избушке с единственной комнатой и крохотной кухней.

Почти возле каждого дома, у заборов, стояли простенькие деревянные лавочки. На них любили сиживать соседки, иногда часами. Их развлечением было обсуждать внешний вид и моральный облик проходящих мимо… Мы, дети, копошились где-то рядом. Помню, бабушка Мажорова пошла за чем-то в свой дом и, вернувшись в слезах, сказала: «По радио объявили сейчас… Умер Сталин!»

И все женщины заплакали. Одна стала причитать: «Как же мы будем дальше-то жи-ить!..» Мне тогда и четырех лет не было, но готов и сейчас поручиться – это была неподдельная скорбь. Настолько в народе укоренилось сознание, что все наши победы и достижения связаны с именем Сталина, великого вождя, «отца народов»!

Сегодня, наверное, уже трудно поверить, что в таких поселках в послевоенные годы все жили примерно одинаково, по сути, у всех был один достаток. Конечно, кто-то из начальства получал побольше, но его заработок не сильно отличался от зарплаты простого рабочего. Да и с виду районные начальники почти ничем не выделялись из «простого люда». Все ходили в сапогах. Только у кого-то были яловые, у кого-то кирзовые, а у кого-то – просто резиновые. Начальник в непогоду мог щегольнуть в сером брезентовом плаще, когда другие выходили в телогрейках. Хотя и у начальника (у моего отца, к примеру) телогрейка всё равно была повседневной одеждой.

Единственное яркое отличие, пожалуй, состояло в том, что мой отец, принадлежа к «касте» районного начальства, имел костюм. Впрочем, надевал его и повязывал галстук от силы три раза в год: на 7 Ноября, на майские праздники и на Новый год. Поэтому костюму было лет пятнадцать, а он выглядел как новый.

Зато праздники мы отмечали всем поселком. Рядом с Ново-Петровским – где-то через километр – начинался березовый лес. Там была большая поляна, которую наш поселок облюбовал для торжеств. Туда приезжали машины с продуктами – автолавки. Устанавливались по периметру динамики. И на эту поляну с самого утра сходился весь поселок. Шли семьями, со своей снедью. Расстилали брезент или клеенку на траву и усаживались в кружок – человек по десять – пятнадцать родных и друзей. Кто-то даже танцевал на специально асфальтированном пятачке. Для нас, детей, каждый раз это был большой праздник еще и потому, что привозили мороженое! В обычные дни в поселке его просто не было, а тут привозили в избытке, и взрослые, конечно, давали нам полакомиться вволю.

Что еще запомнилось?.. То один, то другой сельчанин, простой рабочий, подойдет к нашей компании и скажет отцу: «Сергей Иваныч, давай выпьем!» И Сергей Иванович никогда не отказывался. Выпьют они, обменяются рукопожатием – «Доброго здоровья!»…

Автору 9 лет

Это были 50-е. А в 60-х, когда благосостояние советских граждан понемножку подросло, все стали уже по своим домам отмечать «всенародные торжества». Кто-то мог себе позволить «палку» копченой колбасы и даже икорки к праздничному столу (покупали, конечно, ее не в поселке, а в Москве). А менее обеспеченные обходились салатом, капустой, картошкой с тушенкой. Обязательно подавалась селедка с луком. Общим на всех столах было одно: немалое количество водки, вина, самогона. Помню, когда я приезжал на праздники домой из техникума, хотелось скорей повидаться с друзьями, вместе посидеть, отметить праздник, как бывало раньше. И вот – выхожу я в центр поселка, к магазину, – а там разве что редкий прохожий. И это в полдень! Мне поначалу казалось: наверное, что-то случилось?! Внезапная эвакуация?! Стихийное бедствие?! Но нет, просто все сидели по своим домам. Разве что особо неравнодушные к выпивке располагались в чайной.

Это сегодня, когда у меня за спиной без преувеличения несколько эпох в жизни страны, сознаю, что имущественное неравенство людей разобщает. А тогда совершенно не понимал, почему все так изменилось. Вроде бы люди те же, а жизнь другая!..

В раннем детстве я ходил, конечно, в детский сад. Потом – школа. Всё шло, казалось бы, своим чередом. Но когда учился уже в первом классе, случилось несчастье. Тяжело заболел отец. Сначала мы думали, что не слишком серьезно. «Что-то с ногой». Ему вовремя не оказали хирургическую помощь. А это был тромбофлебит, или, как тогда говорили, закупорка вен.

Примерно месяц отец пролежал в московской областной больнице, мы ездили его навещать. И я, разговаривая с ним, даже подумать не мог, что он серьезно болен.

Помню, темный декабрьский вечер, мы укладываемся спать, звонит телефон – мама сняла трубку и вдруг начала плакать… Отцу было всего 43 года…

Несколько друзей и добрых знакомых отца поехали в Москву на полуторке и привезли оттуда гроб с телом. Поставили на стол в нашем доме, в большой комнате. Долго не решались открыть крышку. Потом один из них поднял ее и прислонил к стене. Увидев бледное, застывшее лицо отца, я почему-то не испугался, еще не осознав, что больше не поговорю с ним никогда.

За фанерной перегородочкой была другая, совсем маленькая комната, где стояла кровать, на которой раньше мама с папой спали. Теперь за этой стенкой, пока два дня и две ночи стоял гроб, ночевали мама с моей старшей сестрой. Мне же лечь было негде, кроме как на диван в большой комнате, в двух метрах от гроба. Всю ночь снились кошмары, несколько раз я просыпался от ужаса…

Тогда никому это не казалось чем-то особенным, такой уж был суровый быт.

Стояла зима. А от поселка до кладбища было километра два. Но гроб всю дорогу несли на руках. Менялись друзья, сослуживцы, соратники… Практически весь поселок вышел проводить отца в последний путь, огромная толпа шла за гробом. Только потом я в полной мере осознал, как люди были ему благодарны за многое, как его уважали…

Моя младшая сестра Лидия родилась слабенькой, часто болела, и еще при жизни отца ее отвезли на Урал, к дедушке с бабушкой, которые были менее заняты, могли уделять больше внимания укреплению ее здоровья. Они с Лидой возились, как со своей дочкой, и из рахитичного ребенка за три года она стала жизнерадостной здоровой девочкой! Через год после смерти отца дедушка, бабушка и Лида переехали в Ново-Петровское.

На своей работе мама получала 70 рублей. Нас у нее было трое – я, младшая сестра и старшая, Валентина. Правда, государство еще назначило пенсию, по 15 рублей на ребенка. Сбережений у отца не оказалось (видимо, он собирался жить долго и поставить детей на ноги без особых проблем). Теперь наше имущество составлял только небольшой домик. Мы оказались в сложной ситуации. Друзья и знакомые отца, которые к нам часто приезжали, некоторые даже из Москвы, через пару месяцев куда-то подевались. Хотя роскоши не знали мы и раньше, начались по-настоящему трудные годы.

Помню, мама придет вечером в день получки, посадит за стол нас с Валентиной и говорит: вот, дети, столько-то за этот месяц получила, на что будем тратить?.. Соседки к ней порою заходили «попить чаю», и как-то я услышал: мама соседкам меня хвалит – вот, мол, Володька на одни пятерки учится, я так рада за него… А одна соседка ей и отвечает: это всё, конечно, хорошо, но он же – безотцовщина, значит, всё едино быть ему бандитом.

Как же мне стало обидно! «Не дождетесь! – думаю. – Ни за какие коврижки!»

Такой вот дополнительный стимул подкинула мне эта соседка.

Когда приехали с Урала дед с бабушкой, стало полегче. Мама окончила заочно техникум, ее взяли работать бухгалтером в колхоз. Через год на базе двух колхозов и мастерских МТС была создана большая птицефабрика – и директор пригласил маму на работу, главным бухгалтером.

И все равно нужда была! Тогда как раз входили «в моду», точней, в обиход советского подростка велосипеды. Всем моим ровесникам купили новенькие велики, на которых они колесили день-деньской, я же был лишен такого счастья. Впрочем, голь на выдумки хитра. Мой дед, мастеровой, нашел где-то велосипедную раму, обода, купил спицы, потом остальные «комплектующие» – и сделал мне велосипед с прекрасным ходом! На нем я обгонял всех.

На новогодние вечера школьники, несмотря на всю необеспеченность своих семейств, старались принарядиться, родители заранее им покупали новые костюмчики и платьица. У меня же в 6-м классе перед праздничным вечером не оказалось обновки. И я решил остаться дома. Сидел в комнате, пригорюнившись, даже не включая света. Очень было обидно, ведь я в классе числился в лидерах… В этой тьме, сквозь слезы глядя на сугроб в заиндевевшее окошко, даже сочинил стихотворение:

Мама. 50-е годы

Конечно, это было сплошным подражанием. Я и не выпивал тогда еще, все это было навеяно стихами классиков (читал много). Насколько помню, рифмы начал слагать рано. Способствовало этому внутреннее одиночество, отсутствие отца, которому можно было бы доверить свои детские мысли. Ну и, наверное, – романтическая натура…

Но вот пришла мама с работы, включила свет – и с удивлением увидела меня. Спросила:

– А ты что один сидишь? Почему не в школе?

Я что-то невнятное буркнул в ответ.

И вдруг мама достает из сумки совершенно грандиозную рубашку – в яркую красно-зеленую клетку, как на ковбоях в кино! Разумеется, купить костюм в нашем поселке было негде, но приобрести эту потрясную рубашку она как-то ухитрилась.

Я еще, конечно, для виду похныкал: «Уже там всё заканчивается, нет смысла никуда ходить!», но мама быстро меня убедила, что «всё только начинается!». Одевшись, сунув ноги в валенки, по заснеженным тропинкам – самым коротким путем – помчался в школу. Как раз успел к началу танцев. Моя ковбойская рубашка произвела полный фурор. Я танцевал с самой красивой девочкой в школе. Даже она сделала этой рубашке комплимент!..

Четвертый класс (автор в верхнем ряду четвертый слева)

Автор с сестрой Валей (справа) и детьми знакомых на поляне у села Ново-Петровское во время праздника

Так складывались первые годы без отца. Вообще, лет до 12–13 я остро ощущал свою «безотцовщину». Соседские ребята хвастались, как беседуют с отцами на мужские темы. Мне же обсудить «всё это» было не с кем! Как-то сосед со своими сыновьями взял меня в баню, мне было лет 8. Обоим сыновьям он помыл голову, потер спину, потом в предбаннике поставил их на лавку, вытер полотенцем, помог одеться. Я помылся и оделся сам. Как же мне было обидно! Больше с ними в баню не ходил.

Тогда дал себе зарок, что, если у меня будут дети, не брошу их, что бы со мной ни случилось!

Конечно, если бы отец не умер, было бы полегче. Но сейчас, при несравненно более благополучной жизни, молодежь гораздо хуже переносит даже небольшие трудности. Сужу по своим студентам.

Когда мы росли, надеяться особо было не на кого. Часто приходилось грести против течения практически в одиночку. Наверное, когда юному человеку все активно помогают занять свое «место под солнцем», можно только позавидовать. И все-таки человеческая сила, мужество, воля, характер выковываются только при встрече с препятствиями. А кроме того, считаю (хоть с этим многие не согласятся): человек должен учиться с детства самостоятельно решать житейские проблемы.

Сегодня еще стало модно уповать во всем на цифровые технологии и искусственный интеллект. Вот, например, встретится ребенок с какой-то своей, еще детской проблемой – и тут же должен спросить у искусственного интеллекта подсказки: как поступать?

Седьмой класс (автор во втором ряду сверху, второй справа)

Во время похода по Подмосковью (автор – четвертый слева). 1963

Но к чему же это приведет? Не нужно быть ученым, чтобы понять: в дальнейшем, когда такой человек подрастет, он не сможет решить самостоятельно ни одной задачи. Действительно, как ты сумеешь развить свой интеллект, если тебе его все время кто-то заменяет? Человек может попросту превратиться в придаток той или иной технологии, в том числе политической или финансовой. У него разовьется только один замечательный навык – нажимать кнопки и принимать заранее подготовленные кем-то решения.

Разумеется, кому-то это выгодно. Прежде всего тому, кто собирается управлять обществом с помощью цифровых технологий. Я не против технического прогресса, разумеется. Но технологии, на мой взгляд, должны быть не более чем вспомогательным инструментом для развития человеческой личности.

Наверное, отчасти в связи с этими мыслями у меня и родились такие строки:

Пока был жив отец, меня очень баловали. По всей видимости, я рос ребенком взбалмошным и беззаботным.

Думается, одной из причин послужило здесь то, что отец, работая в торговле, в такой организации, как «Райпотребсоюз», часто встречался с товарищами по работе – то в чайной, то приглашал коллег к нам домой, то сам отправлялся в гости. Естественно, и выпивали там, и песни пели… До сих пор помню его любимую «Ой, цветет калина…», которую он пел, посадив меня на колени. Конечно, в этих мужских разговорах мат был обычным делом, употреблялся, так сказать, «для связки слов». А поскольку отец часто брал меня с собой на подобные мероприятия, я быстро перенял такой стиль общения.

Более того, не имея возможности увидеть реальный, серьезный труд отца на службе, я начинал уже воспринимать всю жизнь как легкое увеселение.

Как-то дед рассказал о случае, который в моей памяти не сохранился. Мне было года четыре, когда он приехал с Урала к нам погостить. Все сели обедать, посадили за стол и нас с сестрой, и я незамедлительно начал лупить ложкой по супу – прямо по суповой глади, производя опасный шторм. Брызги летели во все стороны… Дед, человек, любящий порядок во всем, сделал замечание, но я, поглощенный своим развлечением, не обратил внимания. Он сделал замечание второй раз – никакого результата. Отец только посмеивался, глядя на меня, – он ведь души во мне не чаял. А деда очень покоробило, что родители взирали на мои бесчинства как благодарные зрители из кинозала. Но и на этом дело не закончилось: в ответ на третье замечание старшего члена семьи я разразился такой ненормативной тирадой, что… отец засмеялся, а дед в состоянии культурологического шока поднялся из-за стола и стал собираться в дорогу. Родители с трудом его уговорили остаться.

По этому случаю видно, что в малолетстве мне многое позволялось. Хорошо ли это было? Не знаю. Японцы, например, считают, что до семи лет ребенка надо баловать, а потом брать в ежовые рукавицы и муштровать, как новобранца на плацу.

Может, и мой отец следовал этой методе?.. Неизвестно, как он собирался воспитывать меня в отроческом возрасте, но если бы так дело пошло и дальше, не представляю, что бы из этого получилось.

После скоропостижной кончины отца дед ушел на пенсию и перебрался с бабушкой к нам, чтобы помочь дочери растить детей. Недорого купил какой-то старый деревянный дом, разобрал его, перевез и заново поставил, пристроив к нашему домишке. С того дня и началось мое воспитание в другом духе.

Каждое утро за завтраком дед давал задание (даже в летние каникулы!) произвести какие-то работы в огороде, наколоть дров, воды натаскать из колодца и тому подобное. Мотивация была простая – чем быстрее сделаешь, тем быстрей пойдешь на пруд купаться или в футбол с ребятами играть. И не было ни одного дня, чтобы я остался без работы.

Помню, как-то раз в каникулы проснулся – солнечное летнее утро… Думаю: ну вот сегодня точно делать нечего, вчера всё переделано, побегу прямо с утра с ребятами играть!.. Но после завтрака дед вывел меня в огород, подвел к куче полусгнивших досок и сказал:

Дед Петр Александрович и бабушка Капитолина Степановна Балыбердины. 1951

– Вот! Бери клещи, плоскогубцы или гвоздодер. В каждой доске гвоздей по 30 пропадает. Доставай их и в коробочку эту клади…

А гвозди были ржавые уже, загнутые на концах… Зачем они?

– Потом распилишь эти досочки, – говорит дед. – Аккуратно сложишь и можешь идти гулять.

Этой работы мне хватило на полдня. Потому что, когда вбитый ржавый гвоздь я начинал из доски выковыривать, он ломался.

Причем я понимал, что ни деду это было в общем-то не нужно, ни мне, никому. А просто считает он, по старости своей, что труд необходим для воспитания. А может, просто для того, чтобы мне меньше играть или с друзьями неизвестно где болтаться.

Только позже я понял, что дед готовил меня к жизни, учил преодолевать трудности. Он часто объяснял, как должен поступать настоящий хозяин, а как не должен.

Признаться, меня очень удивило, когда он впервые произнес это неупотребляемое в нашем доме слово «хозяин» – как будто оно залетело к нам откуда-то из другой жизни.

– Дед, а кто такой хозяин? – спросил я.

– Ну пошли, – произнес он в ответ.

Вышли мы во двор. Остановились у поленницы.

– Вот видишь, – говорит мне дед, – валяются поленья на траве. А настоящий хозяин никогда не позволит лежать им и гнить. Подними и аккуратно положи их корой вверх, чтобы высохли, это будет по-хозяйски. Вот так, теперь идем дальше…

Тогда ни плитки, ничего такого для дорожек не было, по садам и огородам вели только вытоптанные в траве земляные тропинки. А ночью дождь прошел, поэтому наш путь преградила серьезная лужа – ее надо было либо перепрыгивать, либо крайне осторожно обходить по краю, по грязи.

– Вот видишь, – говорит дед, – лужа. Так у настоящего хозяина не может быть.

– А что же делать?

– Бери лопату, копай канавку вправо – под уклон.

Прокопал я канавку, вода вытекла, и тропинка через полчаса просохла.

А незадолго до того момента у меня появился велосипед. Чтобы его ремонтировать, были нужны инструменты. Я брал их у деда – он же мастеровой был, и всю жизнь собирал инструменты (это сейчас их можно купить где угодно). Особенно ценились немецкие трофейные гаечные ключи, там и сталь другая, им износа нет.

Как-то, взяв у него ящик с инструментами, я повозился с велосипедом – где-то спицу подтянул, что-то подкрутил – и поехал кататься, забыв, что несколько дедовых ключей так и остались валяться в траве.

– Последний раз я тебе даю инструмент! – сказал тогда дед. – Или всё будет на месте, или будешь голыми руками чинить!

В любых серьезных трудах он всегда вставал рядом, несмотря на то что ему было уже много лет. Каждую грядку на огороде мы копали – половина на половину. И попробуй за ним не успеть!.. До сих пор я благодарен деду, Петру Александровичу Балыбердину, за такое воспитание. Смолоду он был стахановцем, имел множество рабочих специальностей высшего разряда – токарь, слесарь, электрик, жестянщик, кузнец…

И сейчас, оглядываясь на прожитые годы, отчетливо понимаю: это дедово, казалось бы, довольно суровое, а на деле стратегически верное воспитание не раз выручало меня в течение жизни.

Помню, летом собираемся с дедом на речку, солнцепек, – и мать, и сестра предлагают мне надеть на голову панамку. Надеваю, а дед сердится:

– Вот еще не хватало! Мужик ты или не мужик?! Мне за шестьдесят, а я хожу без всякой шляпы!

Когда дед к нам приехал, старшей сестре Валентине было 12 лет, мне – 10. На тот момент в нашем доме было всего две комнаты: одна побольше, родительская, вторая – детская, совсем маленькая, да кухня 2 на 2. Наши обязанности были так распределены, что раз в неделю, в субботу, сестра должна была помыть большую комнату, протереть там этажерку и так далее, а мне выпадало приводить в порядок маленькую комнату и кухню. Суббота была рабочим днем, так что мама в это время находилась на работе, и мы старались, чтобы к ее приходу уже всё было чисто.

Но вот приехал дед. И в первый же день, когда он увидел, что я мою полы, сказал матери:

– Вы что это удумали? Вам не известно, что мытье полов – бабья работа? – И мне: – А ну пошли со мной.

Во дворе он поручил «нормальную мужскую работу». Больше я полы не мыл. Зато колол дрова, решал все ежедневные задачи на огороде и ремонтировал всё, что нуждалось в ремонте… А ведь даже наколоть дров – дело не самое простое. Необходимы сноровка, умение. Нам привозили бревна, их надо было сперва распилить, а потом расколоть на поленья. Многие бревна – с сучками, которые скрепляют почти намертво их изнутри. Причем березу и елку колоть надо по-разному… Все эти премудрости я узнавал от деда, проходя трудную школу его воспитания. Зато к 15–16 годам физическая работа на воздухе настолько меня закалила, что я стал крепче и выносливее почти всех ровесников. Теперь с пилой, топором и лопатой я работал уже без рукавиц, настолько жесткие мозоли были на ладонях.

Эта закалка серьезно пригодилась, когда после техникума меня направили в Коми АССР, и там я попал в бригаду, которая меняла столбы линии связи вдоль 20-километрового участка железной дороги.

А это ведь только одно испытание в жизни… Очень помогло, что дед воспитал во мне необходимый навык – не расслабляться и не хныкать в самых сложных обстоятельствах. Заслужить от него похвалу или какой-то знак уважения было для меня большим удовольствием.

Помню, в одиннадцать лет, он отправил меня в соседний поселок – купить там в магазине леску и крючки для рыбалки. Была пора летних каникул. В качестве напутствия дед мне сказал:

– Даю денег и на дорогу, и на покупку. Но смотри: сосед твой Женька на два года тебя старше, а до сих пор ездит, как малолетний, бесплатно. Просто говорит контролеру, что ему меньше десяти лет. И ты попробуй! – шутя, предложил дед. – Ты же младше Женьки, чего не проехать? Короче, если доедешь бесплатно – молодец, а не сможешь, ж… будешь.

Взял я деньги и поехал. Сел в маршрутный автобус на заднее сиденье. Когда проехали уже километра три, кондукторша дошла и до меня.

Говорю ей:

– Мне нет десяти. Платить не должен.

Она так и взвилась:

– Да что ты говоришь?! Не видно, думаешь, что тебе больше? Или плати, или мы тебя высадим!

Стою на своем:

– Нет, и всё!

Меня и высадили. Что же делать? Пошел пешком. А километров 8 еще оставалось… По обочине прошел, наверно, километра 3–4, духота, жарища… По этой дороге машины тогда редко ходили. Но вот едет грузовик с цистерной молока (тогда мы такие машины «молоканами» называли), я махнул рукой. Водитель тормознул:

– Куда тебе, мальчик?

– В Нудоль, в универмаг.

– Ну садись. Только я в самый центр поселка не поеду, буду сворачивать. Но там тебе уже будет рядом.

По дороге водитель поинтересовался, почему я путешествую пешком. Пришлось рассказать ему историю с кондукторшей, он посмеялся…

В итоге рыболовные снасти я купил, двинулся в обратный путь. Прошел километров 6–7. Иногда сходил с дороги отдохнуть, посидеть в тени, погрызть кислых яблок с дикой яблони… Когда оставалось километра 3, слышу – сзади тормозит машина. Оглядываюсь, тот же «молокан». Водитель дверь открывает:

– Ну, – говорит, – безбилетник, закупил что надо?

И подвез меня аж до самого дома. Прибежал я к деду, отдал покупку, вернул сэкономленные деньги. А когда он мне сказал: «Молодец!», подумал: знал бы ты, какой я молодец!

Вспоминаю еще, что деда, привычного к патриархальному укладу жизни, первое время раздражало то, что мы с сестрой, перебегая из комнаты в комнату, не выключали за собой свет. Здесь, конечно, деду пришлось приложить серьезные усилия, чтобы нас приучить к экономии электроэнергии.

Впрочем, объяснялось это просто: дед рано вышел на пенсию, стажа было немного, и пенсия получилась маленькая, 60 рублей, а бабушке и вовсе платили 5 руб- лей, так как не работала официально. На эти деньги прожить было сложно. Поэтому деду пришлось проявить в полной мере еще одно свое мастерство – экономить буквально на всем. Вот и нас он приучал к бережливости. До сих пор у меня сохранилась привычка – переходя из комнаты в комнату, выключать свет.

Конечно, экономией дедовский метод хозяйствования отнюдь не ограничивался. На Урале, откуда он приехал, в ту пору из-за сурового климата садов почти не было. А у нас, в Подмосковье, дед сразу же с азартом начал заниматься садоводством. Высаживал яблони, вишни, смородину, даже цветник развел с розами, не на продажу, а просто для бабушки. Наш сад в итоге так развился, что мы с дедом смородину ведрами носили в магазин, обменивали там на сахар, варили на весь год варенье. Позже он развел пчел и даже стал приторговывать медом. Да еще и работал на фабрике.

В нашей сложной ситуации это очень поддержало.

Мама когда-то отучилась два года в финансовом техникуме. Дед отправился в тот город, поговорил там с директором техникума – в итоге нашлись мамины документы, она сумела завершить образование и получить диплом. Именно поэтому мама смогла на новой фабрике, созданной в те годы, получить должность главного бухгалтера.

Когда я стал повзрослей, бегал на танцы и даже выпивал перед танцами с друзьями портвейн, дед, воспитывая меня по-прежнему в строгости, делал это уже с учетом новых особенностей моего возраста. Помню, в выходные разбудит меня рано, часов в 6 утра, словами: «Что ж ты спишь? Соседи-то уже копают!» – и до завтрака мы орудуем лопатами. В конце работы он доставал из поленницы бутылочку, спрятанную между дровами. Как правило, это было дешевое вино, «плодово-выгодное» (так мы его называли), и предлагал: «Ну, давай выпьем с устатку».

– Как? – в первый раз я даже опешил. – Из горла, дедушка?

А он-то 55 лет вообще не пил. Кормил семью, отбывал срок в лагере, после на всем экономил, в общем, не употреблял. А в 70-е, как видно, решил, что можно и расслабиться.

– Дедушка, – спрашиваю. – Ну, как же мы без за-куски?

Он мне:

– Да вот яблоко! Чем не закуска тебе?!

И мы распивали с ним эту бутылочку.

– Только бабушке не говори, – предупреждал дед.

Впрочем, бабушке он сам всё рассказывал за завтраком.

Дожил дедушка до 91 года, множество испытаний выпало на его долю. Как-то за год до кончины я приехал к маме в квартиру. В это время дед жил у нее. Здоровье у него уже было подорвано инсультом, он даже иногда заговаривался. Помог ему добраться в ванную, помыл, потер мочалкой спину, и он, не поворачиваясь ко мне, вдруг говорит: «Как хорошо! Вот когда, внучек, в столько-то лет ты помрешь (цифры специально не называю, понятно почему), я тебя там встречу и так же помою». Признаться, мне стало немного не по себе, но я не придал этому значения, мало ли что деду в больную голову придет. Тем не менее запомнилось предсказание. Пока не обращаю на него внимания, чтобы не настроить себя на конкретную дату. С годами пришла уверенность в том, что каждому человеку предначертано свыше, как жить и когда уходить в мир иной.

А все-таки любопытно…

Только относительно недавно я смог ознакомиться с протоколами НКВД за 1937 год по делу деда и в полной мере осознал, как же ему досталось. Боже мой, все протоколы сводились к показаниям какой-то полуграмотной тетки. Дед с семьей у нее квартировали поначалу, он строил рядом дом. Потом они переехали, у тетки – по всей видимости – осталась какая-то обида. На что? Ниоткуда не явствует. Скорей всего, потеря приработка. Тетка эта показала, что мой дед в разговоре с приятелями высказал мнение о недостаточной мощи и боеспособности Красной армии. Второе показание тетки, послужившее основанием для ареста деда, рисовало случай, произошедший в лавке, где рабочие депо получали по талонам привозной хлеб. Деду полагалось две буханки. Он их получил, хлеб вскоре кончился, и стоявший в очереди сзади знакомый деда по работе попросил:

Младшая сестра Лидия, дед Петр Александрович, автор и мама Лидия Петровна

– Куда тебе две-то буханки? Дай мне одну.

Думается, отношения их давно были натянутыми, потому что дед ответил:

– Да я лучше собаке отдам, чем тебе.

Вот и все обвинения. За это деду дали 10 лет. «Враг народа». 58-я статья.

Поэтому, когда я слышу сегодня позитивные мнения «экспертов» и «историков» о сталинских временах, думаю: ребята, вашей бы семье такие испытания. Подумайте сами, живут люди нормально, честно работают, ничего не замышляют, ну иногда понервничают (как, в сущности, всем людям свойственно), иногда честно выскажутся о том, что у них перед глазами… Хвать и в кутузку. Всем остальным членам семьи уже нормальной жизни не видать.

Так, бабушке после ареста деда предстояло в 24 часа выселиться из дома и покинуть город. Все эти годы, пока дед сидел, она работала уборщицей в школе. При этом подняла троих детей. Какие она находила возможности? Откуда черпала силы? Как подумаешь об этом, тихий ужас, да и только. Запомнились ее скупые рассказы о тех годах. Особенно о том, как соседка иногда приносила ей очистки от картофеля – «покормить козу». Бабушка соскребала с них мякоть, лепила котлетки, обжаривала – кормила детей…

Дед рассказывал, что, когда его с первой партией осужденных доставили «на точку», там уже были выстроены бараки, на склад завезены бочки с селедкой, мешки с мукой и всё прочее. То есть, по ощущениям деда, к прибытию больших партий новых «врагов» было всё отлично подготовлено. Видимо, это была массовая акция по формированию бесплатной рабочей силы. Планировалась она руководством заранее.

Из 120 человек, работавших с дедом в депо, 80 забрали сразу. В одночасье они оказались «врагами народа». До последнего момента, пока их везли на пересылку в областной центр, не могли поверить в случившееся. «Ну, разберутся же, – думали, – глупость же какая-то!» Пели бодрые советские песни. Ждали, вот-вот их отпустят, во всем разберутся… Разобрались.

В 2017 году, на столетие Октябрьской революции, у меня появились такие стихи:

Мой дед по линии отца был крестьянином Саратовской губернии, одним из 12 детей семейства Поздняковых. Но поскольку его сызмальства отдали на воспитание в семью бездетного брата матери, по фамилии Савельев, то и моего деда, Алексея Ивановича Позднякова по рождению, переписали вскоре на фамилию Савельев. Тем более что в селе тогда жил брат и полный тезка Алексея – другой Алексей Иванович Поздняков. Чтобы их не путать, деда и сделали Савельевым.

В 18 лет он женился на Александре Мироновой, сироте лет шестнадцати. Воспитавший Алексея дядя выделил им землю – 2 сотки от своего участка. Там молодые вырыли землянку, начали трудиться и рожать детей. В итоге настругали 19 душ! (Некоторые дети умерли в раннем возрасте.)

Алексей довольно быстро обучился грамоте. По воспоминаниям его родни, к нему даже из соседних деревень приходили крестьяне за помощью – написать прошение или посоветоваться. Постепенно дед расширил хозяйство, построил дом, развел большой сад. Ум и трудолюбие вывели его из нищих в зажиточные крестьяне, он стал главой счастливого семейства. После революции был избран одним из руководителей сельсовета. А дальше случились события, все изменившие.

Произошла драка с приехавшим из Питера комсомольским активистом, после которой моему отцу пришлось ночью из деревни бежать. Он пустился в долгое скитание с документами, которые выписал ему родственник в сельсовете, – на имя Сергея Ивановича Малышева, их земляка, родившегося примерно в то же время, что и мой отец, и умершего в раннем возрасте. Деда после бегства сына арестовали, увезли в тюрьму в город Балашов, где приговорили к расстрелу, но, просидев 8 месяцев, он был оправдан и освобожден. А отец всю дальнейшую жизнь так и прожил под чужой фамилией. Можно представить себе, как тяжело ему было – опасаться каждый день разоблачения.

Вскоре после освобождения дед сдал все свое имущество в колхоз и переехал жить к дочери в Орехово-Зуево, там работал сторожем на хлебозаводе. Но в 1937 году его вновь арестовали, осудили по известной 58-й статье. Дед погиб в лагере в 1938-м, о чем родным сообщили справкой только в конце 50-х, во время «оттепели». Уведомили и о том, что все обвинения с Алексея Ивановича Савельева сняты.

Значительно позже, уже работая в Госфильмофонде, я получил точное подтверждение, что изначально у отца была фамилия Савельев. Звали его Николай Алексеевич. То есть я должен был именоваться Савельевым Владимиром Николаевичем…

Приехав домой, сел за стол с сыновьями, еще подростками. Сообщил им, что у нас должна была быть другая фамилия, спросил их мнение: будем ли мы возвращаться к ней? Но сыновья в один голос сказали, что хотят оставаться Малышевыми. Я принял во внимание и то, что отец не завещал мне ничего относительно фамилии… Значит, останемся Малышевыми. Единственно, в знак памяти, некоторые свои сценарии я подписывал в память об отце Николаем Савельевым.

Отлично окончив восьмилетку, я задался вопросом: куда идти дальше? Тогда только что перевели среднешкольное образование с 10 классов на 11. Посоветовавшись, мы с мамой решили, что мне не стоит тратить на сидение за партой в поселковой школе еще три года, а надо поступать в московский техникум – получать специальность. Так мама могла быть спокойна, что, даже если с ней что-то случится, я уже смогу сам заработать на кусок хлеба. (В нашей школе в 11-м классе можно было получить только специальность комбайнера-тракториста – ну или швеи-мотористки.)

Иногородним, а также абитуриентам из дальнего Подмосковья было важно поступить в тот техникум, где студентам давали общежитие. Раздумывать долго не пришлось, поскольку в железнодорожном техникуме уже училась моя старшая сестра. По тем временам направление было престижное – радиосвязь на железных дорогах.

Я отправился в Москву подавать документы вместе с Женькой, моим однокашником, – сдали вступительные экзамены, были зачислены! Всё сами, без взрослых! А нам было тогда по 14 лет.

С однокурсником (автор – справа). Первый курс. 1964

Техникум располагался на Проспекте Мира. Теперь, когда еду во ВГИК, всегда проезжаю мимо. В день семидесятилетия даже завернул взглянуть: как там сейчас? И никаких проблем – пустили, показали. Прошло уже более 50 лет – как одно мгновение! Хорошо помню, как чертил радиосхемы по ночам на ватмане. Как на переменках бегал с однокурсниками в булочную – покупать вместо обеда сдобную «калорийку» и мороженое эскимо. Как перед Днем космонавтики нас срочно сняли с занятий – направили обкладывать дерном подножие знаменитого обелиска-ракеты на ВДНХ. Иногда шутя говорю внукам: «Этот памятник я строил».

Автор (первый справа) с однокурсниками после субботника на ВДНХ, возле обелиска космонавтам

Словно вчера это было!..

Вопреки ожиданиям, на первый год общагу нам не дали. Как выкрутились – целая история! Приютили мамины хорошие знакомые. Их квартира находилась рядом с метро «Сокол», в квартале, где жили тогда одни полковники да генералы. Жена полковника, давшего нам приют, тетя Вера, всю жизнь посвятила ведению домашнего хозяйства. Стирка, уборка, приготовление обедов и ужинов… Для офицерских семей такое распределение обязанностей – обычное дело. Что больше всего поражало меня в рационе этого семейства – ежедневные котлетки, сосиски, сардельки, мясо или рыба! Причем на завтрак, на обед, да еще и на ужин вдобавок! Всё это с замечательными гарнирами – макаронами, рисом, пюре… Тогда я вообще впервые услышал это ласкающее слух иностранное слово «гарнир»! Каждому раскладывали вилки и ножи.

У нас в поселке никаких сосисок и сарделек купить было нельзя. Даже рынка не существовало. За мясом и колбасой пожалуйте в столицу.

Объяснение этому, в сущности, было простое. Хрущев обложил частников таким налогом, что держать скотину или птицу стало никому не выгодно. Поэтому у нас варили всяческие кашки или макароны как самостоятельные блюда. Жарили картошку или подавали холодную отварную, с соленым огурцом, поливая подсолнечным маслом. Пользовались мы только вилками и ложками, а кухонный нож клали на стол один на всех, чтобы хлеб порезать и масло на него намазать.

А тут – такие разносолы! Омрачало мою радость за полковничьим столом только одно: я не был обучен премудростям этикета. Сущим мучением для меня был момент, когда подавали сардельки. Члены семьи, удивительно ловко орудуя столовыми приборами, мгновенно управлялись с этим блюдом. А под моими вилкой и ножом сардельки делались такими юркими, что нет-нет да и выпрыгивали из тарелки. Сыновья полковника, практически мои ровесники, хихикали надо мной, я же смиренно краснел.

Буквально засыпал и просыпался с мыслью о том, что снова могут на столе возникнуть злополучные сардельки! Но кое-как усвоил и эти премудрости…

Неделю отучился, приехал домой… Мама ставит на стол жареную картошку. А я говорю ей этак снисходительно:

– Мама, ты знаешь, это ведь гарнир.

– Какой еще гарнир? – удивляется она.

Всю жизнь потом с улыбкой вспоминала: поучился сыночек неделю в Москве, приезжает и сразу – фи! У вас это, что же, гарнир?

Один из сыновей нашей хозяйки тети Веры научил меня курить. Я поначалу опасался – видел в детстве в мультфильме: покурил какой-то пионер и голова у него закружилась. Но всё же отважился и закурил. Прислушался к себе: нет, ничего – голова в полном порядке…

Мой наставник был вообще «продвинутый», уже фарцевал – скупал у приезжих иностранцев и перепродавал джинсы, куртки, сигареты… Как пойдем за продуктами вечером, всегда покупал бутылку портвейна. Я это вино уже в поселке пробовал, но крайне редко. Именно пробовал. Ведь занимался спортом, входил в школьные сборные. В Москве все стало по-другому, и в подъезде мы частенько по-быстрому распивали «портвешок» перед ужином под кубинскую сигарету «Ким».

В очередной раз приехав на выходные в поселок, пошел на танцы. В перерыве, когда все высыпали из клуба на улицу – кто подышать, кто покурить, – вальяжно извлек из кармана сигареты, спички, ловко закурил. И с удовлетворением ловил восторженные взгляды знакомых девушек:

– О, ты уже куришь!..

Это звучало как «О! Ты уже мужчина! Тебе всё можно!».

Сын полковницы не раз подбивал меня прогуливать занятия. Тогда мы вместо техникума шли с ним в кафе, где наши «старшие товарищи», московская фарца, заказывали официанту спиртное, закуски и уже с десяти утра начинался «праздник жизни». Курили сигареты, стряхивая пепел в фужеры с вином. Я спросил:

– Ребята, это вы зачем?

А они так важно:

– Для кайфа!

Потом в поселке, в местной забегаловке, я так же поступал. А почему бы нет?

На второй семестр мне посоветовали снять какое-то жилье в частном секторе ближнего Подмосковья, за несколько остановок до техникума на электричке. Надо сказать, там, где мы с товарищем поселились, и сейчас еще окраина Москвы, но уже с современными высотками. На пробу, на полгода, сняли комнатушку в деревянном доме. Три на три, если не два на три метра. Покосившийся пол. Окно клеенкой заделано. Хозяйка с мужем – большие любители выпить. В этом плане атмосфера не очень-то соответствовала, конечно, нашим учебным задачам. Зато дешево!

Спать приходилось вдвоем на одной, старой, скрипучей, хотя и довольно широкой кровати. Каждый день за стенкой – пьянки, с песнями и плясками… Вытерпели все-таки полгода.

Стоит мне вспомнить то время, как начинает звучать в памяти хриплый голос хозяина, который, подвыпив, затягивал одну и ту же песню. А точней, одни и те же строчки:

Однажды, когда мой однокашник уехал домой, я вернулся вечером один – пьянка была в самом разгаре. Решил прошмыгнуть в нашу комнату, но оказалось, что в ней на скрипучей широкой кровати какая-то парочка уже вовсю занимается прелюбодейством. Тогда я обратился к хозяйке с вопросом: мол, уже поздно, где же мне спать?

– Да вот в другой комнате.

Там на диванах расположились на ночлег пьяные люди. Посередине комнаты лежал матрас, на нем спала дочка хозяев – восьмиклассница, вполне себе сформировавшаяся девица.

– Ложись сюда, – безразлично предложила ее мать, качнувшись на пороге комнаты.

Деться было некуда – пришлось мне ночевать, отгородившись от девочки одеялом. Проснувшись рано утром, я быстро собрался и, никого не разбудив, уехал.

На втором курсе нам дали общежитие. Уже тогда мне стало ясно, что радиосвязь – не мой конёк. Но мама все-таки уговорила продолжить учебу. Главным ее аргументом было: если с ней, не дай Бог, что-то случится, у меня будет специальность, которая меня всегда прокормит.

Однако ситуация усложнялась с каждым днем. Моя успеваемость пошла вниз, когда начались специальные технические предметы, которые выучить, а скорее, вызубрить, становилось всё сложнее. Я начал под любым предлогом пропускать занятия. Все чаще обращался в медпункт с жалобой на ту или иную болезнь, чтобы получить справку-освобождение от занятий на три дня. Вначале это помогало, затем же, когда мои обращения чрезмерно участились, меня начали подозревать в симуляции. Стали более тщательно проверять, мерить температуру. Пришлось идти на ухищрения. Кто-то меня просветил, что если напрягать мускулы в районе подмышки и таким образом давить на градусник, то 37,1, даже 37,2 выдавить можно. Поскольку мышцы были сильные, я занимался спортом, это у меня хорошо получилось. Тогда мне стали ставить градусники под обе подмышки. Но и здесь у меня всё получилось, разве что под одной – 37,2, под другой – 37,3. Только и это уже не вызывало доверия – и медсестра не отходила от меня во время измерений.

Тогда кто-то в электричке научил меня, что надо таблетку аспирина размять в порошок, набить в папиросу и выкурить. Попробовал – действительно, температура повысилась!

Надо сказать, вскоре мне это всё надоело, и я попросил знакомую девушку, которая училась на медсестру, достать бланки с печатями из поликлиники. Теперь она выписывала прямо в электричке мне освобождения. А потом просто выдала мне пачку, и я стал сам оформлять себе справки, меняя почерк.

Кончилось бы это, наверное, плохо, потому что я уже совсем отстал с учебой, появились хвосты. Дело шло к исключению. Но тут нежданно-негаданно меня вызвали в медпункт. Оказалось, была горящая путевка – в санаторий для подростков-сердечников. Я упирался: мол, надо учиться! Но мне объяснили, что учащийся, у которого больше всех справок о болезнях, обязан пройти курс лечения. К тому же нельзя допустить, чтобы путевка пропала. Делать было нечего – я поехал. Теперь уже педагоги, зная о моей «болезни», старались меня не волновать и не расстраивать. Видимо, поэтому часто ставили положительные отметки.

Как-то на 4-м курсе, весной, шел по улице после занятий и увидел: на ветке дерева висит добротная рама от какого-то портрета, покрашенная под золото. Снял ее, принес в общежитие, взял ватман и изобразил однокурсника, одного из четверых, живших в нашей комнате. Крестик нарисовал возле него, как на иконе, и на ночь мы перед ним становились на псевдомолитву. Ерничая, обращались к портрету в раме, смиренно склонив головы, умоляя смилостивиться над нами. Наш сосед сначала злился, а после поддержал игру, и все мы беспечно хохотали перед сном, изобретая все новые «мольбы».

А через несколько дней в общежитие нагрянула комиссия во главе с комсомольскими активистами, воспитателями, кураторами – для проверки порядка. Они зашли к нам в комнату, увидели портрет и… сразу поставили клеймо – «церковная пропаганда»! Встал вопрос о выселении меня, как инициатора, из общежития и отчислении из техникума.

Мне было велено написать объяснение, прежде чем на комсомольском бюро будут разбирать мой проступок. Именно тогда у меня в очередной раз проявились некие литературные способности. Получился лирический рассказ – герой шел, светило солнышко, таял снег, дул весенний теплый ветерок и прочее. И тут на глаза попадается рама… Видимо, с юмором было написано, хотя и скрытым, завуалированным. Это была не сухая объяснительная записка, а художественное сочинение! Как мне потом сказали, комсомольское бюро хохотало, читая. В итоге я отделался выговором, что и позволило окончить техникум.

И то сказать, вспоминая эти первые странички жизни, думаешь: сколько же раз тебя мотало из стороны в сторону, сколько раз ты мог сорваться, и судьба тебя повела бы совсем по другому пути! Действительно, соблазнов в Москве было немало. Зачастую я на них тратил все деньги, выделенные мамой на питание. От голодных обмороков спасала сестра, принося мне из своей комнаты в общежитии бутылку кефира и калорийную булочку.

Техникум я все-таки окончил. «Выполз» на своей памяти. Когда шло распределение, мы рыцарски стремились, чтобы места в Москве достались девочкам. Нам-то все равно в армию. Помню, я с пафосом сказал на комиссии:

Автор с однокурсниками. 4-й курс

– Направьте туда, где я больше нужен Родине!

От меня явно этого не ожидали. В результате нас с моим однокашником Женькой направили в Коми АССР, в город Сосногорск, километрах в десяти от Ухты. Там мы проработали полгода. По тайге вдоль железной дороги тянули линию связи – и «молодых специалистов» бросили на прорыв. Надо было срочно менять полусгнившие деревянные столбы вдоль 20-километрового участка железной дороги. Выкопав полутораметровую яму, мы ставили бетонные «пасынки» по 100 килограммов и прикрепляли хомутом из проволоки к ним столбы, отпиливая гнилой низ… А в двух шагах от линии – болото. Так как эти столбы надо было менять через каждые 50 метров, мы работали там несколько месяцев. Жили в вагончике-«теплушке», ездить «на работу» приходилось километров десять на открытой всем ветрам мотодрезине, маленькой тележке с мотоциклетным мотором, которую вдвоем можно снять с рельсов или поставить на них. Целый день на холоде вкалывали. Линия отходила всё дальше и дальше…

На ВДНХ с однокурсниками

В октябре начались заморозки, стало особенно туго по утрам и вечерам. Республика Коми – северная территория Россия, зима там наступает рано. И вот целый день пашешь на этом болоте, а потом еще несешься на дрезине, на ледяном ветру. Так что, если бы не дедова закалка, уж не знаю, как бы я всё это перенес. Другие мужики в моем отряде были уже все матерые, взрослые. Работяги-таежники, как на подбор. И я работал с ними вровень, не заболел, не сломался, с достоинством вытерпел всё.

У входа в техникум (автор – первый справа)

Времена были суровые, да и места суровые не менее – там же кругом зоны. Многие заключенные, отмотав свой срок, так и оставались в тех краях. Это было проще, чем перебираться в центр, где трудно было найти приличную работу с «волчьим билетом». Народец в тех местах был крайне жесток. Первый раз в жизни я видел там, как одного бедолагу в клубе на танцах так цепями и кастетами отходили, что тот два месяца оправиться не мог.

С другом и однокурсником Евгением. 1967 год

Однажды я сам чудом избежал подобного. Вообще же постоянно чувствовал, что очень легко могу «нарваться». Еще бы! Москвич, а значит, вокруг тебя энергия мстительной зависти, а уважения вообще никакого.

Пили там исключительно спирт, он продавался в винных отделах продовольственных магазинов.

Когда мы закончили линию, отметили это событие в вагончике-«времянке». Но, как ни странно, хотя перед этим каждый вечер за ужином выпивали, тут почему-то мне не захотелось присоединиться к компании. Возникло твердое желание скорей вернуться в Сосногорск, принять душ, переодеться в цивильное и тогда уже где-нибудь в кафе провести вечер.

После выпивки мы погрузились на мотодрезину и отправились в Сосногорск. Когда до него оставалась пара километров, дежурная по станции нас остановила, сказав, что придется часок подождать, пока пройдет встречный. Досадно! Сосногорск был уже виден вдалеке. Только переехать через мост…

Сели все в помещении станции. И тогда один из наших, 30-летний парень, предложил:

– Тут недалеко моя знакомая живет. Пойдем к ней, выпьем?

Я второй раз в этот день, по неизвестной мне еще причине, отказался от выпивки и не пошел. А они вдвоем с моим однокашником Женькой отправились…

Минут через пятнадцать дежурная нам говорит:

– У вас есть 20 минут, успеете проскочить!

Мы сразу поставили дрезину и поехали. Ребят ждать не стали. Чего там осталось, дойдут или на попутном товарняке доберутся. Мы были спокойны насчет наших отставших товарищей.

Вечером пошел на танцы, а потом в кафе… Вернулся в общагу – товарища не было. Ну нет и нет, может, там остался или к девушке знакомой сразу направился… А вот наутро, ближе к полудню, я уже забеспокоился, пошел к тому 30-летнему парню узнать, вернулся ли он.

Встретила его жена, говорит: пришел поздно ночью, пьяный, весь промокший, сейчас отсыпается.

– Один пришел?

– Один.

Потом я еще раз к нему заглянул, когда он уже выспался. Спрашиваю: где мой товарищ?

Тот мнется: не знаю, ушел раньше меня…

На второй день я заявил в милицию.

Потом, когда уже служил в армии, кто-то из общих приятелей мне написал, что получен официальный ответ. Из показаний того парня выходило, что он с моим товарищем шли по мосту, Женька якобы поскользнулся и упал с высоты 20 метров в реку, по которой сплавляли лес. Если человек попадал туда, бревна расходились, потом над ним смыкались в несколько слоев. Даже сильному и трезвому человеку выбраться из-под них было нереально.

Думаю, скорее всего, они поссорились спьяну, и тот Женьку столкнул с моста… Вообще, какие каждого из нас подстерегают опасности в жизни, особенно в молодости, когда тормоза еще не включаются!.. Но вот вопрос: почему мне не захотелось тогда выпивать? Казалось бы, «употребляли» каждый вечер. А тут повод такой – закончена большая работа, нас ждет хорошая зарплата. Почему бы не расслабиться? Выпить тогда мы могли много…

И главное, абсолютно нетипично для меня – чтобы вся компания выпивала, а я сидел в стороне. Ну почему?.. Просто какой-то внутренний голос шепнул: а вот сейчас не надо. Такое со мной случалось не раз!

Перед призывом в армию мне удалось вырваться домой на несколько суток, побыл среди родных, попрощался. Мама расстроилась – как же никто тебя не проводит?

Проводы в армию у нас в поселке были мероприятием уровня свадьбы. Собиралось человек 30–40 минимум. Главные лица – родители, девушка, друзья. За общим столом сидят, пьют, гуляют. А в 5 утра на площадь поселка приходят с провожающими все призывники, садятся в автобусы и отбывают в райцентр.

После возвращения в Сосногорск мне было предписано повесткой явиться на сборный пункт. Вечером мы с товарищами по общежитию накупили спирта, закусок и устроили проводы. Выпили изрядно, а в пять часов зазвенел будильник – я проснулся, попил воды и взял рюкзак, товарищи все спали. Будить их не стал, написал записку: «Прощайте! Я пошел в армию!» И вышел на темную заснеженную улицу.

Автобус доставил новобранцев в Ухту… Стоим мы на вокзале: елки-палки, у всех – родители, друзья, поют песни… А я один. Вот и решил заполнить эту пустоту стихотворением:

По прибытии на сборный пункт в городок Княжпогост начали нас рассортировывать. Полковник, начальник пункта, прочитав мою анкету, сказал, что такие специалисты им нужны, и он оставит меня служить в Сыктывкаре.

Помещение сборного пункта не было приспособлено для долгого проживания. Несколькими рядами расположились деревянные нары в три яруса. На них мы коротали время днем и, не раздеваясь, пытались уснуть ночью. На следующие сутки моих земляков распределили по войсковым частям и они отбыли к местам службы в разные регионы нашей необъятной Родины. А я остался… Кормили нас скудно, какой-то баландой, и то надо было по 30-градусному морозу ходить в столовую. У кого были деньги, тот мог купить что-то из провизии в буфете. Вечером всех выстраивали на плацу и делали перекличку. Пока несколько сотен фамилий перечислят, все дрожат от холода.

Ежедневно приезжали новые партии призывников, снабженные заботливыми родителями всяческой снедью. У меня же не было ни денег, ни еды. На третьи сутки изрядно проголодался, пришлось приспосабливаться. Как только вваливалась толпа новобранцев, многие навеселе, я подходил к ним, спрашивал, откуда они, те отвечали: «Из Печоры». – «О! Земляки!» – радостно восклицал я, присаживаясь в их круг. Мне наливали водки, давали бутерброд, и веселье продолжалось. На следующие сутки печорские уезжали, их место занимали призывники из другого района. И все повторялось. Я кричал: «Земляки!» И меня кое-чем угощали… Так прошло пять суток.

В конце концов, не вытерпел – пошел к этому полковнику, спросил, не забыл ли он про меня.

Тот ответил:

– Жди.

Но стоявший рядом с ним майор, приехавший набирать команду в свою часть, спросил:

– А кто ты?

Я ответил.

– Есть специальность?

– Техникум радиосвязи.

– О! Как раз у меня одного не хватает. Давайте его мне, а то я который день выехать от вас не могу! – предложил майор полковнику.

– Да забирай! – тот в сердцах махнул рукой.

Так я оказался военнослужащим воинской части ПВО.

Майор во время пути на все наши вопросы, где эта часть, отвечал уклончиво:

– Приедете, узнаете.

Через пятеро суток мы узнали наконец, что будем служить в Казахстане, в поселке Чаган, в 80 километрах от Семипалатинска.

Служба началась с лазарета, где я проболел две недели дизентерией. Видимо, подхватил инфекцию в казарме или по пути… А потерпи еще дня два-три, служил бы в Сыктывкаре, и моя армейская судьба сложилась бы совсем иначе. Один мой московский приятель проходил там службу. Очень был доволен. Несколько раз ездил в отпуск. Отличные условия, питание. И вообще всё у него сложилось замечательно.

Тут интуиция меня подвела. А может, временно – от недосыпания и голодухи – перестал воспринимать сигналы свыше.

Это был 1968 год, соответственно, служил я до 1970-го. Прежнее житье-бытье в Сосногорске и в тайге среди бывших зэков мне показалось в армии цветочками. Дедовщина в нашей части была в полной мере бесчеловечна. Физические нагрузки – часто на пределе выживания. Издевательства и унижения, которые терпели молодые от старослужащих, особенно первые полгода. Сплошные наряды без сна и отдыха… И пожаловаться некому! Тупые полуграмотные «деды», кто из Узбекистана, кто из дальневосточного Приморья. «Ах, ты москвич?! Что, молодой? Служба медом показалась? Получай!»

Тяжело было не только физически. Марш-броски в полной выкладке, шизофренически усложненная уборка казарм и территорий, пытка недосыпанием – всё это было как раз не особенно страшно, я – спортивный, закаленный. Тяжело главным образом было морально.

Началось всё с комсомольского собрания в ленинской комнате. Сержант-комсорг предложил исключить из комсомола какого-то рядового. За незначительный проступок. Поставил на голосование. А я сказал, что по уставу так не положено. Мы не имеем права его исключать, можем только подать бумагу в вышестоящую комсомольскую инстанцию… В результате я оказался на несколько месяцев постоянным уборщиком. Утром убирал казарму, вечером, когда все ложились спать, мыл пол и чистил два больших чугунных унитаза (мы их называли «телевизорами»), закрепленные сержантом-комсоргом за мной на постоянной основе. Я не просто мыл их тряпкой, а чистил кирпичиком и иногда даже (когда сержанта не устраивала чистота) скреб лезвием бритвы.

Рядовой Малышев – дежурный по связи. 1969

Часа в два ночи уборка заканчивалась. Потом работу принимал дежурный сержант. Как-то сделали мы, получившие наряд, всё побыстрее, он пришел, посмотрел на часы и говорит:

– Ага. Сейчас полвторого ночи. А я меняюсь в два. Налейте-ка ведро воды.

Мы подали ему ведро, и он выплеснул его во весь коридор.

– Сейчас все подотрете, и в два часа пойдем спать.

Через несколько месяцев я уже отлично знал, как вести себя в армии. Например, в такой ситуации: надо пройти через плац, который чистит от снега другая рота. И вдруг ее командир, капитан, подзывает и говорит:

– Рядовой, вы куда следуете? Чем сейчас заняты?

В первый раз доложил:

– Закончил дежурство, отдыхаю.

Он тут же приказал:

– Взять лопату и чистить снег вместе с моим подразделением!

После этого, когда я проходил через плац, заранее заготавливал ответ:

– По приказу майора такого-то следую для выполнения того-то.

(Это если меня останавливал капитан. А если майор, я ссылался на приказ подполковника.)

Офицеру оставалось меня только отпустить:

– Ну хрен с тобой, следуй.

Надо отметить, что даже по истечении полугода у нас увольнительных практически не было. Наша воинская часть размещалась в военном городке, где проживали офицеры из других частей. Как-то я узнал, что в городке есть вечерняя средняя школа… И написал замполиту, подполковнику, что хочу получить среднее образование. Приложил к заявлению только аттестат об окончании восьмилетки, утаив диплом техникума. Замполит похвалил меня и потом не раз ставил в пример всем «недоучкам».

Мне разрешили два вечера в неделю выходить в городок для посещения вечерней школы. Большинство учащихся в нашем классе составляли жены молодых офицеров с разных концов нашей страны. В общем, эти занятия были приятной отдушиной. Возвращался я в казарму уже часов к 12 ночи. Через год прошел программу всех классов и сдал экзамены. Мне выписали аттестат об окончании вечерней школы-десятилетки. Причем на русском и казахском языках.

На торжественное вручение аттестата я решил переодеться втихаря в гражданку, чтобы не выделяться от других выпускников. Там рядом был лесочек – я вошел в него военным, а вышел гражданским лицом. Не знал только, что на вручении будет играть оркестр из нашей части. И вот – объявляют меня, выхожу в гражданке, музыканты начинают играть, узнают меня – их глаза округляются от изумления. Надо отдать им должное, не выдали. Моя вольность сошла мне с рук.

Что еще запомнилось? Когда должно было приезжать начальство из дивизии, всегда наводился невероятный порядок. И это не басня, что в армии траву красят. Мы у проходной из пульверизатора красили траву зеленой краской.

Вспоминается еще одна история. Регулярно, примерно раз в месяц, командир нашей части, полковник, и его свита из 15 офицеров ходили по казармам. Проверяли всё, вплоть до содержания тумбочек. Это мероприятие между нами называлось «шмон»… После казарм шли проверять кабины – места несения боевого дежурства.

На большом песчаном холме стояла кабина-высотомер с антеннами, которые за 300–400 километров обнаруживали самолеты. Холм был снизу обнесен сплошным заборчиком из полуметровых досок, чтобы песок не ссыпался.

Солдаты в этом заборчике сделали неприметную дверь – просто несколько досок на петли повесили. А в песке выкопали достаточно большое помещение (примерно 3 на 3 метра). Уютная получилась «комнатка», ее даже меблировали, поставили стол, кровать с матрасом, табуретки… Как назло, когда пошла комиссия, кто-то забыл запереть на крючок калитку – и она приоткрылась…

С боевым товарищем в патруле

Полковник говорит:

– Капитан Шпуров! – (Это был толстый дядька, отлично его помню.) – Проверить – что там!

Тот протискивается в эту дыру, что-то там шерудит, а потом выглядывает, причем виден только его бюст, с приставленной к фуражке рукой.

– Разрешите доложить, товарищ полковник! Обнаружен станок для любви!

(В действительности он сказал точнее, но совершенно нецензурно.)

– А также посуда, тарелки, бутылки! – продолжил докладывать Шпуров.

Начальник штаба, подполковник Смелянский, наклонился – сам начал внимательно изучать пространство от дверцы до колючей проволоки.

– Так-так-так… О! Женские следы!

Промерил расстояние от следа до второго следа кулаком – и воскликнул:

– Ничего себе жопа! Двенадцать кулаков!

Командир части застыл в изумлении…

Так что порою в нашей части выдавались и веселые деньки.

Ближе к концу службы я взял «дембельский аккорд» (всегда тот, кто хочет демобилизоваться пораньше, должен сделать какую-то работу. Как закончишь, так и отпустят на волю). Начальник штаба мне сказал:

– Знаете, в Сибирском округе случилось происшествие – без вести пропал караульный, когда ходил по своему маршруту. Вышел строгий приказ – всемерно усилить контроль за караулами.

Поэтому начальник штаба начертил мне такую схему: по маршруту караульного расставляются столбы на определенном расстоянии друг от друга, на них размещаются тумблеры (на гражданском языке – выключатели). Доходит караульный до столба – включает тумблер. До следующего дойдет – включит другой. А в караульном помещении, по идее начальника штаба, на щите размещены лампочки, выкрашенные в разные цвета. Дежурный сержант смотрит: если они по очереди загораются, значит, караульный не похищен, несет службу как положено.

Мне было поручено воплотить этот «гениальный проект» под названием КСС-1 (Контрольная система Смелянского) в жизнь. Достать из ниоткуда километр кабеля, лампочки и скоммутировать всё это в схему.

Как-то иду, а сам Смелянский, наш начальник штаба (он же автор контрольной системы) на плацу проводит занятия с офицерами. Заметил меня, подзывает:

– Доложите, как идет монтаж системы КСС-1.

Докладываю:

– Товарищ подполковник, кабель сегодня протянул к посту номер один. И уже первая лампочка в караулке зажглась!

Смелянский гордо обратился ко всем:

– Товарищи офицеры. Прошу следовать за мной в караульное помещение.

От поста до караулки, а это метров, наверное, триста, он расставил цепочкой солдат на таком расстоянии, чтобы каждый из них видел ближайших соседей.

Начальник штаба говорит:

– Вот как я махну рукой, вы тоже за мной следом машите по очереди. А ты, караульный, как увидишь махнувшего, включай тумблер! Бегом на пост!

На боевом дежурстве

Выждав, когда все займут свои места, Смелянский махнул рукой. Соответственно все поочередно махнули, и на щите в караульном помещении зажглась одинокая лампочка.

Все, кто стоял с нею рядом, воскликнули: «О-о!..», но сказать им было больше нечего. Вроде как положено восторгаться (чтоб сделать начальству приятно), только чем конкретно? Событие было равносильно включению света в комнате.

И только замполит не растерялся – в полной тишине восторженно воскликнул:

– Ого! Она еще и зеленая!

– А как же! – ответил довольный Смелянский. – Будут еще и синяя, и красная, и желтая!..

Во время кинофестиваля в Казахстане с голливудским актером Майклом Йорком и его переводчицей

Лет двадцать назад я в очередной раз был в Казахстане на кинофестивале. У меня много там друзей и знакомых. И вдруг в один из дней приглашают в администрацию президента, награждают казахским орденом «Достык», что по-нашему означает «дружба». В представлении на награду среди прочего говорилось: «Господин Малышев окончил казахскую среднюю школу и во время прохождения армейской службы защищал небо Казахстана».

Таким образом, казахстанская страничка моей биографии, пусть через несколько десятилетий, кое в чем да пригодилась.

В армии я окончательно утвердился в мыслях, которые стали меня посещать еще во время учебы в техникуме: надо поступать в гуманитарный вуз! Это направление было мне гораздо интереснее и легче давалось. Благо, на втором году армейской службы на дежурстве и после него у меня появилось свободное время, и я стал готовиться к поступлению в МГИМО на журналистику, начал писать статьи в газету (литература у меня всегда шла хорошо). Даже в партию вступил, будем говорить честно, с единственной целью – в МГИМО попасть! Молодому члену КПСС, по тогдашним неписаным законам, поступить в Институт международных отношений было намного проще. Тем более это должно было стать моим единственным подспорьем – ни родственных, ни аппаратных связей в Москве у меня не было, а в МГИМО, да и в других престижных вузах, уже тогда гнездились целые династии!

Статья автора в армейской дивизионной газете

Занятия слушателей войсковой партийной школы (автор на галерке)

Демобилизовался я в декабре 1970-го, поступать в МГИМО – только в июле следующего года. Устроился на нашу Ново-Петровскую птицефабрику телефонистом, чтобы было больше времени на подготовку. Заботы у телефониста несложные: с утра вышел на линию, проверил – все ли телефоны местной связи работают. Если повсюду порядок, можешь спокойно садиться за учебники, готовиться.

Монтер связи на птицефабрике (после армии перед поступлением во ВГИК)

К сожалению, не рассчитал, сколько потребуется времени на всякие бюрократические проволочки – не успел взять партийную характеристику и направление в райкоме партии, не собралось бюро райкома! Поэтому в МГИМО я опоздал с документами. Расстроился, конечно, сильно. Как-никак два года готовился!..

Хотя сегодня думаю – всё по судьбе шло!

И вот, потерянный, подавленный, иду я домой с электрички… встречаю знакомого парня, соседа по поселку. Всё ему рассказываю – так, мол, и так, пролетел! А он мне вдруг:

– А ты к нам, во ВГИК, иди.

Я тогда вообще знать не знал, что это такое ВГИК. Краем уха где-то слышал. Поэтому всё, что смог пробормотать в ответ:

– Да у меня музыкального слуха нет…

Сосед засмеялся и тут же объяснил мне многое. Оказалось, чистый музыкальный слух в киноинституте даже начинающим актерам иметь необязательно (хотя, конечно, желательно). Но главным, что я узнал, было другое. Во ВГИК можно поступать на множество других специальностей, крайне важных в кинопроизводстве. Так мой знакомый, оказывается, уже учился на 4-м курсе экономического факультета, по специальности «директор фильма».

Что ж, повез документы во ВГИК, но даже маме не сказал об этом. Помню, тепло было, середина лета. И вот – поднимаюсь на второй этаж, вижу: у раскрытого окна, на подоконнике, сидит студентка в джинсах. Для меня уже это было большим изумлением – я же пару лет в Москве не был. Видимо, за это время и пришла такая мода, хотя распространилась еще далеко не повсеместно.

Мимо проходит старичок профессор, а она ему:

– Иван Петрович!

– Что, голубушка?

– Спичек у вас не найдется?

И что же? Профессор достал коробок! Сам зажег ей спичку, девушка прикурила:

– Спасибо!

Сидит себе дальше на подоконнике, читает…

«Всё! – понял я с этой минуты. – Только сюда, никуда больше!»

Каким-то несказанным раем, «землей обетованной», показалось мне это пространство после всей пережитой муштры!

Вечером приехал домой, говорю:

– Мама, только во ВГИК! В лепешку разобьюсь, а поступлю.

До экзаменов оставалась неделя, все это время сидел дома безвылазно, обложившись учебниками. Вообще на улицу не выходил! Только на балкон – покурить.

Так как я еще во время службы в армии хотел поступать на журналистику, по истории, литературе и географии был неплохо подготовлен. Даже несколько статей в газетах опубликовал. Но, как изначально и говорил мой знакомый, был шанс поступить только на экономический факультет. Для факультетов режиссерского, операторского, актерских и сценарного нужна была специальная творческая подготовка. Ее у меня, разумеется, не было, да я никогда и не мечтал об этом.

А поступающих на экономический первым экзаменом ждала математика. Как мне сказали, после этого экзамена отсеивалась половина претендентов. И я за неделю настолько погрузился в мир уравнений и формул, что даже маму и сестер – во время разговора с ними – видел уже как в тумане, сквозь метель неравенств, тождеств, интегралов и кубических корней… Вообще «штурмовщина», видимо, одна из черт моего характера. Мне больше по сердцу аврал, чем размеренная и спокойная работа. Это, конечно, не очень хорошо. Но так уж я устроен – не люблю системы, где всё педантично разложено по полочкам. Мне нужны взрывные напряжения. Предпочитаю поставить цель, всеми силами ее добиться и взяться потом за новую!..

Редакция газеты «Патриот Родины» поздравляет своего корреспондента с Новым 1970 годом

Наверно, можно долго спорить, какой способ организации труда и обучения лучше. Так или иначе, я все экзамены сдал на «хорошо» и «отлично». Этого хватило с избытком, абитуриентов после армии принимали вообще без конкурса.

Помню, перед экзаменом по сочинению кто-то мне советовал – пиши не больше трех страниц, а я увлекся – расписался на пять. Дома сестре рассказываю, что целых пять страниц накатал, а она мне:

– Дурак, по одной ошибке на каждой странице из трех – это тройка, а на пяти – двойка!

В общем, сестренка заставила меня поволноваться… Но ничего, всё обошлось. Потом оказалось, что была допущена только одна ошибка.

Последним экзаменом стояла история. А там буквально накануне переформировали группу – и я, приехав на экзамен, узнал, что должен сдавать только на следующий день. Домой возвращаться совсем не хотелось. Думаю, зачем мне эти лишние волнения? Приоткрываю дверь в аудиторию – там сидит солидный дядечка, преподаватель истории КПСС, как потом оказалось, секретарь партийного бюро факультета. Вежливо прошу его, учитывая, что один человек не приехал из сформированной группы, разрешить мне сдать экзамен сегодня. Он в ответ:

– Ну хорошо. Сдавайте.

На этом экзамене мне без преувеличения удалось блеснуть познаниями. Дело в том, что в моей армейской части для молодых коммунистов была организована партшкола. Так что историю партии я знал «от и до», а она, естественно, тесно переплеталась с историей СССР.

В конце моего выступления экзаменатор вдруг спрашивает:

– Ты из колхозников?

Надо сказать, слово «колхозник» тогда среди городской молодежи имело недвусмысленно уничижительный оттенок. Если человек несколько дубоватый, про него говорили: «А, колхозник!»

Едва не вырвалось в ответ:

– За что же такие немилости? Какой колхозник? Да, живу в поселке, но ведь техникум окончил. Скорее уж рабочий.

Но что-то остановило, после некоторой паузы я согласился.

А он смеется:

– Вот и хорошо! То-то я смотрю по твоим документам – натуральный колхозник. Встретимся с тобой в следующий раз на лекциях.

И поставил мне пятерку. Много позже я узнал, что тогда «разнарядку» спускали с указанием – придерживаться такого-то процента рабочих и такого-то колхозников при приеме в вузы. Особенно в гуманитарные, завязанные на идеологию. А ВГИК был именно таким. Вот я и помог выполнить норму по приему в институт колхозников!

Как знать, поставил бы он не колхознику оценку «отлично»? Удалось бы поступить мне в институт?

Может, и удалось бы. Этого никто уже не скажет достоверно. А может, и на этот раз выручила та особенная интуиция, которая досталась мне в наследство от отца.

Так и попал я во ВГИК – неожиданно для самого себя. Вроде бы «ни с того ни с сего». На первом году, конечно, пришлось поднапрячься, чтобы начать учиться на пятерки (здесь помог опыт учебы в техникуме, где тоже надо было сдавать зачеты и экзамены каждый семестр). А дальше покатило, кажется, само собой. Да и грех было не стать отличником во ВГИКе. Судите сами – нам на первом же занятии сказали: «Идите в кинозал! Будете смотреть отечественное кино, только потом не расходитесь, на второй паре – изучение истории кинематографа зарубежного!»

Началось врастание в кино, в любимую профессию!

Но, как теперь понимаю, всё оборваться могло в одночасье…

Однажды приехал я на выходные в свой родной поселок. Вечерком с друзьями выпили немножко в кафе. Напротив – местный Дом культуры, по выходным там танцы. Мы решили двинуть туда. Мой приятель, совершенно безобидный парень (еще со школы дружили), из зала вышел первым. Я немного задержался, рассчитываясь с официантом, и тоже пошел одеваться. А гардеробщица мне говорит:

– Слушай, там, похоже, твоего дружка бьют.

И точно – за дверью слышится какой-то шум. Выглядываю – на лестничной площадке, маршем ниже, драка: приятеля колотит мой сосед по поселку (наши дома стояли рядом). Подбегаю, начинаю разнимать их. Сосед явно выпивши. Он на год меня старше, росли с детства вместе: его отец работал водителем у моего отца, который очень помог этой семье, но почему-то после его смерти отношение соседей ко мне резко ухудшилось. Ни с того ни с сего начали дразнить меня татарином и вообще стали заносчивы, высокомерны. Я же недоумевал: почему? Потом выяснилось, что это мой дед по фамилии Балыбердин, родом из Вятской губернии, внушал им подозрения в «нерусскости». Хотя, как говорится, «чья бы корова мычала» – сам сосед был молдаванином. Но, как известно, национальность противника для людей не слишком развитых – лучший повод выразить свою неприязнь.

Вдобавок до приезда деда я частенько бегал в магазин по заданию соседки – купить что-нибудь из продуктов. А когда дед услышал, как меня в очередной раз посылала соседка за хлебом, он это запретил:

– Ты им не слуга.

В итоге у соседки зародилась неприязнь к нашему семейству на долгие годы. Ее, очевидно, задевало, что их сыновья не смогли даже восьмилетку закончить, а я – «безотцовщина» – в институте, и еще в каком! Видимо, соседка все время своим детям наговаривала на меня, так или иначе их подтравливала.

…И вот я сбегаю на эту площадку, начинаю от своего приятеля оттаскивать соседа. А он мне, конечно:

– Тебе, татарин, что тут нужно?! Тоже захотел?!

Но я их все-таки разнял. Пошел снова наверх, за пальто. Поднимаюсь и слышу вдруг – мне кричат:

– Сзади!

Поворачиваюсь – сосед уже занес кулак. Я тогда занимался в институте борьбой, а до этого боксом и машинально с разворота ему врезал – да так, что он пролетел весь марш и рухнул на площадку.

Но тут возле меня появился здоровенный мужик в белом полушубке (оказывается, они с соседом вместе пришли). Этот дядька, заступаясь за соседа, все-таки заехал мне в челюсть. Таким образом, они «восстановили статус-кво», и я больше в драку не лез, так как выполнил задачу – спас друга и отбился сам. Поэтому мы разошлись.

Позже выяснилось: дядька этот – лейтенант милиции, которому отец соседского парнишки, будучи завгаром, помогал построить дачу, бесплатно привозил ему стройматериалы. Заводил себе таким вот образом «блат» в органах.

Через день пришла мне повестка в милицию. Явился на допрос, в кабинете сидит тот самый лейтенант. Я поначалу и не узнал его. Он ведь уже в форме и вроде нормальный, солидный мужик. Говорит мне, на часы поглядывая:

– Ну давай, быстро рассказывай. Я же знаю, что это за сволочь, твой сосед. Мы самого его сейчас посадим. Ты главное, всё как есть расскажи.

Начинаю рассказывать – завязку, кульминацию, развязку, всю трехактную структуру драки, как во ВГИКе на сценарном учат.

В итоге лейтенант протягивает мне несколько листов протокола со словами:

– Всё, молодец. Теперь давай, здесь подпиши.

Читаю протокол, и как-то всё мне кажется – не совсем это мои слова. По ним как будто выходит, что я был во всем виноват.

Наблюдая за моей реакцией, лейтенант насторожился:

– Что такое?

– Да что-то как-то не совсем здесь.

Он сразу берет ручку:

– Да? Ну где тебе исправить? – И вздыхает: – Что ж, всё теперь переписывать?

И мне сразу неловко становится, что я хорошего человека заставляю делать лишнюю работу, переписывать всё заново. Зачем? Он же добра мне желает.

– Ладно, – говорю. – И так, наверное, пойдет. – Отдаю ему листочки. – Вот только в двух местах, неточности…

Он тут же их быстро исправил. И я всё подписал.

А в понедельник утром еду в электричке на учебу – в третьем вагоне, как обычно (ребята с нашего поселка всегда в третьем ездили). Сидим, балагурим, друг другу рассказываем – у кого как выходные прошли. Я тоже о своей драке, а потом о повестке в милицию рассказал. Здесь, конечно, все внимание – к моей истории. Один из попутчиков предлагает:

– Слушай, там в седьмом вагоне едет человек. Мы с ним иногда в карты играем. Так вот, он уже две ходки сделал. (То есть отсидел два раза.) Погоняло у него Пчеловод. Пойдем с ним посоветуемся.

Идем через вагоны, Пчеловода этого находим. Небольшого роста, средних лет мужик. Мой попутчик нас знакомит, просит проконсультировать меня.

– Ну рассказывай. – Пчеловод кивает снисходительно.

Я рассказываю, он, слушая, иногда уточняет детали. Например, я говорю:

– И он татарином меня обозвал…

А Пчеловод:

– Нет, стой. Это не оскорбление. Ты должен написать «татарская морда». Тогда это уже нарушение закона.

Продолжаю:

– И я ему в ответ шарахнул, опередил его замах…

– Опять не так, – сиделец говорит. – Ты написал «ударил»?

– Да, «ударил».

– Нет, это уже противоправные действия. Пиши «оттолкнул». Надо срочно переписать протокол, внести все исправления.

– А как?

– А так. Приди и скажи, что тогда я растерялся и всего не вспомнил толком, плохо себя чувствовал.

Говорю:

– Да как-то неудобно. Человек добра желает.

– Я тебе говорю – всё срочно надо переписать!

На следующую субботу меня снова повесткой вызывают в милицию. Уж тут я, заходя в кабинет, говорю сразу:

– Товарищ лейтенант, мне хотелось бы переписать протокол. Я растерялся тогда, чувствовал себя неважно… Все-таки там многое неточно изложено.

Он сразу же меняется в лице, кричит:

– Ах ты, сволочь! Думаешь, я тебя не посажу?! Еще как посажу!

Месяца два по выходным меня таскали на допросы. И дело мое было плохо.

Не сказав мне, мама поехала к прокурору района. Я узнал об этом много позже, как и о том, что сначала мама ходила к соседке – умоляла забрать заявление, но та отказала. Как же! Ведь именно она в моем детстве предсказывала, что я буду бандитом. Уж очень ей хотелось, видимо, чтобы этот прогноз сбылся!

Прокурором района была женщина. Мама стала ей рассказывать, какой я хороший, как бесстыдно меня оклеветали. А та с возмущением маме в ответ:

– Ка-ак?! Вот же, поступил еще один сигнал на сына вашего! – И бумажку достает. – Правда, сигнал-анонимка. Но, хотя и без фамилии, пишет житель вашего поселка…

– Что пишет?

– А что ваш сын организовал банду и терроризирует население!

Мама стала приводить свои контраргументы:

– Когда ему терроризировать? Он учится в Москве во ВГИКе. Причем учится на отлично, ленинский стипендиат.

Именно этот факт и стал решающим – прокуроршу он просто поразил.

Отдых на ВДНХ после лекции. Легендарный пивбар, который прошли многие поколения вгиковцев

– Как ленинский стипендиат? У меня дочь тоже учится в Москве, в университете. Так там на весь вуз только два ленинских стипендиата.

Мама подает ей подтверждающие документы:

– Да у меня он вообще один во ВГИКе ленинскую стипендию получает.

И у той в сознании мгновенно всё изменилось. Дело было закрыто. Мне (главное, маме, конечно) эта победа стоила двух месяцев жутких переживаний. Я одной ногой фактически уже стоял на подвеске состава, следующего в «места не столь отдаленные». И велика вероятность, что вернуться оттуда в ту жизнь, которая уже мне поблескивала, не смог бы.

А вот соседку нашу года через три за махинации в хозяйственном магазине, где она работала продавщицей, посадили. Еще через три года сел за кражу и ее сынишка.

Для меня это был суровый урок. А вывод я сделал один: надо серьезнее относиться к своим эмоциям, всегда вовремя притормаживать. Не пытаться отомстить обидчику.

Впоследствии много раз я убеждался в том, что, если человек делает подлость, жизнь сама его накажет. Только мы наивно хотим, чтобы наказание свершилось сразу, а жизнь делает это через какое-то время – все происходит как бы само собой, без связи с произошедшим ранее.

Как тогда и полагалось практически во всех институтах, с 1 сентября нас, студентов-первокурсников, отправили на картошку, где мы все перезнакомились, сдружились, быстро поняли, кто чего стоит… Возвращались в Москву, уже не разделяясь на актеров, режиссеров, гениев, простых, а все одной командой. «Картошка» была замечательным мероприятием, крайне полезным – и для дальнейшей учебы, и для работы в кино. Да и просто для жизни.

Стройотряд после первого курса

Впередсмотрящий стройотряда

Жаль, что сегодня никто на картошку не ездит. Чтобы как-то возместить ее отсутствие в жизни современного студента, я даже организовывал для первых курсов поездки с ночевкой в Госфильмофонд. Там учащиеся всех факультетов (будущие сценаристы, режиссеры, операторы, продюсеры, киноведы) по нескольку дней в начале сентября вместе смотрели кино, посещали общие занятия, и было заметно, как это сплочение в самом начале учебного процесса потом помогало ребятам сотрудничать в студенческих съемочных группах.

Возвращаясь к своей учебе, скажу, что уже в первые вгиковские дни с удивлением и радостью понял, что учиться здесь гораздо легче и увлекательнее, чем в техникуме – разбирать до ночи какие-то радиосхемы, чертить их на ватмане, осознавая, что всем этим, может быть, придется заниматься всю оставшуюся жизнь!

А теперь во ВГИКе к тому блаженному ощущению, что я овладеваю интересной профессией и знаниями, необходимыми для успеха в ней, прибавлялось еще восхищение простолюдина, у которого никого из родни ни в кино, ни в каком другом искусстве не было, но который ходит теперь по тем же коридорам, что и Сергей Аполлинариевич Герасимов с Тамарой Федоровной Макаровой, Сергей Федорович Бондарчук с Ириной Константиновной Скобцевой, Борис Бабочкин – кумир нашего детства, легендарный Чапаев, и многие другие знаменитости советского кино.

Помню, нас по студенческим билетам иногда пускали в Дом кино на премьеры. Не «члены Союза» попасть туда не могли, исключения делали только в тех случаях, когда не так много народу приходило на сеанс. Или мог провести с собой знакомый «член Союза».

Часто на премьеры приходили знаменитости – признанные мастера. И мы, студенты, смотрели кино вместе с ними! Это ли не чудо?!

Помню, когда первый раз я в Дом кино попал, сижу в фойе на втором этаже (взяли мы с однокурсниками по бокальчику пива, съели по бутерброду, на большее деньжат не хватило), вижу, поднимаются по лестнице под ручку Герасимов с Макаровой, и думаю: «Надо же, и я теперь здесь… Всё сделаю, чтобы нормально отучиться и выбиться в люди! Раздвинуть эти звездные ряды!»

Вообще, присматриваясь внимательнее к своим товарищам по ВГИКу, я стал точнее оценивать закономерности столичной жизни. Скажем, сам за себя говорил такой факт, что на нашем курсе было вместе со мной всего четыре человека, отслуживших в армии. Это из поступивших пятидесяти. Кроме нас, четверых «простых», как говорится, была только одна девчонка из Свердловска, поступившая по направлению киностудии с пятой попытки, а подавляющее большинство – всё юноши и девушки с известными фамилиями, чьи-то дети, чьи-то внуки из столицы или союзных республик…

Кто-то скажет «социальная несправедливость»? А я сказал бы проще – жизнь. Заметьте, это было в начале 70-х, в самом социально-справедливом государстве мира, где имущественный статус человека значил много меньше для его карьеры, чем сегодня. И тем не менее отчетливое разделение на тех, кто «равны», и тех, кто «равнее», уже было.

Кстати, сегодня уже мне, ректору ВГИКа, задают вопросы, особенно журналисты, о кинодинастиях, «семейственности» и тому подобном. А я отвечаю: «Ребята, ну о чем мы говорим? Династия врачей – это же здорово! Когда и дед, и отец, и мать были врачами и передают дальше свой опыт. А кинематографисты чем хуже?» Между прочим, если родители, даже самые влиятельные и известные, видят, что ребенок в их профессии никуда не годится, никогда не будут за него хлопотать. Они лучше всех понимают: если каким-то чудом их дитя отучится, в профессии он просто пропадет. Другое дело, что у нас в кино множество специальностей, и если тебя, например, больше тянет к технике, ты можешь по этой части продвинуться, стать звукорежиссером, монтажером, видеоинженером, овладеть цифровыми технологиями. Хотя в кино и это не вполне техническая сфера, а тоже творческая и художественная, лишь с элементами техники. Вообще в огромном мире кинопроизводства можно найти применение любым способностям.

Главное, на мой взгляд, чтобы работа была человеку в радость, интересна, увлекательна, захватывала его целиком, способствовала его саморазвитию и в каждом своем цикле имела какую-либо притягательную цель. А уж кино это или не кино – совсем не важно. Просто так сложилось, что в кинематографе переплетаются художественные, технические и производственные специальности, а яркий результат совместного труда – фильм – сразу востребован большим числом людей. Поэтому все любят кино!

Если работа тебя увлекает, ты порой забываешь о праздниках и выходных. Жаль, что в нашей жизни чаще бывает совсем по-другому. Когда-то, еще до поступления во ВГИК, я призадумался: вот у нас в газетах, по радио и по телевидению пропагандируется, что каждый труд почетен. Мол, если ты рабочий человек, это великая честь, неотъемлемое право и потребность советского человека. Но как же трудно совместить такие утверждения с живыми картинами «трудового подвига», которые я часто лицезрел на подмосковных дорогах. Вот бригада дорожных рабочих на жаре кладет асфальт, пылюга, копоть – ужас! Мужики матерятся, злобно сплевывают, вытирают грязный пот, то и дело присаживаются перекурить. Вечером, конечно же, выпьют… Нет, думаю, может, оно и почетно, но лучше этот почет как-то обойти. Вообще сомнительно, что кто-то с детства мечтает на жаре укладывать асфальт. Скорее, так складываются обстоятельства, ну и, конечно, у каждого свой характер. Кому-то нравится изо дня в день заниматься одним и тем же в заводском цеху, за баранкой автомобиля или за канцелярским столом, зато голова не забита ничем, вечером с легким сердцем можешь сходить на рыбалку, посмотреть футбол или пивка не торопясь попить с товарищами.

В первые годы юности я вообще не понимал смысла лозунга: «На работу, как на праздник!» И только когда стал во время учебы во ВГИКе проходить практику на студии, вдруг осознал, что эти рубленые слова с транспаранта могут выражать абсолютную правду! Настолько на студии мне было интересно. Такой разнообразной, многомерной, целеустремлённой была эта работа. Кинопроцесс, в котором я участвовал, оказался полон радостей, больших и малых. Съемочный день пролетал незаметно!

Отчасти именно из-за моей любви к многообразию жизни после ВГИКа я пошел не на «Мосфильм», где трудились тысячи человек, среди которых легко затеряться, а на «Центрнаучфильм». Там было, например, Географическое объединение, работая в котором и снимая короткометражки для телепередачи «Клуб кинопутешественников», можно объездить за год всю страну – с самых северных до самых южных точек и с самых западных до самых восточных.

Я и практику на «Центрнаучфильме» проходил, и по окончании института, в 1975 году, был принят в штат на постоянную работу. Чем хороша еще эта студия: там собирали маленькие съемочные группы, очень мобильные, не по 50 человек, как на художественных кинокартинах, создание которых затягивается на год-полтора. А здесь ты мог за три-четыре месяца снять научно-популярный фильм, например, о Кушке, самой южной точке СССР, а потом переехать на Северный полюс – снимать картину о полярниках. В этом было ощущение свободного полета…

Сначала работал администратором на научно-популярной картине «Григорий Александров и Любовь Орлова». К тому времени их слава уже потускнела. На студию приезжала степенная семейная пара со своими привычками и болячками. У Александрова случился инфаркт глазного яблока, и из-за этого странного диагноза съемки на время пришлось прервать.

Режиссеру Михаилу Каростину тоже было уже под 80. Как-то он пригласил меня и с восторгом поведал о придуманном им эпизоде. Дело в том, что Каростин где-то прочитал, как перед премьерой фильма «Веселые ребята» по улицам Москвы ходил ослик с тележкой, на которой были укреплены рекламные щиты, приглашающие на просмотр.

– Так вот, – сказал мне режиссер, – я не буду повторяться. Мы отснимем эпизод, чтобы за осликом шел с рекламой верблюд и, возможно, даже слон! Для начала найди мне верблюда. Срок – неделя!

Что делать, начал активно выполнять поручение. Поехал сначала в зоопарк, потом обзвонил все южные республики. Все бесполезно!

Кто-то порекомендовал обратиться к профессору в Тимирязевку – специалисту по верблюдам, но преподающему коневодство. Единственное, что он мне авторитетно посоветовал после своей часовой лекции об этих экзотических животных – не связываться с ними, поскольку верблюды капризны, непредсказуемы и склонны устраивать уличные беспорядки.

Короче, через неделю я с грустью доложил режиссеру, что не смог выполнить его задание. И услышал в ответ: «Володенька, совсем забыл вам сказать, что договорился сделать этот эпизод в анимации! Так что настоящих животных не требуется!»

Для меня это стало наглядным уроком в том, что на все фантазии режиссера надо реагировать, включая свои мозги. А я-то раньше удивлялся – почему опытные директоры фильмов на предложения режиссеров снять дополнительный эпизод сухо отвечали: «В сценарии и в смете не предусмотрено».

Мне быстро стали доверять должность директора съемочной группы. Это налагало большую ответственность, но и имело для меня особый интерес: по сути, вся организация кинопроцесса зависела от тебя, и, несмотря ни на какие препятствия, сбои, ЧП, ты должен был обеспечить съемки. Любой ценой! Об опытных директорах фильма ходили легенды, в мире кино мгновенно разносились истории об их находчивости и изобретательности. Вот одна из них: для съемок батальной сцены нужен был воздушный шар, который вовремя не успевали доставить по железной дороге. Так директор картины сам перелетел на этом шаре на съемки! Эта история передавалась из уст в уста, когда я учился во ВГИКе.

Вот другой случай. Снималась как-то батальная картина, кажется про Суворова. Надо было снять, как русские солдаты под огнем строят мост через пропасть. Так директор фильма затребовал у председателя местного колхоза немалую сумму: мол, не скупись, мы же тебе заодно мост построим!

Когда сдавались отчеты, в графе «непредвиденные расходы» директоры проявляли чудеса изворотливости. Нужно было писать обоснования по каждому пункту. Например, сдавал отчет директор научно-популярной ленты о геотермальных источниках на Камчатке. И написал в рапортичку сумму 50 рублей за «обеспечение бесперебойного температурного режима геотермального источника». 50 рублей по тем временам – серьезная сумма! Ревизоры это пропустили – деньги выплатили. Звучало научно, и никто не стал копать!

А чего стоит история, когда в одной из кавказских республик пригласили местных жителей сняться в массовке. В объявлении было написано: «Желающие принять участие в съемках, должны оплатить по 3 рубля с человека!» На съемки пришли сотни человек, целыми семьями. Сдавая директору по 3 рубля, они расписывались в квитанции, что оплата произведена. В результате вместо того, чтобы оплатить работу актеров массовки, директор получил с каждого из них по 3 рубля, да еще и удвоил эту сумму, поскольку отчитался перед студией, что массовке всё уплачено, приложив квитанции с подписями участников съемок. Обман обнаружился только через год, когда жители аула посмотрели фильм и не обнаружили себя в кадре. Возмущенные, они направили запрос на студию: «Как же так? За съемки оплатили, а в картине нас нет!..» Ревизоры стали разбираться и обнаружили печальную картину.

Вот еще одна «южная история». Директору картины предстояло срочно поселить в гостинице съемочную группу. Взяв литр коньяку, он отправился к директору гостиницы.

– Это лично вам передает Михал Ефимыч! – сказал киношник, вручая свой презент. – Столько хороших слов о вас я от него услышал. «Вот какие должны быть директоры отелей!» – он и всем так говорит. Очень хочет встретиться с вами и ждет, когда вы в Москву приедете.

Директор гостиницы недоумевает, но делает вид, что польщен и что прекрасно «Михала Ефимовича» помнит.

– А вы-то как здесь? По делу или на отдыхе? – задает наконец естественный вопрос, дань вежливости. А тому только этого и надо!

– Да вот, приехал со съемочной группой, – отвечает директор картины. – На недельку. Надо ваши замечательные виды снять. Вот только мест в гостиницах нигде нет… Впрочем, Михаил Ефимыч мне сказал, что, если будет трудно, прямо к вам! Мол, это такой человек, что обязательно поможет!

В итоге группа была заселена. А принес бы директор обычное официальное письмо с просьбой о заселении, результат был бы совсем другой. Тот сказал бы: «И рад помочь, да не могу. Мест нет, горячий сезон!» И коньяк не помог бы. У него самого этого коньяка хоть залейся. Он же – директор южной гостиницы! У него там бочки, а не литры…

Сегодня часто называют продюсером того, кто достал денег сумасшедших и начинает через губу указывать режиссеру, как снимать кино. Да еще навяжет свою жену или любовницу на главную роль… На мой взгляд, интересен и профессионален продюсер, умеющий решить практически любую нестандартную задачу, за которую и до него брались, да зашли в тупик. А он, учитывая человеческую психологию, особенности ситуации, применяя доступные ему подручные средства, взял и, как говорится, «всё разрулил».

Вот только один пример. На «Центрнаучфильме» хотя и редко, снимали художественные детские ленты. Как правило, с участием животных. Так, в 1977 году начали снимать детский фильм «Приключения Нуки», с обезьянками. Меня туда направили замом, но фактически я исполнял почти все функции директора, поскольку официальный директор картины, мой начальник, был уже старенький и не ездил в экспедиции. Помню, отправились мы из Москвы под Дмитров и четыре месяца в какой-то деревне там жили. Режиссер придумал сцену, в которой обезьянка попадает в пионерский лагерь, в столовую, сочинил какие-то незамысловатые перипетии… И вдруг ассистентка режиссера прибегает ко мне и сообщает, что директор пионерлагеря отказал нам в предоставлении столовой для съемок. Сослался на то, что у нас нет справки о здоровье обезьян из ветлечебницы. А у нас-то уже план горит. Надо завтра снимать!.. Я отправляю ассистентку к начальнику местной ветлечебницы. И тот тоже – ни в какую! Говорит, надо анализы специальные делать. (А это потеря нескольких дней минимум, сбой календарно-постановочного плана, неучтенные затраты из-за простоев группы!) Когда ассистентка принесла эту весть, режиссер жутко расстроился.

Кадр из фильма «Приключения Нуки». Автор – в центре

К нашей группе в экспедиции было прикреплено много транспорта, в том числе черная «Волга» с надписью по борту «Госкино СССР». Я приоделся – галстучек, костюм, сел в эту «Волгу»… Подъезжаем к ветлечебнице, у санитаров на крылечке спрашиваю:

– Как пройти к начальнику?

Они мне:

– Да вон он стоит.

Там перед зданием – большое, похожее на футбольное, поле для выездки лошадей, в центре стоят три человека, что-то обсуждают. Уточняю у санитаров, который из этих троих их начальник, и говорю водителю:

– Леша, а ну-ка с разгона вон к тем подъезжай! Виража три сделай вокруг них и резко тормози!

Ну, Леша – по газам, разгоняется, круги нарезает вокруг ветеринарного начальства… Вижу, они разговор прервали, растерялись, смотрят оторопело… Здесь нелишне напомнить, что тогда на черных «Волгах» разве что секретари райкомов партии или директоры крупных заводов могли ездить. Это сейчас иномарки повсюду, а тогда «Волга», дай Бог, одна была на иной подмосковный район.

Итак, водитель перед ними тормозит, выскакиваю с папочкой прямо к ним и строгим официальным тоном:

– Здравствуйте, товарищи! Вы директор?

– Я, – отвечает.

Протягиваю папочку со справкой о здоровье обезьянки и ручку:

– Подпишите, пожалуйста.

Он машинально подписывает.

– Спасибо, вы нам очень помогли! – жму ему руку и сажусь в машину.

Только тут он начинает приходить в себя, пытается спросить:

Автор с художником-постановщиком фильма в экспедиции на выборе натуры

– Простите, а что там?..

Но я уже «спасибо, спасибо!» и уезжаю – спешу обрадовать скорее режиссера.

В итоге сцена с обезьянкой в столовой была снята в лучшем виде и в срок. Чтобы поблагодарить директора и работников пионерлагеря, чьих детей сняли в массовке, мы закупили алкоголя и закуски – устроили небольшую вечеринку на прощание.

Когда выпили уже и закусили, конечно, быстро подружились с прежде неприветливым директором. И он простодушно у меня спросил:

– Как ты достал эту справку? Понять не могу!

Для начала я принял таинственный вид:

– В каждой работе есть… свои моменты. А что?

– А то, что мы с начальником ветеринарной службы – однокашники! За одной партой сидели. Я же сам его просил – не подписывать! Мне ведь эта ваша суета и киносъемка на хрен не нужна. Не дай Бог, обезьяна поцарапает кого-то или покусает. Отвечай потом за вас. Вот я ему и позвонил, предупредил, чтобы никаких справок киношникам не давал.

Ну что же, откровенность за откровенность, я рассказал ему о своей «спецоперации», мы посмеялись. Это лишь один пример «разруливания» тупиковой, казалось бы, ситуации. Небольшой эпизод, ничего грандиозного. Но из таких эпизодов и складывается успешная работа продюсера. Даже немного жаль, что всё это остается «за кадром» и зритель не может оценить все сложности кинопроцесса.

Этой режиссуре, комбинаторике, знанию человеческой психологии даже во ВГИКе не научат. Уж такой природный дар. Если он имеется, директору фильма или продюсеру всегда будет сопутствовать успех, он далеко пойдет. Не обладающие этими качествами или работающие строго по правилам в производственной сфере попросту не выживут, уйдут из нее довольно быстро.

Продюсеров сейчас много. Они и финансами владеют, и режиссера нанимают, кинопробы утверждают и весь состав съемочной группы. Главное же, продюсер должен понимать, что сегодня понравится зрителю, а что хорошо пройдет на фестивалях. Но у некоторых нынешних скороспелых продюсеров одна беда: профессии они не знают. В итоге начинают с позиций своей «вкусовщины», порою очень низкопробной, диктовать режиссеру. Но, во-первых, если ты не знаешь профессию, зачастую попросту не понимаешь смысла тех или иных режиссерских решений и даже не можешь с режиссером говорить на одном языке. А во-вторых, ты же заинтересован как продюсер из режиссера вытянуть его самобытность! Чтобы снят был не какой-то тривиальный фильм, похожий на сотни других! То есть должен помочь таланту проявить себя – создать свое, оригинальное произведение.

С другой стороны, всем продюсерам известно, что режиссерам свойственно «расползаться» по хронометражу, вместо полутора часов у них три часа получается. И конечно, продюсер здесь «должен считать» – и финансы, и время, и все прочее. Но режиссера нельзя обижать. Надо ценить его самолюбие, его талант.

Помню, продюсировал одну картину, все было нормально, мы с режиссером понимали друг друга, дополняли замечательно. В этом фильме была такая сцена: встречаются два пожилых человека, один – бывший прокурор, который в 1937-м несправедливо осудил второго, многих их общих знакомых подвел под расстрел. А на дворе перестройка уже, и между этими «старыми знакомыми» происходит жесткий разговор. Прокурору теперь, конечно, печально, что творил в свое время такие дела. Он пытается отчасти оправдаться, но собеседник не принимает его оправданий. Под гнетом вины прокурор тяжело поднимается, молча уходит, за ним закрывается дверь… Конец сцены.

И вот мы сцену эту смотрим, я говорю режиссеру: «Всё классно, но было бы неплохо, если дверь за прокурором закроется и на ее фоне… раздастся звук выстрела. То есть – совесть его догнала. И всем ясно, что он застрелился». Режиссер мне: «Да нет, что ты? Не надо!» – «А ты подумай…»

Проходит дня три, и он звонит мне, радостный, воодушевленный. Говорит: «Владимир Сергеевич, я тут такое придумал! Короче, наш герой уходит, дверь за ним закрывается – и выстрел!»

Я говорю: «Дружище, гениально! Классно ты это придумал!»

Так мы и сделали. Вроде бы и не обидно никому, и картине на пользу.

Кинопроизводство – вещь многосоставная, крайне сложная. Поэтому в самой успешной, казалось бы, директорской деятельности не обходилось без накладок. В том же фильме «Приключения Нуки» режиссер придумал дополнительную сцену. Обезьянка попадала в театр драмы во время спектакля «Отелло». Когда ревнивый мавр собирался уже придушить Дездемону, обезьянка вскакивала на ее ложе, начиналась суматоха, и трагический финал срывался. В Москве мы уже сняли, как актер, играющий Отелло, поехал на своем автомобиле в театр, как обезьянка запрыгнула незаметно в багажник его оранжевых «жигулей»…

А дальше нас ждал перерыв в съемках, актер был занят на театральных гастролях, наступила осень, и доснимать сцену пришлось в Краснодаре, который выглядел еще по-летнему. Вот мы приехали, начали готовиться к съемкам сцены, когда актер паркуется возле театра, не зная, что в багажнике его машины обезьяна. Срочно нужен оранжевый «жигуль»! И тут я столкнулся с неожиданной проблемой: оказалось, что в Краснодаре отыскать такой автомобиль куда сложнее, чем в Москве. В итоге пришлось просто выйти на дорогу в центре города и начать высматривать «жигули» подходящего цвета. Наконец-то вижу – едет, поднимаю руку, водитель – слава Богу – останавливается, я объясняю, в чем дело. Мы договорились, этот эпизод был благополучно снят… Но после нашей премьеры в Доме кино ко мне подошел зритель и сообщил: фильм у вас, конечно, замечательный, но, к сожалению, имеется неизвинительный ляп – отъезжает от дома артист на ноль первой модели, а подъезжает к театру на третьей! Как так? Я даже не знал, что ответить. С таким трудом отыскал в Краснодаре этот автомобиль, так радовался, что можем продолжить съемки… И был твердо уверен в идентичности оранжевых машин, ведь я тогда не разбирался в моделях! И еще не знал, что в зрительном зале всегда, даже на самой успешной премьере, найдется зритель более придирчивый и наблюдательный, чем все его соседи и съемочная группа, вместе взятые.

Вскоре студию «Центрнаучфильм» возглавил новый директор – прошедший обучение и стажировку за границей. Разумеется, он начал выстраивать работу студии по западному образцу. Аккуратист, непьющий, некурящий, педант в хорошем смысле слова и бывший спортсмен. Вскоре он «заприметил» меня (видимо, ему понравилось, как я веду свои проекты) и назначил заместителем начальника производства.

С этим повышением ощутимо прибавилось работы. Только представьте: с наступлением каждого лета у нас выезжало на съемки до 150 съемочных групп, надо было сформировать эти группы, спланировать их работу. Даже когда группы отправлялись в экспедиции, начинались постоянные «вводные»: то съемки срывались из-за погодных условий, то из-за «человеческого фактора», где-то был перерасход средств, где-то перебои с пленкой… Тысячи проблем.

Целый год я отработал в этой должности, а потом… стали происходить довольно странные вещи. Начальница производства, замом которой я был, попросила исполнять ее обязанности и одновременно замещать ее подругу, главного диспетчера. В этот напряженный период обе они вдруг решили отправиться на отдых к морю. То есть две эти пожилые тетеньки без высшего образования поставили меня исполнять их функции в течение целого месяца. Только потом я понял, что они начали побаиваться конкуренции и специально решили подложить мину замедленного действия. Полагая, что, если взвалить на молодого специалиста сразу две сложные должности, да еще в разгар съемочной страды, он не выдержит такой нагрузки и провалит дело. А главному диспетчеру еще положено каждый день проводить совещания, распределяя ресурсы на следующий день. Там всегда идут скандалы, потому что всего не хватает на всех. И я по наивности, из уважения к возрасту теток, взялся тянуть эту лямку.

Месяц действительно выдался жарким. На третий день, когда я проводил «диспетчерскую», разразился скандал в связи с нехваткой автомобилей для съемок. На следующий день вышел в 12 часов и переписал номера около двадцати машин, которые преспокойно стояли возле студии. Что же выяснилось? Опытные директоры картин заранее заказывали себе легковые автомобили, чтобы возить их и режиссеров из дома на студию, потом отвозить домой. А в это время не хватало машин для обеспечения съемок! Таким образом, я перераспределил все авто на следующий день. Естественно, директоры были очень недовольны ломкой многолетнего порядка.

На съемках не хватало ассистентов режиссеров (это уже по линии начальника производства). В то же время часть женщин, выполняющих какие-то другие обязанности, от секретарш до библиотекарей, числились ассистентами режиссеров.

И я предложил им:

– Будьте любезны отправиться на съемки.

В общем, за месяц по неопытности нажил себе множество недоброжелателей!

Вернувшись, начальница производства увидела, что съемки не сорваны, все идет без авралов, и поняла: надо принимать срочные меры. Она пошла к директору студии и наклепала на меня… Завершила свой рассказ о моих ужасных методах ведения дел таким образом:

– …Главное, он ведет себя со мной абсолютно нахально. Я приглашаю его в кабинет, начинаю говорить о том, что нам надо сделать, а он сладко потягивается и сообщает: «Эх, бабу мне бы сейчас!»

Когда наш директор-педант услышал эту невообразимую дикость, то просто в ступор вошел. Только позже узнал я в подробностях эту историю – разумеется, тогда директор ничего не объяснил. А просто, поскольку по приказу заканчивался мой годовой срок исполнения обязанностей, он вызвал меня и заявил:

– Ну, все-таки вы еще молоды, маловато опыта для такой важной должности. Поработайте пока директором фильма.

Было очень обидно. Но что делать, вернулся в съемочную группу, получив смолоду бесценный опыт «аппаратных игр».

Потом выпал еще шанс пойти на повышение. Как-то позвонил один из ведущих режиссеров студии, предложил встретиться. Человек талантливый, известный и при этом очень стеснительный. Заочно я много слышал о нем от другого режиссера, когда мы были вместе в экспедиции…

Встретились, часок пообщались. Он все мне какие-то вопросы контрольные задавал… Чувствую – прощупывает, а зачем – не пойму…

В конце говорит: «Ну что ж, о вас много хороших отзывов. Думаю, будем работать вместе».

Облегченно выдыхаю и в ответ: «О вас мне тоже рассказывали, даже о том, как вы хорошо поете».

Тут мой собеседник резко меняется в лице, краснеет и быстро прощается.

Через какое-то время встречаюсь с режиссером, с которым были мы на съемках в экспедиции. Он, оказывается, – уже в курсе нашей встречи, спрашивает: «Ну как? Договорились?»

«Да нет, – отвечаю. – Сначала все шло хорошо, а потом я ему сказал, что он хорошо поет, и разговор закончился. Помнишь, ты мне в экспедиции давал его бардовские песни послушать?»

Приятель рассмеялся: «Ну ты даешь! Совсем другой наш коллега хорошо поет, а этот с пением опростоволосился на премьере своего фильма в Доме кино!..

Пока показывали его картину, он волновался, сидел в фойе, потом решил выпить коньяку – пошел в буфет. А привычки к алкоголю не имел. Ну и когда вышел на сцену по окончании фильма под громкие аплодисменты зала, вдруг… запел. Надо сказать, что в исполнительском искусстве режиссер был не силен, поэтому скорее не пел, а повизгивал. Зал грохнул. Долго все покатывались со смеху!.. После этого он год в Доме кино не показывался! Чудак ты, в самое больное уколол».

Вот так я и не стал директором вновь создаваемого творческого объединения.

До сих пор, если попадаю впросак, с усмешкой говорю себе: «А еще вы хорошо поете».

Буквально через полтора-два месяца пожилой руководитель одного из творческих объединений, который всегда хорошо ко мне относился, предложил:

– Слушай, в Министерстве просвещения РСФСР есть отдел учебного кино. Там на пенсию уходит начальник. Не хочешь перейти туда?

Что ж, я решил попробовать себя в новой роли и перешел.

Чем больше всего запомнилась работа в Министерстве просвещения РСФСР? Там у меня появилась возможность писать заказные сценарии по тематике школьных предметов, что-то о самом учебном процессе, о том или ином выдающемся учебном заведении.

Помню, первый сценарий у меня назывался «Бессоновская школа-комплекс». Он был посвящен уникальной, новаторской школе в Белгородской области, где под одной крышей находились музыкальная, спортивная и общеобразовательная школы. Инициатива по созданию комплекса принадлежала председателю тамошнего колхоза-миллионера, Герою Соцтруда. Это был интереснейший опыт!

Поскольку сценарному делу на экономическом факультете меня обучали (конечно, краткосрочным курсом), я решил взяться за эту работу. Директор картины, по вгиковским установкам, должен был иметь представление и о сценарном ремесле, и о режиссуре, и об операторской профессии, включая знание всей кинотехники. Я и сегодня убежден, что современный продюсер должен знать основы всех творческих профессий в кино. Конечно, не для того, чтобы навязывать творцам свое видение фильма или подменять их в случае необходимости, а чтобы достичь максимального взаимопонимания с ними в процессе организации съемок и в другие периоды создания фильма.

Другой пример. Почти каждый оператор, когда подает заявку на съемочную технику, выписывает примерно в два раза больше оборудования, чем ему необходимо. Осветительной аппаратуры огромное количество, краны, рельсы и так далее. И вот, когда ты, ознакомившись с его списком, аргументированно говоришь: «Слушай, а это здесь тебе зачем?», как правило, он соглашается: «Да, можно обойтись». И ты совершенно спокойно, пройдя с ним по списку, сокращаешь половину. Даже давить на человека не надо. Спрашиваешь потом: «А зачем в два раза больше написал?». Он в ответ: «Так, вдруг пригодится». Но согласится он с тобой, только если увидит твою компетентность.

«Бессоновская школа-комплекс» стала сценарием полнометражной учебной картины. Научно-популярный фильм, длящийся около часа экранного времени.

Это был серьезный заказ, и я даже попросил одного режиссера, с которым на студии «Центрнаучфильм» работал на нескольких картинах, проконсультировать по этому вопросу. Все-таки это был мой дебют сценариста. Он говорит: «Бери литр».

Встретились, я жил тогда в коммуналке. Сели, выпили бутылочку, закусили. Наконец он спрашивает: «Ну, давай, чего там у тебя». Я рассказал. После некоторой паузы, он сказал:

– Пиши… «Бессоновская школа-комплекс» с птичьего полета!..

– Стоп, стоп! – говорю ему. – С птичьего полета – значит, вертолет мне нужен? Это же учебный фильм с малым бюджетом!

А он только улыбается:

– Ты не понимаешь, это не должно волновать сценариста. Может, потом оператор с крыши сарая снимет. Но у тебя должно звучать красиво.

И диктует дальше:

– «…Камера плавно с большой высоты снижается, потом переходит на вывеску «Бессоновская школа-комплекс»…

Короче, мы с ним литр употребили. Страницы три-четыре накатали, а дальше у меня и самого уже пошло-поехало. Особенно когда я фактологию набрал.

Но все-таки несколько вечеров мы посочиняли вместе у него дома, совмещая приятное с полезным. Мама у режиссера была очень интеллигентной женщиной. Приветливая, постоянно проявляла заботу, угощала чем-то вкусненьким.

Потом мы долгое время не встречались. Кто-то из бывших коллег сообщил, что этот режиссер заболел и умер.

Прошли годы, я уже работал в Госфильмофонде, и как-то мне приснился странный сон. Будто иду я по дороге, накатанной через вспаханное черное поле. Вдруг сзади машина – крытый фургон. Проголосовал, забрался в кузов. Смотрю: на лавочках по бокам – молчаливые бледные люди, а в самом конце у кабины – тот самый умерший режиссер. Понимаю, что еду с покойниками и что мне с ними не по пути! Выскакиваю на ходу, машина уезжает дальше. Только режиссер, выглянув из фургона, махнул рукой и крикнул: «Володя, помоги маме!»

На следующий день в суете сон забылся, да я и не придал ему никакого значения. Мало ли что может присниться, наверное, лежал неудобно.

Но примерно через неделю, проезжая мимо метро «Щёлковская», вспомнил вдруг, что здесь рядом квартира, где мы писали сценарий. Как-то сам собой всплыл в памяти номер телефона. Набираю и слышу знакомый голос матери режиссера. Спрашиваю, как жизнь, как дела… Оказывается, ей ампутировали ногу! Вдобавок она очень плохо видит!..

Напросился в гости. Заехал в магазины, накупил продуктов. Звоню в дверь – открывает полуслепая женщина, на табуретке с колесиками. Посидели, поговорили, попили чая. Особенно растрогало то, что она, пока меня ждала, кое-как почистила и отварила большую картофелину.

На прощание сунул под подушку все деньги, которые у меня были. После этой встречи неоднократно посылал этой женщине продукты.

Прожила она недолго…

Видимо, все-таки бывают вещие сны. Но каждое утро заглядывать в сонники и истолковывать их, думаю, не стоит.

Что же касается написания сценариев, то постепенно, как говорится, набил руку. Сочинял сценарии документальных, научно-популярных фильмов на самые разные темы. Дети малые спят, а я на кухне стучу потихоньку на пишущей машинке часов до пяти. Подрабатывал очень неплохо по тем временам.

А потом меня позвали работать в Союзкинофонд. При Госкино СССР создали такое всесоюзное объединение. Директором стал мой знакомый, бывший заместитель директора «Центрнаучфильма». Именно он и предложил мне новую работу. А я действительно за три года в Министерстве просвещения немного заскучал. По сути, чиновничья должность. Прежде, бывало, на студии человека в галстуке увидишь, думаешь – с какой планеты он свалился? А в Минпросе ежедневно следовало надевать костюм и галстук. Официоз въедался постепенно в плоть и кровь.

И я решил уйти. Конечно, на меня начальник Главка был сильно обижен. Ведь он обещал в дальнейшем сделать меня своим замом. Ты, мол, только старайся, работай. А тут прихожу и говорю, что хочу все же вернуться в большое кино.

Перед этим у меня было уже собеседование с начальником Главного управления кинофикации и кинопроката Госкино СССР (сокращенно ГУКК). Поэтому спокойно распрощался с минпросовским начальником… История на этом, к сожалению, не закончилась.

Начальник ГУКК поехал меня утверждать в Госкино, а в это самое время в другом кинематографическом объединении директор разругался с замом. Каким-то образом у них возник «непримиримый конфликт». А этот зам многоопытный был, уважаемый всюду, отмеченный наградами, званиями и так далее. То есть у начальства Госкино возникает проблема.

В итоге начальнику ГУКК говорят:

– Подожди ты с этим парнем все-таки… Нам того пристроить надо!

Так и решили. А я-то в Минпросе уже все мосты сжег! Да и не хотелось возвращаться. Твердо решил, что буду работать в кино.

Мой несостоявшийся начальник предложил мне:

– Слушай, у меня есть должность рядового редактора в отделе дубляжа, но там зарплата – 150 рублей всего. Хочешь, поработай там пока? Что-нибудь постепенно придумается…

А в Министерстве просвещения я получал больше двухсот… И все-таки решил стать редактором.

Первое время сидел практически за пустым столом (так мало было там работы). Разве что ходил – отсматривал с утра до вечера кинокартины вместе с представителем отдела, который оформлял разрешительные удостоверения. Хотя мог и не ходить, делал это, как говорится, «на добровольных началах».

Только через год меня перевели в Госкино. Причем не в Союзкинофонд, а сразу – заместителем начальника отдела репертуарного планирования. Для молодого специалиста это было большим повышением. А значит, мой интуитивный выбор был правилен!

Вообще та ситуация с неожиданным понижением в должности подарила мне сразу несколько «уроков жизни». Вот один из них:

Регистрация брака. Сельский совет. Станция Волоколамская. 14 апреля 1979 года

Раньше, приходя домой с работы, я за ужином всё-всё, что случилось за день, подробненько своей жене рассказывал. Казалось бы, а что такого? Ведь все жены спрашивают: ну как день прошел?.. Я женился в 29 лет, моей избраннице тогда только исполнилось 20. То есть в житейском плане Елена была куда менее опытна. И когда возник у меня этот «провис» с Союзкинофондом, в общей компании один приятель стал надо мной подсмеиваться: вот, мол, какой интересный человек среди нас – взял и собственной рукой себе зарплату урезал на сотню.

Вижу, моей жене обидно это выслушивать, переживает…

Сделаю тут отступление. Для меня в ту пору идеалом были жены декабристов. Хотел полностью доверять супруге и жить так, чтобы она доверяла мне. Надо сказать, за сорок с лишним лет я ни разу не пожалел о своем выборе. Счастлив, что именно так сложилась моя семейная жизнь. И благодарен супруге за это!

Автор забирает супругу Елену и первенца Антона из роддома

Сыновья – Андрей (4 года) и Антон (9 лет)

Все эти годы работа стояла для меня на первом месте. Елена была вынуждена уйти из школы, где успешно преподавала русский и литературу, и сосредоточиться на воспитании детей. Сыновья выросли у нас прекрасные, честные и трудолюбивые. Я, конечно, принимал, как мог, участие в воспитании. Главное, внушал им принцип: никогда не врать. Всегда выполнять обещания! И сам старался подавать пример.

Вспоминаю случай. Мы жили тогда в Балашихе. Обычно я возвращался с работы поздно вечером. Как-то еду от метро «Щелковская» на последнем автобусе. И вдруг вспоминаю, что утром обещал младшему сыну купить шоколадку! Что делать? Все магазины закрыты, единственный вариант – киоски на трех вокзалах. Вышел из автобуса, доехал на метро до Комсомольской площади. Быстро купил шоколадку и, так как общественный транспорт уже закончил работу, еле-еле наскреб денег на такси. Вернулся домой ночью и положил обещанный гостинец спящему сыну под подушку. С утра его ждал сюрприз…

Вспоминаю и другой случай. По субботам мы с сыновьями, одному из которых тогда было лет 10, а другому – 5, ездили из Балашихи в Москву за продуктами. Как-то зашли в гастроном, где в рыбном отделе продавались живые карпы. Мне завернули одного покрупнее.

Счастливое семейство на пороге нового тысячелетия. Праздничный вечер в Доме кино

Семья на отдыхе

Когда вышли, младший сын спросил:

– А рыба так и будет живая?

Отвечаю, что можно попробовать. Была весна – почти весь снег растаял, только около деревьев оставался грязный лед. Я отколол несколько льдинок и положил в пакет с карпом.

Дома мы сразу набрали в ванну воды. И спасенный карп резво поплыл… Он прожил в этом бассейне четверо суток! Сыновья часто подходили, наблюдали, как он нарезает круги, сыпали ему хлебные крошки. Некомфортно было только супруге, которая не могла прополоскать белье и принять ванну. В конце концов она поставила вопрос ребром, сказав, что пора карпа использовать по назначению – почистить и зажарить. Сыновья сильно расстроились, младший заплакал.

Семья на работе (крайняя справа – сестра жены Вера)

Тогда я принял решение. Предложил детям одеться, положил карпа в пакет, мы вышли на улицу… Уже стемнело. Рядом протекала река Пехорка, еще замерзшая у берегов, но уже освободившаяся ото льда посередине. Я осторожно подошел по льду как можно ближе к темной воде и легким броском выпустил в нее живого карпа. Сыновья были счастливы! Жена тоже довольна. Когда мы вернулись, ванна уже блестела чистотой, отмытая ароматным шампунем.

Был и такой элемент воспитания. Когда старший сын перешел в выпускной класс, на каникулах я устроил его рабочим в Госфильмофонд, в отдел капитального строительства. Своего заместителя попросил нагружать нового сотрудника заданиями по полной программе. Вместе с другими рабочими сын целыми днями таскал кирпичи, месил цементный раствор, копал котлован под фундамент. По вечерам возвращался уставший от такой нагрузки. По окончании «трудового периода» ему выплатили небольшую зарплату. Спросил его:

– Как тебе думается, лучше работать головой или руками?

– Конечно, головой! – был ответ.

– Тогда учись хорошо и поступай в институт.

Так оно и случилось. Через пять лет подобное пришлось испытать и младшему. Немудрено, что он тоже выбрал работу головой. Стал студентом ВГИКа.

Вместе с тем я убежден, что опыт общения с рабочим людом привил моим сыновьям уважение к этим профессиям и пригодился в дальнейшем – когда оба стали руководителями коллективов. Первой записью в их трудовых книжках значится «рабочий».

Ещё до окончания киноинститута надо было думать, куда сыновья пойдут работать, как сложится их карьера. Понимая, что золотые прииски и нефтяные скважины вряд ли появятся в собственности нашей семьи, решил помочь им получить опыт в профессии. Ведь институт дает в основном теоретические знания, а умение работать по специальности быстрей приобретешь, когда занимаешься конкретным делом – съемками фильмов, организацией творческого процесса, реализацией готовых кинопроектов и многим другим. Поэтому я начал передавать сыновьям свой накопленный десятилетиями опыт, создав маленькую семейную кинофирму, в которой старший сын Антон стал директором, а супруга, окончив курсы, – бухгалтером. Целый год они работали с нулевыми достижениями, но потом пошли заказы и деньги за них. К окончанию вуза Антон уже имел опыт продюсера и сразу был приглашен на должность генерального директора солидной компании, производящей фильмы и телесериалы.

Через несколько лет этот путь повторил и младший сын Андрей. Сегодня сыновья – серьезные профессионалы в культурной отрасли. Как бы дальше ни сложилась их жизнь, с такими опытом и умением они всегда заработают. Нельзя не добавить, что они продолжили не только мое профессиональное дело, но и уже подарили нам с супругой 6 внуков и 3 внучки – весьма приумножив род Малышевых! Причем один из внуков, Степан, учится уже на 2-м курсе во ВГИКе, закрепляя тем самым за нашей семьей славное звание кинодинастии!

Автор с членами семьи во Французском посольстве во время награждения автора орденом. Слева направо – Ирина, супруга Андрея, сын Андрей, внуки Владислав, Степан, супруга Елена, сын Антон, его супруга Наталья

Но вернемся к ситуации с потерей в окладе. Больше всего меня расстраивало то, что жена была огорчена. После этого я раз и навсегда решил: не буду рассказывать близким ни о каких коллизиях своей карьеры, чтобы их не волновать. Так и повелось, на все вопросы отделываюсь общими словами. Позитивно, вежливо и ни о чем. Спасибо, мол, нормально, ничего особенного… Такой вот жизнь преподала «урок житейской мудрости».

Впрочем, не заставили себя ждать и другие уроки.

Буквально через пару месяцев, как начал я работать в Госкино, прохожу мимо Министерства просвещения… Вдруг подумалось: дай зайду, навещу сослуживцев, все-таки три года с ними работал, они ко мне, в сущности, очень хорошо относились… Что ж, зашел, проведал, иду по коридору назад, вижу – дверь в кабинет начальника открыта, он – за своим столом, никого больше.

Решил заглянуть – поприветствовать его, а заодно извиниться. Принял он меня неожиданно тепло. Поговорили, объяснились… Начальник прямо оттаял, заулыбался. Да и мне ощутимо легче стало – ведь я от этого человека три года видел только добро.

Но вот что интересно. С тех пор прошло буквально два-три месяца – и вдруг заболел мой первенец, годик ему был. Сильно простудился где-то, начал приступами задыхаться. Мы в Тучково тогда жили – а какие там врачи? Отвезли жену с сыном на скорой в Рузу… И я вспомнил вдруг, как мой бывший начальник, к которому летом мириться заходил, несколько раз при мне звонил главврачу областной больницы, просил помочь кому-то… Кинулся к нему: «Помогите! Сын тяжело заболел!» (Причем нисколько здесь не преувеличивал, чувствовал, что может быть самый печальный исход.) Вскоре профессор из московской больницы, «светило» по легочным делам, перезвонил сначала мне, потом – лечащему врачу в Рузу, расспросил обо всем, проконсультировал, фактически назначил курс лечения. Сказал, что, если будет ухудшение, он сам приедет…

И сын пошел на поправку. Когда он выздоровел и немного окреп, отправили его в подмосковный легочный санаторий на месяц. И тьфу-тьфу-тьфу – сорок лет уже прошло, сын здоровый, спортивный мужчина, отец шестерых детей. Тогда сужение трахеи, что ли, у него произошло после простуды.

Этот случай мне послужил еще одним поучительным «уроком жизни». Всегда, при любых разногласиях с людьми (в том числе с начальством и с подчиненными) следует быть сдержанным и осмотрительным в поступках и словах, никогда не доводить до конфликта, не давать волю эмоциям. А если уж не сдержался, наговорил сгоряча кому-то дерзостей и глупостей – поостынь: был неправ, пойди и извинись, восстанови человеческие отношения. И не для «перестраховки». Прежде всего для душевного равновесия – в себе и в другом человеке. То есть в людях, в мире.

И сыновьям, когда они только входили в профессию, я говорил: в аппаратных играх не бывает окончательных победителей. Иногда всё вроде бы «железно» и навечно решено, а малость подождешь, смотришь – снова всё переменилось. И еще не раз перевернется с ног на голову, и обратно.

Также в качестве яркой иллюстрации приходит на ум история, которая случилась со мной в самом начале 90-х. Тогда, возглавляя Госфильмофонд, я добился его отнесения к «особо ценным объектам культурного наследия России». Председатель Госкино, с утра услышав по радио, что Верховный Совет вынес постановление отнести Госфильмофонд к этой почетной категории, не на шутку рассердился. Ведь данное решение означало, что финансирование Госфильмофонда будет осуществляться напрямую из Минфина, а не через Госкино. По сути, это означало нашу независимость. Поэтому понравиться там это не могло.

А между тем Госфильмофонд – крупнейший киноархив мира. Со своим неоценимым наследием, с большим международным авторитетом. И вот он, с моей легкой руки, из-под «крыши» Госкино отчалил. Отныне директор фонда не был подчинен начальству Госкино и назначался председателем Правительства РФ. При этом зарплаты у наших сотрудников выросли на 50 процентов!

Конечно, кое-кто в Госкино был этим фактом сильно раздражен. На какое-то время контакты с ними прекратились… Проходит месяц. Думаю, дай-ка в Госкино заеду.

Приезжаю, захожу к председателю и после нескольких дежурных фраз напрямую ему говорю:

– А на что вы сердитесь? Вот посмотрите – Госкино получает на весь кинематограф разве что 20 процентов от необходимого бюджета, который вы у государства запрашиваете. А с нашим уходом с вас снята нагрузка хотя бы по Госфильмофонду. То есть вы не просто ничего здесь не теряете, а приобретаете скорее! По всем другим вопросам, смею вас заверить: пока я там работаю, а вы – председатель Госкино, всегда будем идти навстречу. Что ни посчитаете необходимым от Госфильмофонда получить, всегда получите. И вообще все вопросы решим. Никакого зазнайства после получения самостоятельности у меня нет. Мы с вами кинематографисты, давно в этой профессии, всегда поймем друг друга.

В этой доброжелательной, миролюбивой тональности и прошел весь разговор. Потом даже поужинали вместе.

И что бы вы думали? Через какие-то четыре месяца выходит новый закон, который обязывает каждую федеральную организацию внести в свой устав определенные изменения. Вся закавыка для нас была в том, что проект нового устава должен был направлять в правительство председатель Госкино. Тем самым он получал право вычеркнуть всю нашу самостоятельность.

Но, когда я приехал с этим видоизмененным уставом к председателю, он подписал его без лишних слов. Не приди я тогда с миротворческой миссией, не установи контакт – и через четыре месяца одним росчерком пера были бы сокрушены независимость и благополучие Госфильмофонда! Мало того что председатель Госкино вернул бы Госфильмофонд под свой контроль – там был бы назначен другой директор.

Подобные «уроки жизни» недвусмысленно говорят о том, что свою гордыню всегда следует обуздывать. Этот расхожий в России порыв: «Да плевал я на всех!» – ни к чему хорошему не приводит.

Вспоминается еще такой случай. В должности замначальника репертуарного отдела Госкино СССР мне приходилось вести административную работу – готовить всяческие документы, приказы, проекты постановлений… А кроме того, отвечать на письма трудящихся. На протяжении 7 лет необыкновенно пространные письма присылал нам один инженер из Свердловска. Раз в неделю получали от него послание страниц на двадцать. Например, такое: «Вчера я посмотрел американский фильм, а там еврейская актриса! Как вы могли допустить, чтобы такой фильм попал на советский экран?! Вы что, других серьезных лент ниоткуда уже не получаете?!» И еще двадцать страниц подобного бреда. Но мы были обязаны отвечать на все письма. В конце концов, повинность готовить ответ кинолюбителю из Свердловска была разделена между несколькими отделами. Неделю на его письма отвечал один сотрудник, вторую неделю – другой…

Разумеется, мы сделали в Свердловск запрос. Нам ответили, что автор писем давно под наблюдением психиатров, но не опасен для окружающих. Работает инженером. Пришлось снова отвечать на письма неопасного сумасшедшего. А попробуй не ответить! За это тогда сильно наказывали, вплоть до увольнения с работы. Шел 1983 год, период «развитого социализма», никакой горбачевской перестройкой пока и не веяло. Но как-то, когда в очередной раз до меня дошла очередь отвечать инженеру, подумалось – ну задолбал, и так много работы! – сунул письмо в нижний ящик стола и забыл про него. Вроде бы ничего – тишина… Месяца четыре прошло, но вот иду от метро на работу, летний день такой хороший, солнышко, настроение отличное… и вдруг вспоминаю про это письмо. То есть вспоминаю, что так и не ответил. Придя на работу, сразу письмо нахожу, буквально за 15 минут (чистая импровизация!) накатываю ответ на страницу. Завершаю благодарностью кинолюбителю за столь внимательное отношение: мол, ваши предложения и замечания, конечно, будут учтены, желаем вам успехов и того-сего… Запечатываю в конверт, отправляю.

Проходит день, приезжает из Госкино начальник Главка, сразу вызывает меня. Он уже навел справки, кто должен был на письмо инженера ответить. Выясняется, что этот товарищ, не получая от нас долго ответа, настрочил письмо в ЦК КПСС, те, в свою очередь, сделали запрос председателю Госкино СССР. А тот уже поинтересовался у нашего начальника Главка: что у вас там за ерунда?!

Хоть это и покажется сегодня кому-то смешным, но так было! Если ты готовишь справку в ЦК и пропустил букву или ошибся с падежами, мог вылететь с работы моментально за невольную описку. Вот почему меня сегодня просто умиляет, когда мне поступают иногда послания, где путают отчество или неправильно указывают должность. Я думаю: ребята, ну откуда же вы беретесь, такие дурачки? Подаете письмо с просьбой – неужели вам совсем неважно, какое оно произведет впечатление? Ладно, такие, как я, улыбнутся и все-таки вникнут в ваш вопрос, а какой-то чуть более нервный, придирчивый или спесивый начальник это письмо сразу выбросит. «Если просителям лень даже узнать, как меня зовут и как грамотно звучит моя должность, мне-то зачем на них тратить время? Тем более что сразу видно – люди безответственные, легкомысленные». И эта логика вполне понятна.

Поэтому нас муштровали, будь здоров. Прежде чем отправить справку в ЦК, ее нужно было завизировать у замначальника отдела, потом – у начальника отдела, затем – у замначальника Главка. То есть несколько раз эта справка редактировалась, буквально вылизывалась, потом поступала к начальнику Главка, и только после этого ее везли к зампреду.

В итоге начальник Главка говорит мне:

– Слушай, что за проблема у тебя с тем психом из Свердловска? Запрос из ЦК пришел, срочно ответь!

Говорю:

– Я ответил.

– Как ответил?

– Как на духу, ответил!

– Вот как… Ну-ка, напиши об этом справку и к ней приложи копию твоего ответа!

Тут же пишу, что на письмо из Свердловска мной дан ответ и копию ответа прилагаю. Единственное, в чем слукавил, – не проставил число… И всё прокатило. Меня не уволили, даже выговора не получил, но из этого случая вынес очередной урок: если вдруг ни с того ни с сего, беспричинно, казалось бы, в твою голову приходит какой-то сигнал, даже не связанный с тем, чем ты сегодня занимаешься, – нельзя от него отмахиваться. Я еще неоднократно в этом убеждался. И старался своевременно на эти сигналы реагировать.

Уверен, подобная интуиция есть у каждого. Но не все и не всегда принимают ее во внимание. Вот и у меня однажды случилась промашка.

Середина 80-х. В составе делегации от Госкино СССР должен был вылететь в Северную Корею для покупки бессмертных шедевров северокорейского кино. Но перед самым вылетом заболел ангиной. Причем заболел очень сильно. Температура от 39 до 40 держалась. Позвонил коллегам, предупредил, что лететь не смогу. На что мне ответили: «Если ты не полетишь, то больше тебя в состав заграничных делегаций включать не будут. Потому что сгорит билет, на который потрачена валюта. И твоя карьера во многом будет закончена».

Жена начала делать уколы, сбивать температуру. Горло болело адски, практически не мог ни глотать, ни толком говорить. К вечеру удалось сбить температуру до 37°. Тем не менее понимал: лететь невозможно, очень рискованно. Решил, пока нет особо высокой температуры, съездить на такси в аэропорт и отдать билет коллегам. Перед самым выездом, когда такси уже было заказано, температура снова поднялась выше 39, и я сказал жене: «Срочно делай мне очередной укол!» Сначала она возражала, понимая, как это опасно, но все-таки взяла новую ампулу. От волнения согнула иглу, только со второй попытки укол сделала.

Минут через сорок температура снизилась, и я сел в такси. Надо сказать, от Балашихи до Шереметьева – не ближний свет… В аэропорту, найдя своих, сразу начал объяснять старшему группы, что уже сильно разболелся и, к сожалению, лететь не могу… На что он резонно возразил:

– Уж коли ты доехал до аэропорта, глупо поворачивать на полдороге! Подумай сам, сейчас ты будешь возвращаться часа три, а это почти половина пути до Кореи. Давай собери волю в кулак, полетим!

Проявив не столько волю, сколько слабоволие (как понимаю теперь), поднялся на борт самолета. Упав в кресло, сразу попросил стюардессу принести теплого чая с лимоном. Так и «гонял чаи» всю дорогу…

Прилетели в Пхеньян только утром. Нас поселили в шикарный отель на каком-то острове, специально построенный для иностранных делегаций, покормили. Всем предложили отдохнуть с дороги. Как только старший нашей группы сообщил им о моей болезни, принесли каких-то корейских лекарств, в виде шариков (видимо, что-то из трав), и я принялся их глотать. Таким образом, день продержался. Под вечер, когда мы расстались и разошлись по своим номерам, надо сказать, очень роскошным, опять проглотил перед сном очередной шарик и лег в кровать…

Но буквально часа через три, в середине ночи, проснулся – горло болело ужасно, сглотнуть было почти невозможно, я весь горел… В комнате было не то чтобы темно – шторы не задернуты, стоял такой серый полумрак…

И вот лежу на огромной кровати, метра три в ширину, с открытыми глазами. Немножко приподнялся на подушке, прислонившись к спинке. Вдруг (причем я всё прекрасно сознаю) отворяется дверь, входят по трое двумя рядами женщины – все в длинных темно-коричневых платьях с белыми воротничками и в заостренных белых головных уборах. Наверно, в каких-то иностранных фильмах таких видел, поэтому сразу понял, что это католические монахини. Вошли они с зажженными свечами в руках, комната наполнилась их заунывным пением. Три монашки сели на кровать с одного края, три – с другого. И старшая их группы сказала: «Сейчас мы будем тебя отпевать».

Начинаю понимать, что это, видимо, последние минуты моей жизни. Готов поклясться – это был не сон и не мираж. Даю сто процентов! Я видел отчетливо все детали комнаты, чувствовал запах свечного воска. Даже для проверки ущипнул себя…

Монашки продолжают петь, а у меня – одна мысль: если они свой псалом допоют, отойду в мир иной. Собравшись с последними силами, всем напряжением воли, перекатываюсь по кровати и сползаю на пол. Встаю на колени, начинаю молиться (хотя и не знал тогда ни одной молитвы – как-никак был коммунистом). Тем не менее своими словами, как получается, обращаюсь к Господу и умоляю, чтобы Он исцелил меня, оставил в живых. Чудесное дело! Как только я начал молиться, монашки исчезли… Завершив молитву, вскарабкался на кровать и провалился в забытье.

Утром проснулся весь мокрый от пота, чувствуя себя вполне здоровым. Глотнул – абсолютно нормальное горло. Очевидно, тот нарыв в гортани, который мучил меня, ночью лопнул, сразу стало легче. Температура упала, осталась только слабость… Пять дней, что мы там пробыли, я уже активно работал, отсматривал корейские кинокартины, участвовал во всех обсуждениях, ездил на экскурсии и благополучно вернулся домой.

Если кто-то из скептиков или записных циников скажет, что всё это я выдумал или увидел в бреду, уверяю: это было реальностью! Вообще, думается, в жизни каждого происходили подобные случаи. Не часто, конечно, может быть, два или три раза за всю жизнь, но наверняка происходили. Эти моменты труднообъяснимы с точки зрения сегодняшних научных знаний… Почему бы не предположить, что существует и другой мир, до осознания которого нам еще предстоит дорасти.

Но, как говорил Генрих Гейне, «предоставим небо ангелам, а сами обратимся к земле». Вот и мы вернемся на перестроечную советскую землю 1985-го, которую уже возглавил Михаил Сергеевич Горбачев, а стало быть, спасения советской стране не было. Впрочем, все мы этого еще не знали.

После поездки в Северную Корею меня стали регулярно посылать на закупки фильмов и в другие соцстраны. Помню, прилетела наша небольшая делегация из трех человек в Варшаву.

Обычно руководителем в таких командировках назначали зампреда Госкино, а в этот раз он по каким-то причинам полететь не смог. Вместо него направили главного инженера Главка, который хорошо разбирался в технике, но отнюдь не в киноискусстве. Отсмотрели с десяток польских картин и ничего интересного для проката в СССР не отобрали. Была, правда, одна увлекательная комедийная лента под названием «Сексмиссия». Прекрасные актеры, много красивых девушек, легкий юмор…

Но название! Посоветовались втроем вечером в номере и все-таки уговорили руководителя подписать протокол закупки. По правилам о результатах необходимо было доложить в российское посольство. Зашли к советнику по культуре. Встретил он нас показательно радушно, угостил чаем, сам закурил: «Ну, рассказывайте, что купили». Наш главный инженер начинает перечислять названия, доходит до «Сексмиссии»… советник застывает, молча докуривает сигарету, от нее прикуривает другую. Слова вымолвить не может, заклинило. Видно, просчитывает, когда его уволят за недосмотр. Тут я нарушаю тишину:

На встрече с младшим сыном короля Югославии (в центре), вернувшимся из Англии на родину, и директором югославского киноархива. Белград, начало 90-х

– Да вы не волнуйтесь. В договоре написано, что в соответствии с требованиями советского проката мы имеем право внести в оригинал изменения. Поэтому название будет другое, и вырежем пару диссидентских фрагментов…

Представитель посольства выдохнул, расслабился и дружелюбно, с обворожительной улыбкой произнес:

– Ну что ж!.. «Сексмиссия» так «Секмиссия»!

Картина в нашем прокате вышла под названием «Новые амазонки», собрала в прокате 40 миллионов зрителей и помогла выполнить план по сборам. Конечно, мы рисковали попасть под каток. Помогло то, что уже наступила перестройка.

Сейчас нет-нет да и покажут эту ленту по телевидению в оригинале…

Вообще в те перестроечные годы было множество курьезных случаев.

Так, Горбачев по всей стране объявил борьбу с пьянством – и практически каждый начальник считал своим долгом проявить инициативу «на этом фронте». Игрались смешные безалкогольные свадьбы, на банкетах официанты разносили по столам коньяк, виски и вино в чайниках. Гости степенно маленькими глотками прихлебывали из чашек крепкие напитки.

В кино были свои забавы. Создали комиссию, которая вынесла вердикт о необходимости вырезать из фильмов эпизоды с употреблением алкоголя. В список попало более ста картин, в том числе и «Судьба человека», где в одном из эпизодов главный герой, находясь в концлагере, выпивает перед немецкими офицерами несколько стаканов водки, не закусывая.

Во все прокатные конторы Советского Союза были разосланы разрешительные удостоверения с требованием покромсать пленочные копии.

Вспоминаю и другой случай. Режиссер Михаил Швейцер снял в 1987 году художественный фильм «Крейцерова соната» по произведению Л.Н. Толстого. Все бы ничего, только в одном из эпизодов главный герой называет героиню б…дью! Мат на экране! А что начальству делать? Ведь цензуру отменили! Попробовали уговорить режиссера – тот ни в какую. Причем, его отказ был весьма аргументирован: Швейцер предъявил дореволюционные издания Льва Николаевича, в одном из которых было напечатано «бл…», в другом, правда, – «шлюха», но первое явно художественнее. Пришлось выпускать порядка тысячи копий картины по стране с этим сочным словом. Естественно, через месяц в ЦК КПСС посыпались письма возмущенных зрителей. Мол, классику матом опошляют.

Кое-как убедили Швейцера – он согласился на замену. И вновь заказывается на копировальной фабрике тысяча переозвученных фрагментов со «шлюхой» и рассылается кинопрокатным конторам с сопроводительным прокатным удостоверением. В нем дается указание вырезать из копий фрагменты со словом «бл…» и заменить на новые, с более нейтральной лексикой.

Прошло ещё три месяца, картину зритель смотрит неактивно. Швейцер в письме в ЦК объясняет это тем, что слово «шлюха» в центральном эпизоде эмоционально не воспринимается и требует восстановить первоначальный вариант. Во избежание публичного скандала чиновники соглашаются. Опять печатаются новые фрагменты, рассылаются для замены на места вместе с прокатными удостоверениями. К этому времени фильм уже практически показали кинотеатры всей страны, одни со словом «бл…», другие – со «шлюхой».

Так что перестройка коснулась всех!

С однокурсниками – слушателями Высшей партийной школы, факультет журналистики. Автор – второй справа. 1987

С 1985 по 1987 год я отучился в ВПШ (Высшей партийной школе) при ЦК КПСС на факультете партийной журналистики. Любопытно, как там оказался. Новый начальник Главка приехал к нам из Белоруссии. Бывший директор киностудии «Беларусьфильм». Хороший мужик, ни малейшего чванства, в обращении очень простой (хотя в таких чинах и с такими наградами, что будь здоров!). Ко мне и к моему начальнику отдела по-товарищески относился… Как-то приезжает и рассказывает:

– Госкино получило разнарядку – направить трех человек в Высшую партийную школу. Кандидатам должно быть не более 35 лет, – и кивает на меня: – Тебе как раз 35. Поступай.

Отвечаю:

– Да вы что? У меня двое детей.

А он так спокойно:

– Слушай, ты съезди – узнай для начала, какие условия? Во-первых, там, говорят, зарплата сохраняется. И вообще, не для печати говорю: наступают какие-то мутные времена.

А он был опытный партиец, опасность чуял за версту.

– Поверь, Володя, – говорит, – лучше тебе отсидеться там. Я, по крайней мере, настоятельно советую.

Что ж, отправился я в ВПШ, всё разузнал. Действительно, среднюю зарплату на время обучения сохраняют. Даже с премией. Мало того, поскольку я жил в Балашихе, хотя это и ближнее Подмосковье, мог быть причислен к иногородним и получить место в общежитии. А это двухкомнатная квартира с городским телефоном. Конечно, чего не пойти, тем более когда-то сам хотел поступить на журналистику…

Заканчивал я ВПШ уже заочно. Причиной этому был тот же начальник Главка. В 1987-м он мне сказал:

– Знаешь, у меня уходит руководитель отдела по контролю за репертуаром. Должность ответственная, с идеологией связанная. А ты как раз партийную школу заканчиваешь. Так что милости просим – давай возвращайся.

Этим отделом выдавались так называемые «разрешительные удостоверения» на фильмы для показа во всех кинотеатрах страны. Некоторые картины, по особым причинам, такие разрешения не получали.

Не назвал бы эту работу интересной, но в чем-то для меня она была полезна: приходилось смотреть по 3–4 художественных фильма в день. И в течение нескольких лет я насмотрелся столько – от неумелых, занудных, «идеологически выдержанных» картин до шедевральных, что при просмотре очередной киноленты в памяти сразу выскакивало 5—10 аналогов. А так как советская киносеть была постоянной по количеству кинотеатров, вкусы зрителей были стабильны (и вся жизнь была очень стабильна, в сущности), то я очень легко мог предугадать, сколько тот или иной фильм соберет в прокате зрителей и денег. Впоследствии мне это очень пригодилось в жизни.

Еще помогло то, что старшие товарищи в Главке частенько собирались после работы в комнате, ставили бутылочку (в шкаф, чтобы не на виду была!), закуску нехитрую, расставляли шахматы и вечеряли. Я в этих посиделках принимал участие, только в шахматы не играл. Занимался другим, куда более любопытным для меня делом. В Главке сохранились огромные бухгалтерские книги начиная с 1935 года с результатами проката по каждому фильму – каким количеством копий выпускался, в каком месяце, сколько зрителей собрал. И вот я эти фолианты изучал… Например, мне было интересно, зависят ли сборы от того, в каком месяце фильм выпущен. Чтобы ответить на этот вопрос, выбирал по 10 фильмов примерно одного зрительского потенциала, но выпущенных в разные месяцы. Чертил график – и всё выстраивалось в четкую закономерность. Получалось: если фильм из этой группы выпускался в марте, то он собирал на 25–30 процентов больше, чем собрал бы в апреле или июне.

Проанализировал причины и понял: март – это и каникулы школьные, и Международный женский день. То есть посещаемость кинотеатров повышалась. А вот апрель – день рождения Ленина. Поэтому не разрешалось показывать что-либо «легковесное», то есть комедийное или приключенческое, а тем более иностранное, – как раз то, что любил народ. В апреле преобладали фильмы «коммунистической идеологии», об «этапах большого пути» верных ленинцев или непосредственно Владимира Ильича. Зритель 70—80-х на эти фильмы почти не ходил. Плюс в наших южных республиках начиналась посевная. Там зритель был уже в поле.

На майские праздники продолжалось снижение посещаемости кинотеатров. Народ разъезжался по дачам, родительским деревням. А посевная шла уже полным ходом и в средней полосе России.

Летом – понятное дело – все разъезжались в отпуска: кто – на море, на юга, кто в деревни, на дачи, в туристические поездки. Крупные города, которые приносили до 90 процентов сборов, пустели. Только в сентябре зритель возвращался в кинотеатры. Потом мощный всплеск посещаемости в январе – новогодние праздники и двухнедельные школьные каникулы делали свое дело. Ровные, неплохие сборы показывал февраль, потом – мартовский всплеск, о котором я уже говорил, потом вновь – резкий спад.

В итоге у меня сформировался алгоритм предсказания зрительского интереса. В конце 80-х, когда началась эпоха продюсерского, рыночного кино, но еще оставалась постоянная сеть кинопроката (СССР еще не развалился), ко мне начали обращаться за консультацией частные производственные и прокатные кинокомпании. Даже руководители банков звонили, принимая решения о кредитах на производство отечественных фильмов либо о покупке зарубежных. В своих прогнозах я ошибался максимум на 3–5 процентов. Тут мне и пригодился опыт «профессионального любопытства»!

Помню, как-то приехал начальник Главка и говорит:

– Слушай, был сейчас в ЦК и получил задание… Там всех раздражает уже формулировка «разрешительное удостоверение», которое мы выдаем всем фильмам. Мол, цензуру отменили, а все равно что-то «разрешаем». Значит, что-то и не разрешаем до сих пор, так получается? Надо подумать над формулировкой.

Ушел я «думать» и вернулся буквально через десять минут. Говорю:

– Предлагаю вместо разрешительного назвать «прокатное удостоверение».

Он хмурится:

– Что это еще за «прокатное»?

– А это значит, – отвечаю, – мы присваиваем фильму номер и он официально может прокатываться в кинотеатрах страны. Это уже не разрешение наше, а выпуск в прокат за таким-то номером.

Начальник Главка доложил наверх, там утвердили мою формулировку. Она сохраняется в системе нашего кинематографа до сих пор, пережила множество киноначальников. «Прокатное удостоверение» сопровождает выпуск и все договоры о покупке (или покупке показов) всех без исключения кинокартин. Признаться, до сих пор с улыбкой вспоминаю иногда, что именно я автор этой формулировки.

После ВПШ меня частенько стали назначать в бригады по проверкам работы кинопроката страны, то рядовым членом этих комиссий, а то и руководителем. Особенно вспоминается одна командировка…

Армянские кинопрокатчики времен перестройки, уже почувствовав, что центральная власть ослабла, стали выполнять годовой план прокатных сборов на 60 %. Хотя раньше они справлялись с планом на все 100. Вот из Москвы к ним и направили комиссию, меня назначили ее руководителем. Встретившие нас сотрудники армянского Госкино в один голос начали сетовать: «Сборы падают! Никто уже в кино почти не ходит!»

Но вот зашли в центральный кинотеатр, директор провел по фойе, по залам, потом сели обедать в его кабинете. После нескольких рюмок коньяку он стал более словоохотлив и ненароком поведал, что, когда после Московского кинофестиваля прислали итальянскую картину, в которой был кадр обнаженной актрисы со спины, кинотеатр неделю не мог вместить всех желающих.

– Представляете?! – темпераментно рассказывал директор. – Билеты прямо рвали с рук. Некоторые из-за этого кадра по шесть раз на фильм сходили!..

Слушая, про себя я улыбался: а вы говорите, ребята, в кино у вас не ходят.

Буквально за день до отъезда в моем гостиничном номере раздался телефонный звонок:

– Мне надо с вами встретиться, – суховато сообщил мужской голос. – Я – бывший замдиректора кинотеатра «Москва».

А это был крупнейший кинотеатр в Ереване. Отвечаю:

– Не уполномочен проводить такие встречи.

Тот настаивает:

– Если не придете, напишу в Госкино СССР, что вы отказались принять мой сигнал.

– Ну хорошо, – говорю. – Заходите.

– Нет, выйдите из гостиницы, пройдете 200 метров направо, повернете в переулок, увидите «Победу» со шторками, садитесь на заднее сиденье, я буду там вас ждать.

Что ж, выполняю все его рекомендации, открываю дверцу автомобиля – там уже восседает седовласый мужчина с портфелем. Сажусь рядом, и бывший замдиректора кинотеатра начинает рассказывать, как в системе армянского кинопроката безбожно воруют.

Поначалу я недоумевал. Спрашиваю:

– А как воруют? Билеты же государственные. Сколько продано, столько денег и должно быть в кассе…

Но мой собеседник открыл мне глаза:

– Все очень просто! Как только хороший фильм, кассирша за пять минут до начала сеанса (а самая масса прет именно за пять минут) закрывает окошко – мол, ей надо срочно в туалет. Тут уже третий звонок раздается, все начинают волноваться! Как же – кино начинается! Контролерша говорит: «Видите, коробка стоит? Вы деньги бросайте туда, кассирша вернется, я ей отдам, а билеты порвем. Проходите в зал и садитесь с пятого по десятый ряд на любое место!» Эти ряды специально оставляли свободными, а деньги в коробке распределялись между персоналом, за сто мест – директору, за пятьдесят – заму, и так далее, вплоть до уборщицы, которой полагался кэш за два места, чтобы не стучала. То есть все в кинотеатре имели левак.

– Был как-то я на семинаре в Тбилиси, – продолжил рассказ мой сосед. – Вот там люди работают честно!

Спрашиваю:

– Как это честно?

– А так, – отвечает, – до 29-го числа каждого месяца выполняют план, и только два дня работают потом на себя!

О поездках московских комиссий в Грузию у нас тогда ходили легенды. Помню, коллеги рассказывали, что уже у трапа самолета их встречали республиканские киноруководители и девушки в национальных костюмах, подающие каждому гостю по рогу вина. Здесь же у трапа начинались тосты, дальше – по нарастающей, везли прямо с аэродрома в ресторан… и только к часу ночи доставляли в гостиницу. Не успевали проверяющие отоспаться, как в 6 утра – стук в дверь, на пороге возникал начальник кинопроката с бутылкой коньяка и рюмками на подносе: «С добрым утром!»

Так пролетала вся командировка. Конечно, толком ничего не проверишь и не напишешь, если сплошные застолья. Эта схема была принимающей стороной отработана годами!..

Однажды москвичей после проверки доставили к поезду, где на перроне уже был накрыт длинный стол. Прощальные тосты, рога с вином, «пей до дна»! И чачу им в эти рога подливали, и коньячком вразбивку потчевали. И так от этой мешанины ребята устали, что их под руки уже заводили в купе, а там они рухнули на спальные места – отключились. Поутру проснулись, смотрят – бочка стоит между полками, пузатая, большая. Крышечку открыли – полная вина! По тем временам – серьезное богатство!

Выпили, конечно, по дороге. Уже на подъезде к Москве начали бочку помалу выкатывать в дверь, ан бочка не проходит! Попробовали и в окно, тоже не получается! Как бочка попала в вагон – просто загадка!..

Что делать?! Жалко ребятам вино оставлять. Поезд к перрону подъехал, они из купе и не выходят. Явился проводник, пытается выпроводить – они ни в какую! «Не выйдем, – говорят, – без своего имущества!» Так и уехали в тупик. Один из них до телефона-автомата добежал (мобильников-то еще не было), другу позвонил. Тот приехал на своей машине, у него был шланг, просунул в окно и всю бочку перекачали в подручные емкости. Вино не пропало!

Потом, конечно, связались с коллегами из Грузии, спросили – как же это волшебство устроили? Оказалось, пока на перроне шумело прощальное застолье, пришел бондарь с досками и кольцами, прямо в купе собрал бочку. Через шланг ее наполнили вином. Такой вот грузинский сюрприз.

Но вернемся к нашей проверке. Тогда сразу развезли нас по районам. Один проверяющий (нас 5 человек) попал на свадьбу сына местного киномеханика! Три дня не мог выехать. Ему говорили: дождь размыл дороги, придется подождать!.. Вывезли его только в последний день нашей командировки, развеселого, хотя и притомленного.

В нашей команде был сотрудник, имевший большой опыт проверок. Он мне посоветовал:

– Завтра состоится итоговое совещание всех прокатчиков республики с твоим докладом. Ты должен очень жестко рассказать обо всех недостатках! Раскритиковать работу всех местных руководителей! Заявить, что положение дел – самое плачевное.

– Да что вы? – отвечаю. – Как-то неудобно. Люди нас встретили с таким уважением, столько внимания нам уделили, душевного тепла, так щедро угощали… А мы в одночасье испортим им жизнь?

– Ты не дослушал! – ответил мой коллега. – В ЦК Армении уже доложишь по другому – мол, в целом всё нормально. Но, если здесь не выступить с критикой, следом за нами тут же пойдут «заявления трудящихся» – приехали, дескать, из столицы, только пировали здесь да выпивали, снюхались, конечно, с местным руководством… В результате нам в Москве не поздоровится.

Вот такую мудрость от него я получил, сделал всё именно так, как он советовал – в итоге и гостеприимных прокатчиков не уволили, и мы остались на прежних местах. А вскоре Советский Союз развалился, пришла рыночная экономика, и ни о каких плановых показателях речи уже не заходило.

Был и такой случай. В Киргизии нас повезли не в ресторан, а в горы. Видимо, решили усладить наши взоры местной экзотикой. Прямо на середине пологой горы, словно устланной зеленым ковром, развели костер, зарезали барана… А неподалеку были вбиты четыре кола, обтянутые бумагой – туалет для московских гостей. И вот сидим, выпиваем, дикая природа – кажется, всё замечательно. Наш главный инженер, грузный мужик, сидел-сидел, обильно угощался и первым пошел по нужде. Вернувшись, сидит дальше, выпивает, и… вдруг заерзал. Встает, начинает взад-вперед ходить, а потом – кругами бегать по поляне. Все всполошились: что такое?!..

Оказывается, киргизы для московских гостей нарезали квадратики крафтовой бумаги из мешков, в которых прежде хранились химические удобрения, и наш товарищ этой бумагой воспользовался! Конечно, у него там защипало будь здоров!.. Мы, поливая водой из бутылок, долго промывали ему «очаг поражения»!

Потом киргизы объяснили нам, что в этой импровизированной уборной лежали еще глиняные комочки, которыми они пользуются обычно. А бумагу привезли так, для приличия – из соседнего колхоза. Туалетная бумага была в те времена дефицит. Но киргизы нам решили показать, что и они – люди культурные…

Ездили мы с проверками кинопрокатных организаций и по России. Как-то отправились в Новосибирскую область. Дело было зимой. Провели проверку, потом – официальное совещание, на котором присутствовал первый секретарь обкома КПСС, после чего по обычаю вечером он устроил банкет.

В отдельном зальчике село нас человек пятнадцать за длинный стол, во главе – первый секретарь обкома. Естественно, с мороза сразу выпили немножко, быстро разговорились. Тут и секретарь расслабился – уже неофициальная обстановка, вдруг берет граненый стакан, наполняет водкой до краев, а вместо тоста произносит:

– Всё-таки вы, москвичи, слабенький народ, мы, сибиряки, – другое дело! У нас и морозы крепчайшие, и выпиваем как настоящие мужики!

После чего стакан водки выпивает залпом. Понятно, возникает пауза – кто-то восхищается, особенно его подчиненные. Тогда встает один из наших, симпатичный мужик средних лет. Под метр девяносто ростом, Анатолием звать, помню. На столе стояла вазочка с искусственными цветами, этакий крупный узорный стакан из тонкого стекла. Анатолий берет этот «стаканчик» молча, вынимает из него букет, подходит к большому горшку с фикусом, выливает в него воду из вазы, возвращается – все с удивлением на него смотрят. Так же молча со стола берет бутылку водки, выливает в вазочку (почти вся бутылка вошла!) и выпивает без малейшей остановки! Только тогда говорит:

– А вот так мы, москвичи, пьем.

Таким образом, наша делегация не ударила в грязь лицом. И не мудрено, в эти бригады отбирали проверенных и закаленных товарищей. Надо сказать, потом Анатолий своими ногами дошел до гостиницы, никто ему не помогал.

Завершая рассказ об этих приключениях во время проверок, вспомню еще о поездке в одну из наших южных областей. Тогда был я уже замминистра культуры. После официальных мероприятий глава региона пригласил нас в свой дом, стоявший на берегу красивого морского залива, причем большой балкон, метров сорок квадратных, как бы парил над морем, сваи уходили прямо в воду.

Естественно, прекрасная закуска – рыба, раки… Стол ломился. Все сразу стали выпивать, а у меня, как на грех, – никакого настроения. Помню, не выспался в тот день, просто хочется быстрей домой. Отвечал всем предлагающим спиртное:

– Ребята, выпивайте сами. Могу, конечно, поддержать компанию, но только слегка, по чуть-чуть.

Тогда глава региона провозглашает:

– Тост контрольный! За нашего Президента пьем до дна!

Понимаю, это специальная уловка для меня. Конечно, возмутился внутренне, а вслух говорю:

– Ах так? Ну что ж, теперь, ребята, давайте – кто кого!

Было тогда выпито много – по литру, наверное. Один из замов этого начальника даже упал лицом в салат. Ну а мы – люди тренированные, мило поговорили и спокойно разъехались.

Дальше стало еще веселее. Мы решили вчетвером, начальник репертуарного отдела Леонид Станиславович Веракса, замначальника Главка Александр Егорович Суздалев, главный редактор Лена Симагина и я, организовать кинорынок. Для чего? В конце 80-х уже начала развиваться рыночная экономика, понятие «социалистическое планирование» уходило в прошлое. А наш Главк по-прежнему, волевыми решениями, определял тиражи фильмов, чем были недовольны многие кинопрокатчики – республиканские, областные: почему нам сверху, из Москвы, определяют тиражи, то есть навязывают репертуар, а выполнять план по сборам должны мы?!

Тогда мы предложили: давайте организуем кинорынок, в котором будут участвовать все прокатчики Советского Союза. Скажем, к выпуску на квартал будут готовы 90 фильмов, к нам из областей и союзных республик приедут кинопрокатчики, отсмотрят за неделю фильмы, подадут свои заявки – таким и будет тираж.

Мы разработали правила, направили предложение по созданию кинорынка председателю Госкино… Разгорелась общественная дискуссия. Без критики, разумеется, не обошлось: «Как же так?! Киноискусство превращают в рынок!»

Тем не менее после всех согласований началась подготовка первого кинорынка. В гостинице «Измайлово» собралось несколько сотен прокатчиков, они пять дней смотрели кино, на шестой предполагалось собрать с них заявки и объявить тиражи каждого фильма… К сожалению, мы не учли один фактор: прокатчики были в основном из бывших партийных чиновников. Обыкновенно, когда такие люди выходили на пенсию (допустим, человек работал вторым секретарем райкома партии, 60 лет исполняется – пора дать дорогу молодым), их часто назначали директорами кинопрокатных контор или районных киносетей. Не бог весть какие оклады, но вместе с пенсией получалось нормально. Хорошая спокойная работа… И когда дело дошло до того, что назавтра им сдавать свои заявки, они просто испугались ответственности. Вот подпишут заявку, приедут в свои регионы, станут докладывать своему партийному начальству, что именно закупили… А вдруг начальство будет недовольно тем или иным их решением, тем или иным «политически близоруким» фильмом? Их тогда могут убрать с этой непыльной работы!

Несколько региональных прокатчиков накатали письмо председателю Госкино: мол, этот рынок не устраивает нас с точки зрения ленинской идеологии и так далее.

До общего собрания и объявления результатов заявок оставался час, когда пришла правительственная телеграмма за подписью председателя: «Запрещаю проводить кинорынок и продавать фильмы!» Мы так и сели. Что делать? Прокатчики сейчас все соберутся, и что? Скажем им: ребята, извините, был фальстарт, всё остается по-старому?

А о нашем рынке уже много публикаций было в прессе. И мы решили: поздно поворачивать коней! Всё сделаем так, как задумали! Не будем позориться перед людьми. Все-таки целую неделю работали, организовывали этот первый всесоюзный кинорынок. Ну уволят – так уволят. Единственное, в чем мы пошли навстречу «блюстителям ленинской идеологии», – снизили цены на некоторые хорошие фильмы. Манок такой дополнительный сделали. То есть «прислушались к мнению прокатчиков»…

И первый кинорынок в СССР состоялся. Оказалось, нашему мероприятию суждена была долгая жизнь. Эти кинорынки до сих пор проходят! А тогда я еще шесть рынков успел провести до ухода с этой работы.

По сути, то, что мы совершили тогда, в 1988-м, всего за пару лет до этого выглядело бы дерзостью необыкновенной! Все участники организации кинорынка послетали бы со своих мест и распрощались с карьерой. Ведь мы проигнорировали четкий приказ своего главного руководителя, а затем «поставили его перед фактом»! Да и он, по сути, попросту подстраховался, чтобы замять скандал. В то время легко было попасть в группу ортодоксов, противников перестройки, поэтому начальникам приходилось лавировать.

Конечно, нас серьезно выручило то, что по итогам кинорынка из регионов не пришло ни одной жалобы. Хотя в доперестроечном СССР это, конечно, никого бы не спасло.

Уже к пятому кинорынку как-то резко изменился состав покупателей. Стали приезжать довольно молодые люди (помню веселых и энергичных донецких ребят). По сути, это были уже бизнесмены. Они брали кредиты, покупали фильмы, с прокатчиками договаривались и запускали в прокат наше кино. Очень неплохо при этом зарабатывали. Партийных «старичков», как волной, за несколько сезонов смыло. Они не могли сориентироваться в новой системе, не могли оценить верно, что им выгодно, а что невыгодно.

Кинорынок стабильно проводился раз в квартал, четыре раза в год. Мы создали всесоюзное объединение «Союзкинорынок», Веракса стал начальником, я – его замом. У нас было отдельное здание. Как говорится, «жизнь налаживалась», шло всё очень хорошо…

И тут руководитель Главка Госкино огорошил меня:

– Уходит директор республиканского фильмокомбината. Будут выборы, ты должен участвовать!

Отвечаю:

– Мне это зачем? Сижу на хорошем месте, спокойно работаю.

– Нет, надо! Иначе потеряем предприятие!

– Но я ж там ни разу не был, с коллективом не знаком.

– Мы тебе поможем. Всё, иди!..

Упирался я, упирался… Но куда деваться? Отправился на эти выборы, общаться с коллективом, который в глаза не видел. Настроение паршивое…

И тут случается… предзнаменование. Иначе не назовешь. Проезжаю на троллейбусе мимо пятиглавого собора с темными (некрашеными, что ли?) куполами. И вдруг вокруг куполов этих появляется что-то белесо-прозрачное, как бы свет… Не облака, а туман. Только лучезарный такой… Конечно, кто-то скажет – редкое метеорологическое явление, оптический обман. А я все-таки считаю, это был знак!

На выборы шли три человека – их главный инженер, я и какой-то фотограф, вне штата у них подрабатывал. Те двое так или иначе знали коллектив, его проблемы. Разумеется, имели там полезные знакомства. А я что людям мог сказать? Только одно: чтобы добиться результатов, нужно много работать. Все проблемы решать сообща и по-честному.

Фотограф на своем выступлении наобещал, что у них дважды в месяц будут «крупные заказы», что бартером придут разнообразные продукты и одежда. «Каждый из вас будет ездить в турпоездки за границу!..» – так фотограф говорил. Он набрал 70 процентов голосов, я – 25, а главный инженер вообще – 5.

Конечно, это было неприятно. Я вернулся на свою работу. А фотографа этого они уже через полгода выкинули. Ничего, что обещал, он не выполнил, только, как и следовало от непрофессионала ожидать, развалил всё.

После этих неудачных выборов прошло два месяца, и меня вызвали к председателю Госкино СССР, который начал разговор так:

– Скоропостижно скончался директор Госфильмофонда. Да ты, наверно, знаешь. Никого из местных и из центрального аппарата на эту должность подобрать не смогли. Коллектив там сложный, 600 человек. Да еще и в Белых Столбах. Это вам не Москва. А ты, я думаю, подойдешь. Как раз в подмосковном поселке родился… Так что общий язык с народом найти сможешь. В общем, готов приказ о назначении тебя директором Госфильмофонда. Но я его не подпишу, пока они тебя не выберут. Сам знаешь, сейчас демократия. Если боишься баллотироваться, я приказ сейчас порву.

Конечно же, это задело меня за живое. Говорю:

– Трусом никогда не был. Давайте поеду! Но хочу предупредить, в Подмосковье москвичей, да еще и чиновников, не очень жалуют.

И в компании двух ответственных работников кинокомитета отправился я в Белые Столбы.

Серый мартовский день 1990 года, вдоль дороги тает снег. И чем ближе к Госфильмофонду, тем хуже мое настроение. Еду и думаю: «Ёлки-моталки, я же двадцать лет выбирался из захолустья, у меня интересная работа. И опять меня несет в какую-то деревню. Разве сравнишь работу в этом поселении с центровой московской жизнью?.. Еще и теряю сто рублей зарплаты».

Когда рассказал матери, та только руками всплеснула: «Что ты, сынок? Сейчас твой начальник – хороший друг, и заработок у тебя прекрасный, и квартира рядышком с Москвой… Ну куда ты? Зачем?»

Действительно, с детства я помнил, как в нашем поселке Ново-Петровское бабки на лавочках судачили про какого-нибудь мужика: «Сопьется – сошлют его в сумасшедший дом в Белые Столбы!» Правда, как потом оказалось, эта психбольница располагалась на станции Столбовой, на 20–30 километров дальше. Но Александр Галич перепутал и спел: «И отправился я в Белые Столбы / На братана да на психов поглядеть…» В общем, с его легкой руки «попасть в Белые Столбы» было расхожей угрозой. А я добровольно туда – чудеса!

Приехали мы. Коллектив не маленький – 600 человек, как уже говорилось. Госфильмофонд – это ведь не только склады с пленкой. Там еще и реставрация, тиражирование, сильная производственная база. Встречает нас руководящий состав Фонда: пошли, мол, в кабинете до выборов посидим. Да нет, – говорю им, – давайте-ка лучше пройдем по цехам, с работниками познакомимся…

Так как я «подмосковник», то быстро нашел со всеми в цехах общий язык. Понятные, как будто с детства знакомые люди, знакомые разговоры, ясная простая атмосфера… Тем не менее на собрании меня мурыжили часа четыре, «выбирали». Трудность была в том, что они хотели услышать, как им наобещают «золотые горы», а я считал непорядочным врать ради того, чтобы выбрали. Пел одну песню: «Знаю, как на тиражировании зарабатывать, у меня хорошие контакты, но придется потрудиться».

Помню, заходим в один из цехов, там дверь перекосило, неплотно закрывается, и ручки обмотаны с двух сторон грязной марлей, чтобы не отходила. Я говорю: «Понимаете, много чего зависит от нас самих! Ну разве трудно – набоечку сделать на дверь? А вы тряпкой обмотали и довольны!»

Конечно, психологическое состояние у людей бы-ло тяжелым. Пятнадцать лет здесь не повышали заработной платы. Уникальные специалисты получали по 70–80 рублей, на уровне уборщицы. К тому же начинались перебои с выплатами даже этого небольшого жалованья.

Надо сказать, пытала меня в основном «верхушка» Госфильмофонда. Видимо, боялись, что «новая метла» начнет их выметать. Вопрос за вопросом, и все хотят, чтобы были обещанные блага прямо здесь и сейчас, а я гну свое – будем вместе напрягаться, будут и блага. Наконец поднимается какой-то рабочий и говорит: «Столько лет не могут нам наладить жизнь! Может, этот хоть чего-то сделает. Давайте голосовать!» А там людей сотни четыре, наверно. И все – кроме двух воздержавшихся – голосуют за.

Какой-то особой радости, что меня избрали, не было. Вышел я с собрания несколько опустошенным, еще не сознавая, что моя жизнь и жизнь моей семьи с этой поры резко поменяются.

Несмотря на все сбои и бедствия в жизни страны, вскоре началось возрождение Госфильмофонда. Думается, опыт сельской жизни мне на этом месте очень пригодился. Ведь в Москве после работы как: все разошлись, и каждый зажил своей жизнью. А там пятиэтажки, где живут работники Госфильмофонда, стоят вблизи рабочих корпусов, кто-то и в частном секторе живет, но тоже рядышком. И дома, как на работе, постоянно люди пересекаются. Мало того, все работники друг другу – кто брат, кто сват, кто кум.

Помню, собирал на оперативки человек по двадцать начальников цехов. Начинаешь кого-нибудь критиковать и глядишь – все замкнулись, никто не поддерживает. Потом спросишь помощника: «Что начальник-то цеха сидел как воды в рот набрал?» Тот отвечает: «А вы что, не знаете? Он же – двоюродный брат этого, кого вы ругали!»…

Учитывая данный фактор, я каждое утро, когда приезжал на работу (а мы тогда еще в Балашихе жили, квартиру в Домодедове не сразу получили), шел по цехам. Разговаривал с работниками. А точнее – с работницами главным образом. Уж так получалось: из 600 человек, работающих в Госфильмофонде, – 450 женщин. Причем не очень хорошо живущих. У кого муж пьяница, у кого и вовсе мужа нет, родители болеют, сыновья хулиганье… и так далее. С каждой беседовал – и про жизнь, и про болячки, и про все загвоздки на работе. Не то чтобы специально в душу лез, просто хотелось помочь чем-то. Ведь когда жизнь налажена, и работа лучше идет.

Автор и Н.М. Бородачев, руководитель Госфильмофонда в 2001–2017 гг.

Был такой случай. Кажется, еще на первом месяце работы. Как-то в середине дня звоню из кабинета одному, другому – никто не отвечает! «А где все?» – спрашиваю секретаршу. «Да сегодня же, – вздыхает печально, – хоронят мужа сотрудницы». Оказывается, давно так повелось: от домов жилпоселка, метров двести, несли гроб, ставили перед главным входом Госфильмофонда – и проводили маленький митинг-прощание. Так поступали потому, что многие работники по технологии не имели возможности остановить производственный процесс, могли только поочередно выйти, попрощаться.

Автор с заместителями закладывают капсулу с посланием потомкам и банку с кинопленкой в стену нового здания Госфильмофонда с просьбой вскрыть через 100 лет

Цех реставрации пленки

Говорю: «А что же мне-то не сказали?» Быстро оделся, вышел. Смотрю – процессия только из-за поворота показалась… Пошел навстречу. Присоединился к родственникам. Слышу, шепот сзади: «Вон и директор с нами… директор с нами!» Когда остановились у главного входа, какие-то слова сказал – о том, что много лет проработал человек. Спасибо ему от нас всех…

Или вот как-то раз пора ехать домой, а водителя моего нигде нет. «Что такое?» – «Да сегодня у них, у водителей, провожают одного на пенсию, который тридцать лет здесь проработал». Ладно, захожу в магазин по соседству, беру литр – и в гараж. Смотрю – мужики там прямо на верстаке разложились – стаканы расставили, нехитрую снедь. Мой водитель, молодой парень, тут же сидит (не пьет, конечно). А остальным-то до дома идти 200 метров, можно и выпить, не за рулем. Увидели меня, всполохнулись… Говорю: «Все нормально, мужики, вы же отработали смену…» Тогда мне быстренько организовывают испытание: три четверти граненого стакана. Что ж, испытание прошел! Тогда я умел выпивать. Тренировки серьезные были…

Я ведь с детства жил среди простых людей. Мы с сестрой начиная с третьего класса летом по месяцу работали на птицефабрике, где мама была главным бухгалтером. Первый раз нам доверили по 5 птичьих домиков. То есть мы должны были в огромном корыте по три раза в день готовить зелень с комбикормом, мешанину рассыпать, всех кур поить. Самое трудное – каждый вечер эти домики с насестом чистить от помета, а там было не меньше 300 куриц в каждом! Мы с сестрой в первый раз заработали тогда 30 рублей на двоих. А потом я уже каждым летом по месяцу трудился на птицефабрике. К восьмому классу дошел до слесарного, столярного цехов. Так что опыт общения в рабочей среде у меня имелся…

На птицефабрике работало три тысячи человек, из пяти тысяч проживающих в Ново-Петровском. Автомашина «Волга» была у единственного человека, директора этой самой птицефабрики. Помню, средних лет красивый мужик. Если у какой-то птичницы сын женился или дочь выходила замуж, он без слова давал им свою «Волгу» на свадьбу. Так за него люди готовы были «в огонь и в воду»!

В сенокос все, вплоть до конторских, выходили в 5 утра на луга – заготавливать корма на зиму. Работа заканчивалась часов в 11, максимум в полдень, – трава уже сухая, косить ее было нереально. И мужики садились отдыхать – обедать, выпивать, за жизнь поговорить! Директор подъезжал на своей «Волге», водитель выносил ящик водки, лоток с цыплятами жареными – птицефабрика же. Директору тоже предлагали выпить… Помню, нальют ему граненый стакан до краев. Испытующе смотрят: «Смогёшь?» А он в ответ: «Я по-другому привык. Ну-ка дайте мне миску». Крошит в нее черного хлеба, вливает стакан водки, еще стакан. Перемешивает и съедает ложкой. Предлагает всем: «Теперь попробуй повтори!» Один попробовал, самый здоровый. Больше двух ложек не потянул! Директор встал, смеется: «Вот так, мужики! Я поехал, мне еще других проведать надо. А вы тут учитесь!» Такие легенды ходили о нем! Просто «Поднятая целина»…

Бывало, подвыпившая бабушка с нашего Госфильмофонда подойдет, чокнется рюмочкой со мной и, осушив ее, вместо закуски тянется ко мне: «Владимир Сергеевич, давай расцелуемся!» Я не против. Жалко, что ли? Ну и что? Пусть она рядовая работница. Зато отпахала всю жизнь. Мне только приятно и лестно, когда говорят: наш директор – свой человек! Действительно, пока ты в коллективе не станешь своим, работать будут «из-под палки». А, на мой взгляд, страх – не тот стимул, который может вывести предприятие на высокий уровень. Мне самому везло с начальниками. Я их не боялся, просто не хотел подвести каким-то своим действием (либо бездействием). До сих пор убежден: когда в коллективе устанавливаются именно такие отношения между начальством и подчиненными, работается легче всем.

Еще я понял, что в работе с людьми очень важно, если чувствуешь перед кем-то вину (например, накричал сгоряча, не разобравшись толком, а после понял, что не прав), – извиниться вовремя. Не стоит бояться уронить свой авторитет извинениями. И здесь не может быть какой-то избирательности – попросить прощения не стыдно даже у уборщицы. Восстановление справедливости только добавит уважения руководителю.

В Госфильмофонде я отработал 11 лет. С тех пор прошло уже немало времени, но мне нет-нет да и передают, что там вспоминают меня добрым словом до сих пор. Так что мелочей в работе с коллективом не бывает. Всего важнее – человеческие отношения.

В августе 1991 года поехали мы с семьей в отпуск, в один из санаториев неподалеку от Севастополя. И вот, идем утром в столовую, смотрю – люди вокруг беспокойно о чем-то переговариваются. Оказывается, в столице переворот. Начинаю названивать в Москву, в Госкино. А там никто толком ничего сказать не может. Только ГКЧП знай вещает по телевидению – требует от коммунистов-руководителей выполнения директив, верности линии партии под угрозой увольнения. Если бы я хоть в Москве был… А так совершенно неясно, что предпринимать. Будешь выполнять их команды: если они проиграют, тебя уволят как сторонника ГКЧП, если победят – уволят за невыполнение их установок. Бездействие в любом случае не будет приветствоваться.

На второй день отправляю телеграмму в Госфильмофонд своему заму: «Примите безотлагательные меры к сохранению крупнейшей в мире киноколлекции – достояния России! Обратите особое внимание, что у нас хранятся взрывоопасные пленки. Усильте охрану!..» – и тому подобное. Этим я и ограничился. От кого охранять киноколлекцию, не уточнял.

А уже на третий день стали звонить знакомые – сообщать, что ГКЧП проваливается, похоже. Я вздохнул свободнее, продолжил свой отдых…

Для многих работников Госкино СССР Госфильмофонд был прежде всего складом, где хранятся пленки. Матерые киношники рассказывали новичкам, что там есть пасека, теплицы с огурцами. Директор угощает гостей из Москвы водочкой, огурчиками с медом.

Только когда я начал работать в Госфильмофонде, понял, какие уникальные здесь трудятся научные сотрудники, реставраторы и хранители, великолепно знающие отечественный и мировой кинематограф. Увидел воочию, как зарубежные кинематографисты уважают наш Госфильмофонд и всех его специалистов. Надо отметить, что на Западе архивные работники – одна из самых высокооплачиваемых специальностей!

В фонде хранится ценнейшая коллекция не только русских и советских фильмов, которых в мире нигде нет, но и редчайшего зарубежного кино. Немецкие и японские трофейные фильмы, например. Да и многие другие, не сохранившиеся в самих странах-производителях.

Общеизвестно, что Гитлер национализировал немецкое кино перед войной и разместил его в трех бункерах. Из двух после войны киноматериалы вывезли в Госфильмофонд. Работницы со стажем рассказывали, как они разгружали из товарняков пленки без коробок, будто сено, и на лошадях, на санях, возили в хранилище. А потом лет двадцать разбирали!..

Но вот что показательно. Когда я спрашивал сотрудников: «Для чего мы храним кино?», в ответ слышал избитую фразу: «Для будущих поколений». Тогда задавал вопрос: «А что ж, сегодняшним зрителям показывать не надо?»

Дело в том, что только 5–7 процентов нашей коллекции демонстрировалось по телевидению или на различных фестивалях. Да и то с непрофессиональными комментариями. Изначально в Госфильмофонде было две функции – хранение и реставрация. Но когда мы регистрировали новый устав, вписали в число функций Госфильмофонда и популяризацию нашей коллекции. И начали развивать эту функцию, стремясь сделать киноархивы как можно более открытыми для массового зрителя. В частности, придумали фестиваль «Белые Столбы». Действительно, больше всего во всем мире ценится хроника. У нас же она просто уникальна! Стоимость каждого метра, каждой секунды этой хроники по мировым расценкам очень высока.

Посещение Министром культуры М. Е. Швыдким Госфильмофонда

В организации фестиваля «Белые Столбы» мы сделали упор на киноведов, кинокритиков и журналистов, активно пишущих о кино либо рассказывающих о нем по ТV.

И вот они приехали на фестиваль. Вечером, как водится, – банкет, так что с утра их еле раскачали. После завтрака пригласили в кинозал. Самое любопытное: они-то думали, что все фильмы мира знают, всё давно посмотрели. Куда там! Пять дней практически не выходили из зала, «глотали» неизвестное им шедевральное кино взахлеб!

Вскоре наш фестиваль стал очень популярен. Тогда я и заметил отчетливую закономерность: чем больше о нас говорят, чем чаще «инфоповоды» по TV и другим СМИ, тем легче нам получить помощь (в том числе из Минфина). Поэтому мы стали приглашать телевидение, журналистов, депутатов, общественных деятелей и начальство минфиновское, показывали им редкое кино. Гостиница у нас была, мы ее отремонтировали как следует. Чтобы и рядовые киноработники и ВИП-персоны охотно приезжали, могли остаться и переночевать.

Поначалу я не умел и не любил давать интервью на телевидении. Но как-то захожу в Минфин, а мне с порога: «О, вчера вас по телеку видели!» Сделал вывод – хочешь не хочешь, а на ТV очень полезно «светиться». Убедился, что на решения чиновников всех рангов и уровней о помощи Госфильмофонду весомо влияет твое изображение на «голубых экранах».

Только надо помнить, разумеется, что на телевидении ты представляешь не «себя любимого», а большую, важную для страны организацию.

Изучая архивы, вычитал, что именно 4 октября 1948 года Сталин подписал распоряжение о создании Госфильмофонда на базе Всесоюзного кинохранилища. Собрал совет трудового коллектива и предложил: «Есть День шахтера, День учителя, много других дней… А Госфильмофонд в мире один. Давайте сделаем ежегодный праздник – День Госфильмофонда!» Это было начало 90-х – коммунистическая идеология со своими торжествами ушла из жизни общества, а церковные праздники еще не прижились. Но я с детства помнил, что такое календарные праздники для трудно живущих людей, особенно в глубинке. Они им очень нужны!

Гости кинофестиваля «Белые Столбы» – в первом ряду слева направо: Леонид Серебреников, Ирина Шевчук, Инна Макарова, Марлен Хуциев…

В первый же раз отпраздновали мы свой День с размахом. Наприглашали знаменитых артистов – приехали Зинаида Кириенко, Инна Макарова, Лидия Смирнова, Леонид Куравлев, Людмила Хитяева, Леонид Серебренников и другие. Вела мероприятие в клубе всеми любимая Валентина Леонтьева – легендарный диктор телевидения. Вручили грамоты лучшим работникам. Провели праздничный концерт. Утвердили звание «Ветеран Госфильмофонда». Приблизительно 140 ветеранов – пенсионеров набралось у нас. Выплатили им «финансовую помощь», раздали продуктовые наборы. Эту практику мы продолжали ежегодно.

Давно не было в этих стенах подобного торжества!.. 4 октября выпало на рабочий день. Поэтому другие жители поселка с удивлением смотрели на празднично одетых госфильмофондовцев и играющий перед входом в клуб военный оркестр.

Вот так, кирпичик за кирпичиком, и строилось «новое здание» Госфильмофонда.

В самом начале 90-х ГДР потребовала передать им все немецкие, в том числе гитлеровские, киноархивы! И президент СССР Горбачев пообещал им помочь… Мы же начали тянуть, в воздухе чувствовалось, что дело идет к объединению Германии. Наша логика в переговорах с немцами была проста: «Ребята, почему мы должны вам всё это отдать? Вы наследники фашистской Германии? Тогда подтвердите, пожалуйста, это официально». На нас наседали, в том числе с самого верха. В конце концов, в качестве первого шага, мы сделали копии бумажных карточек, но только их успели передать германской стороне. Берлинская стена рухнула, а с ФРГ разговор пошел уже совсем другой: «Если хотите, покупайте! Вы же у американцев выкупили архив Марлен Дитрих за огромную сумму».

На этом вся история и завершилась. Немцы перестали требовать вернуть «свое кино».

С распадом Советского Союза бывшие союзные республики начали претендовать на то, чтобы забрать у нас свои материалы. И, как ни странно, кое-кто в российском Госкино не против был всё раздать.

Так, Грузия претендовала на материалы киностудии «Грузия-фильм». При этом грузинские, бывшие советские, кинорежиссеры в частном порядке нас просили: «Ничего не отдавайте! Все пропадет! В Тбилиси нет ни базы для хранения, ни профессиональных кадров». Именно так и произошло. У них потом архив сгорел, а мы помогали им восстановить хоть что-то…

Реаниматоры пленки – хранители вечности

В итоге по инициативе председателя Госкино РФ Армена Медведева в Киргизии на берегах озера Иссык-Куль было проведено совещание руководителей кинематографий бывших союзных республик. В этой встрече участвовал и я. После обсуждения мы подписали соглашение, по которому коллекция осталась в Госфильмофонде, но к ней был разрешен свободный доступ всех кинематографистов из СНГ на равных условиях с российскими. Тем более кино – вещь тиражируемая: пожалуйста, давайте денежку за изготовление копий, мы вам напечатаем ваше кино.

Еще был у меня аргумент в полемике с «правдоискателями» из бывших союзных республик. Прибалтам, например, я предлагал ответить на такой вопрос:

– А вы можете доказать, что та или иная картина финансировалась только вашей республикой? Или приведите доказательства, что только национальные кадры над фильмом работали.

Разумеется, привести такие доказательства у бывших республик не было ни единого шанса.

В первое время моей работы в Госфильмофонде было по-прежнему трудно со средствами. Ситуация требовала оперативного исправления. Через Госкино действовать было почти бесполезно: им денег самим не хватало. И я рассудил очень просто: где распределяют государственные деньги? В Минфине. Там пока знакомых не имеется. Что же делать? Надо познакомиться.

Кое-кого из минфиновского начальства удалось пригласить на наши посиделки, познакомить с Госфильмофондом. А потом я задружился с замначальника управления по строительству. Порою приезжаю под вечер в Минфин, везу жаренные домашние котлеты, горячую картошку с укропчиком, соленые грибочки, капустку квашеную (у меня был для этих целей дипломат, почти как чемодан). На своем опыте знал, что в аппаратной работе бывает – за целый день не успеешь поесть: один за другим люди идут, а вечером еще хочется посидеть, подвести итоги дня…

И вот, заглянешь в «высокий кабинет» Минфина, откроешь этот дипломат, там – всё еще горяченькое! Посидим, выпьем, закусим – и вроде как свои уже люди. Взяток давать не мог, даже если бы и захотел, – не с чего было. Так что выстраивал человеческие отношения…

Однажды этот замначальника предлагает:

– Пошли к моему шефу, поговорим о финансировании строительства вашего нового хранилища.

Заходим, а тот сидит такой смурной, неразговорчивый. Садимся за приставной столик, он почти на нас не смотрит. Мой приятель-зам заводит разговор о том, что он в Госфильмофонде побывал, коллекция там уникальная, только вот «денег у них ни на что нет, надо бы помочь»… Начальник покосился:

– Да? Денег нет? Ты посмотри, какой у него галстук и какой у меня!

А перед тем я ездил за рубеж по приглашению киноархива Франции. Одна из моих первых загранпоездок. Валюты почти не было, да и замотался – краткосрочная командировка, купить ничего не успел. Уже в дьюти-фри (50 долларов оставалось, наверное) смотрю – галстуки висят. А я в них не разбирался тогда. Некоторые в Госкино приоделись уже в костюмчики импортные, галстучки стали носить соответствующие. Но в основной своей массе сотрудники, конечно, носили китайские галстуки за три доллара. А тут вижу: галстук – сорок долларов! Фирмы «Валентино»! Подумал: «Я же в Белый дом хожу, меня сам Черномырдин назначил». Купил для парадных выходов.

В этом-то галстуке и заехал тогда в Министерство финансов, где чиновник, в отличие от меня, в модной одежде разбирался, этот галстук сразу заприметил. Возникла пауза…

А у него там ножницы на столе в стаканчике торчат, годов 20-х, наверное, ржавые, видимо, с первых лет советской власти по наследству достались. Молча беру эти ножницы, вжик – и отрезал «Валентино» под корень! Смотрю – у начальника что-то живое в глазах появилось. Завязался разговор, даже по рюмке выпили….

Он еще года три потом работал. Бывало, приеду – народ в приемной сидит в очереди, директоры заводов, министры региональные. А я только зайду, спрошу секретаршу:

– У себя?

Она кивнет:

– Только у него представитель.

Говорю:

– Да я только поздороваться.

Дверь приоткрываю: «Здрасте!» А он, только увидит меня, заулыбается, зовет сразу:

– А, обрезанный, заходи!

Так что галстук потом я окупил многократно.

В Госфильмофонд стали регулярно приезжать известные режиссеры и актеры. Хотелось коллективу показать: видите, какое дело важное вы делаете?! Сохраняете для народа ленты со «звездами советского кино», и они это ценят.

В девяностые дело дошло до того, что наши народные стали безработными, на Мосфильме снималось всего два-три фильма в год. Тогда мы в Госфильмофонде бесплатно начали печатать для артистов небольшие фрагменты из их фильмов, и они ездили по регионам с концертами, перемежая свои выступления демонстрацией этих фрагментов. Так актеры хоть что-то зарабатывали. Мы старались им помочь всем, чем могли. Наши отношения, таким образом, стали не официальными, а теплыми и дружескими. В это время Госфильмофонд был у всех на устах…

Случалось всякое. Приезжали к нам не только киношники, а и важные административные гости. Их полагалось встречать по высшему разряду. А значит, развлекать. Не только едой-выпивкой и «пирами духа» в кинозале.

Как-то должны ко мне были приехать представители Минфина. Чтобы обсудить с ними весь круг вопросов, было важно оставить их подольше, лучше с ночевкой. Мне подумалось, что для этого, на всякий случай, нужен «дополнительный стимул». Здоровые, крепкие мужики после обильной выпивки вдруг чего-то еще увеселительного захотят. Все они, как говорится, в расцвете сил, из новой волны, без предрассудков. К тому же оказавшиеся в кои-то веки без надзора жен, практически в деревне.

Понятное дело, в Белых Столбах такой услуги найти было невозможно. Но в столице в 90-е уже ходили разговоры, что девушки легкого поведения дежурили у гостиницы «Москва». Накануне нашего мероприятия говорю водителю: «Поехали на Охотный Ряд». Время было вечернее, стемнело уже. Прибыли на место, вижу – в рядочек стоят девушки, человек двадцать, ярко накрашенные, в коротких шубках. Все красавицы, как на подбор. С ними какая-то тетка – старшая, видимо. Она доходчиво мне объяснила правила игры. Если на ночь – 150 долларов. Доллар стоил тогда 6 рублей, то есть копеечное дело. Я уточнил, что мне три девушки нужны будут завтра. Тетка заверила – никаких проблем. Выбрав девушек, я указал на них водителю: «Вот эти. Запомнил? Если завтра дам отмашку – привезешь именно их». Что ж, водитель парень был молодой и понятливый.

Как я предполагал, так и случилось. Высокие гости приехали поздно, походили по объектам, обсудили рабочие моменты… А дальше «расслабуха». Выпили, в баньке попарились… Время к ночи, гости на часы уже поглядывают: будет что-то дальше или пора ехать домой? Я им: «Оставайтесь, у нас же гостиница есть!» Тут гости сами начали прозрачно намекать: что ж мы так сидим… без женщин? Я в ответ: «У нас же деревня. Здесь только по любви». А они напоминают: мол, сам рассказывал, что из 600 сотрудников Госфильмофонда 450 женщин! Так неужели среди них не найдется хоть несколько барышень посговорчивее? – То есть которые не против были бы немножко посидеть в нашей компании?

Пока отнекиваюсь: мол, не могу же я им такие приказы отдавать. Вижу, гости грустнеют, начинают собираться… Тут я вышел в предбанник, говорю водителю: «Мигом вези тех вчерашних!» Вернувшись к гостям, предлагаю: «У нас вечерняя смена до 23 часов. Скоро работницы пойдут по домам, попробую их тормознуть на полчасика. Но имейте в виду – только поговорить, без далеко идущих планов». Мужики воодушевились, говорят: «Конечно! Нам только поговорить! Так, для компании!»

Говорю им: «Отлично! А мы пока еще раз в парную и в снег нырнем для остроты ощущений!» – «Как в снег? – удивились они. – Не заболеем?» – «Конечно, нет! – отвечаю. – Мы каждую неделю так делаем!» Надо отметить, еще ни разу до этого вечера подобной процедуры я не проходил.

Что ж, попарились. Первым выскакиваю на мороз, они – за мной. С видом знатока предупреждаю, чтобы не хватались за железную дверную ручку, а то прилипнут. С лету ныряю в сугроб и начинаю, с удовольствием, активно растираться обжигающим снегом. Гости застывают в нерешительности, робко берут по пригоршне, начинают неуверенно прикладывать – кто к груди, кто к плечам, кто к лицу… Чтобы им не простыть, тут же даю команду – возвращаться. Выпиваем по рюмке и в парную! Там поддали пару, прогрелись до костей и вернулись за стол… К счастью, никто из моих гостей не заболел.

Вскоре и вернувшийся водитель заглянул, просигналил – всё в порядке, привез. Предупредив, что сейчас позову девушек, я пошел в гостиницу.

Надо сказать, большинство наших сотрудниц работают в хранилищах и производственном корпусе в белых халатах. Поэтому приехавшим девушкам я выдал халаты, чтобы переоделись. Определил всем их должности: «Ты – проявщица, ты – реставраторша, ты – из ОТК. Запомнили? Вы возвращаетесь со 2-й смены, понятно? Но, если проболтаетесь, пешком пойдёте ночью до Москвы». Девушки пришли в восторг от этой игры. Халатики им оказались к лицу и только подчеркивали стройность их фигурок…

Я представил гостям своих «сотрудниц». Глаза у мужиков загорелись, сразу стали предлагать прелестницам места рядом с собой: «Садитесь-садитесь, красавицы, выпейте с нами!..» А девушки играют свои роли: «Ой, нет-нет, что вы, что вы… Мы на минуточку!..» Один им говорит: «Да куда торопиться? Зайдите на пар хоть разок!» – «Ой, нет, нам скорей домой!..» – «Тогда давайте выпьем, поговорим!» – предлагают мужики. «Ну, если по полрюмочки», – конфузятся девушки. А дальше уже и по рюмочке, по второй, по третьей… Одна, «самая смелая», через часа полтора соглашается попариться: «Но я только в простыне могу зайти». В общем, они развели гостей по полной, как народные артистки. Часам к трем ночи вижу – у всех «отношения выстраиваются», «жизнь налаживается», и объясняю: так и так – меня жена ждет дома, я поеду. «Конечно-конечно, мы тут сами!..» – в общем, меня никто особо не задерживал.

Утром приезжаю – они довольные все, завтракают вместе. (Я девушек только после отъезда делегации отпустил, со всеми расплатился.) Минфиновские гости ещё несколько лет не могли забыть этот визит, восхищались «девчонками Госфильмофонда», снова навестить грозились – «и всё повторить». Что ж, и я вспоминаю сейчас этот эпизод с улыбкой. Тогда была особая атмосфера свободы, вседозволенности, после отмены коммунистического контроля и жестких ограничений. А у меня еще были азарт и осознание того, что для спасения мировой киноколлекции все средства хороши.

Вспоминается еще одна веселая история. Вошли в моду этакие «широкоформатные» перекидные календари. Мы решили выпустить и наш фирменный календарь в стиле ретро, сфотографировав для каждой страницы самых привлекательных девушек-работниц.

Из Москвы пригласили фотографа модного, Петлюру. Он и сейчас знаменит. Известный коллекционер привез целый ворох нарядов от-кутюр, приехали парикмахер и визажист. Устроили фотосессию. Переодели девушек в костюмы, стилизованные под 30-е годы, и прямо в цехах, на фоне монтажных столов, сделали роскошные снимки. Достойно получилось, без пошлой «обнажёнки», столь распространенной тогда, в «лихие 90-е», элегантно, атмосферно и… манко при этом.

Наши календари очень понравились чиновникам. Помню, один из Министерства финансов долго листал календарь и, остановившись на одной из страниц, сказал: «Да-а, давно я у тебя не бывал! Пожалуй, в марте приеду!»

Всё это предпринималось с одной целью – выделиться чем-то оригинальным из толпы просителей. И надо сказать, у нас получалось: одно то, что задержек по зарплатам при мне, все одиннадцать лет, никогда не было, говорит само за себя. Да еще и премии выплачивали. Даже в самые тяжёлые времена, когда другие предприятия по полгода сидели без денег. У нас появилась возможность направлять сотрудников в санатории и турпоездки. Удалось построить новое 10-этажное хранилище, современный фестивальный центр, новую котельную и даже многоэтажный элитный жилой дом. В нем однокомнатные квартиры – аж по 72 метра, и это, заметьте, в те трудные времена, в десятилетие после развала Союза! Работникам, которые по 30–40 лет отпахали за зарплату 70 рублей, были выделены эти шикарные квартиры!

Поэтому ничуть не преувеличиваю, когда говорю, что Госфильмофонд для меня – одно из главных дел жизни.

Постепенно в фонде собралась сильная команда. Когда организуешь, скажем, фестиваль, в этом процессе задействованы все профессии. Ведь сразу возникает множество вопросов – по транспорту, питанию, организации показов, проживанию гостей, освещению в СМИ и многое другое. В этом комплексе тем и вопросов не бывает вещей «менее важных». Всегда может случиться, что фестиваль идет отлично, фильмы классные, а повариха случайно положит в кастрюлю какой-нибудь некачественный продукт – все потравятся… И фестиваль провален! То есть от каждого звена в команде зависит многое.

Как-то я шел по стройке и увидел, что рабочий пытается прибить плинтус большим гвоздем – «соткой». Естественно, плинтус раскололся, гвоздь вошел только наполовину, а рабочий стал усердно его молотком загибать, втапливать в дерево, надеясь, видимо, потом закрасить. Но все равно уже была трещина, и я его, конечно, пристыдил.

– Что ж ты делаешь так плохо? – спрашиваю. А он, думая, что парирует вполне резонно, отвечает:

– Вообще-то сейчас девяностые! Во всей стране делают плохо!

Тогда я предложил ему:

– Так давай каждый на своем месте будем стараться делать хорошо. Тогда, может быть, и в стране ситуация изменится к лучшему!

Действительно, где бы я ни трудился, всегда считал, что главное – решать не мировые проблемы (приводит это только к демагогии), а хорошо и профессионально выполнять свою работу. Этот принцип остался со мной на всю жизнь.

Фантастическое явление для 90-х – новый комфортабельный жилой дом сотрудников Госфильмофонда

Но чтобы люди верили в эти основы, руководитель должен ежедневно им доказывать, что добросовестный труд ощутимо улучшит их жизнь.

Так, в первые месяцы после выборов мне приходилось наблюдать самые разнообразные свидетельства того, что многие рабочие уже не верили в изменение их жизни к лучшему. Получая мизерные зарплаты, они регулярно ухитрялись что-то стянуть с производства. Например, наутро после ухода второй смены из производственного корпуса охрана обнаружила: в мужском и женском туалетах пропала вся начинка из смывных бачков, все груши и сифоны с рычажками. А ведь там стояли доисторические чугунные унитазы с рифлеными следами, как на старых вокзалах. Поэтому, когда я узнал об исчезновении этих устройств, первым моим чувством было удивление. Кому они сегодня понадобились? Ведь продать их невозможно! Таких унитазов нигде уже не было!

Также выкручивали отовсюду электрические лампочки. В эти времена работники Госфильмофонда, как и простые люди по всей стране, пребывали в крайне депрессивном состоянии…

Еще одно нереальное событие – дворец кинопленки

Учитывая, что в нашем коллективе было 450 женщин, я пригласил со стороны садовника и дал ему задание: у центрального входа в производство разбить большую английскую клумбу, которая цветет от начала весны до поздней осени (то есть когда одни цветы на этой клумбе облетают, другие только распускаются). Так вот, вечером эту клумбу высадили, а уже наутро мне охрана доложила, что кусты роз кем-то ночью выкопаны все до единого!..

Самым сложным было изменить отношение сотрудников к своему предприятию. Только когда через четыре месяца удалось получить выгодный заказ на тиражирование фильма и заработать первые дополнительные деньги, зарплата увеличилась на 30 процентов, и люди понемногу стали понимать, что, если будут хорошо работать, жизнь у них наладится.

Как только произошло это изменение в сознании работников, во всем стало проще. Люди сами уже начали присматривать друг за другом и не позволяли разгильдяйничать. Поняли, что качество труда отражается на их зарплатах. Постепенно коллектив стал монолитным, целеустремленным – каждый на своем месте начал работать добросовестно. Я же считал своим долгом поддерживать этот энтузиазм коллектива: с одной стороны, регулярными выплатами премий, повышением зарплат, а с другой – строгим контролем за качеством и производительностью. С тех, кто всё же допускал просчеты и оплошности, работал хуже, не важно – начальник или простой рабочий, – без общих собраний и лишних обсуждений автоматом премия снималась. Причем это касалось и директора! Мной был подписан не один приказ, где наряду с начальниками цехов и моими заместителями я сам лишал себя премии. Конечно, это были отчасти «показательные выступления», но простые рабочие воспринимали это очень хорошо. Так в людях рождалось понимание, что мы все – одна команда.

Как-то к нам приехали японцы, жили примерно две недели (тогда еще гостиница была не отремонтирована). Они отсматривали видеоматериалы, которые остались у нас в виде трофеев после войны с Японией в 1945 году. Эти пленки когда-то принадлежали марионеточному государству Маньчжоу-Го, образованному японской военной администрацией на оккупированной территории Маньчжурии. Там была даже своя киностудия. Когда же это государство перестало существовать, все материалы этой студии достались нам.

Прибывшие в Госфильмофонд японские кинематографисты, отсматривая исторические кадры, только причмокивали от удовольствия, восхищаясь их качеством. И вот живут они в нашей гостинице неделю. Кроме них, в то время никого в ней не было, на дворе – лето. И как-то проезжал я мимо в субботу, в выходной, думаю – зайду, проведаю. В вестибюле сидит бабушка дежурная. Спрашиваю: «Ну как тут японцы?» Она: «Да хорошие, не алкаши, не шумят, очень культурные люди. Только… какие-то неряхи». – «В каком смысле?» – «Да вот как не придешь – на полу полотенца валяются. Ну ладно, отряхну, повешу… Так на следующий день они опять на полу!»

Японская делегация в Госфильмофонде

Что ж, захожу к японцам, спрашиваю: есть какие-то проблемы, просьбы? «Все хорошо, – отвечают, – но только… нельзя ли как-нибудь устроить так, чтобы нам каждый день полотенца меняли?»

Начало 90-х, откуда эта бабуля знает, как повсюду в мире принято? Представляю себе японских гостей, увидевших вдруг полотенца, которые они накануне, вытерев ноги после мытья, швырнули на пол, заново повешенными на свои места. И меня невольно смех разбирает! Я-то поездил уже за рубеж, давно знал, что надо бросить на пол полотенце, чтобы на свежее его поменяли. А у нас в советское время было принято везде, в пионерлагерях, домах отдыха, гостиницах, менять постельное белье и полотенце раз в неделю. То же самое и в провинциальных гостиницах. Вот бабушка, по старой советской инструкции, эти полотенца подберет, расправит и снова вешает…

Встреча в аэропорту Токио

В 90-е Госфильмофонду разрешили заниматься самостоятельным бизнесом. Поначалу из-за отсутствия опыта всякое случалось. С одним итальянцем торговались дня четыре. В Москву его возили на экскурсию – как же, приехал иностранный бизнесмен! Водили в ресторан «Пекин». А потом итальянец этот и говорит: куплю хронику – доллар за минуту. А таких низких цен вообще не было! Оказалось, что он… парикмахер из итальянского «райцентра», турист! Тамошнее районное телевидение попросило его с нами договориться, уж коли он в Москву поехал. А мы-то с ним крупным бизнесом решили заняться.

Нас встречали не только официальные лица, но и гостеприимные гейши

Японцы, те, наоборот, были серьезными предпринимателями. Вроде бы вечером обо всем уже с ними договорились. А наутро они заявляют: «Нет, вы знаете, мы еще подумаем, нас эти условия не вполне устраивают». Через три дня я не выдержал и говорю: «Вы знаете, у меня очень мало времени. Переговоры с вами больше вести не смогу. Вот вам мой помощник, общайтесь теперь с ним. И вообще, честно говоря, уже сомневаюсь в целесообразности нашего сотрудничества». Всё! На этом японцы сломались, в тот же день согласились на наши условия.

Потом в Японию нас пригласили. Дело в том, что они обнаружили у нас редкий фильм с их актрисой – легендой японского кино. Советский Союз, оказывается, покупал в Японии в 1920-х годах фильмы для проката. И вот у них этот фильм не сохранился, а у нас нашлась копия в позитиве. Это явилось событием всеяпонского масштаба. Ведь 90-летняя актриса была еще жива. Вот нас с замом по науке и пригласили на премьеру, заказали авиабилеты в бизнес-класс, поселили в пятизвездочный отель. Для нас всё это тогда, в начале 90-х, было шикарно и очень непривычно.

Только там я понял, что с японцами следует взвешивать каждое слово. Как-то после плотного завтрака в шикарной гостинице мы узнали о дальнейших планах на сегодня: в 11 предполагалась наша встреча с журналистами, в 13 – обед и так далее. Помещение, где должна была пройти пресс-конференция, находилось совсем близко, и японцы предложили нам пройтись пешочком. Я решил пошутить, говорю: «Слушайте, так накормили завтраком, что мы уже голодные, как волки». А там, на этом завтраке, было всего полным-полно, как будто и не завтрак, а банкет какой-то, поэтому я был уверен, что мои слова будут восприняты как шутка и никак иначе… Ну и поплатился. По пути японцы всё переговаривались, а потом предлагают: «Давайте зайдем в ресторан. Мы решили поменять расписание. В час будет пресс-конференция, а сейчас обед». Говорю: «Да вы что? Мы так наелись! Еще и часа не прошло!» А те знай гнут свое с поклонами: «Там очень вкусно, очень вкусно…» – и пришлось нам после плотного завтрака еще и обедать. На этом гостеприимные хозяева не успокоились. После пресс-конференции устроили торжественный прием. Человек сорок сидели, ждали за низкими столиками. Когда мы прибыли, один из хозяев объявил: «Сейчас нас будет угощать повар императора! Он много лет работал в императорском дворце». И каждому из нас подали вместо тарелок ящички с многими отделениями, в них – разнообразные японские кушанья и соусы. Мы закусили, выпили саке, а в середине обеда с трепетом сообщают: «Гвоздь программы! Любимое блюдо императора!» И повар всем раздает по длинной – сантиметров 15, не менее, – полоске белой сырой рыбы. Ее полагается сперва обмакнуть в соус. Что ж, я беру эту рыбу палочками, отправляю в рот, начинаю жевать, а она… как резина! Не откусывается! ПРОСТО НЕ ОТКУСЫВАЕТСЯ! На меня все смотрят, да еще фотографируют – как же, русский гость ест любимое блюдо их императора!.. Пытаюсь по мере возможности эту сырую полоску проглотить, не разжевывая. Еле-еле заглотил до половины – дальше не получается! Задыхаюсь! Думаю, если сейчас ее выплюну, оскорблю их всех и опозорюсь дико! А у меня уже на глазах слезы, хватаю стакан с водой, начинаю пить и рыбка, наконец-то, таким плотным червяком проползает внутрь. Кто-то из них спрашивает: «Отчего же у вас на глазах слезы?» С вымученной улыбкой отвечаю: «От счастья, что испробовал любимое блюдо императора».

Вспоминается ещё один случай. Как-то мне позвонил руководитель центрального российского телеканала и предложил провести в Хельсинки переговоры с представителями крупного канала США и японской телевизионной фирмы NHK на предмет приобретения ими копий хроникальных материалов из коллекции Госфильмофонда. Встреча была запланирована в пятизвездочном отеле с иностранным названием, непонятным для российского гражданина, практически незнакомого с английским. Естественно, от таких предложений не отказываются, тем более что американцы обещали все наши расходы на командировку взять на себя. И я дал согласие. Договорились, что мой новый компаньон перешлет мне билет на поезд, и завтра вечером мы встретимся в купе. Однако на следующий день, войдя в вагон, я его там не обнаружил. Выходить было бессмысленно, вдруг догонит. Может, прилетит на самолете?

Поезд тронулся, но ни в Питере, ни на границе коллеги не оказалось. Значит, встретят в Хельсинки, – с надеждой подумал я и поехал дальше. Весь мой личный денежный запас составлял 20 долларов, которые я легкомысленно истратил на каком-то финском полустанке, купив кофе с сандвичем. Утром в субботу мы прибыли на конечную станцию. Пассажиры быстро разошлись, меня никто не встретил, и сев на лавочку, я стал размышлять над дальнейшими действиями. Мобильных телефонов тогда у нас не было. Решил обратиться за помощью к продавщице рядом стоящего киоска, чтобы подсказала номер телефона советского посольства. Видимо, мой вид вызвал у неё жалость, потому что она не только написала координаты, но и поменяла последний доллар на финскую мелочь. По телефону-автомату после длинных гудков мне ответил дежурный посольства и сообщил, что все сотрудники сегодня и завтра выходные, и надо звонить в понедельник. Ничего не оставалось, как вновь сесть на лавочку и предаться размышлениям. Ясно было одно, двое суток мне придётся провести на вокзале без денег, без еды, а утром в понедельник идти в наше посольство и связываться с Москвой. Так я просидел в прострации на перроне часа четыре. Паники не было, настраивался на предстоящие испытания. Шла ранняя весна, было довольно-таки прохладно. Я уже собрался перебираться на вокзал, как вдруг в памяти отчетливо всплыл отрывок нашего с российским коллегой телефонного разговора, когда он мельком упомянул название отеля. Мне даже не поверилось в реальность этого воспоминания, подумалось, что от переживаний пошли какие-то фантазии. Однако терять было нечего, подошёл к киоскерше и произнёс незнакомое слово. Она достала карту, посмотрела и радостно ткнула пальцем в кружочек. Я определил, что до него не больше двух километров, поблагодарил добрую финку, взял чемодан и двинулся в путь вдоль трамвайных путей. Через полчаса приветливый швейцар гостеприимно распахнул двери пятизвездночной гостиницы. Подойдя к рецепции, я отчаянно уверенным голосом важно произнёс: «Ай хэв резерв, май нейм Малишев», и в ожидании замер. Через несколько секунд мне приветливо на русском сообщили, что номер-люкс действительно заброниронирован, и я могу заселяться, а также к моим услугам три ресторана в отеле, мини-бар, сауна и бассейн. За все уже оплачено. Надо ли говорить о моей радости. Войдя в номер, я поставил чемодан, разделся и рухнул на шикарную кровать. Переговоры успешно прошли в понедельник. В них участвовал и мой российский коллега, который банально опоздал на поезд и позже прилетел на самолете. Вспоминая это эпизод, удивляюсь, какие резервы заложены в человеческом организме, особенно в мозге. Видимо, эти резервы открываются только в критической ситуации, а неплохо было бы научиться использовать их в повседневной жизни.

Заместитель председателя Правительства РФ Валентина Ивановна Матвиенко и первый заместитель начальника Администрации Президента РФ Игорь Владимирович Шабдурасулов поздравляют с 50-летием автора. 1999 г.

Когда Госфильмофонд «вышел в люди», мне поневоле пришлось много общаться с начальством самых разных уровней – на официальных мероприятиях, в «высоких кабинетах» или на творческих встречах. Всё чаще стали поступать предложения занять тот или иной пост в столице. Долгое время я эти предложения вежливо отклонял – многое предстояло еще сделать в Госфильмофонде, да и не привлекала, честно говоря, чиновничья работа (хорошо ее помнил по службе в Министерстве просвещения и Госкино). Тем не менее «кадровое приглядывание» ко мне подспудно продолжалось – вдруг загадочно попросила заполнить анкету заместитель Лужкова, тогдашнего градоначальника, не объясняя зачем. Позже я узнал – хотела меня сделать министром культуры Москвы…

Закончилось все тем, что мне позвонили из федерального Министерства культуры, которым руководил Михаил Ефимович Швыдкой, предложили приехать. Не очень понимая зачем, я отправился в Минкульт РФ. Оказалось, мне предлагается пост заместителя министра по экономике. Как раз уходил на пенсию занимавший эту должность человек (я хорошо его знал) и был запланирован своеобразный обмен: он идет в Госфильмофонд, а я – на его место.

Вручение ордена Дружбы Президентом России В. В. Путиным. 2000

Позже я узнал, что редомендацию мне дал Игорь Владимирович Шабдурасулов, который тогда занимал пост первого заместителя начальника Администрации Президента РФ и который активно помогал сохранению и развитию нашей киноколлекции.

К тому времени Госфильмофонд уже был выведен на оптимальную позицию, практически находился на пике развития. Он был уже не «деревенским складом», а очень значимым, известным в России и во всем мире учреждением, с новыми зданиями, современным оборудованием, достойной оплатой труда и стабильным развитием. Все отлажено, оставалось только поддерживать «огонь в топке». Многие друзья и коллеги мне тогда не советовали уходить: мол, оставайся до пенсии, да и «на пенсии» отсюда никто никогда не выгонит! Все-таки далековато от Москвы.

Но не хотелось «досиживать», плавно вползая в пенсионный период. Было желание испытать себя в каком-то новом, серьезном деле. К тому же на чашу весов легло и то, что старший сын как раз закончил ВГИК, ездить ему на работу каждый день из Домодедова в Москву и обратно было сложно.

И я дал согласие на переход в Министерство культуры. Впрочем, ожидание новой должности на этот раз серьезно затянулось – месяца на три. Моя работа в Госфильмофонде шла своим чередом, я не слишком волновался – положился на судьбу: как будет, так и будет.

Только 3 сентября 2001 года (эту дату я запомнил, потому что у жены как раз был день рождения) раздался звонок из министерства, и мне было сообщено, что приказ о моем назначении подписан председателем Правительства РФ. Отвели мне буквально неделю на передачу дел и переезд в кабинет замминистра культуры. Расставание мое с Госфильмофондом было крайне эмоциональным. Иначе и не скажешь. Сначала я собрал сотрудников «ближнего круга». Они сидели в актовом зале, а я со сцены всех благодарил, прощался и, конечно, обещал, что на новом месте буду помогать во всем Госфильмофонду… А сам невольно замечал – то с одной, то с другой стороны зала – слезы на глазах сотрудников (особенно, конечно, сотрудниц), как пожилых, так и совсем молодых. Признаться, у меня самого перехватывало дыхание несколько раз, я был вынужден на несколько секунд останавливать свое выступление. Шутка ли? Одиннадцать лет вместе, целая эпоха! На прощание устроил проводы, организовав банкет для всего коллектива.

В мои новые обязанности входило курировать департамент экономики, строительные, реставрационные дела и всё финансовое обеспечение российской культуры. Первым делом собрал коллектив экономического департамента в зале коллегии. Коротко рассказал о себе, тут же обозначил свои взгляды на совместный труд – сказал, что всегда, на каком бы посту ни работал, ценил человеческие отношения в коллективе, никогда не воспринимал подчиненных только как функции, ограниченные моими предписаниями. Сотрудники были немало удивлены таким подходом. Видимо, привыкли совсем к другому…

Сложность первых месяцев состояла в том, что мне хотелось побыстрей овладеть всей полнотой информации о деятельности министерства, чтобы принимать решения, докладывать о них министру или вносить какие-либо предложения абсолютно обоснованно, не «с чужих слов». Если в системе кино я ориентировался вполне профессионально, то в культуре в целом – на уровне рядового обывателя. Поэтому попросил сделать таблицы на больших листах, отражающие количество в нашей стране театров, музеев, библиотек и филармоний в разные периоды. На одной из стен кабинета разместили эти плакаты, чтобы в любой момент можно было воспользоваться необходимыми данными и чтобы понемногу они оседали в памяти.

Здесь надо принять во внимание, что в те годы на культуру давали нищенский бюджет. Шел уже 2001-й, но «девяностые» для многих отраслей еще отнюдь не закончились. Даже если на какое-то мероприятие в области культуры министерством выделялось всего 50—100 тысяч рублей, и то все говорили «большое спасибо». Иногда культурные акции помогали проводить и бизнесмены. Помню, как один крупный предприниматель на вопрос корреспондента, для чего он вкладывает деньги в культуру, не приносящую доход, коротко ответил: «Чтобы не оскотиниться».

Большой опыт практической работы мне все же позволял определить, кому надо действительно помочь, а кто просто умеет эффектно расписать свои проблемы и «прожекты» с целью выбить денежку. Так как сам когда-то пробороздил все этажи Минфина и Минэкономики, мне было совершенно очевидно, у кого беда, а для кого обращение к нам – шанс легко пополнить кошелек.

Став замминистра, абсолютно не чувствовал себя ВИП-персоной. Когда в мой кабинет приходили коллеги из подведомственных учреждений культуры (такие же просители, каким был я сам в течение 11 лет), большим удовольствием для меня было оказать им хоть какую-то поддержку. Ведь когда тебе удается человеку помочь, он начинает буквально светиться, понимает, что его усилия ценят, и в дальнейшем будет работать с настроением. Ты не просто сдвинул дело с мертвой точки, но подарил кому-то ощущение нужности!

Как-то с утра приехала к нам министр культуры Корякского автономного округа. Познакомились. Оказывается, в 10.00 ей назначена встреча с министром. Я предложил пройти пока в свой кабинет, начал спрашивать, как жизнь у них, чем помочь. Попросил секретаря налить ей чаю, у меня, как всегда, в холодильнике имелись бутерброды и так далее (по привычке со времен Госфильмофонда), угостил ее – все-таки человек с дороги, прямо с самолета к нам. Продолжаем разговор, вдруг гляжу – она сидит, голову чуть наклонила, и у нее прямо в чашку капает слеза!.. Говорю: «Ну, что вы так расстраиваетесь? Просто сейчас деньги распределены, середина года. (А тогда резервов нельзя было оставлять.) Ну, давайте вы буквально через полгода подъедете, я помогу вам составить заявку по всей форме (многие тогда не знали, как получить даже те деньги, которые им полагались!), не такая уж большая сумма вам нужна. Не плачьте, слышите? Гарантирую – мы вам поможем!» А она в ответ: «Да я не из-за этого плачу. Уже почти двадцать лет приезжаю в Москву, в Министерство культуры… Меня в первый раз чаем угостили».

А еще с самого начала своей работы в Министерстве культуры я взял себе за правило – как можно больше посещать подведомственные учреждения. Начал с Москвы (поскольку это было ближе), потом был освоен и Питер, по возможности – другие регионы. Заодно во время таких посещений спрашивал директоров, какие у них самые болевые точки? Потому что на все их проблемы средств всё равно не хватило бы.

Тогда в стране почти не было денег. Около десяти лет не проводились ремонты. А без ремонтов любое здание быстро ветшает, будь то музей, театр или библиотека.

Помню, приехали мы в Казанскую консерваторию, входим в одну аудиторию и видим: через каждый метр по периметру стоят березовые стволы (именно не бревна, а стволы, нетесаные, только освобожденные от веток и сучьев), подпирают потолок. А между стенами и потолком – страшная трещина. Понятно, что, если бы не эти столбы, потолок давно упал бы. Спрашиваю:

– Это что?! У вас тут занятия проходят?

– Да, проходят. Просто нам негде больше заниматься.

Возмущаюсь:

– Вы с ума сошли?

– Что же нам делать?

– Ремонт делать!

– А где же ребятам учиться?

– Арендуйте помещение на время ремонта.

Они говорят:

– У нас нет денег на аренду. И на ремонт, кстати, тоже.

Пришлось искать для них решение. Это, кстати, куда проще, когда сам побываешь «на местах», все проблемы увидишь воочию.

До сих пор раздаются звонки, приходят поздравления с праздниками от людей, которым помог когда-то. В тот же Санкт-Петербург приедешь краткосрочно, никому из старых знакомых в учреждениях культуры, понятно, не звонишь, чтобы не отрывать от дел, и всё равно начинаются звонки от них: «Слушай, мне сказали – ты в Питере? А что ж не сообщил?» Значит, помнят до сих пор. Получается, в свое время сумел помочь все-таки людям.

У меня всегда вызывала восхищение самоотверженность людей в сфере культуры, особенно в регионах. Не получая месяцами зарплату или получая самую мизерную, они продолжали ходить на работу и добросовестно выполнять свои обязанности. Случайных людей в этой сфере практически не было! В 90-х в культуре остались только те люди, для которых их профессия была делом жизни.

Тогда же у меня возникла одна образная формулировка, отражающая притягательность работы в области культуры: если ночью с самолета выбросить работника нашей отрасли вслепую с парашютом в любом месте над страной, ему надо добраться до первого сельского клуба, библиотеки или музея и рассказать, что он работает тоже в сфере культуры. Его тут же согреют, накормят, что-то с собой на дорогу дадут, помогут купить билет и в лучшем виде отправят домой. Эта бескорыстная взаимовыручка, готовность помочь всем, чем возможно, в среде работников культуры – не преувеличение. Именно такие люди сберегли в 90-х нашу отечественную культуру от полного уничтожения.

Это сейчас довольно тучно стали жить. В отрасли появились деньги, иногда достаточно большие. Тогда же о подобных вливаниях в культуру вообще не приходилось говорить. Скажем, надо было срочно реставрировать Большой театр, с превеликим трудом нашли на это 7 миллионов рублей. Для этой глобальной задачи – просто копейки! Когда сняли со стен штукатурку, оказалось, они в жутких трещинах, фундамент – тоже! Выяснилось, что для его укрепления нельзя на этом участке Москвы забивать сваи – сотрясать почву, Яуза течет под землей. И один академик разработал специальную технологию «сваезадавливания», позволявшую обойтись без вбивания свай. Руководить процессом реставрации поручили мне.

Началось всё с того, что наш министр Михаил Ефимович Швыдкой сказал:

– Поехали в Большой театр, туда и министр экономики подъедет (тогда занимал эту должность Герман Оскарович Греф). Будем обсуждать реставрацию.

Поскольку я в Госфильмофонде занимался в том числе стройками, то сразу, едва мы там походили, понял, что 7 миллионов, о которых шла речь, – это просто ничто. И предложил Швыдкому:

– Михаил Ефимович! Мы с вами все-таки к пенсии приближаемся. Стоит ли нам в эту авантюру ввязываться? История может плохо закончиться. Средств на серьезный ремонт нет, мы только расковыряем всё – и деньги кончатся, а что дальше? Может быть, провести поверхностную реставрацию? Поштукатурить, покрасить, позолотить. Лет на десять хватит, к этому времени мы, получив за реставрацию все благодарности, может, и ордена, будем сидеть на пенсии, а у государства, глядишь, финансы появятся, тогда уже другие люди за это дело серьезно возьмутся.

Ростов-на-Дону. Студенческий ТЭФИ. Автор – президент фестиваля, Аркадий Инин, Михаил Швыдкой, ректор ДГТУ Бесарион Месхи

Швыдкой, выслушав меня, на несколько минут призадумался, потом говорит:

– Нет, надо всерьез начинать всё.

Он знал тогда, конечно, побольше меня, вращался в иных кругах, и за принятием такого решения, очевидно, стояла информация, которой я не обладал.

В течение нескольких лет этот «большой ремонт» Большого театра только наращивал темпы и разрастался. Нелегко, конечно, приходилось. В том числе и потому, что за этим процессом велось наблюдение всяческих органов. Даже после того, как я в 2007 году перешел на другую работу, ремонт продолжался и был закончен только в 2011 году. Разумеется, финансирование по ходу работ увеличивалось неоднократно. Михаил Ефимович, думается, еще в 2003 году это предвидел. Все-таки надо отдать ему должное: принимая на себя такую ответственность, рисковал он многим.

Чем еще запомнилось сотрудничество со Швыдким? Его демократичностью и высочайшей компетентностью во всех вопросах, которая обеспечивалась блестящей эрудицией практически во всех областях культуры. Редко кто знает, как он, российское и мировое искусство. Память у него превосходная, поэтому нам, нескольким его замам, очень легко работалось. Он не заставлял нас писать доклады, потому что мог сам, без подготовки, на любую тему по культуре выдать часовой доклад. Министерство при Швыдком работало в режиме «дня открытых дверей». Приходили творцы, культуртрегеры, продюсеры, менеджеры, журналисты, без всякой предварительной записи. Почему еще легко с ним работалось? Например, говоришь: «Михаил Ефимович, есть интересное предложение организовать такое-то мероприятие, производственное или творческое… (к примеру, кинофестиваль «Балтийские дебюты»)», и он, не дослушав, схватив твою мысль на лету, отвечает: «А! Ну и давай делать». Такое доверие хотелось всегда оправдать.

Вообще его стиль руководства мне очень импонировал. Швыдкой не требовал, чтобы его замы каждый раз «отпрашивались», если им надо было пораньше уехать. Ему это было не нужно. Михаил Ефимович считал так: если ты за свой участок отвечаешь и твоя работа будет сделана, можешь уезжать когда угодно (может быть, ты ночью будешь что-то делать, это уж твоя забота).

Мне не раз предлагали в родном ВГИКе защитить диссертацию, но я был слишком увлечен текущей работой. А теперь, в министерстве, захотелось обобщить и проанализировать процессы, идущие в экономике культуры. Благо вся информация была в руках. Пришлось, конечно, напрячься, поволноваться, особенно в процессе защиты. Одно дело, когда ты молодой, начинающий, а когда тебе за 50 и перед тобой сидят высоколобые члены Совета, стыдно опозориться. Мои дети видели, как я готовлюсь к защите, волнуюсь, зубрю доклад, и младший спросил:

– Зачем тебе это?

Я ответил:

– Уж коли цель поставлена, ее надо добиться!..

Защита кандидатской диссертации. Санкт-Петербург

Защита успешно прошла в Санкт-Петербурге, в Финансовой академии. Через несколько лет защитил докторскую уже с уклоном на искусствоведение.

Был забавный случай: через несколько лет мне как замминистра решили выделить квартиру в Москве (все это время мы жили в Домодедове). Но когда чиновница начала оформлять документы, вдруг спохватилась:

– Ой, а мы не можем дать именно эту квартиру, перебор по площади!..

И тут я вспомнил, что в советское время людям с ученой степенью полагались дополнительные 20 метров, для научной работы. И наудачу сказал:

– А я – доктор наук!

– Ну тогда другое дело! – миролюбиво ответила она и оформила ордер.

В одно прекрасное майское утро 2004 года мы, как обычно, пришли на работу. И тут кто-то из сотрудников услышал по радио указ Президента РФ. Создавалось Федеральное агентство по культуре и кинематографии, руководителем которого назначался Швыдкой. Агентству предстояло заниматься практической стороной всех вопросов – распределять деньги, руководить реставрацией культурных объектов и финансировать мероприятия. Министерство должно было заниматься государственной политикой в области культуры, его возглавил ректор Московской консерватории Александр Сергеевич Соколов.

Это была большая неожиданность. Буквально накануне вечером мы собирались в кабинете Михаила Ефимовича, он приехал из Администрации Президента, где от одного из сотрудников получил негласное, но совершенно однозначное подтверждение тому, что остается в должности министра.

Надо сказать, у Соколова и Швыдкого с давних пор были отнюдь не теплые отношения. И вот они поменялись местами – теперь Швыдкой формально стал подчиненным Соколова. Вроде бы всей культурой руководит министр, а все деньги распределяются и раздаются Федеральным агентством.

Михаил Ефимович пригласил к себе замами двоих из семи своих бывших, в том числе меня. Мы переехали в здание бывшего Госкино, то есть даже находились по разным адресам с министерством. Между министром и начальником Федерального агентства сразу же началась «подковерная борьба», позже она переросла практически в открытое противостояние.

Дело дошло до того, что Соколов на одном официальном мероприятии, под объективами телекамер, высказался в том духе, что в Федеральном агентстве процветают коррупция и казнокрадство.

Михаил Ефимович, конечно, возмутился и подал на министра в суд за клевету. Пошла рубка «не на жизнь, а на смерть», всё выносилось в печать, что только обостряло ситуацию!

Длился этот конфликт месяца два. Шли кулуарные обсуждения, консультации… Конца и края этому не было видно.

Один знающий человек даже сказал мне тогда:

– Ты смотри, они, чтобы Швыдкого утопить, могут и под замов копнуть.

Я только улыбнулся в ответ:

– Меня и так все время проверяют. И Счетная палата, и многие другие службы – каждый год.

А он мне:

– Да нет. Понимаешь, к тебе может прийти завтра домой какой-нибудь старший лейтенант из местного отделения милиции с ордером на обыск. Раз придет, другой… Эти обыски, если начнутся, уже не остановишь. Посадить тебя, конечно, не посадят, но нервы потреплют тебе и семье будь здоров. И всё будет по закону.

Как-то с утра еду на работу, и мелькнула мысль: надо всю эту историю заканчивать. На работе плохо отражается. К тому же выигравших в ней не будет. Это был просто интуитивный толчок, сродни тем, о которых я уже рассказывал.

Предвидя, что мне нелегко будет убедить Швыдкого пойти на примирение, я сначала зашел к его другому заму: так, мол, и так, поговори ты с ним – пусть отзовет из суда заявление. Мой коллега только руками замахал: «Нет, что ты! Ничего не получится! Слишком далеко у них зашло». А я знай гну свою линию: «Надо заканчивать». И тот пошел к Михаилу Ефимовичу, потом пригласили меня. Швыдкой мне говорит:

– Ну как же так? Я же буду выглядеть глупо. «Эти» же скажут, что я испугался…

Стою на своем. Тогда он предложил проконсультироваться с известным адвокатом. Встретились. Швыдкой говорит ему:

– Вот посмотри – мой зам, красавец. Представляешь, советует забрать заявление.

А адвокат ему вдруг:

– И правильно советует.

– То есть признать, что Соколов прав?

– Да нет, показать, что вы мудрее министра и для вас дело важнее, чем склоки.

В итоге мы сели в кафе неподалеку от министерства, чаю попили – обсудили всё уже в деталях. Адвокат набросал текст заявления – по форме, все как полагается. И оно было направлено по назначению.

С Михаилом Швыдким на гриме перед съемками программы

А на следующий день в СМИ появилась информация о том, что Президент России, отвечая на вопрос журналиста о тяжбе Соколова и Швыдкого, выразился обтекаемо, но жестко, как, наверно, только он умеет:

– Думаю, что они – умные люди и между собой разберутся. А если уж не разберутся, значит, придется покинуть должности тому и другому.

Я решил вспомнить об этом не ради сплетен, а чтобы еще раз подчеркнуть, как важно в серьезных делах не пороть горячку, все спокойно взвесить и не отмахиваться от сигналов свыше. Верить своей интуиции.

Прошли годы. Михаил Ефимович Швыдкой по-прежнему в строю, работает в МИДе по культурной линии. Александр Сергеевич Соколов – снова ректор консерватории. И что приятно, с каждым из них у меня теплые дружеские отношения. Так уж в жизни бывает, что в определенный момент какое-то событие кажется суперважным, а через годы вспоминается с улыбкой, как забавный случай.

Как-то мы со Швыдким отправились в Калининград, на встречу с губернатором. Встретились, пообщались, решили намеченные вопросы, до вылета нам оставалось часов шесть. И Михаил Ефимович говорит:

– Поедем, тут километрах в тридцати есть замечательный городок Светлогорск. Мэр там гостеприимный, бывший полковник милиции…

– А на самолет успеем?

– Конечно, успеем. Дороги пустые.

Мы доехали действительно минут за сорок. Въезжаем в город – смотрю: булыжные мостовые повсюду, чистые, ухоженные улицы, старые опрятные немецкие домики и новые – им под стать, с белыми стенами, красными остроугольными крышами. Ранняя осень, солнышко, теплынь – и всюду неспешно прогуливаются отдыхающие, явно не местные жители.

Спрашиваю у Швыдкого:

– Что за люди?

Тот в ответ:

– А что тебя так удивляет? Это же курорт. Он и раньше здесь был, в Пруссии город назывался Раушен. Еще до войны здесь отдыхали немецкие летчики – элита вермахта.

Мы остановились на набережной, зашли в ресторанчик «Зеер Штерн», небольшой, уютный, современного дизайна. Туда же подошел и светлогорский мэр. Он оказался очень разговорчивым, простецким мужиком.

После обеда по предложению мэра, который хотел показать нам как можно больше городских достопримечательностей, мы заехали в гостиницу «Русь». Это был настоящий пятизвездочный отель, в котором Президент страны В.В. Путин как-то проводил деловую встречу с канцлером Германии и Президентом Франции. Оказалось, в Светлогорске были еще две приличные трехзвездочные гостиницы.

– Такое не в каждом областном центре встретишь! – говорю мэру. – А кинофестиваль у вас есть?

– Нет!

– А хочешь, организуем? – задорно спрашиваю. К этому времени мы уже хорошо выпили.

– Хочу!

– Тогда никому, кроме нас, не обещай.

– Договорились!

Вспомнил я об этом разговоре только день на третий после возвращения в Москву. Но что же делать, если обещал? Надо выполнять. Тут же набросал страницы две обоснования – мол, «это фестиваль «Балтийские дебюты» для режиссеров-дебютантов из стран, выходящих к Балтийскому морю… Само это море, северное, не всегда приветливое, во многом отражается в характерах молодых кинохудожников, которые живут на его берегах, в их творчестве, в художественном почерке… Они, как их родное море, бывают сдержанны, неспешны, даже холодны, но это только оттеняет их таинственную глубину…». И дальше в том же духе. В итоге подводилось всё к тому, что на этот фестиваль должны съезжаться дебютанты из Польши, Германии, Дании, Швеции, Финляндии, стран Балтии (Эстония, Латвия, Литва), ну и, конечно, России.

Когда я принес Швыдкому идею «Балтийских дебютов», расписанную таким образом, тот даже слушать до конца не стал, а как всегда:

– Ты предложил, тебе и выполнять…

Ну, я и взялся, благо опыт организации фестиваля в Госфильмофонде у меня был. Наприглашали на фестиваль знаменитостей. Приехали и по красной дорожке прошли к Дому культуры военного санатория Сергей Соловьев, Александр Михайлов, Александр Панкратов-Черный, Николай Караченцов, Лариса Голубкина, Алексей Петренко, Светлана Дружинина и ее муж – великолепный оператор Анатолий Мукасей… Среди участников зрители увидели Донатаса Баниониса, Ивара Калныньша и многих молодых кинематографистов.

А к третьему фестивалю мэр озаботился: центральную площадь и набережную выложил плиткой, перила подновил, отреставрировал солнечные часы из мозаики на берегу моря… В итоге Светлогорск стал еще краше.

Закрытие первого фестиваля происходило в уже знакомом ресторане по приглашению владельца, сделавшего нам большие скидки. Там в меню после фестиваля до сих пор остался «жареный судак на шкварках». Он появился, когда мы на пятый день зашли поужинать и один из нас попросил пожарить свежую рыбу со шкварками из свиной грудинки. Мы даже засмеялись: разве можно рыбу на сале! Но наш коллега настаивал, видимо, имея опыт национальной кухни. И всем понравилось! Так это блюдо попало в меню ресторана.

Кроме «Белых Столбов» и «Балтийских дебютов» был еще третий фестиваль, который довелось мне придумать и проводить. Это произошло, когда Швыдкой порекомендовал меня вместо себя в попечительский совет ФСИН (Федеральная служба исполнения наказаний). В совет входили в основном предприниматели, люди системы, депутаты, деятели культуры. Какова же была их общая цель? Роль бизнесменов была мне понятна – они жертвовали какие-то средства осужденным на лекарства, на питание (не все же из них заклятые уголовники). Но что там делать мне?.. Поразмыслив, на одном из совещаний я внес «профильное», если можно так выразиться, предложение:

– Сейчас можно снимать видео на любительские камеры, на фотоаппараты, хоть на телефон. Давайте организуем конкурс под названием «Быть добру»! Чтобы отбывающие наказание объединялись в киногруппы, обсуждали, что же такое добро, и снимали про это кино. Победителей будем награждать…

Мое предложение было тут же принято, быстро написали положение о конкурсе «Быть добру», собрали жюри. Прислали нам около ста работ. Некоторые, конечно, крайне наивные. Но с десяток из них отлично «заходили», как говорит сегодня молодежь. Хоть тоже не особенно профессиональные, но невероятно трогательные.

Например, в основе одного фильма была история молодой женщины, осужденной за распространение наркотиков. В родном ауле у нее остался трехлетний сын. После покаянных слов матери шли кадры, на которых этот мальчик печально стоял у калитки и ждал маму… Очень тяжело было на всё это смотреть, но в итоге фильм стал действенным предостережением для других.

Пять фестивалей мы успели провести. Потом, в связи с изменением законодательства, наш совет распустили, а жаль.

Когда я проработал в Федеральном агентстве по культуре и кинематографии года два, эта работа стала казаться мне несколько однообразной. Всё больше проводилось совещаний в Минфине, в правительстве, плюс постоянные отчеты…

Скучать, конечно, в агентстве не приходилось. Одни подготовки к юбилеям городов чего стоили. Например, к 300-летию Санкт-Петербурга надо было отреставрировать множество культурно-исторических зданий, а Константиновский дворец практически возводить заново. Делали мы это межведомственной объединённой командой под руководством министра экономики Германа Оскаровича Грефа.

После завершения всех работ, накануне открытия международного форума в этом дворце, мы поздно вечером разъехались по гостиницам. А рано утром мне позвонили – сообщили, что в одном из залов ночью рухнуло с потолка подвесное освещение с металлическими рамами, на которые монтировались лампочки. Кто-то из рабочих не докрутил винт, и тросик вырвался из крепления. Можно представить ситуацию, если бы это случилось не утром, а в полдень, когда в зал вошла бы делегация во главе с нашим президентом! При Сталине всех бы просто расстреляли без суда и следствия, да и при нынешнем руководстве нам бы не поздоровилось. Но, слава Богу, успели все отремонтировать до начала мероприятия.

На Казанском соборе надо было очистить от чёрного векового налёта колонны пескоструйным методом, но сделать это не удалось. Оказалось, что за 200 лет каменная поверхность была размыта кислотными дождями и от прикосновения к ней щёток превращалась в пыль. Отыскали рядом с городом карьер и облицевали колонны новым белым камнем. К празднику успели реализовать весь план подготовки, за что главные исполнители, и я в том числе, получили юбилейные медали.

Много пришлось потрудиться и перед 750-летием Калининграда (Кёнигсберга). При обсуждении плана подготовки я предложил отреставрировать символ города – Королевские ворота. После войны они находились в плачевном состоянии, башни полуразрушены, фигуры трёх королей на фасаде без голов и рук! А внутри несколько массивных чугунных унитазов с рифлеными следами недвусмысленно оповещали о том, как использовался культурный объект при советской власти. Когда мы с группой представителей министерств во главе с Грефом пришли осматривать этот памятник, несдержанный грубоватый мэр Калининграда возмущённо выпалил: «Да вы за весь период после войны не смогли отремонтировать эту федеральную собственность! Как же за полгода до торжеств хотите ее восстановить?!» Герман Оскарович взял меня под руку, мы вышли на улицу, и он доверительно произнес: «Владимир Сергеевич, прошу тебя лично заняться организацией реставрационных работ. Нельзя опозориться!» Такое доверие, конечно, хотелось оправдать, и я взялся с азартом за воплощение нашего замысла. Из Петербурга вызвали пять суперпрофессионалов-реставраторов, привлекли с десяток подрядчиков, разыскали архивные документы, выяснили, где можно приобрести старые кирпичи для ремонта. Зимой, по правилам, нельзя производить внешнюю реставрацию из-за низких температур, но выход нашли: сделали так называемые тепляки, обмотали леса прозрачной пленкой.

Осмотр объектов правительственной комиссией. Статья в «Калининградской правде», посвященная подготовке к юбилею Калининграда. На фото в центре – председатель комиссии Герман Оскарович Греф, справа – мэр города, слева – автор

Прошло два месяца. Собираю у себя в кабинете руководителей подрядных организаций для отчета. Сидят солидные мужики и мямлят что-то невнятное о трудностях, о проблемах… Понимаю, что при таких темпах явно не успеем! Благо опыт общения со строителями у меня был, и я перешёл на трехэтажный мат: «Да я вас т-ра-та-та! Да вы у меня т-ра-та-та!» И так далее. Мужики остолбенели, примолкли, не ожидали услышать подобного в кабинете замминистра культуры, чувствую – зауважали. После паузы стали меня успокаивать: «Да что ты, Сергеич, не волнуйся! Все сделаем в срок!»… И сделали. Правда, у реставраторов с наступлением весны пошли проблемы – яркое солнце через пленку разогревало пластилин, из которого лепили головы королям, он подтекал. На лесах стояла жара. Из пяти реставраторов в таких экстремальных условиях двое получили инфаркт, но все-таки их коллеги успели в Питере изготовить бетонные копии с пластилиновых образцов.

Тут опять незадача: в Польше были найдены новые архивные фотографии, на которых головы и руки королей не соответствовали готовым образцам. Пришлось делать новые. Наконец за день до торжества все было готово. И вдруг узнаю: местное руководство вносит предложение, чтобы Королевские ворота после реставрации открыл сам президент. Да ещё чтобы он по традиции сдергивал огромный занавес с фасада, а это метров двести квадратных. Я представил, как этот парус зацепится за фигуры королей – какая будет заминка в церемонии. Предупредил о своих сомнениях Администрацию Президента, и этот сценарий мероприятия не был одобрен.

Однако неугомонный мэр решил все же осуществить свою оригинальную задумку и наметил собственную церемонию на день раньше знаменательной даты. Я решил не присутствовать – уехал с командой в город Светлогорск, где у меня тоже были дела. Через какое-то время звонит наш сотрудник и докладывает, что материя таки зацепилась за меч одного из королей. Хорошо, что этот сотрудник заранее приготовил длинную палку с гвоздем, забрался на крышу и подцепил застрявший полог. На следующий день президент в торжественной обстановке без происшествий открыл юбилейную церемонию.

В Калининграде мы реставрировали и знаменитый кафедральный собор. После бомбардировок во время войны это здание лишилось крыши. Один энтузиаст по своей инициативе 20 лет ремонтировал собор, по крохам собирая благотворительные взносы. Ему удалось выяснить, что собор бомбили английские летчики. Он нашёл их фамилии и адреса, написал им письма с просьбой финансово помочь ремонту. И летчики откликнулись, прислали средства!.. Вот такой удивительный человек. Потом его назначили директором музея, открытого в соборе. Как-то я навестил его, и он с гордостью показал мне икону, подаренную Юрием Михайловичем Лужковым. У меня тоже возникло желание пополнить коллекцию музея, тем более что иногда здесь проходили православные службы. Спросил директора:

– А какую икону вы хотели бы в подарок от меня?

– Вы же Владимир, вот и подарите Святого Владимира! – ответил он.

Так и договорились. Икона по моему заказу была написана в мастерской Троице-Сергиевой лавры и доставлена по назначению. Через несколько лет с семьей и друзьями я вновь посетил собор. Подвел своих спутников к иконостасу и начал:

– Эту икону собору подарил Лужков, а вот эту…

Делаю многозначительную паузу, но в нее тут же вклинивается экскурсовод и бойко продолжает:

– Святого Владимира нам подарил Владимир Владимирович Путин!

Я чуть не поперхнулся и с удивлением спросил:

– А откуда же у вас такие сведения?!

– От директора музея, – невозмутимо ответила она.

Мне не захотелось опровергать эту красивую легенду, пусть так и будет.

Герман Греф остался доволен нашей работой, проведенной в Калининграде, и вскоре выделил средства на строительство в городе музыкального театра, да вдобавок ещё, по моей просьбе, на возведение в Светлогорске на берегу Балтийского моря киноконцертного комплекса. Его долго строили, но получился он покруче, чем в Юрмале.

Тем временем мне стукнуло уже 57… Все больше хотелось конкретного, отдельного, только моего дела. Когда я говорил об этом коллегам, другим замам, они только плечами пожимали: «Да куда ты? Посиди еще немного. Кстати, в 58 лет можно уйти с государственной службы досрочно на пенсию, если уволят в связи с сокращением штатов. И получишь государственную пенсию, она значительно выше, чем гражданская!» Но, несмотря на все эти резоны, я начал просить Швыдкого о моем переводе в одно из подведомственных учреждений.

Мы с ним спокойно, по душам поговорили. И он пообещал, как только освободится где-то место, решить вопрос.

И вот, когда мы в Каннах, на международном кинофестивале, сели компанией пообедать на открытой веранде, на набережной, Швыдкой как бы невзначай рассказал:

– Вот ректору ВГИКа до пенсии осталась пара месяцев. Значит, выборы придется проводить, кого-то назначать…

А один из сидящих за нашим столом вдруг говорит:

– Так вот – Владимир Сергеевич. Помнится, он хотел куда-то перейти…

И Михаил Ефимович тут же предлагает:

– Владимир Сергеич, ты же из ВГИКа вышел? Не хочешь ректором туда вернуться?

Чувствую, что у меня в запасе на ответ не больше десяти секунд. Если откажусь, а потом что-то не получится с другим учреждением, Швыдкой с чистой совестью (и совершенно справедливо) скажет:

– Я же тебе предлагал? А сейчас не могу.

Одновременно мелькнуло и такое: «А чем плохо? Где начинал, там и буду заканчивать». Говорю:

– Согласен! Только там ведь через выборы надо проходить.

– Ничего, тебе не впервой. Опыт имеешь.

И судьба моя была решена. Прошел я эти выборы – непросто было, хотя с ВГИКом не терял контактов никогда, а за время работы в Минкульте и в Федеральном агентстве бюджет ВГИКа увеличился в три раза (прямо скажу, не без моего активного содействия). Вуз ведь нищим был совсем в 90-х и в начале 2000-х.

Шел я на выборы, зная, что коллектив там непростой: педагоги, мастера – народные артисты, талантливейшие режиссеры, люди-легенды! Ректор неплохо ко мне относился (когда я учился, он был проректором), мы часто пересекались с ним на кинофестивалях. Попросил его организовать встречу с каждым факультетом и сотрудниками учебной киностудии.

В итоге практически со всеми встретился и переговорил. Понимал: если чего и боятся люди, это чтобы «новая метла» не вымела их, расставляя своих «варягов». Я постарался убедить сотрудников, что это им не угрожает. Что вообще революцию делать не собираюсь. Будем вместе поступательно решать проблемы, двигаться вперед… А их на тот момент у ВГИКа было предостаточно.

Предвыборная конференция собрала 160 человек. Из них 140 проголосовали за меня…

Как-то года два назад летели мы с Швыдким на фестиваль, и он спросил:

– Владимир Сергеевич, скажи честно – тебе тогда уже было известно, что через год наше агентство закроют? Получил какие-то сведения? У тебя ведь хорошо карьера шла, никаких претензий по работе. Но буквально за год до ликвидации нашего агентства ты на ВГИК перешел. Ну, между нами – знал?

Отвечаю:

– Нет, Михаил Ефимович. Откуда я мог знать? Предполагать, конечно, можно было, что эта конструкция отношений с Минкультом не вечна.

Действительно, конструкция была странная – министр без денег, а агентство, хоть всем обеспечено, не может ряд вопросов без санкции министра решать. Всё яснее становилось, что такое раздвоение не несет для дела ничего хорошего.

– Но все же главным для меня, – продолжил я ответ Швыдкому, – было желание заняться конкретным делом.

Конечно, начинать работать во ВГИКе было гораздо легче, чем в других местах. Многих педагогов я давно знал – с кем-то здесь же учился, с кем-то пересекались на кинофестивалях и других мероприятиях. То есть изначально отношения у нас были простыми и искренними.

Каковы главные итоги моей работы на посту ректора? Новый вузовский корпус построен. Зарплаты у всех поднялись. Учебный процесс модернизирован. Организована подготовка по новым специальностям. Киностудия оснащена современным оборудованием. Создан учебный театр, открыт музей института. Каждый год проводится летняя Международная киношкола, в которой принимают участие студенты разных стран.

У ВГИКа теперь есть три российских филиала – в Ростове-на-Дону, Иркутске и Сергиевом Посаде, а также зарубежный филиал в Ташкенте. Создан научно-исследовательский центр. И наконец, в 2013 году указом Президента РФ ВГИК отнесён к особо ценным объектам культурного наследия народов Российской Федерации! Второй раз в моей жизни удалось добиться, что руководимое мной учреждение получило статус особо ценного объекта культуры! (Может быть, нескромно говорить об этом, но другого такого прецедента в чьей-то деятельности не припомню.)

Конечно, это не мои личные достижения, а успех всей команды института. У нас сложился замечательный коллектив и по деловым, и по человеческим качествам.

Спасибо коллегам за понимание, поддержку и устремление к целям!

И конечно же, особая благодарность председателю попечительского совета ВГИКа Вячеславу Викторовичу Володину, который никогда не оставался равнодушным к нуждам творческой сферы, на всех постах он помогал культуре в целом и ВГИКу в частности.

Сергей Владиленович Кириенко, особенно последние годы, также поддерживал ВГИК – активно содействовал поиску и внедрению новых форм творческого образования, таких как ежегодный форум «Таврида», конкурс «Арт-мастерс» и многое другое.

Здесь же хочется упомянуть о том, что еще во время моей работы в Госфильмофонде большую помощь в его развитии оказывала Татьяна Алексеевна Голикова, будучи заместителем министра финансов. В дальнейшем, когда я работал в Министерстве культуры, и по сей день Татьяна Алексеевна, уже как вице-премьер правительства, отзывается на все нужды культуры и, в частности, ВГИКа, всегда искренне стараясь понять, чем еще можно помочь.

За 100 лет истории нашего института были разные периоды – как светлые, так и проблемные. Но всегда находились люди, осознающие важность сохранения традиций в культурном образовании, и оказывали помощь. Прежде всего, хочу поблагодарить здесь председателя совета директоров АФК «Система», члена нашего попечительского совета Владимира Петровича Евтушенкова. Он часто выручал нас в трудную минуту, выделял средства и на мероприятия, проводимые на столетие ВГИКа. Уверен, что если снова явится необходимость, всегда смогу ему позвонить и он откликнется. Год назад, по его поручению, компания МТС заключила с нами договор о совместном сотрудничестве, стала спонсором вгиковского фестиваля, поддерживает проекты студентов, а кроме того, учредила персональные стипендии для начинающих кинематографистов, ярко проявивших себя в годы обучения. Здесь же нельзя не упомянуть и председателя правления «Сбербанка России» Германа Оскаровича Грефа и президента-председателя правления ВТБ Андрея Леонидовича Костина, которые отзываются на наши просьбы о спонсировании творческих мероприятий.

Председатель Государственной Думы РФ В. В. Володин, В.В. Меньшов и автор книги во ВГИКе

Не могу не поблагодарить за помощь и Александра Ивановича Мелеха, работавшего многие годы заместителем председателя Госкино РФ, и Ольгу Владимировну Харькову, которая ведала вопросами обеспечения культуры в Министерстве финансов РФ.

Конечно, невозможно перечислить всех, кто нам помогает. Эту помощь ощущаем постоянно!.. Без нее ВГИКу было бы значительно сложней не только обучать, но и вести полноценную творческую деятельность.

Трижды за последние пятнадцать лет ВГИК отмечал юбилеи. К 90-летию торжественно открыли скульптурную композицию у входа в институт. К 95-летию организовали поездку педагогов, выпускников и студентов на спецпоезде по маршруту Москва – Владивосток. Добирались до цели в течение 23 суток, посетив по ходу 15 региональных центров. В каждом из них выступали с концертами, мастер-классами, показами фильмов и снимали интервью с ветеранами Великой Отечественной войны. Незабываемая поездка!

Ну а столетие ВГИК отмечал целый год. Наши делегации посетили страны СНГ, встречались с местными выпускниками разных лет, проводили совместные занятия со студентами вузов культуры, выступали на сценических площадках, подписывали договоры о сотрудничестве. Заблаговременно на фабрике «Красный Октябрь» были изготовлены шоколадки и конфеты с юбилейными обертками, а Центробанк выпустил специальную юбилейную монету. Удалось оборудовать музей ВГИКа, впервые за 60 лет капитально отремонтировать исторический корпус.

Автор, советник Президента РФ Ю. К. Лаптев (второй справа)

с коллегами

Борис Токарев, Лариса Лужина с автором перед отъездом на фирменном поезде в честь 95-летнего юбилея ВГИКа

Руководитель актерской мастерской Владимир Фокин, первый проректор ВГИКа Ирина Зернова и автор в творческом турне на фирменном поезде

Центральным событием стал конгресс киновузов мира, который проводился нами в Москве в течение недели. В нем приняли участие более 150 ректоров из 80 стран. Гости были в восторге от столицы, нашего гостеприимства и, разумеется, от современного ВГИКа, многие из них заключили с нами соглашения о сотрудничестве. И, конечно же, состоялся торжественный вечер, на котором гости самого разного «калибра» поздравляли легендарный киновуз. Монгольская делегация даже торжественно вручила нам орден. Заранее зная о предстоящей церемонии, я попросил принести из музея знамя ВГИКа с портретом Ленина, оставшееся от советских времён, и вышел с ним строевым шагом на сцену. Зал оживился и даже устроил овацию, когда монгольский посол прикреплял награду к знамени. Кажется, эти события были совсем недавно, ан нет – пошел уже третий год второго века Всесоюзного, затем Всероссийского государственного института кинематографии.

Церемония награждения института монгольским орденом на торжественном вечере, посвященном столетию ВГИКа

Не менее важным делом, на мой взгляд, было сохранение традиций и самой атмосферы ВГИКа. Педагоги для своих студентов здесь не строгие начальники, а старшие товарищи. На занятиях обсуждаются не только профессиональные вопросы, но и все стороны жизни. Ведь задача творческого вуза – не просто дать те или иные знания и навыки, но помочь сформировать мировоззрение, научить думать, анализировать жизненные ситуации. Все свои сто лет ВГИК держался на выдающихся мастерах. Вот не будет сейчас мастеров с именами – и конкурса не будет. Сегодня ВГИК не является монополистом в сфере обучения специалистов киноиндустрии. Никита Михалков, Федор Бондарчук, другие мэтры, а также продюсеры телеканалов открывают свои школы, академии.

Разумеется, в тех достижениях, которыми гордится ВГИК сегодня, мне помог накопленный опыт управленца. Я знал, как пробивать строительство и многое другое. До моего прихода двадцать лет безуспешно обсуждался вопрос о возведении нового корпуса.

Оно и понятно почему. Кому охота брать на себя ответственность, ведь строителей контролировать сложно. Бегай хоть каждый день с рулеткой, подрядчик найдет, где словчить. А после многочисленных проверок все шишки посыплются на заказчика, в данном случае – на ректора.

Тем не менее мы все преодолели, и уже шесть лет идут занятия в современных аудиториях, театре и кинозалах. Наши учебные площади увеличились вдвое!

Нам удалось добиться присвоения ВГИКу университетского статуса. Это давало определенные преимущества. К сожалению, когда в 2012 году пришел новый министр культуры, В. Р. Мединский, он по не вполне понятным причинам одним приказом все зарегистрированные в новой России в области искусства и культуры университеты вернул в разряд институтов.

Вообще в этот период в политике руководства Минкультом произошло резкое увлечение цифровыми показателями. На первый план вышло число зрителей, посещающих спектакли, фильмы, музеи и так далее. А само качество произведений и выставок отошло на задний план. Я бы назвал это упрощенческим подходом к развитию национальной культуры. Нельзя сказать, что министр не старался что-то сделать полезное, но, на мой взгляд, лучше, если руководителем отрасли становится профессионал из системы. Все мы, разумеется, понимаем, что начальство не выбирают…

Впрочем, сейчас университетский статус для ВГИКа уже не особенно важен. Всего, что мы хотели, институт и так получил. Жаль только, что международный авторитет ВГИКа от этого страдает. Сейчас ведь на Западе (да и во всем мире) даже какое-нибудь совсем молодое, сколоченное наспех заведение – уже университет. Институты в тех же Штатах – редкая история. Сегодня в любых международных и национальных программах (например, «Лидеры среди университетов») институты вообще не предусматриваются. Надеюсь, что мы все же вернем ВГИКу статус университета.

Тем не менее, мы в числе нескольких «ведущих учреждений культуры» получаем президентские гранты. Пробили и это. Дважды за десять лет Президент России посещал наш институт (а далеко не в каждое учебное заведение у него есть время приехать). В наших стенах Владимир Владимирович Путин проводил и Совет по кино и не так давно, в 2019 году, на 100-летний юбилей ВГИКа приезжал с поздравлениями, встретился с мастерами и студентами, дал ряд поручений по развитию вуза.

К своему 70-летию я подошел с осознанием исполненного перед своей alma mater долга. Цепляться за ректорскую должность не собирался. Напротив, еще за год до 70-летия, зная, что сегодня это предельный возраст для ректорской должности, планировал заняться во ВГИКе другой работой. Если бы, конечно, мне ее доверили. Разумеется, предполагал не просто посиживать «свадебным генералом», а активно заниматься организацией творческой деятельности ВГИКа – фестивалями, гастролями, показами студенческих фильмов, освободив своего преемника от этой нагрузки, то есть предоставив ему больше времени для развития учебного процесса, хозяйственной и финансовой работы. К такому варианту я себя заранее подготовил психологически. Но этому плану не суждено было сбыться.

В 2019 году, буквально за месяц до окончания моего ректорского срока, когда мы ждали приезда Президента на юбилей ВГИКа, ко мне подошли мастера-педагоги и озвучили идею обратиться к нему с просьбой о продлении моих полномочий ректора. Но тогда я им сразу сказал:

– Что вы, ребята? Не позорьте меня, не нужно этого делать. Такие вещи выглядят всегда фальшиво и неделикатно. Подумают, что это я вас заставил хлопотать.

Встретили мы Президента, походили с ним по этажам – показали ему наш новый корпус, его техническое оснащение, занятия студентов – актеров, режиссеров, аниматоров… Чувствовалось, что приехал он к нам после какой-то серьезной встречи, чем-то обеспокоенный, а тут настроение Владимира Владимировича явно улучшилось.

Эту нашу встречу с Президентом освещали центральные телеканалы и другие СМИ, поэтому считаю возможным рассказать о некоторых ее подробностях.

Посещение ВГИКа Президентом России В. В. Путиным по случаю столетия института. Справа – Советник Президента по культуре В. И. Толстой

Когда началась встреча с мастерами, мне предоставили слово. Последние годы заранее речей не готовлю (зачем, если предмет хорошо известен?). Вот и здесь я выступил экспромтом. Начал примерно так:

– Уважаемый Владимир Владимирович! Обычно юбилей используется, чтобы что-то попросить у власти, решить какие-то вопросы. Поэтому я в трудном положении… – Здесь делаю паузу. – Знаете, Владимир Владимирович, просить нечего.

Он, как человек с чувством юмора, тоже выдерживает паузу и говорит:

– Ну, тогда я пошел?

Все засмеялись, обстановка сразу стала непринужденной. Продолжаю:

– Нет-нет, подождите немножко, пожалуйста, Владимир Владимирович. В самом деле, денег просить на зарплату? Но вы нам уже выделили президентский грант. Может быть, на строительство? Но здание по вашему поручению уже построено. На оборудование? Мы полностью переоснастились. Конечно же, есть еще задачи, которые надо решить…

И пошло-поехало. Речь зашла об одном, о другом. К разговору подключились мастера и педагоги – люди внутренне свободные (а как я заметил, Владимир Владимирович вообще с творцами любит общаться, наверняка и сам чувствует с ними себя свободнее, поскольку те не оперируют «теориями больших цифр» и тому подобным). Буквально после четвертого-пятого выступления руководитель мастерской Владимир Фокин тянет руку и все-таки начинает:

– Уважаемый Владимир Владимирович, знаете, наш ректор… мы так с ним сроднились… он столько сделал… а теперь мы в полной растерянности от того, что он должен покинуть корабль…

Говорю вполголоса:

– Владимир Владимирович, ради Бога, поверьте – я тут ни при чем.

Он мне тоже вполголоса:

– Да помолчите.

Ну Фокин и выкатил всё, что запланировал. Его поддержал руководитель «Мосфильма» Карен Шахназаров:

– Володя столько во ВГИКе сделал… Считаю, что для института будет очень полезно, если он продолжит работу.

Президент сразу уловил общее настроение и спрашивает у министра культуры:

– Есть у нас какие-то на этот счет механизмы?

Тот в ответ неуверенно:

– Ну-у… э-э-э… наверное, можно найти решение – назначить «исполняющим обязанности».

И Путин сразу:

– Вот видите, вопрос решен.

Таким образом, я продолжил ректорскую работу.

Тот разговор Президента с мастерами ВГИКа длился два часа. По итогам были даны соответствующие поручения Правительству и Министерству культуры. В результате их выполнения утверждено второе бесплатное высшее образование для сценаристов и режиссеров, которого мы добивались 20 лет! Ведь совершенно очевидно – в этих творческих профессиях необходим жизненный опыт, который может прийти только со временем, когда у человека, уже получившего одно высшее образование и какое-то время работавшего в другой области, вызревают идеи и образные наблюдения, требующие воплощения в киноискусстве.

Уже в вестибюле Президент еще раз напомнил министру культуры Владимиру Ростиславовичу Мединскому и советнику по вопросам культуры Владимиру Ильичу Толстому о необходимости готовить без задержки исполнение поручений, а повернувшись ко мне, с улыбкой произнес:

– Будете работать ректором, пока я президент.

Понятно, что после таких слов нужно работать на всю катушку, чтобы оправдать высокое доверие. Что я и стараюсь делать по сей день.

Надо сказать, мне довелось неоднократно участвовать в различных заседаниях и совещаниях, которые проводил Владимир Владимирович с деятелями культуры и искусства, и всегда вызывала восхищение простота его общения. Думается, причина в том, что он вырос в рабочей семье, с детства общался с простыми людьми. Поэтому ему несложно разговаривать с народом доступным человеческим языком. Он всегда старается понять собеседника, а эта манера располагает к откровенному разговору.

Но не дай Бог кому-то попытаться соврать, слукавить, ответ может быть жестким.

Как-то проходило совещание кинематографистов в резиденции президента в Сочи. Прилетело нас человек двадцать: министр культуры, Станислав Говорухин, Никита Михайлков, Сергей Сельянов, Ренат Давлетьяров и другие.

Я должен был докладывать о развитии ВГИКа в конце. А так как начало сместилось, сижу себе спокойно, уверен, что до моего вопроса очередь не дойдет. И тут Владимир Владимирович говорит: «Давайте начнем со ВГИКа, докладывайте Владимир Сергеевич».

Признаться, я немного растерялся, но потом взял себя в руки, коротко доложил. Напоследок упомянул, что нам только что передали четыре кинотехникума из регионов в качестве филиалов, а они все обветшали, плохо оборудованы.

Президент внимательно выслушал и спрашивает:

– А сколько надо денег, чтобы помочь филиалам?

Этим вопросом он меня застал врасплох.

Нам только что их передали, и сметы расходов еще не было. Молчу – лихорадочно думаю над ответом. Завысить сумму нельзя, скажут – фантезер-халявщик. Занизить – зачем докладываешь о такой мелочи?.. Пауза затягивается. Президент повторно спрашивает, а я все еще в растерянности…

Уже несколько раздраженно Путин снова задает вопрос:

– Владимир Сергеевич, что вы молчите?!

И у меня машинально вырывается:

– Боюсь прогадать, Владимир Владимирович!

Смех в зале. Дальше – уже в мягкой форме Президент осведомляется:

– Так сколько все-таки вам нужно?

Я в ответ врастяжку:

– Миллионов 25–30 на филиал.

– Значит, на четыре филиала миллионов сто? – задумчиво произносит президент, глядя на министра финансов.

Без промедления говорю:

– Спасибо, Владимир Владимирович.

Опять все рассмеялись, а Путин одобрительно сказал:

– Вот сразу чувствуется школа.

И 100 миллионов нам было выделено.

Владимир Владимирович Путин более 20 лет руководит государством, а это не какой-нибудь при всем уважении Люксембург. Россия стала сильной и самостоятельной, но не следует забывать, в каком убогом состоянии находилась страна, когда он принял этот ответственный пост. Я дважды – в 2012 и в 2018 годах – был доверенным лицом Президента и ни разу не пожалел об этом.

Быстро летит время, и все события мелькают передо мной словно в калейдоскопе (как тогда, когда тонул в детстве). Сам удивляюсь: неужели я уже перешел в старческую группу? Помню, как мы, 20-летние, смотрели на 70-летних… Конечно же, с почтением, но и с некоторым скепсисом. Что, мол, это старичье нудит, нас поучает? Но оказалось, что и в 70 есть чувства, азарт, голова еще «варит». В общем, нам уважение, а дорогу – молодым!

Я благодарен судьбе за то, что неоднократно сводила меня с легендарными людьми, с которыми едва ли довелось бы познакомиться, посотрудничать и просто по-человечески общаться, если бы не работал в культурной отрасли.

Об этих людях написано уже немало книг и статей, снято фильмов, поэтому нет смысла здесь подробно пересказывать их биографии. Добавлю лишь несколько любопытных штрихов к портретам, поведав о тех эпизодах, которым был свидетелем во время личных встреч.

Коллеги и соратники: слева направо – Александр Бородянский, Карен Шахназаров, автор, Сергей Соловьев

Во вгиковском личном деле Эльдара Рязанова имеется такой забавный документ. Он написал заявление чуть ли не через 50 лет после окончания вуза с просьбой выдать ему режиссерский диплом. Дело в том, что, когда Рязанов пошел оформлять награду от московского правительства, у него потребовали предъявить оригинал диплома о высшем образовании, которого у Эльдара Александровича не оказалось.

– Я их пытался убедить, – рассказывал Рязанов, – что пятьдесят лет режиссером работаю, а они мне все равно не верят! Им важнее не мое кино, а официальная бумага с печатью.

Мы были знакомы с Эльдаром Александровичем по Госфильмофонду – он в числе прочих именитых режиссеров приезжал на фестивали и творческие встречи. Затем, когда я работал уже в Федеральном агентстве, Рязанов открывал свой киноклуб «Эльдар» в бывшем кинотеатре «Казахстан» на юго-западе Москвы. Этот кинотеатр переоборудовали, чтобы там можно было помимо кинопоказов проводить творческие вечера, играть спектакли… Как обычно, перед самым открытием центра на что-то не хватило денег, и Эльдар Александрович пришел к нам в агентство – просить дополнительные средства. Швыдкой был занят, и Рязанов заглянул ко мне.

С Эльдаром Рязановым

С Эльдаром Рязановым и его супругой в Госфильмофонде

Выслушав его просьбу, я сказал:

– Едва ли вам сейчас дадут денег при всем нашем желании. Уже конец года, все средства распределены.

Рязанов даже растерялся несколько:

– А что же делать? Посоветуйте, я не так часто захожу в такие учреждения, как ваше…

Поразмыслив, предлагаю:

– Знаете что? Агентство централизованно закупило музыкальные инструменты, они есть в запасе. В частности, рояли «Steinway». Так что, Эльдар Александрович, я предлагаю – чтобы вы совсем с пустыми руками не ушли, попросите у Швыдкого «Steinway». Это рояль очень высокого статуса, несколько миллионов стоит. Вы же как раз центр открываете, пригодится.

Рязанов был приятно удивлен, взял листок бумаги и тут же, советуясь со мной, от руки написал заявление. Мы его перепечатали. Эльдар Александрович отправился к Швыдкому и очень довольный вернулся, потому что Михаил Ефимович, конечно, с удовольствием выделил ему «Steinway».

Когда мы пришли на торжественное открытие центра «Эльдар», Рязанов в середине вечера нас со Швыдким пригласил на сцену, и принародно поблагодарил за подарок. Швыдкой тут же сел за рояль и, к удивлению многих, профессионально сыграл красивую мелодию. Мало кто из присутствующих в зале знал, что Михаил Ефимович окончил музыкальную школу.

На первый фестиваль Госфильмофонда «Белые Столбы» приехали несколько известных советских режиссеров. Среди них – Станислав Ростоцкий с супругой, актрисой Ниной Меньшиковой, и Марлен Хуциев. А также актеры, киноведы, журналисты…

После открытия кинофестиваля мы пригласили гостей на банкет. Там уже играл маленький оркестрик, были накрыты столы, за которые гости стали рассаживаться (понятное дело, сотрудники Госфильмофонда помогали разместиться им согласно ранжиру). Так получилось, что Ростоцкий и Хуциев сели за один стол, напротив друг друга.

Одна из многих встреч с Марленом Хуциевым

И вдруг ко мне подбегает мой заместитель по науке Дмитриев… Профессионал высшего класса! Раз в неделю, даже не имея никаких служебных поручений, Дмит-риев ездил в Москву навестить старых знакомых в Союзе кинематографистов, на Высших курсах сценаристов и режиссеров и в Госкино, чтобы с утра на следующий день зайти ко мне и, потирая руки, возвестить: «Итак, у меня две новости! Одна хорошая, другая плохая, с какой начинать?!» Таким образом он начинал свой рассказ о столичной жизни.

На этот раз Дмитриев, подбежав, прошептал мне на ухо:

– Вы что сделали?! Зачем Хуциева с Ростоцким посадили за один стол?!

Говорю:

– А что не так? И тот и другой именитые.

– Вот именно! Они же много лет не разговаривают! И даже не здороваются!

– Почему?

– Да они сами уже, наверное, не помнят почему! То ли Ростоцкий выразился где-то о фильме Хуциева не слишком лестно, то ли Хуциев картину Ростоцкого раскритиковал. Короче, они в жуткой ссоре.

А куда пересаживать их? Уже все места заняты. Да и как это будет выглядеть? Что им сказать? «Марлен Мартынович, пойдем-ка мы от этого плохого режиссера за другой стол?»

Тем временем банкет начинается. Мне предоставляют слово. Мягко отстраняя зама, шепчу ему:

Комфортное общение со Станиславом Ростоцким, выдающимся режиссером и прекрасным человеком

– Ну всё, я ничего поделать уже не могу. За информацию спасибо…

Сказав тост и присев, отдельно обращаюсь к Хуциеву с Ростоцким:

– Ну, уважаемые мастера, Марлен Мартыныч, Станислав Иосифович, давайте выпьем за наш кинематограф…

Им некуда деться – отвернувшись друг друга, чокнулись и выпили до дна.

Застольное веселье набирало обороты, Савва Кулиш вышел к микрофону, начал петь какой-то распальцованный блатняк. А там и Хуциев, смотрю, к микрофону идет, тоже запел – всеми любимую песню из своей картины «Весна на Заречной улице». Очень жалею, что видеокамеры не было!..

После пятой рюмки Хуциев с Ростоцким – чуть не в обнимку, мило общаются… А потом они целую неделю, пока фестиваль шел, жили в соседних номерах, и мне Ростоцкий (я заехал как-то с утра чайку с ними попить) говорил:

– Володенька, какие же мы были дураки! Столько лет не общались! Из-за какой-то ерунды! Спасибо тебе, что опять нас свел! Что специально посадил нас рядом! Мы столько повспоминали в эти дни, гуляя по зимним дорожкам! Как здесь у вас уютно и комфортно! А главное – душа поет…

Потом они приезжали на фестиваль каждый год, и Ростоцкий всегда заранее звонил мне:

– Ты нас с Марленом посели обязательно так, чтоб номера рядом были. А то мы, бывает, допоздна чай пьем. И пельменьчиков обязательно для нас заготовьте, домашних.

Рецептуру этих пельменей наши повара отрабатывали целый год!

С Марленом Мартыновичем Хуциевым у нас потом было много встреч и во ВГИКе, где он заведовал кафедрой, и на кинофестивалях.

Хорошо помню одно его яркое выступление.

– Вот мы говорим, что молодое кино сейчас в упадке. А знаете, я тут недавно ехал по проселочной дороге и решил остановиться, зайти в лес. Зашел, а там сплошные кустарники, осины, колючки какие-то… Пробираюсь через эти заросли и вижу – стройный молодой дубок тянется к небу! Потом пригляделся, а там – невдалеке – еще дубок! Еще, еще! И я понял, что эти молодые дубы все равно этот чертополох раздвинут и возвысятся над непролазной чащей. Я вас уверяю, молодость свое возьмет!..

Потом он целый год не приезжал во ВГИК, видимо, был занят делами в Союзе кинематографистов. И педагоги избрали нового заведующего кафедрой – Владимира Ивановича Хотиненко.

Еще молодым клерком Госкино я по гостевому пригласительному билету попал на исторический Пятый съезд Союза кинематографистов в мае 1986 года. Этот съезд назвали потом «репетицией перестройки, осуществленной в отдельно взятой – кинематографической – индустрии». Отношение к Пятому съезду было и остается неоднозначным. На второй год власти М.С. Горбачева этот съезд сменил руководство Союза кинематографистов, фактически покончил с партийной цензурой в кино, снял с полки десятки фильмов и объявил о переходе кинопроката на рыночные рельсы.

Съезд проходил в Кремле. Помню, сижу я в зале и наблюдаю с изумлением, как вокруг буквально разворачивается сумасшествие. В президиуме сидят руководители союза, великие наши кинематографисты, краса и гордость нации, – Сергей Бондарчук, Марлен Хуциев, Лев Кулиджанов, Станислав Ростоцкий, Владимир Наумов, другие прославленные режиссеры, и как только начинают выступать, из зала – свист, крики, топанье! Абсолютное ощущение, что набирает силу бунт, «бессмысленный и беспощадный»! А между тем у каждой двери дежурят по два гэбиста в штатском. Я на них поглядываю – думаю, сейчас распахнутся двери, войдет конвой и всех отправит в места не столь отдаленные… Ведь не было тогда еще привычки к полной свободе – ори и делай что душе угодно. Но нет, как я вскоре понял, усмирение таких акций инакомыслия в программу нового партийного руководства уже не входило.

В путешествии по стране с Никитой Михалковым

Заседание Правительственного совета по кино

Никому из замечательных кинематографистов, обласканных советской властью, просто слова сказать не давали – буквально сгоняли их с трибуны. Бал правили тогда Андрей Смирнов, Элем Климов и их сторонники. Единственным, кто из молодых членов союза выступил в защиту «великих стариков», был Никита Михалков. Он вышел и сказал:

– Ребята, а вам не стыдно? Вы кого оплевываете – Сергея Федоровича Бондарчука, снявшего «Войну и мир» и «Судьбу человека»?!

Очень прочувственную речь он тогда произнес, но и его освистали и обтопали. Когда мы вышли на перерыв, в холле у стены стоял Никита, совершенно одинокий. Никто не подходил к нему.

Конечно, он меня тогда не знал. И кто я для него? Обычный клерк. Но мне захотелось подойти – выразить свою солидарность. Подобное неуважение к старшим вызывало и мое возмущение. Понятна была и «правда бунтарей», но можно было ее выразить совсем иначе – не столь хамским образом. Такого отношения съезда ни один из именитых советских режиссеров уж точно не заслуживал. По-человечески невероятно жалко было этих стариков, сидевших в президиуме, всю жизнь на износ работавших в киноискусстве, заслуживших по праву народную любовь и вынужденных в конце жизни всё это выслушивать!

Наверняка Никита не помнит сегодня, как я к нему подходил на том съезде, чтобы поддержать его самого, сказать несколько теплых слов.

За это время, по мере продвижения по карьерным ступенькам, мне довелось – по самым разнообразным причинам и поводам – познакомиться с Никитой Сергеевичем Михалковым поближе. Бывало у нас всякое – и полемика, размолвки, и периоды сотрудничества, полного взаимопонимания. Но в моем отношении к этому человеку всегда перевешивало то, что Никита Михал-ков – талантливейший режиссер и актер, создавший фильмы, получившие мировое призвание.

Несколько лет назад мне даже пришлось брать у него интервью. К 100-летию ВГИКа мы делали цикл бесед со знаменитыми кинематографистами, нашими выпускниками. Спрашивали у них про самый первый в жизни запомнившийся им фильм. Тем фильмом для Михалкова, кстати, был «Сорок первый» по рассказу Бориса Лавренева. Волею случая в роли интервьюера оказался я. Фильм «Сорок первый» и сам в детстве и юности смотрел много раз. Поговорили тогда с Никитой Сергеевичем хорошо. Вот фрагмент из того интервью – о замечательном фильме Григория Чухрая:

«Я смотрел его (фильм) в кинотеатре «Пламя» на Красной Пресне и был совершенно потрясен. Тогда я уже не был ребенком. Наверное, еще и взгляд лавреневский – на «белых» и на «красных», который был тогда совершенно революционным. И вот эта «любовь», то, как она сделана была, как играли актеры, особенно Стриженов… Я никогда больше к фильму, насколько помню, не возвращался. Он стал таким мощным импульсом, притом, что это еще не было импульсом начать снимать кино. Это просто был такой эмоциональный удар, после которого я понял, что кино может так воздействовать на человека… А ведь я мало что понимал тогда в эстетике кино, в том, как это сделано…»

Первые фестивали «Белые Столбы» в Госфильмофонде проводились еще в старом клубе. А Лидия Николаевна Смирнова приехала в длинном вечернем платье. И я, приглашая ее на сцену, решил немножко ей помочь – там были очень крутые ступеньки, без перил. Почти машинально, когда она начала подниматься, подобрала платье, взял ее под локоток. А она как даст мне в ребро локтем, резким, незаметным для других движением! И гордо, с высоко поднятой головой, самостоятельно взошла на сцену.

Один штрих, а как виден характер народной актрисы! Дала сразу понять, что не старуха еще, нечего, мол, над ней трепетать!

Лидия Николаевна многие годы приезжала в Госфильмофонд, посещала наш кинотеатр «Иллюзион» в Москве. Его директор Зинаида Григорьевна Шатина, много лет дружившая со Смирновой, помогла ей издать книгу воспоминаний. Причем пять глав остались неизданными – Лидия Николаевна завещала опубликовать их после того, как покинет этот мир. Слишком много там содержалось интимных деталей….

А вот еще пример выхода народных на сцену.

В 90-х Госфильмофонд, чтобы помочь выдающимся актерам и актрисам, оставшимся вдруг без ролей и без малейшей помощи ельцинского государства, устраивал им выезды на творческие встречи. Мы печатали отрывки из фильмов с их участием, договаривались с региональными домами культуры и кинотеатрами и устраивали «киноконцерты». Четыре-пять знаменитых артистов было достаточно, чтобы собрать полный зал. Может быть, и двух хватило бы, но мы стремились большему количеству артистов помочь. Часто с нами ездили Зинаида Кириенко, Клара Лучко, Инна Макарова, Анатолий Кузнецов, Евгений Жариков, Борис Токарев…

Незабываемые встречи с Зинаидой Кириенко

С Людмилой Хитяевой и Зинаидой Кириенко на встрече с кинозрителями

И вот сидим как-то в зале одного из домов культуры Калужской области. После объявления «А сейчас выступит народная артистка Клара Лучко!» повисает пауза. Десять секунд… потом двадцать, тридцать!.. Народ начинает похихикивать: мол, куда народную артистку подевали?

И вдруг она выбегает из-за кулис… Не выходит, а именно выбегает – я думаю, специально ждала! – на середину сцены. У нее платье вечернее до пят – как единый слиток золота! И этим сиянием стянута прекрасная фигура, ничего лишнего! Выбегает она как бы: «Ой, что-то я заблудилась…» Встала с разбега перед микрофоном и р-раз – золотые руки в стороны. Зал взревел от восторга! Обвал аплодисментов!

А я невольно думаю – вот что значит великая актриса! Как срежиссировала Клара Лучко и подала свой выход!

Или помню, на очередной юбилей Михаила Шолохова приехали в станицу Вешенскую с киноконцертом. Идем вместе с актерами к Дому культуры через площадь, заполненную праздничным людом. Вдруг одна женщина ко мне подбегает:

– А скажите, это Кириенко? Правда, Кириенко? Которая Зинаида Михайловна?

– Ну да, она.

– Надо же, я так мечтала ее увидать… А можно до нее дотронуться?!

С улыбкой отвечаю:

– Ну пошли, попробуем.

Подходим к Кириенко, спрашиваю:

– Зинаида Михайловна? Женщине вот очень хочется до вас дотронуться, можно?

Со смехом Кириенко поворачивается к тетеньке, раскидывает руки:

– Иди, дорогая, сюда!.. – обнимает ее.

А та просто вцепилась в артистку, да как закричит:

– Зинушка! Родная ты моя! Дай Бог тебе здоровья! Спасибо за кина твои!

Вот до чего народ в своих киногероев был влюблен!

На один из фестивалей Госфильмофонда, наряду со звездами кино, ко мне приехало около десятка руководителей крупных предприятий Домодедовского района. Вечером для них была подготовлена парная. Все они были ребята кряжистые, прошедшие непростой путь…

Почему-то, когда им рассказали, какие на этот раз к нам съехались звезды, их особенно порадовало, что и Зинаида Кириенко здесь.

– А как бы ее повидать-то? – спрашивают.

– Сейчас позову, – говорю. У нас с ней были простые отношения.

Сходил, пригласил:

– Зинаида Михайловна, может, спуститесь? Все-таки директоры заводов, председатели совхозов, люди уважаемые.

Как только мы появились, ей сразу же освободили место во главе стола. Начали разговаривать, по рюмочке, по второй выпили. Но что примечательно, все мужики – в простынях, она – в нарядном платье. Поначалу они напряглись даже, в свои простынки закутались получше, но потом расслабились, конечно, – видят, что наряд «римских патрициев» народную артистку не шокирует.

Вскоре мужики и совсем осмелели, говорят ей:

– Зинаида Михайловна, а как вы насчет парной?

Она в ответ:

– Да нет, я вообще никогда и не парюсь. Не мое это…

Но слово за слово, рюмочка за рюмочкой, уговорили. Естественно, ей подготовили парную… Возвращается в простынке – распаренная, румяная, красивая. Села… Они прямо-таки затаили дыхание. И раз ей – рюмку ледяной водочки:

– Зинаида Михайловна, с легким паром вас!

И она артистично так подняла рюмочку, одним духом выпила.

– Ну как, Зинаида Михайловна?

Она – через паузу:

– Я вам скажу, удовольствие лучше полового!

Раздался дружный громкий смех, аплодисменты!.. Сколько лет потом истеблишмент Домодедовского района вспоминал об этом!

Прошло почти 30 лет – и Зинаида Михайловна пришла на 100-летие ВГИКа, выступила со сцены, спела песню. Последний раз мы встретились с ней за месяц перед ее кончиной в поликлинике. Проходя по пустому коридору, увидел сидящую женщину в пандемийной маске. Поглядел в глаза и сразу понял – Кириенко. Сдернув свою маску, поздоровался:

– Привет, Зинаида Михайловна!

Она узнала и ответила:

– Привет, Владимир Сергеевич. Вы как тут?

В это время из кабинета выглянула медсестра и пригласила ее на прием. Оказалось, это была последняя наша короткая встреча после тридцати лет знакомства!

Бывает так, что с человеком встретишься, пообщаешься совсем немного и уже начинает казаться, будто знакомы полжизни. Так произошло у меня и с Эмилем Лотяну. Мы познакомились на кинофестивале в Марселе, поскольку были включены в российскую делегацию вместе с режиссером Владимиром Наумовым, его женой Натальей Белохвостиковой и их дочерью Натальей.

Эмиль оказался человеком не просто общительным, а что называется «заводным» – он вечно что-то затевал! К примеру, в один из вечеров предложил: «Слушайте, я узнал, что до острова Корсика лету на местном самолете сорок минут, а там особняк сохранился, где родился Наполеон! Полетели?» Все с энтузиазмом поддержали. Но с утра после завтрака в команде желающих остались только я с моей женой, да сам организатор. Что ж, мы и поехали втроём в аэропорт.

Приключения начались сразу, как только мы сели в самолёт. Оказывается, взлетная полоса, уходящая узкой лентой далеко в море, была построена с таким расчетом, что на ней помещаются только колёса шасси, а крылья висят над водой. Непривычная ситуация. Стоит самолету слегка отклониться от курса – и авария неизбежна. Признаться, страшновато. Но это было лишь началом! Лайнер, ускоряясь, двинулся по полосе, но на полпути резко затормозил и остановился. В салоне тишина, чувствуем – самолёт пятится назад. Пилот объявляет: «Граждане пассажиры, не волнуйтесь, нам помешал неожиданный порыв ветра. Сейчас повторим попытку!» Не вышли мы только потому, что неудобно было расстраивать Лотяну, он ведь так старался. Со второго раза все-таки взлетели и меньше чем через час приземлились, снизившись между двумя горными вершинами на посадочную полосу, ведущую прямиком в море. Самолёт закончил движение метрах в пятнадцати от водной глади. Мы облегченно выдохнули, выгрузились и устремились по узкой улочке…

Эмиль Лотяну перед памятным заплывом на острове Корсика

У скромного двухэтажного дома нас встретила экскурсовод и буквально за полчаса поведала нам очень о многом. Оказалось, что этот особняк построил отец Наполеона – губернатор острова. А сам Буонапарте после рождения положен был на лавку, с которой свалился, но не покалечился! Экскурсовод истолковала это как предзнаменование великой славы будущего императора!..

А я стоял и думал о непредсказуемости человеческой судьбы. Вот жил обычный мальчик на далеком островке, плохо говорил на французском, в самых смелых мечтах мог надеяться разве что заменить отца на посту мэра. Но нет, его ждала совсем другая, блестящая карьера!..

Мы вернулись в аэропорт, перекусили. Ждать вылета оставалось часа три. Наш непоседливый спутник вышел на берег залива, разделся, лёг на скалу и стал принимать солнечные ванны. Вскоре этого Эмилю показалось мало, и он полез в воду, которая местным жителям в это время года казалась слишком холодной для купания. Многочисленные зрители с любопытством смотрели бесплатный «спектакль одного актера». А Лотяну как бы никого не замечал, с блаженством предаваясь водным процедурам.

К вечеру мы благополучно вернулись в отель. Благодаря Лотяну нам удалось попасть на остров, куда не заглядывают международные экскурсии. Через день всю российскую делегацию пригласили на банкет и угостили креветками, завернутыми в тонкие ломтики жареного бекона. Вкусно, но, видимо, непригодно для наших желудков. Утром все, кроме Эмиля, почувствовали себя плохо и слегли с высокой температурой на целые сутки. Могли бы проболеть и дольше, если бы единственный здоровый член делегации не обегал все аптеки, на чистом французском языке не проконсультировался с врачами и не накупил на всех кучу лекарств. Лотяну заботился о нас как настоящий медбрат!

Потом были редкие встречи в Москве. Однажды я зашел в кафе на Кутузовском выпить кофе и увидел сидящего в углу за столиком Эмиля. Он читал сценарий, делал какие-то пометки. Мы тепло поздоровались. Лотяну с грустью поведал мне, что опять не утвердили проект его новой картины. От былого задора не осталось и следа, взгляд потухший, плечи опущены. Впрочем, может быть, мне это просто показалось. Больше мы не встречались, через несколько месяцев замечательного молдавского режиссера не стало.

Уже работая во ВГИКе, я прочитал в личном деле заявление абитуриента Эмиля Владимировича Лотяну. Там были и такие строки: «Хочу стать режиссером, чтобы показать на экране всю красоту моей прекрасной родины Молдавии».

Приехали раз в Тулу, на открытие областного киноцентра. Среди актеров был Олег Анофриев. Посидели с ним в буфете, даже по рюмочке выпили. Потом начинается концерт – и местные артисты решили спеть песни, которые в советских фильмах когда-то исполнили их знаменитые гости. Молодой актер тульского театра начал петь «Призрачно всё в этом мире бушующем, есть только миг, за него и держись!» Очень хорошо исполнил. Помню свое впечатление – просто класс! Зал награждает певца бурными аплодисментами. Гордые за своего артиста туляки, аплодируя, на нас поглядывают – ну что, мол, показали мы вам, как надо песни петь?

После выходит Анофриев. Садится за рояль и говорит:

– Тут один молодой человек попытался меня пародировать? Так вот…

Берет первый аккорд на рояле и запевает – без малейшего напряжения, как будто вполголоса, а слышен всем безмятежный его тенор великолепно: «Призрачно все в этом мире бушующем…» Буквально две строчки – и зал взорвался аплодисментами, взревел! Потому что стало совершенно очевидно всем – тот просто хорошо пел, а это запел настоящий народный артист.

С Шиловским мы дружим много лет. Всеволод, известный актер, режиссер, все время говорит: «Я последний настоящий мхатовец». Действительно, в молодости он успел переиграть на сцене МХАТа со всеми великими.

Как-то мы с ним попали в городок Дзержинск, под Нижним Новгородом. Этот районный центр славится своей колоссальной химической промышленностью. Но нас привлекли в те места иные обстоятельства: один будущий большой чиновник, в то время член Верховного Совета, помог выстроить в окрестностях Дзержинска для ветеранов войн замечательный четырехэтажный санаторий, оборудованный по последнему слову медицинской мысли. Когда мы выступали в Дзержинске со своим киноконцертом, познакомились с главврачом этого санатория, он оказался любящим искусство и гостеприимным человеком. Сразу к себе пригласил: «Приезжайте в санаторий на недельку! Отдохнете, а я заодно вас проверю, диспансеризацию сделаю, у нас великолепные условия!..» Что ж, мы с Севой посоветовались и поехали. Ничуть не пожалели! Один этаж у них состоял из палат гостиничного типа, там мы и поселились. Палата на двоих, перегородка, у входа с одной стороны туалет, с другой – душ. Начинаем отдыхать, днем посещать оздоровительные процедуры, выпивать по вечерам с медсестрами…

С Всеволодом Шиловским на подшефном предприятии в г. Дзержинске (Нижегородская область).

В один из последних дней нашего отдыха принесли нам два горшка, подписанные «Малышев» и «Шиловский». Мы должны были собрать в эти горшки всю мочу за сутки.

Сева очень добросовестно отнесся к наполнению своего именного сосуда. Даже отказался из-за этого пойти со мной в город. «Нет, – говорит, – я должен здесь находиться, рядом с горшочком, чтоб не пропустить сеанса».

Наутро, перед тем как должны были прийти за горшками, я первым пошел в туалет… Выходя, говорю растерянно, с робким видом: «Сева, ты знаешь…»

– Что такое? – напрягся он.

– Я перепутал – нассал в твой горшок!

Что тут было! Всеволод рвал и метал, переживал жутко:

– Целые сутки здесь сидел-копил! Теперь всё обследование насмарку!

Конечно, насладившись выплеском эмоций «последнего мхатовца», я признался, что это розыгрыш.

Мы вообще хохмили всю неделю. Даже странно, что до финального дня «попадались на удочки» розыгрышей – то он, то я…

С Шиловским мы по-прежнему друзья. Он долгое время вел актерскую мастерскую во ВГИКе, а потом открыл свой театр.

На вручении вгиковских дипломов актерам мастерской В. Н. Шиловского

В 90-х годах Евгений Семенович вместе с другими актерами и режиссерами часто заглядывал к нам в Госфильмофонд на огонек. Чаю попить, поговорить, просто отдохнуть. Как-то приехали они компанией накануне 8 Марта. Встречаю их, Матвеев выходит из микроавтобуса, человек десять актеров за ним… У нас уже банька затоплена, еда готова, они сначала – в баню, там же перекусили слегка. И биллиард там же стоял… Проходя мимо него, Матвеев говорит мне:

– Слушай, всю ночь не спал! В семь мы выехали, а у меня вчера была встреча со зрителями, и так потом засиделись, что прилечь не удалось! Башка трещит!..

– Так, может, – говорю, – поспите?

– Да не-ет, ну его… Сейчас разгуляемся… О! У тебя бильярд?

Евгений Матвеев в Госфильмофонде. Решающая партия!..

– Желаете?

– С удовольствием. Давай сыграем.

Нас человек пять было с Евгением Семеновичем, но остальные почему-то отказались. Пришлось мне составить компанию.

– Правда, игрок я неважнецкий, – говорю.

Начинаем играть – у него, как назло, ничего не получается. Я уж и стараться перестал, а всё равно каким-то чудом шар за шаром в лузу залетает.

Выиграл одну партию. Потом – вторую. Смотрю, Матвеев совсем расстроился, прямо неловко мне стало. Причем видно, что игрок он неплохой, да бессонная ночь дает о себе знать.

После второй партии повисает пауза. Он мечтательно вздыхает:

– Ох, пивка бы холодненького.

Тогда только начали выпускать металлические двадцатилитровые пивные бочонки с аппаратом для розлива. Мы закупили их для буфета. Я моргнул нашей работнице, которая обслуживала стол, – она буквально через две минуты принесла литровый кувшин холодного пива.

– Что? Пиво?! – восклицает Евгений Семенович.

И крупными, жадными глотками кувшин осушает. Как в кино!

– Хорошо! – говорит, вытирая губы. Берет кий и с лету загоняет четыре шара точно в лузы.

С Владимиром Валентиновичем Меньшовым до его прихода во ВГИК мы пересекались нечасто. Более тесное общение началось после того, как на одной из встреч в Союзе кинематографистов мне удалось упросить его стать председателем жюри нашего студенческого фестиваля. Он принял это предложение с большой неохотой. Всё вздыхал, ссылался на нехватку времени. Я ему в ответ:

С великими мастерами театра и кино, профессорами ВГИКа и добрыми друзьями Владимиром Меньшовым и Верой Алентовой

– Да ты только приди, покажись и открой фестиваль. Там посмотрим – может, другие члены жюри возьмут эту нагрузку…

А потом мне рассказывают, что он с утра до вечера смотрит студенческие фильмы. Думаю: в чем дело? Действительно, увлекся так или такой добросовестный? Или и то и другое?

Так или иначе, Меньшов отсмотрел всё! Потом озвучил свои выводы по каждой ученической работе.

Спрашиваю у него:

– Как вообще впечатление в целом?

– Слушай, отличные ребята! Парочку я бы уже сейчас взял к себе в объединение.

И тогда я осторожно так ему и предлагаю:

– Володь, так, может, наберешь свой курс?

Он сперва руками замахал:

– Да ты что? У меня столько дел! Столько планов! Мне некогда!

– Слушай, ну а если на пару с супругой, Верой Валентиновной?

Он вдруг задумался… И неуверенно еще говорит:

– Ну если… как Герасимов, который с Макаровой набирал режиссерско-актерскую мастерскую. На это еще соглашусь. Тогда и Вере Алентовой там будет место.

Говорю:

– А какие вопросы? Давай. Сейчас на ученом совете всё утвердим.

И Меньшов набрал свой курс. С большими сомнениями и переживаниями отбирал студентов, как человек крайне ответственный. И очень много с этой мастерской занимался.

Когда курс выпускал, я думал, сейчас скажет: «Всё, я тебе обещал, вот выпускники моего курса и до свиданья». А он приходит вдруг с вопросом:

– Какое ты мне помещение для мастерской на следующий курс выделишь? То же самое или побольше?

Тут у меня отлегло, думаю: ну всё, зацепило!

Так он набрал вторую мастерскую, и все годы мы с ним просто душа в душу сотрудничали и замечательно общались. При всей своей серьезности он очень любил шутку. Бывало, сидим мы в компании с мастерами, после рабочего дня по рюмочке выпьем, и всегда замечательная атмосфера – ни сплетен, ни интриг… Владимир Валентинович и Вера Валентиновна отработали во ВГИКе много лет, стали профессорами.

Помню, несколько лет назад увидел в одной телепередаче интервью Меньшова: он рассказывал, как в его студенческие годы, когда отмечалось 50-летие ВГИКа, ему поручили создать юбилейный фильм. Володя его снял, только «кое-кому» фильм не понравился – сначала «положили на полку», потом и вовсе смыли.

При встрече на другой день спрашиваю Меньшова:

– Видел тебя вчера по телеку. Что за история? Почему смыли твой фильм?

– Ты знаешь, мне потом сказали – то ли я про руководство института мало показал: то ли не уделил должного внимания кому-то из мастеров… Вот и уничтожили. А мне до сих пор жалко, – вздохнул Меньшов с горькой улыбкой. – Хороший материал был, много хроники.

На следующем заседании ученого совета говорю:

– Оказывается, Владимир Валентинович полвека назад уже снимал фильм к юбилею ВГИКа. Его к сожалению смыли, но у нас есть шанс исправить ошибку! Предлагаю попросить Владимира Меньшова снять новый фильм к столетию нашего вуза.

И единогласным решением ученого совета это ему было поручено. Почти год он с двумя лучшими учениками снимал эту ленту. В итоге получился часовой фильм. У нас, во ВГИКе, прошла его премьера, фильм очень всем понравился. Меньшов, на мой взгляд, тоже был доволен – и результатом своего труда, и самим фактом восстановления справедливости, пусть через 50 лет после досадного эпизода в начале своей творческой карьеры.

Вдруг Меньшов тяжело заболел – проблемы с легкими. Но врачи помогли, он вернулся в институт, мы обсуждали планы. Как-то я столкнулся с ним и Алентовой в институтском кафе, попили чаю, поговорили о жизни… Потом он попрощался, мы с ним обнялись. Я уехал в отпуск за границу, и вдруг сообщают – Меньшов попал в больницу с ковидом. Я тут же ему позвонил, поговорили, он был полон оптимизма, надеялся через неделю вернуться домой. Потом – ужасная весть, болезнь победила.

Сейчас в мастерскую Меньшова пришла его дочь Юля, она работает с будущими актерами, а с режиссерами – Сергей Урсуляк, с которым у Владимира Валентиновича были хорошие отношения. Мастерская по-прежнему называется мастерской В.В. Меньшова, о чем сообщает памятная доска у дверей.

Мы с коллегами часто вспоминаем Владимира Валентиновича добрым словом. А на Международном студенческом кинофестивале, который проводил ВГИК, в 2021 году все призы зрительских симпатий достались фильмам, снятым учениками Меньшова. Они продолжают дело Мастера, фильмы которого по сей день любимы народом.

С ним мы познакомились в Госфильмофонде. Он очень любил бывать у нас, приезжал с супругой. Вместе ездили и по стране с киноконцертами, о которых я уже рассказывал. Довольно сложный человек по своему характеру. Принципиальный, несколько закрытый, не «рубаха-парень», во всяком случае, – не похож на многих своих персонажей, оставшихся в памяти народной.

Уже работая в должности ректора, я несколько раз предлагал ему:

– Лёня, ты же выпускник ВГИКа. Приезжай.

– Да ну-у…

Как ни странно, он еще и довольно стеснительный человек, не любящий публичности, избегающий зрительских восторгов, а тем более панибратства, к которому зачастую эти восторги приводят.

С легендарным Леонидом Куравлевым. Одна из многих дружеских встреч…

Тем не менее как-то я позвонил ему с настойчивой просьбой:

– Лёня, давай за тобой все-таки машину пошлю? Приедешь и просто посмотришь, ты же полвека не был в институте.

Куравлев в ответ:

– Только одно условие. Ты никому меня не показываешь и не афишируешь мой приезд.

Он приехал, и отправились мы с ним по институту. Конечно, ему захотелось заглянуть в мастерскую, где учился когда-то. Заходим – там студенты! Сразу его обступили – много теплых слов, вопросов, потом «можно ли с вами сфотографироваться?»… В итоге завязался большой разговор.

Позже сели мы с ним в маленькую комнатку рядом со столовой. (Иногда мы шутя называли это помещение каптеркой.) По вечерам, бывало, с мастерами не только компот пили там.

И как только Леня сел за стол – слеза у него потекла. Говорит:

– Володь, полвека! Какой же я дурак, что не бывал раньше здесь! Просто здорово! Такая встреча с молодыми ребятами!..

Много рассказывал Куравлев о Шукшине, с большим почтением. В честь его даже сына назвал Васей. Вспоминал и о том, как непросто проходило обучение во ВГИКе.

– На втором курсе меня чуть не выгнали, – усмехался Леня. – Я ведь очень был зажат. Только одна женщина-педагог пожалела тогда и спасла.

Низкий поклон этой прозорливой женщине от всего народа. Если бы не она, может, не было бы в нашем кино Пашки Колокольникова, Афони и многих других персонажей, столь талантливо и проникновенно сыгранных замечательным артистом Леонидом Курав- левым!

Когда я стал директором Госфильмофонда, пригласили нас на фестиваль архивного кино в итальянский город Римини, неподалеку от городка Сантарканджело, где жил Тонино Гуэрра. Именно он с женой и встретил нашу делегацию в гостинице, в которую нас поселили.

Тонино много времени проводил с нами. Человек он замечательный, супруга его – русская, мы вместе обедали, ужинали, ездили на разные экскурсии… Помню, зашли в ресторан La Sagiovesa, где прежде Гуэрра и Феллини часто вместе сиживали. Там я его спросил:

Автор с супругой в гостях у Тонино Гуэрра

– Тонино, а как рождались гениальные задумки ваших фильмов с Федерико? Откуда вы черпали темы, идеи? Как это происходило?

Его ответ меня изрядно удивил.

– А что? – взмахнул рукой Гуэрра. – Мы просто сидели, выпивали, болтали о том о сём. Вспоминали какие-то случаи из нашей жизни или из жизни этого вот городка… О высоких материях, в сущности, не помышляли. Всё рождалось из магии этого места.

У меня осталась любительская видеозапись этого вечера.

Потом были встречи на различных фестивалях – за границей и в Москве. У его жены была в нашей столице небольшая квартира. Иногда они приглашали нас в гости…

Последняя встреча состоялась уже во ВГИКе незадолго до его ухода из жизни. Тонино проводил мастер-класс со студентами в нашем кинозале, рассказывал им о своем творчестве. В коллекции института сохранились видео-записи двух его мастер-классов.

Однажды, во время моей работы в Министерстве, понадобилось срочно взять какой-то документ в Госфильмофонде. И я ближе к вечеру отправился в Белые Столбы.

Заранее по телефону предупредил своего преемника Николая Бородачева:

– Только, Коля, никаких застолий! Тороплюсь. Заеду, возьму документ и всё.

С Жераром Депардье – знакомство от Черного моря до Балтийского. На фестивале в Светлогорске, 2021 г.

Когда подъезжал к Госфильмофонду, уже стемнело, но на крыльце фестивального корпуса еще издали различил колоритные фигуры в белых рубашках. Двое рослых мужчин стояли без пиджаков на морозе. Даже издали узнать их не составило труда, поскольку один из них был мой преемник, второй же – всемирно известный актер.

Меня это немного удивило, ведь Бородачев еще по телефону на мое предупреждение о том, что спешу и никаких посиделок, заверил меня:

– Ни-ни-ни! Мы вчера с Депардье очень тут увлеклись. И целый день он сидит в номере, не показывается. Видимо, приходит в себя после российских доз крепких напитков.

Я быстро получил тот документ, за которым приехал, уже начал прощаться, когда Николай предложил:

– Ты же с мороза! Давай вот прямо здесь чайку попьем? В вестибюле. Депардье тебя все-таки встречал. Неудобно.

Ну и… попили мы «чайку». Получилось примерно по литру водочки на брата. Часов пять посидели – бесконечные рассказы, байки, анекдоты… Искренние простодушные восторги. У Депардье – от России, у нас – от него на российских экранах.

Вторая встреча с Депардье, которая мне хорошо запомнилась, произошла на очередном фестивале «Балтийские дебюты» в 2021 году. Его проводил мой младший сын Андрей. В качестве ВИП-персоны он пригласил Депардье, и тот на сутки прилетел.

Вечером мы посидели с ним в местном ресторанчике в Светлогорске. Вспомнили прошлые встречи. На другой день запланировано было открытие. Но мы, видимо, настолько добросовестно «навспоминались», что Жерар, по своему обыкновению, несколько часов не выходил из номера. Уже началось открытие, а его всё собирали… При этом каждые пятнадцать минут мне сообщалось, что он «вот-вот будет на месте».

Между тем меня пригласили на сцену. Выхожу, приветствую, поздравляю участников, а сам все поглядываю на боковую дверь: должен же он наконец появиться! По регламенту ему после меня выступать! А его нет и нет… На ходу измышляю какие-то обращения к местным жителям, начинаю рассказывать всякие байки. Вроде бы зал принимает хорошо, но чувствую – перебираю свой лимит по времени…

Вдруг замечаю – волна прошла по залу, встрепенулись журналисты, операторы, фотографы. «Наконец-то!» – думаю. И торжественно объявляю.

– Встречайте народного артиста Франции, России и так далее…

Жерар под гром аплодисментов вышел, сказал буквально несколько слов – на этом «его миссия» и закончилась.

Днем ранее на фестивале был показан его документальный фильм про Узбекистан, Депардье снял эту картину в реальной экспедиции по стране. «А теперь я надеюсь снять фильм о Калининграде» – так завершил он выступление.

Надо сказать, когда Депардье стал гражданином России, многие были удивлены его выбором места жительства – не в Москве, Питере, Сочи или в каком-то другом крупном городе, историческом центре, а… в Мордовии. Всё дело в том, что директор Госфильмофонда Николай Михайлович Бородачев родом из Саранска, это он сориентировал знаменитого француза в данном направлении. Познакомил с главой республики, с мэром Саранска, которые и дали указание оформить ему местную прописку.

Но сегодня, мне кажется, Жерар уже насытился жизнью у нас. И, сохраняя гражданство России, все больше времени проводит на «исторической родине».

Как-то в Госфильмофонд приехал известный актер Олег Видов. В это время он жил уже в Америке. Цель визита – получить копии советских мультфильмов. Дело в том, что в 90-х годах права на использование кинопродукции были отданы производящим студиям. В том числе «Союзмультфильму» и студии Горького. Вот Видов со своей женой, американской журналисткой Джоан Борстин, приехав из США, заключили договоры с директорами этих студий и выкупили права для показа фильмов за океаном. Студии направили Видова в Госфильмофонд с просьбой напечатать копии с исходных материалов, хранящихся у нас.

На вилле у Олега Видова. Лос-Анджелес, 1995

Тогда-то мы и познакомились с Олегом. Он оказался простым, хорошим парнем. Я попросил его в нашем, еще старом «деревенском» клубе в Белых Столбах провести творческую встречу с сотрудниками Госфильмофонда. Видов охотно согласился; на этой встрече он откровенно рассказывал, как о своей жизни и творчестве, так и о причинах отъезда из СССР.

Наши сердобольные работницы, конечно, корили его:

– Зря все-таки вы покинули Родину. Здесь вы были так любимы, играли большие серьезные роли, а там что?

На это Олег отвечал, что он, конечно же, уехал вынужденно. Сегодня коллизии, связанные с женитьбой Видова на подруге Галины Брежневой, в результате разрыва с которой его перестали приглашать на съемки, освещаются довольно подробно, не хочу всё это повторять.

За границей его стали снимать в эпизодах.

– Вроде бы и небольшие деньги получал, – вспоминал Олег. – Но уже после участия в первой картине приняли в актерский профсоюз, и далее вся медицинская помощь оказывалась мне на льготных условиях. Только на съемках пришлось переучиваться. Как-то снимался в эпизоде на палубе корабля с американским актером. Казалось бы, обычная «восьмерка»… Смотрю – американец произносит свой текст лицом к камере, а я – практически спиной. Начинаю понемногу поворачиваться, чтобы в свою очередь открыться камере. И ничего не получается, партнер мне препятствует – как бы случайно меня закрывая, лишает «крупного плана». Так и отснялся я в том эпизоде – затылком. Потом уж приспособился – заново стал завоевывать свое место под солнцем.

Рассказал Олег и о своей заокеанской дружбе с Савелием Крамаровым. Одна наша женщина посетовала:

– Зачем же Крамаров там сделал операцию от косоглазия? Мы же его именно таким любили.

В ответ Видов вспомнил слова самого Савелия о том, что только ради исправления астигматизма стоило поехать в Америку. После этого он впервые почувствовал себя полноценным человеком. С детства из-за этого физического недостатка испытал много обид, его дразнили, в кино предлагали однотипные роли, эксплуатирующие этот дефект.

Вот так, не зная всех подробностей, мы в советское время и клеймили талантливых актеров, режиссеров и других деятелей искусства, уехавших за рубеж, как «изменников Родины». Надо сказать, лишь некоторым из них удалось сделать там карьеру. Большинство в нулевых возвратились в Россию, насладившись «прелестями» западной жизни…

В 1995 году проходил конгресс киноархивов в Лос-Анджелесе к 100-летию мирового кино. Наша делегация участвовала в конгрессе, и Видов пригласил нас в гости на свою виллу. Точнее, это тогда нами воспринималось как вилла, признак некоей роскоши, сегодня это средненький домик в коттеджном поселке. Поляна, маленький бассейн два на два – бетонная лунка. Угощение тоже на тот момент было невиданное – под сферической крышкой стейки и сосиски на углях! Барбекю!

Олег оказался гостеприимным хозяином и необыкновенно интересным собеседником, умеющим и говорить, и слушать, с полуслова понимавшим всё.

Когда я уже работал во ВГИКе, довелось еще раз встретиться с Олегом и его женой на Московском международном фестивале. Поздоровались – как жизнь, как дела?..

После кончины Видова его вдова решила написать книгу о нем и обратилась к нам за материалами. Чем могли, помогли.

Он приехал в Белые Столбы, потому что понадобилось срочно посмотреть один старый фильм, который имелся лишь в нашем архиве. Разумеется, мы встретили Клауса в лучших традициях гостеприимства. Накрыли стол в беседке в садике Госфильмофонда, наварили пельменей… Поначалу он поднимал рюмочки не очень охотно – видимо, имел план воздержаться от алкоголя в тот вечер, а потом, смотрю, завелся, пошел частить! Ну и я мог тогда еще выпить как следует…

Знаменитому Клаусу Марии Брандауэру наша встреча в Госфильмофонде запомнится надолго

В итоге мы продолжили беседу не за столом, а на «травке» – зеленом ковровом покрытии. Видимо, нам комфортнее было уже в горизонтальном положении. Так мы еще долго болтали, хохотали, понемногу выпивали… Фотограф Госфильмофонда, конечно, не мог не зафиксировать «для истории» этот наш релакс…

В общем, Клаус Мария оказался чудесным парнем – общительным, простым, отлично понимающим наш русский юмор. Так часто бывает: на экране – великие, звезды, а в жизни – простые, приятные в общении люди. Без тени зазнайства!

С Сашей мы учились во ВГИКе на параллельных курсах, он – на режиссерском, я – на экономическом, ныне продюсерском. Жили в старом общежитии, по вечерам частенько выпивали вместе. Как сдружились на картошке, так и не теряли уже друг друга из виду. У нас сложилась в общем-то одна компания. Эта компания после занятий, как, в сущности, и половина ВГИКа, заходила с Северного входа на ВДНХ, где был пивбар. Мы его окрестили «Парламент», потому что наши прения там длились около 5–6 часов, причем за столиками, напоминавшими трибуны для ораторов. Кружка пива стоила всего 20 копеек, то есть на рубль можно было взять пять кружек, а иногда кто-то ухитрялся захватить с собой и водочки. На закуску брали бутербродов, сушек и часами вели разговоры об искусстве, горячились, спорили или, наоборот, крепко жали руки единомышленникам. Компания была разношерстная – со всех факультетов. Потом возвращались в общежитие, кто-то садился заниматься, а у кого-то продолжалось застолье.

Саша, человек широкий и общительный, большой шутник, нередко занимал в долг у товарищей. «Старик! Я снимаюсь на днях в эпизоде, деньги получу – сразу отдам!» Иногда бывало так – Саша говорил нам: «Всё! Иду на студию Горького получать денежку, ждите вечером в общаге – приду, угощу и раздам все долги!» Мы ждали Сашу в соответствии с его инструкциями (порой до полуночи), только зачастую оказывалось, что уже на выходе со студии Горького ему встречалось несколько товарищей – и он, широкая душа, начинал их угощать. В итоге ему не удавалось сберечь ни копейки для ожидавших его в общежитии. Впрочем, никто из нас не сердился на Сашу. Все знали, что он человек бескорыстный.

С Александром Панкратовым-Черным. Вгиковцы одного поколения

Как-то уже в зрелые годы ехали мы с ним из Питера в одном купе. Разумеется, немножко выпили. И вдруг он начал читать свои стихи. К моему удивлению, их оказалось немало. Целая книжка!.. И стихи, на мой взгляд, неплохие! Думаю: надо же, с кем вместе я учился. Какая многосторонняя личность!..

В 90-х годах раскрылась еще одна грань его характера. Он учредил фонд помощи заключенным. Этот фонд аккумулировал средства для отбывающих срок в местах лишения свободы. Помню, на каком-то фестивале в Екатеринбурге зашел вечером поужинать в ресторан, вижу: за одним из столиков – Панкратов-Черный в окружении пяти суровых мужиков с «чисто конкретными» лицами. Только Саша говорил в этой компании, рассказывал что-то, хохмил, а на лицах его молчаливых собеседников не отражалось никаких эмоций. И так весь вечер… Я не удержался, спросил у местных кинематографистов, с кем это Панкратов-Черный. Оказалось, местные «авторитеты». Видимо, таким образом они выражали свое уважение за помощь их собратьям…

В год 100-летия ВГИКа он приехал в институт, мы от души пообщались. Еще раз я отметил для себя, что прошло полвека, а Саша остался таким же открытым, энергичным и талантливым.

Знакомство наше с Александром Яковлевичем Михайловым состоялось более 30 лет назад, когда он приезжал в Госфильмофонд на творческие встречи и пресс-конференции с командой «Киношока», с Ириной Шевчук, Виктором Мережко. Мне с ним было очень просто найти взаимопонимание (может быть, потому, что и он – выходец из далекой провинции, из Забайкальского края, и я – не городской).

Став ректором ВГИКа, при первой же встрече предложил Саше набрать мастерскую. Его ответ был вполне предсказуем: «Да некогда, гастроли, съемки…»

Настаиваю:

– Саш, в штате ВГИКа есть замечательные педагоги, основная работа по разным предметам – у них. Герасимов и Бондарчук всё успевали – и свое кино снять, и студентам опыт передать. Как ВГИКу без больших мастеров? Без таких вот, как ты?..

С другом и соратником Александром Михайловым во ВГИКе

– Ладно, – говорит, – давай попробую.

Набрал он мастерскую и втянулся… Сейчас у него – очередной курс, с ребятами из Крыма.

В преподавании Саше помогает большой творческий и жизненный опыт. У него за плечами очень непростой путь – от матроса-моториста до всенародно любимого артиста кино и театра.

Не раз Саша рассказывал, как однажды он, сойдя на берег во Владивостоке, пошел в театр, а потом просидел всю ночь на берегу океана, очарованный увиденным спектаклем. Именно тогда он принял для себя решение – пуститься в плавание в океан искусства!

Получив актерское образование во Владивостоке, около десяти лет он проработал в Саратовском театре. Мало кто знает, что там Александр Михайлов и Олег Янковский почти все роли играли по очереди… Затем оба они начали активно сниматься в кино, стали знамениты и перебрались в столицу.

Больше всего мне импонирует в Михайлове его открытость, принципиальная честность и твердость убеждений. Он – настоящий патриот. Без всякой скидки на то, что сегодня у нас отнюдь не в каждой «творческой» компании удобно оставаться патриотом. Нет, он – стержневой. И я просто горжусь, что во ВГИКе преподает такой человек. Он и мастерскую всегда набирает себе под стать, из ребят открытых, честных, любящих Родину. Все они – таланты и очень хорошие люди.

На очередном юбилее автора. В размышлениях о том, что ждет нас впереди…

Был однажды показательный случай. На вступительных экзаменах Михайлов дает задание одной девушке из глубинки:

– Ну-ка, покажи мне деревце. Например, березку.

Та подняла руки и начала плавно покачиваться. Александр Яковлевич продолжает:

– Подул ветер.

Она закачалась сильнее. Михайлов через паузу:

– Буря завывает!..

Та качается, трепещет максимально…

– Ураган!..

Абитуриентка гнется из последних сил…

– Сломалась березка!

А девушка ему в ответ:

– Мы – россияне, нас не сломаешь!

Конечно, эта девушка была зачислена.

Несмотря на свою занятость в творческой и педагогической деятельности, Михайлов ведет активную общественную жизнь. Организует фестивали на Алтае. Стал одним и инициаторов акции «Бессмертный полк». На творческих встречах всегда призывает зрителей быть патриотами, любящими свою землю, и порядочными людьми.

Когда я работал еще замминистра, Олег Палыч часто приходил к нам – то к Швыдкому, то ко мне. Причем всегда с пакетом, в котором у него лежали бутерброды и какой-то сок. Вел себя со всеми запросто, был неистощим на юмор и веселые истории, умел мгновенно генерировать вокруг себя комфортную, непринужденную атмосферу общения. Табаков буквально излучал оптимизм. Это помогало ему в том числе и добывать в «высоких кабинетах» средства для развития его театра.

С неунывающим оптимистом, великим талантом и земляком по саратовской губернии Олегом Табаковым

Помню, как-то вышли с ним из Общественной палаты. Я работал уже ректором ВГИКа. К тому времени мы с Табаковым давно были на ты. Выяснилось – он тоже родом из Саратова, как и мой отец, это сближало.

– Олег, – говорю ему при расставании, – пришел бы к нам во ВГИК пообщаться со студентами? Ведь киношных ролей не меньше у тебя, чем театральных. С молодыми актерами и режиссерами поговорил бы.

А он мне в ответ:

– Да чего к вам идти? Единственная актерская школа – это моя «Табакерка»! Всё остальное – так, для количества. У меня там воспитаны Володя Машков, Женя Миронов, Сережа Безруков, другие таланты… Вырастите вот таких, тогда поговорим.

Конечно же, он полушуткой всё это сказал, но, как говорится, «в каждой шутке есть доля… шутки». Остальное – правда: действительно, его «Табакерка» была кузницей актерских кадров, каких поискать!

При каждой встрече с Патриархом я неизменно ощущал исходящее от него душевное тепло. Это был необычайно мудрый и одухотворенный человек.

Как-то Святейший Владыка в своей резиденции в Москве собрал руководителей центральных телеканалов. Примерно человек шесть. Также пригласили министра культуры М.Е. Швыдкого и меня. К нам вышел Патриарх, сел во главе стола и начал стыдить телевизионных начальников. Главный посыл его речи был такой примерно: «Как же вам не совестно? Показываете миллионам зрителей такую мерзость душевредную!..» В этом духе Патриарх увещевал «греховодников» и обличал порок не менее получаса.

На вручении автору Святейшим Патриархом Алексием II ордена РПЦ

Я же с интересом наблюдал за реакцией глав федеральных телеканалов: все сидели, смиренно склонив головы, молча. Так и не подняли на него глаз до конца проповеди. У меня было полное впечатление, что учитель отчитывает нашкодивших мальчишек.

Завершив нравоучения, Патриарх выдержал паузу и строго спросил:

– Ну что?! Будете исправляться и сетку свою очищать от скверны?!

– Будем, Ваше Святейшество! – единодушно, с готовностью ответили главы каналов.

– Ну идите!

И все разошлись продолжать свое грешное дело.

За время моей работы в Министерстве культуры и Федеральном агентстве я получил из рук Патриарха Алексия II три церковных ордена. На одном же из мероприятий он подарил мне икону первых русских святых, мучеников-страстотерпцев Бориса и Глеба, почитаемых как покровителей Русской земли. Я подумал – здорово: у меня как раз два сына – Антон и Андрей! Воистину промыслительно трогателен и символичен был этот подарок. Теперь икона Бориса и Глеба – наша семейная реликвия, постоянно напоминающая о Святейшем Владыке и его многотрудном служении России в крайне сложное для нашего Отечества время.

С Владимиром Ивановичем у нас давняя дружба. Его сын с моими сыновьями пару фильмов сделал, они – как продюсеры, он – как режиссер. Сейчас Владимир Хотиненко – завкафедрой режиссуры во ВГИКе. Постоянное общение, созвоны, консультации… Его супруга – Татьяна Витальевна, прекрасный киновед, профессор, – тоже у нас преподает.

Посольство Франции в Москве. Режиссеры Павел Лунгин и Владимир Хотиненко поздравляют автора с вручением французского ордена

Ни капли грусти на юбилее!

Общеизвестно, что начинал он режиссерский путь на Свердловской киностудии в 80-х. На свое 60-летие Владимир Иванович пригласил в небольшой ресторан человек 25, там и я был с супругой. Большинство же гостей оказались его товарищами из Свердловска (точнее, уже Екатеринбурга). Немного посидев и выпив, земляки ему вручили подарок – картонный ящик, заполненный документацией по фильму «Зеркало для героя», который Хотиненко снял на Свердловской киностудии в 1987 году и прославился на весь перестроечный СССР. Вот почему на юбилей коллеги подарили ему полное досье картины вплоть до монтажных листов.

Наблюдая это праздничное действо, вдруг соображаю, что этот фильм вышел как раз в том году, когда я работал в Госкино начальником отдела по контролю за кинорепертуаром и подписывал все разрешительные удостоверения. Хотиненко уже закрывает коробку… Останавливаю его:

– Володь, подожди, дай-ка мне посмотреть.

– Да чего ты?!

– Ну, передай на минутку…

Открываю коробку, достаю разрешительное удостоверение фильма и передаю ему:

– Посмотри, кто подписал-то? Кто твоей картине дал зеленый свет?

Он берет листок, читает:

– Малышев! Вот это поворот!

Так и я оказался причастен к ностальгическому дару екатеринбужцев-свердловчан. Разумеется, мы сразу же подняли рюмочки – то ли за «перекрестки путей», то ли за «мистические знаки судьбы», точно не припомнить, но, конечно, что-то в этом роде.

Володя в свое время поступал во ВГИК и, как сам рассказывал, получил на вступительных экзаменах единицу. Прошли годы, и Владимир Иванович, окончив Высшие режиссерские курсы у Никиты Михалкова, сняв много ярких картин, стал не просто руководителем мастерской, но и заведующим кафедрой. На эту должность его выбрали мастера и педагоги режиссерского факультета.

Помню премьеру его фильма «Так жить нельзя» в Доме кино. Шел 1990 год – предпоследний год СССР. Советская империя уже трещала по швам, и такие острые публицистические фильмы были, как говорится, в мейнстриме. Не комедии и приключения, а правдивая «документалка» собирала огромные залы, чего никогда прежде не наблюдалось в СССР, нет и сейчас. Это был честный, без прикрас фильм-высказывание, с жесткой позицией которого в то время далеко не все были согласны. Говорухин вошел в кинозал, когда фильм уже начался, встал в проходе, прислонившись к стенке, да так и простоял весь сеанс. Впитывая реакцию зала, он сам, кажется, еще искал ответы на вопросы, которые в своем фильме поднял…

Когда мы познакомились поближе, я не уставал удивляться, какой это многогранный человек, сколько отпустил ему Господь талантов!.. Помимо шедевральной режиссуры, он был и блистательным актером (о чем свидетельствуют фильмы, в которых его охотно снимали коллеги). Занимался живописью, помнил наизусть огромное количество текстов из классики, причем не только стихов, но и фрагментов прозы из Чехова, Гоголя… Сам был великолепным рассказчиком. По вечерам, если был в настроении, такие выдавал истории, причем актерски, в лицах, что можно было слушать их часами, раскрыв рот. Жалею сейчас, что не записывал их на диктофон.

«Могучая кучка» на юбилее автора – справа налево: Станислав Говорухин, Никас Сафронов, Леонид Куравлев, автор с супругой, Вадим Абдрашитов с женой Натэллой

А в обычной жизни был немногословен, внутренне спокоен. Очень комфортно было находиться рядом с ним. Особенно в вечерние часы…

Как-то я подхватил в командировке пневмонию – уже в Москве меня положили в больницу. Неделю отлежал, шел на поправку, и в один прекрасный вечер медсестра вдруг говорит:

– Ой, а там вон, через несколько палат, Говорухина сегодня положили. Тоже с пневмонией.

Я, естественно, отправился к нему. Поздоровались, поговорили, и он предложил:

– А давай в шахматишки?

– Да я сто лет уж не играл.

– Вот и вспомнишь молодость!

Начали играть. Он, конечно, разделал меня, как Бог черепаху. Чего и следовало ожидать: я знал, что он частенько наведывается в шахматный клуб.

Тем не менее мы каждый вечер стали с ним играть. Понемногу восстанавливался мой шахматный навык. И день на третий – ничья, на четвертый – я выигрываю! Чувствую – это его задевает. Проиграв, он сразу говорил: «Давай еще!» И конечно, побеждал. Во всем сказывалась его могучая режиссерская воля!

Обычно к 80 годам человек, что называется, творчески иссякает, но он снимал просто замечательные, на мой взгляд, фильмы и в преклонном возрасте. Две его последние картины «Weekend» и «Конец прекрасной эпохи» сняты мастерски, сочно, с обостренным чувством времени.

Когда меня выписали из больницы, я пришел с ним попрощаться. Говорухин еще оставался долечиваться.

– Может, останешься еще на недельку? – предложил он вдруг. – Я договорюсь с врачами. В шахматишки будем резаться. Чем плохо?

– Конечно, я бы с удовольствием, – смеюсь в ответ. – Да на работе накопилось дел.

Действительно, очень душевно с ним было…

Помню, когда праздновался его 80-летний юбилей, устроен был банкет в ресторане на пятом этаже ГУМа. Наверное, человек 150 нас было. Этакая сборная – из киношников, телевизионщиков, государственных деятелей…

Накануне я думал: что подарить? Всё у него есть. Бутылку какую-нибудь? Как-то слабовато к такой дате. Попросил принести его «личное дело». Долго листал… Вдруг читаю: студенту Говорухину объявить выговор за курение на съемочной площадке учебной студии. Подпись ректора.

А как раз перед 80-летием ему врачи запретили курить (я знал об этом). И он не курил уже несколько месяцев…

Тут же вызываю начальника отдела кадров, говорю:

– Подготовьте приказ. В связи с тем, что выпускник режиссерского факультета Говорухин мужественно отказался от курения, выговор от 1965 года снять.

Поставили номер на этом приказе, печать, я расписался. Подшили бланк в «личное дело» Станислава Сергеевича, сделали его копию, скрепили скоросшивателем…

В итоге, когда ведущий предоставил мне слово для тоста, я после нескольких поздравительных фраз подарил юбиляру его «личное дело».

– Не буду всё зачитывать, – сказал, вручая подарок. – Только хочу огласить один свежий приказ…

Когда я зачитал документ, в зале раздались смех и аплодисменты, но главным для меня было, конечно, то, что подарок очень порадовал и повеселил самого юбиляра.

К сожалению, через два года Станислав Сергеевич скончался от тяжелой неизлечимой болезни. Президент России подписал указ об увековечивании его памяти. В частности, были назначены 10 стипендий имени Говорухина студентам режиссерского факультета, которые выплачиваются ежемесячно за успехи в учебе. По тому же указу перед входом в историческое здание ВГИКа размещена мемориальная доска. Вот только глядя на нее, я каждый раз вспоминаю, что Станислав Сергеевич при жизни никогда, как бы его ни ценили, не стремился к поощрениям, наградам и прочим благам, хотя имел все возможности. В последние годы стал вообще невозмутим, как восточный мудрец. Не вступал ни с кем в споры, не горячился и никому ничего не доказывал. Казалось, полностью исключил мирскую суету из своей жизни. Пребывал, что называется, «над схваткой» и получал удовольствие от каждого дня своей жизни – от творчества, общения с друзьями, славной выпивки, простой вкусной еды и других маленьких человеческих радостей…

В.С. Малышев на открытии памятной доски Станиславу Говорухину

Знакомы мы были давно, но по-настоящему сдружились в последнее десятилетие. Когда стали встречаться чаще, Ренат открылся для меня новыми гранями.

С виду – такой пофигист, не любящий официоза, не желающий ни под кого подстраиваться, но за этим внешним стилем «независимого мачо» бурлит творческая натура, щедро расточается душевное тепло родителям и друзьям, вскипает ненависть к подлости и обману. Это настоящий рыцарь с открытым забралом.

В посольстве Франции: слева направо – Р.Ф. Давлетьяров, профессор ВГИКа А.П. Чинарова, кардиолог и друг автора Д.Г. Иоселиани

Автор и Ренат Давлетьяров встречают председателя ГД РФ, руководителя Попечительского совета ВГИКа В. В. Володина

Ренат – сам вершитель своей судьбы. Окончив Политех по специальности «инженер-технолог», через некоторое время устроился на «Мосфильм» рабочим – постановщиком декораций. Можно представить, каково было его отцу – руководителю «Роснефти». Однако Ренат не сдавался, трудился на картинах Карена Шахназарова, Сергея Соловьева, Сергея Бодрова сначала рабочим, потом заместителем директора и, наконец, директором картины. Дальше – больше: он уже генеральный директор Московского международного фестиваля, затем – уже известный продюсер, режиссер и сценарист. Достойная карьера, выстроенная собственным талантом и упорным трудом!

Иногда трудно понять его выбор темы для очередного фильма. То он увлекается съемками кассового сериала «Любовь-морковь», то вдруг решает обратиться к теме войны и снимает «А зори здесь тихие…», «Летчик» и «Донбасс, Окраина». Странно это потому, что давно уже нет советской власти, никакие политбюро не заставляют снимать идеологические заказухи.

Подобные проекты создавать сейчас рискованно, можно прогореть со сборами от проката. И если Ренат берется за такие темы, значит, они глубоко его волнуют. Значит, чувствует внутреннюю необходимость раскрыть свою позицию.

Последние годы мы часто садились поужинать втроем – Станислав Сергеевич Говорухин, Ренат Фаварисович Давлетьяров и я. Какие же это были теплые и душевные встречи! Сейчас нас осталось двое.

Ренат набрал во ВГИКе мастерскую, работает над новой картиной. Каждый раз проходя мимо памятной доски у входа в институт, мы вспоминаем нашего старшего друга – Станислава Говорухина.

Мы учились с ним одновременно: он – на режиссерском факультете, я – на экономическом. Для меня главное в Абдрашитове – принципиальность. В кино он пришел уже зрелым человеком, по сути – сформировавшейся личностью. После химико-технологического института три года отработал на Московском заводе электровакуумных приборов. Уже руководил там крупным цехом. А когда все-таки решился поступать во ВГИК, директор завода давал ему свою «Волгу», чтобы Вадим Юсупович ездил на экзамены и быстрее возвращался.

Студент ВГИКа Абдрашитов сразу обратил на себя внимание курсовой работой «Остановите Потапова» с Валентином Смирнитским в главной роли. Он снял ее в 1974 году по рассказу Григория Горина. После этой нашумевшей короткометражки его пригласили на «Мосфильм». Ленту про Потапова случайно посмотрел Юлий Райзман и сказал Вадиму: «Ну хватит учиться, пора тебе работать!» Уходя на «Мосфильм», Абдрашитов даже не успел снять дипломный фильм и защитился своей курсовой.

Когда мне предложили стать ректором ВГИКа, Вадим уже преподавал. И я, прежде чем принять решение, посоветовался в первую очередь с ним и с Алексеем Владимировичем Баталовым. Только после того, как они сказали: «Иди, не сомневайся! Мы ждем тебя! Надо ВГИК поднимать!», я отважился на новый крутой поворот в своей судьбе.

И вот уже 15 лет работаем с Вадимом вместе. По многим судьбоносным вопросам развития ВГИКа советуюсь с ним. Знаю, не будет подстраиваться под собеседника, всегда прямо выскажет свое мнение.

Выпускники ВГИКа 70-х спустя 40 лет в заграничной творческой командировке

Когда в 2019 году к нам на столетие приехал Президент России Владимир Владимирович Путин и в течение двух часов беседовал с мастерами, именно Вадим убедительно обосновал необходимость бесплатного второго высшего образования на режиссерском и сценарном факультетах. Он назвал эти профессии «смыслообразующими». До этого в течение 20 лет вопрос никак не решался…

Это режиссеры уже другого поколения. Они начали снимать сериалы и полнометражные ленты уже в нулевые. Хотя Саша Котт обратил на себя внимание мастеров кино еще во ВГИКе в конце 90-х. Его дипломный фильм «Фотограф» участвовал более чем в 30 международных кинофестивалях.

Саша учился одновременно с моим сыном Антоном. У них была одна компания.

Когда же после таких великолепных картин, как «Брестская крепость», «Ехали два шофера», «Елки» и так далее, я стал Сашу уговаривать набрать мастерскую во ВГИКе, сначала он отказывался:

– Владимир Сергеевич, когда мне? Я же всё время на съемках!..

Но у меня был подготовлен аргумент:

– Александр, у тебя же брат-близнец Володя, тоже режиссер. Если что, подменит. Студенты и не догадаются, кто из Коттов сегодня с ними занимается.

Мы посмеялись, но вскоре выяснилось, что в этой шутке – здравая идея. И Александр с Владимиром набрали мастерскую вместе.

Встреча во ВГИКе. Слева направо: Александр Котт, Ренат Давлетьяров, автор и Председатель Государственной Думы РФ В.В. Володин

Прошло пять лет, состоялся выпуск, надо было проводить новый набор. На этот раз их уговаривать не пришлось. Они вошли во вкус, набрались педагогического опыта и стали не только замечательными мастерами, но и классными наставниками.

Это тоже режиссер нового поколения, получивший кинообразование во ВГИКе и снявший первые заметные картины уже в новой России. И с ним было много встреч – на фестивалях, совещаниях деятелей культуры… Больше всего мне почему-то запомнился наш разговор в Каннах, где ВГИК представлял творческую программу в честь своего 100-летнего юбилея. Как-то вечером мы сидели за кофе – Карен Шахназаров, Коля Лебедев и я. Ненароком Коля вспомнил одну из наших первых встреч – на фестивале «Дух огня» в Ханты-Мансийске:

– …Помню, вышел после просмотра на улицу – темень, мороз под тридцать! Вдруг останавливается машина, открывается дверь – и ректор ВГИКа, к моему удивлению, приглашает подвезти!.. По дороге мило пообщались. Так я с вами и доехал до гостиницы!

Признаться, мне случай даже после рассказа Николая не вспомнился. А ему врезался в память. Видимо, тогда не каждый день начинающих режиссеров подвозили на персональных машинах…

На последнем студенческом фестивале ВГИКа Николай Лебедев возглавил жюри. Провел несколько занятий со студентами мастерской Владимира Меньшова после его кончины. Оказалось, все это было реперными точками на пути возвращения Николая во ВГИК. Когда, совсем недавно, ушел из жизни и другой наш мастер – Сергей Соловьев, я посоветовался с Кареном Шахназаровым – кто бы мог возглавить мастерскую? И Карен сказал, что лучше Коли Лебедева кандидатуры не видит.

Вгиковцы разных поколений: Николай Лебедев с Кареном Шахназаровыи и автором в Каннах на мероприятии в честь столетия ВГИКа

Мы тут же вместе позвонили Лебедеву, который после недолгого обсуждения принял наше предложение. Да и как не принять от такого мощного тандема!

С Алексеем Владимировичем Баталовым мне довелось познакомиться, еще работая в Госфильмофонде. Подкупало, что он всегда вел себя скромно, запросто общался со всеми, несмотря на величину своего таланта. Когда проходили встречи с сотрудниками ВГИКа перед выборами, мы с Баталовым встретились случайно в коридоре, поздоровались. Сообщаю: так и так, иду на выборы. А он положил мне руку на плечо и говорит: «Приходи, Володенька, мы тебя ждем». Тут у меня последние сомнения насчет ректорства исчезли!

Легенда советского кино, заведующий кафедрой актерского мастерства ВГИКа Алексей Владимирович Баталов поздравляет юбиляра-автора с супругой

Потом частенько заходил в мой кабинет, на чашку чаю, мы обсуждали учебный процесс, он рассказывал случаи из своей жизни… Но как-то раз вечером разбираю почту и вижу заявление Баталова об увольнении по собственному желанию. Меня оно поразило. Думаю: как же так, неужели его кто-то обидел? Расспрашиваю декана – ничего не знает. Все удивлены!

Оказалось, Алексей Владимирович решил, что уже не сможет работать так активно, как прежде, и, не ставя никого в известность, молча положил заявление в папку. Я стал уговаривать его остаться, убеждая, как важно для всех нас – преподавателей, студентов – само его присутствие в стенах ВГИКа. Вроде бы уговорил, но… через полгода Баталов подал заявление снова. Оставалось месяца два до его 80-летия. Опять я стал Алексея Владимировича уговаривать – поработать хотя бы до юбилея. Но теперь он стоял на своем: нет, совесть не позволяет занимать эту ответственную должность. Баталов вообще был крайне щепетильным человеком, тонко организованным. Ведь он рос в интеллигентской семье, где постоянно шли разговоры о творчестве и искусстве, куда приходили в гости известные артисты, режиссеры, поэты, художники… Баталов не раз вспоминал об Ахматовой, которая часто бывала у них, он в детстве сидел у нее на коленях.

Автор дарит А.В. Баталову книгу своих стихов

Тогда я выдвигаю свой последний аргумент:

– Если хотите, чтобы в честь вашего юбилея вся желтая пресса только и визжала, как вас обидели, выгнав из ВГИКа, которому вы посвятили столько лет, то, пожалуйста, подпишу.

Баталов даже опешил: как же так, мол, ухожу добровольно!

– Да нет, все подумают, что вас выгнали.

В итоге заявление было порвано, и Баталов отработал у нас еще несколько месяцев. Потом все же ушел, сославшись на занятость в большом творческом проекте.

Все-таки, чтобы не терять его связь с ВГИКом, мы договорились ввести новую должность с сохранением зарплаты – «художественный руководитель актерского факультета». И Алексей Владимирович работал в институте практически до конца жизни.

На фестиваль в Госфильмофонде, в числе многих известных актеров, часто приезжали Евгений Жариков и Наталья Гвоздикова. Мы с ними подружились, не раз встречались и на других мероприятиях, тем более что Жариков, возглавивший Гильдию актеров кино России, проводил свой фестиваль актерского кино и всегда звал меня в нем поучаствовать. Мне особенно приятно подчеркнуть, что Евгений и Наталья – выпускники ВГИКа, после главных ролей в сериале о советской милиции «Рожденная революцией» их полюбила вся страна.

Наталья Гвоздикова, Евгений Жариков с общей подругой Тамарой Смоленцевой в гостях у автора

Однажды нас, российских кинематографистов, пригласили на творческую встречу в Польшу – в один из регионов, прилегающих к Калининградской области. Поэтому сначала мы вместе добирались от Москвы до Калининграда, заночевали там в гостинице. Естественно, большую часть ночи использовали для общения, не исключая употребление спиртного. Рано утром нас разбудили, усадили в автобус и повезли километров 80 до границы… Казалось бы, ничто не предвещало каких-то курьезов. Но во время прохождения таможни очередь вдруг застопорилась, стали выяснять – из-за кого заминка. Оказалось, что Евгений Жариков забыл в номере свой паспорт! Тогда я и несколько известных актеров прошли вперед, стали увещевать таможенников. Начали с того, что задали простой вопрос – знают ли они, в каких фильмах снимался этот человек?

В ответ сотрудники таможни заявили, что Жариков вообще – их любимый актер, все его роли они знают наизусть. Нам оставалось лишь озвучить свою просьбу – пропустить Евгения в Польшу без паспорта. Мы заверили таможенников, что сейчас же позвоним в калининградскую гостиницу, и наши коллеги подвезут паспорт в самое ближайшее время, дабы сделать в нем соответствующую отметку.

Наверное, это был единственный случай нелегального перехода известного артиста через границу. Мы километров сто еще проехали по Польше и разместились в гостинице, где Жарикова также поселили без паспорта. Только на следующий день Евгений Ильич вновь обрел основной документ, подтверждающий его личность и гражданство. Вот так наглядно была продемонстрирована волшебная сила искусства, для которого не существует границ!

К этому приключению сам Жариков отнесся с юмором, даже превратив его в актерскую репризу. Вообще он был человеком веселым, любил пошутить, в компании с ним всегда было комфортно. Совсем не походил на иностранных или наших новоиспеченных «звезд» с их непомерными амбициями и кичливыми райдерами. Держался всегда очень просто, демократично и достойно – я бы сказал, в лучших традициях русской культуры. На равных общался со зрителями и своими коллегами, как в нашей стране, так и за рубежом.

Когда я пришел во ВГИК, Вадим Иванович Юсов уже четверть века здесь преподавал, был заведующим кафедрой. Операторский факультет держался на нем. Несмотря на то что фильмы он снимал тонкие, интеллигентные, вид у него был кряжистого мужика-старовера. И разговор такой же – размеренный, неторопливый, основательный.

Он часто засиживался во ВГИКе допоздна. Основная, интересная жизнь для него текла именно здесь, в нашем вузе!.. Бывало, часов в девять вечера открывается дверь – ко мне заглядывает Юсов: «О, вы еще здесь?» Ставился чай, начинались долгие разговоры… Мы понимали друг друга, несмотря на разницу в возрасте. Может быть, потому, что оба «от земли», из простых семей.

Что интересно, куда бы Вадим Иванович ни заходил, первым делом машинально начинал включать и выключать лампочки, то есть «ставить свет» по-операторски. Как будто для съемок. Вот что значит многолетняя привычка!

Юсов у всех вызывал уважение своим высочайшим профессионализмом. Мэтр из мэтров! Его творческая биография говорит сама за себя. Работал со знаменитыми режиссерами – Андреем Тарковским, Сергеем Бондарчуком, Георгием Данелией и многими другими. Помню, часто рассказывал, как в его присутствии Тарковский и Михалков-Кончаловский писали сценарий «Андрея Рублева».

Мы много обсуждали с Юсовым сравнительные достоинства пленочной и нарождающейся цифровой съемки. Наступала эра цифрового кино, и ВГИК вместе с большим кинематографом постепенно переходил от пленки к цифре. Отношение к этому процессу было неоднозначным. Многие мастера старшего поколения держались за пленку, доказывая, что она лучше передает настроение фильма. Помню, как-то мы даже собрали опытных операторов-педагогов в кинозале и показали им фрагменты, снятые на пленку и с помощью цифровых технологий. Предложили определить: что где? Половина угадала, половина ошиблась. Значит, качество «цифры» к тому моменту стало уже очень высоким.

Всё то же французское посольство. Мастера ВГИКа – слева направо: Игорь Ясулович, Вадим Юсов с супругой поздравляют автора с наградой

Как-то я спросил Вадима Ивановича: сколько, по его мнению, нужно времени, чтобы обучить студента операторскому мастерству?

Он ответил:

– Нажимать рычажки и кнопки, работать с фокусом научу за год. А для того чтобы стать настоящим художником – потребуются все пять лет. А кому-то и жизни не хватит!

Потом вижу – стал Вадим Иванович неважно выглядеть. Побледнел… Оказалось, проблемы с сердцем, ему же под 80. Слава Богу, я дружил и дружу с замечательным кардиологом Давидом Георгиевичем Иоселиани. Договорился – Юсова положили в его клинику. Иоселиани сделал Юсову многочасовую операцию, почистил сосуды. Говорит, они были забиты, как известью. Поставил стенды.

И уже через неделю Вадим Иванович появился у нас, полный энергии, порозовевший… А ушел он из жизни на 85-м году – трагически, неожиданно, отправившись под Нижний Новгород на просмотр фильмов слушателей Киноакадемии Никиты Михалкова. Там внезапно у него открылась язва.

Я уехал с этого мероприятия пораньше. Перед отъездом разговаривал с Вадимом Ивановичем, выглядел он неважно. Всю дорогу до Москвы меня не покидало щемящее чувство тревоги… На следующий день пришла печальная весть.

Участников важных совещаний обычно рассаживают по алфавиту. Поэтому на заседаниях Президентского совета по культуре выпадало так, что я сидел рядом с Денисом Мацуевым и с Евгением Мироновым. Усаживаясь рядом с ними, обычно шутил:

– Ну, ребята, теперь кусочек вашей славы мне достанется!.. Потому что вас, даже если пятьдесят человек здесь наберется, обязательно покажут в новостях. А с вами и я попаду в кадр.

Евгений Миронов и автор – члены Совета по культуре при Президенте РФ

Действительно, тем же вечером мне начинали звонить знакомые, сообщать, что видели меня по телеку на совещании в Кремле.

На следующих заседаниях Женя смеялся уже, только завидев меня:

– Ну что, Владимир Сергеевич, сегодня вы опять разделите с нами славу?

Года два назад был очередной Международный форум культуры в Санкт-Петербурге. Я решил пораньше уехать с этого форума, не дожидаясь последнего дня. Уже в восемь вечера сел на последний «Сапсан», идущий в Москву, захожу в пустой вагон, смотрю – сидит только один человек, спиной ко мне. И вот оборачивается пассажир… а это Евгений! Мы сели, естественно, вместе, напротив друг друга. Подошла проводница и, конечно, узнала народного артиста России, предложила нам ужин, даже несколько раз за поездку подливала в бокалы винца… И мы с Женей все четыре часа беспрерывно разговаривали на самые разные темы, причем не специфически кинематографические или театральные, а общечеловеческие. Выяснилось, что Миронов, как и мой отец, из Саратовской губернии родом… В итоге эта поездка сблизила нас настолько, что теперь я уверен: в любой момент могу ему позвонить и Женя всегда откликнется…

А затем так совпало, что мы с Евгением Мироновым в один и тот же год, на одной и той же церемонии получали Государственные премии в области культуры и искусства. Опять мы оказались рядом, шагая каждый по своей судьбе…

С Кареном Георгиевичем нас связывает давняя дружба. Зарождению взаимопонимания и добрых отношений способствовали практически одновременные назначения – его на пост директора киностудии «Мосфильм», меня – в Госфильмофонд. Задачи перед нами стояли непростые – возрождение двух гигантов отрасли.

На дружеской вечеринке с Кареном Шахназаровым

Доверенные лица Президента РФ перед совещанием в Гостином дворе

С Кареном у нас много общего: и отношение к делу, и взгляды на жизнь, сыновья окончили один и тот же институт – ВГИК. Надеюсь, они продолжат наши традиции. Когда меня избрали ректором, Шахназаров по моей просьбе, несмотря на свою занятость, набрал режиссерскую мастерскую. Из нее вышли талантливые кинематографисты.

Знаю, что могу обратиться к Карену с любой просьбой – и он постарается оказать содействие. Вызывает уважение убежденность Карена в его отношении к жизни, творчеству, оценке происходящих событий. Вот кто уж точно – не флюгер, ни перед кем не выслуживается, не прогибается! Может, поэтому Карен Шахназаров многого достиг и в творчестве, и в преобразовании «Мосфильма» в передовую современную студию, на мой взгляд, лучшую в Европе.

Дай Бог ему здоровья и успехов!

Практически вся сознательная жизнь Сергея была связана с ВГИКом – здесь он учился, потом многие десятилетия преподавал. Мы были с ним знакомы лет тридцать. В киноработах и в жизни Соловьев имел свой оригинальный почерк, так же как и в педагогике…

Вспоминаются «лихие девяностые»: как-то Марк Рудинштейн затеял фестиваль в Подольске под названием «Некупленное кино» и на его открытие в местный, переделанный из какой-то конторы киноцентр пригласил известных кинематографистов, в том числе Сергея Соловьева и Александра Абдулова. Принял участие в этом мероприятии и я. В те времена фестивалей рождалось много, на них чаще всего главным было не кинотворчество, а организация различных увеселений, приемов, банкетов и так далее.

Вот и здесь открытие прошло бурно. После короткой церемонии в двухэтажном здании киноцентра, не совсем приспособленного к таким акциям, были накрыты столы. Многие из нас тогда увлекались употреблением горячительных напитков, здоровья хватало. Дошло до того, что большинство фестивальщиков расположилось, чтобы провести остаток ночи на стульях, столах, даже на полу. Оказалось, что Соловьев вместе с Абдуловым облюбовали место для ночлега под бильярдным столом. Все мы были в то время задорные, боевые, веселые. Не обросли еще статусной солидностью.

Сергею Александровичу надо было в 5 утра уезжать в аэропорт Домодедово, чтобы улететь в США на очередной фестиваль. Когда же его разбудили, и он стал одеваться, то понял, что пиджак с чужого плеча! Хоть и того же, черного, цвета. Даже пуговицы застегнуть не смог. Но самое главное, в пропавшем пиджаке были билет на самолет и загранпаспорт! Выяснилось, что пиджаки по пьяни перепутал местный замдиректора киноцентра. Срочно послали гонцов, обмен произошел вовремя!..

Это были безудержные времена. Практически объявлена вседозволенность, вдруг стало всё можно, еще в перестройку отменены были цензура и партийный контроль, и все мы наслаждались рухнувшей на нас, как водопад, свободой.

В те годы Сергей был одним из руководителей Союза кинематографистов. Но это ничуть не стесняло весьма своеобразных проявлений его творческой личности. Так, он устроил ночной банкет по поводу премьеры своего очередного фильма на овощном рынке! Причем сама премьера успешно прошла, по-моему, в гостинице «Россия». А после показа все гости, кто как мог, добрались до рынка. Там, прямо на обитых железными листами прилавках, была расставлена простецкая закуска и водка. Почти всю ночь играла музыка. Мы, одетые парадно, провозглашали тосты, беседовали, веселились… И народные артисты, и начинающие кинематографисты.

С руководителем режиссерско-актерской мастерской ВГИКа Сергеем Соловьевым всегда было о чем поговорить…

У Соловьева всегда очень своеобразные ученики, даже с вызывающей оригинальностью (а он набирал в свою мастерскую и режиссеров, и актеров). Вообще любое мое воспоминание о Сергее сопряжено с какими-то колоритными фактами… Так казахи называют Сергея Александровича отцом-основателем «новой казахской волны», потому что в свое время он набрал казахскую мастерскую, из которой вышли знаменитые национальные кинематографисты.

Именно Сергей Соловьев стал инициатором установки памятника Шукшину, Тарковскому и Шпаликову у входа во ВГИК (он их хорошо знал). Вскоре после того, как я стал ректором, Сергей Александрович сказал мне, что нашел молодого одаренного скульптора Алексея Благовестова, который разработал проект памятника этим легендарным кинематографистам, проявившим себя еще во время обучения. Чтобы новые поколения студентов ВГИКа равнялись на них. Мне идея показалась интересной.

Смущали две вещи. Так много было у нас замечательных выпускников, что не хватило бы места расставлять скульптуры по периметру здания вуза. Почему все-таки эти трое? Идея в том, что именно они отличались яркими работами уже в студенческие годы.

Вторая трудность состояла в необходимости согласования с властями города, которым тогда управлял Юрий Лужков. На это обычно уходит много лет. Тем более что скульптор молодой, неизвестный. Для начала я вынес вопрос на ученый совет, который идею поддержал. Но что делать дальше? Помог мой административный опыт.

В итоге найден был такой путь: решили ремонтировать фасад ВГИКа. Договорились с подрядной организацией, что проект будет называться «ремонт фасадов и установка на ступенях трех фигур». На это все разрешения города мы получили!

И вот в августе ремонт здания был завершен, а в ночь на 1 сентября 2009 года три эти фигуры установлены! Уже утром ВГИК торжественно отмечал свое 90-летие: пришло много наших выпускников, студентов, педагогов, друзей, прикатили СМИ, установили телекамеры, даже перекрыли улицу… Я сказал с улыбкой Соловьеву, стоявшему рядом:

– Пусть теперь попробуют лужковские ребята что-то сделать с памятником! Забастовка будет!

Скульптор вскоре получил за свою работу Золотую медаль Академии художеств. Теперь у памятника останавливаются экскурсионные автобусы, он стал достопримечательностью города! И никто уже не задается вопросом: каким образом появились здесь эти фигуры? А наши студенты, когда идут на экзамен, на удачу потирают руку Шукшина.

Сергей Александрович был тогда искренне рад установке памятника, говорил, что много лет до этого безуспешно пробивал эту идею…

Кстати, Соловьев во время учебы был очень дружен с Геннадием Шпаликовым. Как-то, уже будучи педагогом-мастером, в честь его юбилея устроил оригинальное представление в своей мастерской. Принесли высокие столы, наподобие тех, что раньше стояли в пивных, на них расставили бутылки с жигулевским пивом, разложили воблу. Студенты сделали талантливую инсценировку, пели песни. Ветераны-выпускники делились воспоминаниями. Получился очень трогательный вечер…

Как-то, листая в присутствии Соловьева личные дела выпускников, в том числе Геннадия Шпаликова, я обнаружил одно его любопытнейшее сочинение. Это было описание некоего киносюжета по заданию мастера, в начале первого курса. Начиналось оно так: на двери аудитории висит листок бумаги, на котором написано «Сегодня повесился студент Шпаликов». Дальше с черным юмором описывалось, кто как в институте реагировал на это сообщение.

К сожалению, мрачный сюжет оказался пророческим – обернулся трагедией через много лет…

Сергей даже не сразу поверил, сам перечитал машинописные странички за подписью друга… и долго потом сидел молча. Так это его поразило.

В личном деле Андрея Тарковского написано, что он получил травму на уроке физкультуры и вынужден был уйти из Института востоковедения, после устроился рабочим в геологическую партию, уехал в таежную экспедицию.

Целый год он ходил по горам. При этом в его обязанности входило зарисовывать те места, где проводились изыскания. Андрей Арсеньевич в автобиографии писал о том, что за это время много общался с простым народом и твердо решил стать режиссером. По возвращении он поступил во ВГИК.

Меня заинтересовало упоминание о его рисунках. Решил поискать их, благо опыт архивиста был. Выяснил, что компания «Ингрид Золото», где хранятся архивы геологических партий, расположена теперь на окраине Москвы. Пишу туда, отвечают, что ничего не сохранилось. Но я-то знаю, как в архивах все устроено, поэтому звоню и прошу непосредственных работников, так сказать своих коллег, найти хоть что-то. И они откликнулись на мою просьбу – отыскали в одной из папок дело той геологической партии, в том числе и фотографии четырех рисунков Тарковского! А также приказ о его принятии на работу.

Один из рисунков Андрея Тарковского, сделанный во время геологической экспедиции, обнаруженный автором в одном из московских архивов

Документ, найденный автором в архивах

Я приехал с тортиком и коньяком, попил чайку с работницами, и переснял на телефон архивные страницы. В газете «Культура» потом вышла статья об этой находке… Так мне удалось добавить маленький штрих к портрету нашего великого выпускника. В апреле 2022-го мы вместе со страной и всем миром отметили 90-летний юбилей Мастера.

К Василию Шукшину у меня особое отношение. Может быть, потому, что человек я не столичный. Когда жил в общежитии ВГИКа, рядом, через комнату, висела табличка: «Здесь жил В.М. Шукшин». Когда нас распределяли на практику, я сел писать ему письмо (он работал на студии имени Горького). Мол, такой же парень из глубинки, очень хотел бы потрудиться у вас на практике простым администратором. Собирался отправить, но тут пришло печальное известие, что Шукшин умер на съемках… Через много лет мы поехали со студентами ВГИКа на Алтай, побывали на родине Василия Макаровича в Сростках. Зашли в местный музей, поднялись на гору Пикет, к памятнику. В музее я сочинил экспромтом и записал такие строки:

В.С. Малышев у памятника троим выпускникам ВГИКа – Геннадию Шпаликову, Андрею Тарковскому и Василию Шукшину

В свое время много писали о том, что Шукшин в столице так и не пришелся ко двору. Действительно, к московской жизни приспособиться довольно сложно, а он был такой колючий…

Конечно, было еще много встреч с интересными людьми – просто нереально рассказать обо всех в одной книге. Жизнь продолжается и, надеюсь, судьба подарит мне возможность обогатиться новыми впечатлениями, накопятся воспоминания для следующих страниц. Тогда обязательно начну новую главу с этих фотографий. А пока с надеждой продолжаю шагать по судьбе дальше.

Команда ВГИКа

С Министром культуры РФ Ольгой Борисовной Любимовой

С Кареном Георгиевичем Шахназаровым

и Владимиром Ильичем Толстым

Церемония посвящения автора в казаки

С Виктором Мережко

С Евгением Герасимовым

С Марком и Александрой Захаровыми

С Марленом Хуциевым и Николаем Бурляевым

С Валентином Смирнитским и Михаилом Пуговкиным

С Еленой Драпеко

Руководство Международной ассоциации кино- и телешкол CILECT: слева направо – Станислав Семерджиев, ректор НАТФИЗ (Болгария); Президент CILECT Брюс Шеридан, ректор Колумбия Колледж (Чикаго, США); Леонс Тира – сотрудник Высшего института аудиовизуальных искусств (Буркина-Фасо); Владимир Малышев, ректор ВГИКа (Россия)

Сергей Никоненко, автор, Аркадий Инин и Олег Урышев

С Зурабом Церетели и Никасом Сафроновым

Представители трех видов искусства – музыки, кино и живописи: Полад Бюльбюль оглы, автор, Никас Сафронов

С Леонидом Ярмольником

С Евгением Князевым

С Владимиром Машковым

С Дмитрием Харатьяном

С Сергеем Безруковым

С Данилой Козловским

Пожалуй, на этом можно и закончить «первый том» повествований. Честно говоря, совсем еще недавно и не думал садиться за работу над этой книгой. Сегодняшняя жизнь плотно заполнена событиями, не оставляя времени на воспоминания. Но нет-нет да и всплывает в разговорах с коллегами и друзьями то один, то другой эпизод прожитого, тонкой нитью вплетаясь в нашу общую историю. Я подошел к тому возрасту, когда многое в жизни выстраивается в закономерности. Каждый человек на протяжении десятилетий невольно становится участником и свидетелем событий, которые со временем становятся биографией поколений, испытавших войну и мирный труд, славу и падение, счастье и горькую годину.

Однажды кто-то из знакомых предложил мне записать воспоминания о нескольких интересных моментах, случившихся в моей жизни, в особенности в производственной деятельности. Я согласился, а дальше как-то само собой одно событие стало цепляться за другое и складываться в единое целое – мою биографию, мою судьбу. Признаться, не уверен, что она будет кому-то интересна, кроме родных и близких, могу лишь заверить: ничего из написанного не выдумано и не приукрашено. А сам я, посмотрев на себя как бы со стороны, пришёл к выводу, что не всегда был рулевым своей судьбы, словно кто-то притормаживал меня вовремя и направлял по верному пути. При этом я все-таки больше реалист, чем фаталист. Вот в наших сказках подъезжает богатырь к камню, стоящему у трех дорог, а на нем написано, что будет, если пойдёшь налево, направо или прямо. Удобно прочитал, выбрал и поехал. Мы в своей жизни тоже время от времени оказываемся на распутье перед такими камнями, да вот беда – на них ничего не написано, идти в неведомое приходится по наитию.

Главное в этом путешествии – помнить, что в молодости, попав на извилистый, ухабистый просёлок, всегда при желании можно выбраться на прямой светлый путь, а в старости, когда поиссякнут силы и уже не будет времени для исправления содеянного, останется лишь сожалеть о невозвратном да предупреждать об опасностях юных, только выходящих в дорогу.

Но это в старости, а пока жизнь продолжается!

Государственные награды Российской Федерации:

– орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени, 2005 г.;

– орден «За заслуги перед Отечеством» III степени, 2009 г.;

– орден Дружбы, 1999 г,

– орден Почета, 2017 г.;

– Медаль «Ветеран труда», 1999 г.;

Вручение автору Президентом Российской Федерации В.В. Путиным ордена «За заслуги перед Отечеством»

– Государственная премия Российской Федерации в области литературы и искусства 2010 г., 2011 г.;

– Почетное звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации», 1998 г.;

– Почетная грамота Президента Российской Федерации (Распоряжение Президента РФ от 19.09.2019 г.);

– Премия Правительства Российской Федерации 2007 года в области культуры «За значительные творческие и профессиональные достижения в области культуры», 2008 г.;

– Присвоен классный чин действительного государственного советника Российской Федерации 2 класса, 2002 г.

Благодарности:

– Благодарственное письмо Президента Российской Федерации «За плодотворную работу в Совете при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству»;

– Благодарность Президента Российской Федерации «За заслуги в подготовке и проведении XIX Всемирного фестиваля молодежи и студентов в 2017 году в городе Сочи»;

– Благодарственное письмо Президента Российской Федерации «За активное участие в работе по подготовке и проведению выборов Президента Российской Федерации»;

– Благодарность Президента Российской Федерации «За многолетнюю добросовестную работу и активную общественную деятельность», 2014 г.;

– Благодарность Президента Российской Федерации «За заслуги в организации и проведении международных летних молодежных образовательных форумов», 2014 г.;

– Благодарственное письмо Президента Российской Федерации «За активное участие в избирательной кампании по выборам Президента Российской Федерации».

Государственные награды субъектов Российской Федерации:

– почетное звание «Заслуженный деятель искусств Республики Алтай», 2009 г. (Указ от 24.09.2009 г. № 182-у);

– почетное звание «Заслуженный деятель искусств Республики Крым», 2019 г. (Постановление Президиума Государственного Совета Республики Крым от 21.10.2019 г. № п 9–2/19);

– знак отличия Республики Саха (Якутия) «Гражданская доблесть», 2014 г. (Указ врио Главы Республики Саха (Якутия) от 22.08.2014 г. № 2836).

Зарубежные государственные и ведомственные награды:

– Орден искусств и изящной словесности Республики Франция II степени (Офицер), 2012 г.;

– Орден искусств и изящной словесности Республики Франция III степени (Кавалер), 2000 г.;

– орден Республики Казахстан «Достык» (Дружбы), II степени, 2011 г. (Указ Президента Республики Казахстан от 05.12.2011 г.);

– памятный знак «30 лет независимости Республики Узбекистан» (Указ Президента Республики Узбекистан от 24 мая 2021 г.);

– знак «Отличник культуры Республики Таджикистан», 2019 г.;

– нагрудный значок «Отличник телевидения и радио Таджикистана», 2019 г. (выдан Комитетом по телевидению и радио при Правительстве Республики Таджикистан).

Ведомственные награды Российской Федерации:

– Нагрудный знак Министерства культуры Российской Федерации «За вклад в российскую культуру», 2014 г. (приказ Министра культуры РФ от 10.11.2014 г. № 206-вн);

– Знак Министерства культуры России «За достижения в культуре»,1999 г. (приказ Министра культуры РФ от 12.11.1999 г. № 758);

– Благодарность Министра культуры Российской Федерации «За личный вклад в сохранение русского культурного наследия в Республике Крым и городе Севастополе», 2014 г. (приказ Министра культуры РФ от 21.03.2014 г. № 112-вн).

Общественные награды:

– орден «За уважение к народу» III степени (высшая международная общественная награда), 2021 г.;

– медаль Всемирной организации интеллектуальной собственности, 2020 г.;

– медаль имени М.Н. Скаткина Российской академии образования, 2019 г.;

– Почетная грамота Исполнительного аппарата Президента Республики Таджикистан, 2019 г.;

– медаль Министерства внутренних дел Российской Федерации «За вклад в укрепление правопорядка», 2018 г.;

– орден Российского фонда мира «За мир и дружбу», 2017 г.;

– Почетная грамота Российской академии образования «За заслуги в сфере кинообразования, развитие педагогической науки о культуре и в связи с 65-летием со дня рождения», 2014 г.;

– юбилейная медаль «В память 1150-летия Великого Новгорода», 2009 г. (Указ губернатора Новгородской области от 10.09.2009 г. № 197);

– орден Русской Православной Церкви Святителя Иннокентия Митрополита Московского и Коломенского III степени, 2009 г.;

– орден Русской Православной Церкви Святителя Макария Митрополита Московского III степени, 2006 г.;

– орден Русской Православной Церкви Святого благоверного князя Даниила Московского, 2003 г.;

– медаль «В память 300-летия Санкт-Петербурга», 2003 г.;

– Знак «Почетный кинематографист России», 1999 г.;

– медаль «В память 850-летия Москвы» (1997 г.);

– медаль в память 750-летия Калининграда (Кенинсберга);

– юбилейная медаль «В память 1150-летия Великого Новгорода» (2009 г.).

Звания:

– Почетный член Российской академии художеств, 2016 г.;

– Почетный профессор Ереванского государственного института театра и кино, 2011 г.;

– Почетный профессор Университета «Туран» Республики Казахстан, 2012 г.;

– Почетный доктор Университета театра и кино имени И.Л. Караджале (Румыния), 2018 г.

Общественная деятельность:

– член Совета при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству;

– член Совета по кино при Правительстве Российской Федерации;

– Председатель ученого совета ВГИК;

– член экспертного совета по гуманитарному знанию Министерства образования и науки Российской Федерации (распоряжение Минобрнауки РФ от 18.04.2018 г. № Р-282);

– член Правления Союза ректоров России;

– член Российской академии кинематографических искусств «Золотой Орел»;

– член Союза писателей;

– член Совета по общественному телевидению России;

– действительный член Евразийской Академии Телевидения и Радио, 2005 г.;

– член Совета по вопросам развития художественного образования Министерства культуры РФ, 2021 г.;

– Президент Всероссийского телевизионного конкурса «Студенческий ТЭФИ».